Look into my eyes

В кабинете Защиты от темных искусств всегда непривычно холодно, и Джинни нервно натирает собственные пальцы, пытаясь согреться. Иногда она начинает забывать, что трясутся они не из-за отсутствия тепла. Где-то там на заднем ряду сидит и сама причина этого провала в памяти, совсем недосягаемый для её взгляда. Наверное, так лучше, даже нет соблазна обернуться. Правда, нет? Нет. Она периодически чувствует тяжелый взгляд, но повернуться — нет, нельзя. Джин не любит сдвоенные занятия, но теперь присутствие Малфоя приносит необъяснимый, хотя чего там, уже вполне объяснимый покой. Ни слов, ни зрительного контакта, просто немое осознание того, что он сейчас рядом. Слева от неё прямо сейчас новым раздражающим фактором становится Парвати, которую гриффиндорка, вообще-то, на дух не переносит, и упорно прячет глянцевый Еженедельник Волшебника под большим массивным учебником. Джин демонстративно закатывает глаза и поднимает голову на профессора. Со смертью Волан-де-Морта «проклятие преподавателя ЗОТИ» снято, но никто так и не изъявил желания занять должность. Макгонагалл преподавала параллельно с обязанностями главы Хогвартса, отказавшись вести свою любимую Трансфигурацию, что лично Джинни считала ужасно несправедливой и никому не нужной самоотверженностью. — Мистер Лонгботтом, — голос Макгоннагал разлетается по кабинету, и звучит она сейчас вовсе не так дружелюбно, как за чашечкой кофе, — Три эффективных дальнобойных? Джинни заинтересованно щурится. После войны все занятия приобрели более практичный подход, это не может не нравиться. — Ступефай, директор, — Невилл невольно ухмыляется, вспоминая своё первое произнесенное «ступефай» в коридорах Отдела Тайн на его пятом. Джинни замечает это, в очередной раз поражаясь тому, через что они все на самом деле прошли. Через что она на самом деле прошла. — А если противник разобьёт атаку, как вы приблизитесь? — МакГонагалл внимательно изучает реакцию, обходя взглядом только слизеринцев. Этика-этикой, но эта маленькая детская обида, сидящая в директоре не один десяток лет, кажется Джин невероятно забавной. И это она ещё про фанатичную обсессию Кубком Квиддича не вспоминала. — Тогда... — Невилл даже не задумывается, все эти заклятья у них на подкорке высечены, — Петрификус Тоталус. Мощнее и движение руки можно сымитировать, чтобы противник не угадал, в какой стороне закончится виток петли на кончике. Не увернётся. — Хорошо, — Минерва загибает один палец и бросает взгляд на стершекурсников, обращаясь как бы ко всем, но как бы к Гермионе, — Ещё? — Экспеллиармус, — Грейнджер произносит излюбленное заклятье Гарри, искоса поглядывая на него. Профессор одобрительно улыбается, продолжая расхаживать по классу. — Мисс Уизли? — Джинни не сразу замечает, как Минерва подходит вплотную, — Что посоветуете? И она, не думая ни секунды, отвечает. И старается не замечать тяжелого взгляда с противоположного ряда. — Редукто, профессор, — Джин слегка улыбается, пока у Малфоя, не сводившего с неё глаз, от этой улыбки сердце снова колотится, — Ни разу не подвело. «Да, Уизли, в этом тебе нет равных.» Драко мысленно усмехается, и где-то под рёбрами болью отдаёт удар от лестничных ступеней, с которых он был с такой легкостью спущен этим самым «редукто». — Прекрасно, кто-то назовет ещё? — МакГоннагал всё же нехотя оборачивается к другой стороне класса, на которой восседают студенты в зелёных галстуках. Слизеринцы, кажется, и сами удивляются, что профессор соизволила обратиться и к ним. — Бамбарда, — лепечет Астория, тут же прижав ладошку ко рту, словно произнесла непростительное. И правильно, девочкам, особенно из благородных семей, негоже использовать такие неизящные заклятия, — или Импедимента. Макгонагалл кивает. — Экспульсо, — Пэнси Паркинсон самодовольно складывает руки на груди, — В дальнем бою оно будет самым точным. — Верно, мисс Паркинсон, однако мистер Лонгботтом уже указал на жалящие, — профессор выдыхает, глядя куда-то на задние парты, — Да, прошу вас, Нотт. — Силенцио, незаменимое. Какой толк от палочки, если противник не может отдать ей команду? Среди слизеринцев слышатся легкие ухмылки, и Джиневра делает над собой усилие, чтобы не смотреть в ту сторону. — Как быть с невербальной магией? — вопросом на вопрос отвечает Гермиона, — Почти все взрослые маги ей владеют, твоя формулировка не совсем... — Ты владеешь невербальной магией? — Тео блестит глазами в сторону гриффиндорцев, а сам смотрит куда-то назад. Джинни сейчас готова была поклясться, что он оборачивается за разрешением. Она все ещё упорно не смотрит на Малфоя, но, судя по тому, что Нотт храбро набирает в легкие воздуха и готовится продолжить перепалку, эту «отмашку» он получает. Джинни закатывает глаза и успевает заметить, что профессор Макгонагалл делает то же самое. Кажется, взвесив все за и против, она решает абстрагироваться от спора, моля Мерлина о том, чтобы старшекурсники перестали вести себя, как дети. — Так что, Грейнджер? — Да. Не в полном объеме. — Гермиона раздраженно повышает тон, — Невербальная магия требует тренировки, я не думаю, что кто-то из вас обладает навыками. В следующее мгновение с палочки Теодора, поднятой с невероятной быстротой, слетает сноп искр и Гермиона затихает у всех на глазах. У класса уходит пара секунд молчания и беззвучных движений губ Грейнджер, чтобы понять, что спор безвозвратно выигран Ноттом. Глаза повсюду удивленно округляются, раздаётся сперва несколько смешков, а затем кабинет взрывается шумом, объединяющим недовольные возгласы Рона и Гарри, хихикание девочек обоих факультетов и откровенный гогот слизеринцев с задних парт. На секунду Джинни тоже позволяет себе усмехнуться, но, тут же сделав серьёзное лицо, наигранно качает головой. — Да ты! — возмущается Рон, на автомате доставая палочку. Джинни невольно удивляется: она, видимо, настолько зациклилась на себе и вовсе забыла о том, что война развила непроизвольные рефлексы не только у неё любимой, — Страх потерял, Нотт? Джинни наблюдает, как Гермиона уже было поднимается с места, но Гарри сажает её обратно. — Герм, сядь, мы разберёмся, — говорит он и шум усиливается. Следующие секунды Джинни слышит обрывки фраз, что-то вроде «предатели» и «трусы», но не это сейчас её волнует. Все отвлечены, никто не обращает внимания, а значит... Джинни наконец оборачивается. Драко заинтересованно наблюдает за происходящим, всем своим видом показывая, что наслаждается. Интересно, с каких это пор Малфой, такой из себя безразличный с самого начала года, позволяет ручным пёсикам устраивать скандалы? Когда он ловит на себе недовольный взгляд, на его лице прямо написано: ему смешно. «А на прошлой неделе ты смотрела по-другому, Джин.» Фамилии теперь совершенно неуместны. В его памяти всплывает её запыхавшаяся спешная просьба назвать её имя, и от этого ком подкатывает к горлу. Почему она не позволяет больше? Он не знает. Пять! Ещё пять чёртовых шахматных партий с периодичностью в пару дней прошли с той ночи, а она ведёт себя так, словно ничего не было, словно не она выкрикивала его имя, словно не она судорожно прижимала его к себе и царапала спину. И словно не она перед этим вытащила из него какое-никакое, но признание в обоюдной необходимости. Кажется, все это отражается сейчас в его глазах, потому что Джин спешит сменить недовольство на немое извинение и опускает ресницы. «Так и общаемся, переглядками. Тебя, похоже, устраивает, рыжая.» Конечно, Джинни не устраивает. Её не устраивает, что внутри все сжимается, стоит ему пройти мимо, не устраивает, что она хочет снова попробовать на вкус эти чёртовы губы, так часто изломанные в ухмылке. Но ей теперь снова страшно: теперь не призрачного образа Фреда Уизли, а себя самой она боится, потому что так сильно в ком-то нуждаться она не привыкла, и не уверена до конца, что это вообще она. Потому что после ночи в Хогсмиде стало хуже. Есть ли учебник? Существует ли пособие о том, что происходит с волшебницей, если от наркотического прихода её спасает непростительное проклятье кровного врага? Почему-то кажется, что такой прецедент случился с ней впервые за всю магическую историю, и не у кого спросить: где собственные мысли и желания, а где заново рождённая личность, вернувшаяся из мёртвых. Вернувшаяся, и тут же клещём вцепившаяся в Малфоя. Это всё таки она так сильно его хочет, или не она? Пока Джин собирается с мыслями и пытается что-то сказать, не используя слов, суматоха в классе усиливается, и профессор Макгонагалл, приставив палочку к горлу, наконец гремит на весь замок властное «достаточно». Повисает тишина, и она резко опускается за свою парту, разрывая тонкую нить взглядов, протянутую через все помещение от первой к последней парте разных рядов.

«Так и общаемся. И тебя, похоже, не устраивает.»

— Мисс Грейнджер, прошу подойдите ко мне, — профессор подзывает к себе все ещё немую Гермиону и, взмахнув палочкой, возвращает той голос. — Профессор... — начинает было Грейнджер, но директор только кладёт руку ей на плечо. — Тише, мисс Грейнджер, мистер Нотт продемонстрировал нам блестящее использование невербальной магии, давайте скажем ему спасибо, — теперь профессор лукаво улыбается, — Надеюсь, в недельной уборке школьных туалетов он также преуспеет. По ряду слизеринцев проходится недовольное улюлюканье, и занятие продолжается записью конспектов вместо запланированных дуэлей. Джинни в целом нормально, сидеть и пялиться в книгу проще, чем стоять в кругу и рисковать еще раз вот так сцепиться с этими «какого хрена, Уизли» глазами. Джин не знает, что этим глазам ответить. Она с тех самых пор хочет задать ему вопрос, но боится спрашивать его напрямую, даже когда им не мешают голоса в учебных залах. Боится спросить, хочет ли он что-то делать с этой ненормальной зацикленностью, и понимает ли, что она раз за разом возвращается к нему только из-за неё. Ну, наверное из-за неё. Джинни как на заклание плетётся на Зелья. Там нет деления на факультеты: узкая направленность и специфика обучения превратили занятия в подготовительную площадку для тех, кто выбрал дисциплину для сдачи ЖАБА, и у Слизнорта нет гриффиндорцев и слизеринцев, пуффендуйцев и когтевранцев. Группа небольшая, и хотя свободного пространства для того, чтобы не пересекаться с Малфоем предостаточно, она не горит желанием тесниться одной группой близко. Но пересечься жутко хочется, и в безуспешных попытках не переноситься в прошлое воскресенье и темную комнату деревушки она совсем выпускает из внимания кипящий котёл. На финальном этапе Джинни путает три из двенадцати ингредиентов амортенции, поэтому ей приходится просить Луну перелить ей половину своего. Профессор Слизнорт как всегда делает вид, что ничего не заметил, и Джин безмерно благодарна. Почти весь урок Малфой готовит в дальнем углу кабинета вместе с Забини, и гриффиндорка не решается снова установить зрительный контакт. Но когда она подносит к носу свой котёл, в нос ударяет запах... странный. Знакомый. Джинни оглядывается по сторонам и понимает, что сейчас абсолютно все усиленно принюхиваются, пытаясь понять чем пахнет этот отвар лично для них: Гермиона хихикает рядом с Роном, Паркинсон буквально раздевает взглядом слизеринского сокольничьего, Падма же невинно улыбается, пытаясь скрыть очевидную ошибку. Профессор, похоже, сегодня в прекрасном расположении духа, поэтому хвалит всех подряд и набирает воздуха, чтобы сделать... что? Объявление? — Как известно, амортенция имеет уникальный аромат для каждого, я прошу вас записать на пергаменте, какой запах чувствуете вы. Затем мы перемешаем их и постараемся угадать, — Слизнорт весело улыбается, взмахивает палочкой и маленькие квадратики бумаги опускаются перед каждым, — Я дам дополнительные баллы тем, кто отгадает. Все принимаются с энтузиазмом записывать на листок свои запахи, а Джин в ступоре пялится на розоватый отвар. Она не будет писать, чем оно пахнет. Она не знает, чем оно пахнет: запах, который чувствует сейчас Джинни, явно нравится её собственной болезни в виде привязанности к тому, к кому привязываться не стоило, но вот чем оно пахнет для неё? Она сильнее вдыхает горячий пар, обжигающе ледяным потоком пронёсшийся по лёгким. Мелисса. Кофе. Ей хочется кричать. Два запаха во всем этом мире, которые Джинни Уизли сейчас хочет чувствовать. И раз они оба так гармонично сплетаются сейчас в хитрый парфюмерный узел, стоит задуматься, так ли далека от неё та самая вторая личность, на которую она предпочитает скидывать свою обсессию. Это пиздец. Сдерживая полуистеричный смешок, она черкает одно слово на клочке пергамента и опускает его в прозрачный кувшин. — Прекрасно, теперь подходите по одному и берите любые бумажки, — профессор обращается ко всем, но с искринками в глазах подзывает вполне конкретного студента. Своего любимого, конечно. — Выпечка и хворост метлы, — Поттер переводит взгляд на друга, — Рональд Уизли. — Прекрасно, ваша очередь, Уизли. Рон опускает руку и тащит оттуда маленький свернутый листок. — Карамельные пирожные, — юноша обреченно вздыхает, — Падма? Патил слегка фыркает, вспоминая своего неудавшегося кавалера на Святочном Балу четвертого курса и подходит к кувшину. — Я... я не знаю, что это, в жизни не пробовала. Ягоды личи и маракуевый чай? — Это я. Луна тепло улыбается и следующей опускает руку. — Красные розы и черника, — Лавгуд задумывается на секунду, — Чжоу, твоё? Чанг неуверенно кивает, после чего её щеки покрываются румянцем. Джинни не замечает, как друг друга сменяет несколько студентов, пока наконец из ступора её не выводит голос Блейза Забини. Тот внимательно смотрит на своего лучшего друга. — Огневиски могу понять, а с каких пор ты полюбил грейпфруты? — Блейз с иронией ухмыляется. Малфой закашливается, а по спине Джинни бегут мурашки. Это она. Мама подарила ей грейпфрутовую пену пару месяцев назад. От неё пахнет, как от самого сочного оранжевого фрукта, и, кажется, не только она учуяла в зелье совсем не то, что хотела. Всё ещё пиздец. — Мистер Малфой, я не осуждаю, но вы не пейте так много, — Слизнорт весело улыбается, — теперь тяните карточку. На дне кувшина остаётся всего три бумажки, и в одной из них написана её большая-маленькая ложь. Когда тонкие пальцы касаются пергамента, у Джин перехватывает дыхание. — Кофе, — Драко окидывает взглядом оставшихся и анализирует. Слизнорт ничего не любит больше, чем свою медовуху, у Поттера для этого слишком непривередливый вкус. Остаётся она. Почему-то Драко уверен, что Уизли врёт. По её испуганному взгляду можно всё понять, и это кажется сейчас таким абсурдным. Джинни Уизли, которую весь прошлый курс пытали и показательно наказывали, которая не боялась ни бросать свои дерзкие взгляды на Кэрроу, ни сломать пару ребёр шальным бладжером, теперь дрожит от того, что кто-то узнает, чем же пахнет её амортенция. Это же не кофе. Или не только. Иначе чего она так напряглась? — Из всех оставшихся, профессор, я думаю это Уизли, — Драко не отрывает взгляда от небрежно выведенных букв. Джинни хочет возмутиться, сказать ему, что у неё есть имя, но осекается, поняв, что не время и не место. Под черепом нарастает паника. «Только не смей посмотреть на меня, только не смотри.»

Но он и не смотрит, только по интонации Джин понимает, что один человек умудрился слишком хорошо узнать все выражения её лица. Слишком близко подобрался. — Да, верно, — еле слышно шепчет гриффиндорка и подходит к сосуду, разворачивая лист и тут же проклиная всех на свете, — Лес после дождя и... Она запинается, не желая озвучивать на весь класс. Какая мерзость. — И запах твоих волос, — бесцеремонно продолжает Гарри Поттер. У Джин сейчас такое лицо, словно она съела тонну кислых шипучек. Профессор еле заметно улыбается, пока остальные ошарашено рассматривают объект такого широкого жеста. Чего ждут? Она должна броситься к избранному в объятия? Джинни может выдавить только тихое «придурок», бросить злобный взгляд и демонстративно отойти в угол кабинета. Лишь краем глаза она замечает, как сжимаются в кулаки тонкие аристократские пальцы. — Что ж, мистер Поттер, это... изящно, — Слизнорт хлопает Гарри по плечу, пока Гермиона незаметно от всех глотает подступившие слезы, — Похоже, там осталась только моя записка. Когда звенит звонок, Джинни пулей покидает кабинет, заворачивая за ближайший угол. Она прислоняется к холодному камню, хотя на самом деле хочется провалиться под землю. «Идиот! Чертов, чертов Поттер!» Откуда-то сбоку слышатся шаги. Выдохнув, Джинни резко поднимает голову, ожидая встретиться с серыми глазами. Потому что сейчас тоже нужно. Потому что так привычно, что каждый раз, стоит ей только убежать, за ней идёт именно Драко. — Джин... Её глаза недобро округляются, прежде чем её полностью захлестывает злость. — Какого черта это было?! — она находит в себе силы, чтобы гордо подняться на ноги, и нервно сдувает рыжую прядь с лица, — Ты теперь при всех будешь нести эту херню?! — Ты мне нужна, Джинни, — Гарри бросает это в сердцах, хотя может и у него нервы ни к черту, — Я снова могу помочь тебе полюбить, как ты не понимаешь. Ты… мы… мы же были вместе. Нужно что-то делать. Нужно что-то сказать. Может, наконец, правду? — Я не любила тебя, никогда, слышишь? — срывается в покусанных губ, и у Гарри, кажется, что-то лопается внутри. И даже так, он не отступает. — Джинни, послушай, нам сказали написать то, что чувствуем, — Поттер теперь выглядит как последний сумасшедший, а ведь наркоман здесь вообще не он. Джин непонимающе дергается, когда он без спроса кладёт руки на её плечи, — я и написал... — Зачем?! Зачем было снова вытаскивать наши отношения на всеобщее обозрение? — Мерзко. Очень. Джин брезгливо скидывает его кисти. — Все и так знают, что между нами ничего не кончено, — Избранный мальчик принимается вглядываться в её глаза, — Даже ты это знаешь. В глазах почти знакомо темнеет. Джинни знает эту темноту, в прошлый раз эта темнота спустила Малфоя с лестницы и нарисовала на его лице вражью маску. «Успокойся, Джин!» Считай. Раз. — Я знаю только, что ты идиот! Я же сказала, не подходи ко мне, — Джинни оборачивается, чтобы уйти, но руки Гарри вдруг хватают её за локти, а в следующую секунду он уже разворачивает её к себе и прижимается к губам. «Блять!» Темнота теперь подступает со всех сторон. Она сочится из памяти, в которой хранятся долгие часы на нижнем уровне замка, течёт из списков умерших второго мая, доносится болью с собственной спины, где шрамы прошли, но не исчезли. Ну нет. Она больше не позволит никому так с собой поступать. Два. У Джинни уже на автомате работают инстинкты, и она даже не думает, когда вскидывает палочку и отшвыривает Гарри в конец коридора. — Ты чего творишь? — доносится от Поттера, который теперь потирает ноющий затылок, но Джинни не слышит. Даже его самого Джинни почти не видит, — Джин?! — Как ты вообще посмел! Не прикасайся ко мне, я не позволяла! — Дыхание сбивается, а сердце стучит так, словно сейчас выскочит. Перед глазами побеждает чернота. «Успокойся, Джин. Это не Пожиратель Смерти, это просто Поттер, просто придурок Поттер!» — Джинни, что ты делаешь? — голос Избранного звучал, словно из аквариума, — Джинни, прости! Но гриффиндорка ничего не слышит, только пальцы начинают трястись и по спине ползёт холод. Три. Рука снова поднимает палочку, а воображение предательски рисует маску на лице Мальчика-Который-Выжил, пока её не останавливают чьи-то ледяные пальцы. — Уноси ноги, герой, — слова сказаны, очевидно, Поттеру, и он даже что-то отвечает, но Джинни не понимает. Стены замка кружатся вокруг, а в ушах звенят голоса и крики. — Я сказал иди, Поттер, твоя подружка тебя убьёт, — это тембр. Эта чертова манера растягивать гласные. Джинни не замечает, как лицо Гарри искажает дикая обида, что он уходит, постоянно и недоверчиво оглядываясь, и что тот, кто стоит рядом, еле заметно улыбается. Не замечает и то, что улыбка моментально сходит с лица Малфоя, стоит ему взглянуть в карие глаза. — Посмотри на меня, эй! Посмотри! — Драко снова пытается достучаться, сжимая в руках бледное лицо. — Я не позволю! — Джин сейчас вряд ли осознаёт, что сидит на полу, прижимаясь к Малфою, и бездумно бьёт по его спине, топает ногами. Голос дрожит, но от этого чужие ладони лишь сильнее сжимают скулы. Второй раз за день голову заполняет аромат мелиссы и что-то внутри туго сжимается. — Когда в последний раз пила зелье? — Малфой выпытывающе сверлит её серыми глазами, — Когда, Джин? «Джин.» — Что? — Собственное имя эхом отдаётся в голове, и когда тело перестаёт её слушаться, она обмякает на руках у Драко. Единственное, на что хватает сил — заставить себя сфокусировать взгляд на светлых волосах. — Я спрашиваю, когда? — Драко почти кричит, но в этом крике нет ни намёка на злость, только беспокойство. — Вечером... вчера вечером, — лепечет Джинни, чувствуя, как темнота вокруг рассеивается. Она лихорадочно пытается зацепиться за остатки рассудка. — Придурошная... какая же ты всё-таки, — Малфой вздыхает, уводя её в темный угол, — Слушай меня внимательно. Он говорит долго. Что-то о том, что она не должна забывать про треклятые склянки, что он не может постоянно быть рядом и следить, что она должна себя контролировать. Только все слова пролетают мимо. Она все ещё ищет в осколках вновь разбитого сознания ответ на вопрос, почему он здесь, потому что если честно это уже походит на злобную шутку. — Я в порядке, не нужно обращаться со мной, как с ребёнком, — когда последнее темное пятно перед глазами рассыпается, на смену злости и непониманию приходит обида. — Ты точно чокнутая, чуть не прикончила своего экс-бойфренда, и переживаешь из-за того, что с тобой разговаривают, как с маленькой, — Малфой шумно выдыхает и кажется даже пытается не улыбаться, — Что он сделал? Джинни не может сказать. Поэтому только головой мотает в знак того, что не выдаст свою тайну и ещё больше надувает губы. — Тебе нужно зелье, — Ей странно и непривычно-привычно, когда Драко поднимает её, не выпуская из рук. Находясь так близко, он снова чувствует запах своего личного зелья. Её запах. После той ночи в Хогсмиде он ни разу не прикасался к ней, и теперь пальцы предательски не хотят разжимать тонкую талию. Драко ловит себя на мысли, что не может не смотреть. На пряди эти растрепанные, но все равно красивые, на веснушки коричного цвета, на янтарь в глазах. Просто не может, и если у Уизли есть хоть какая-то отмазка, то он очевидно никакой гиперфиксации не ловил, и сбросить совершенно не на что. — Спасибо, Драко, — шепчет Джин, и он наконец расслабляется. В голове Малфоя это звучит до охуения приятно. Они ведь и правда ведут себя так, словно ту ночь провели по отдельности, словно забыли, и только имена напоминают. — Сегодня на Башне, помнишь? — Малфой загадочно и по-чеширски ухмыляется, а затем не удерживается и проводит пальцами по огненным волосам, прежде чем оставить её одну.

***

Время до вечера тянется непривычно долго, пока, наконец, часы не бьют полночь. Накидывая тёплую мантию, гриффиндорка крадётся из гостиной, словно тень, и спешит вверх по ступеням замка. Подумать только, еще недавно она спешила сюда вовсе не по своей воле, а теперь несётся как идиотка, разве что не в припрыжку. Сквозняк привычно гуляет по коридорам, поэтому Джин остаётся лишь покрепче обхватить себя руками и продолжить путь. Малфой уже ждёт, шахматы безупречно ровно расставлены на места, а застекленную в преддверии холодов смотровую площадку заливает тусклый лунный свет. Теперь здесь не так холодно. В ночном свете мягкие волосы слизеринца кажутся ещё более блестящими и Джин чувствует, как дышать становится чуть труднее. — Так и будешь стоять у двери? — беззлобный голос, к которому она никогда не привыкнет из уст этого человека. У Джин дежавю их первой встречи здесь, и от того, как сильно все изменилось, мурашки бегут по шее. Она приближается к доске и устраивается напротив, игнорируя неловкость момента. — Знаешь, если тебе станет легче, наши по достоинству оценили выходку Поттера. Выставить себя идиотом так первоклассно может только он, — Малфой усмехается, — Забини признался, что сам не устоял бы перед таким напором. — Я не хочу об этом. И избавь меня от дурацких шуток твоего друга-со-странностями, — Джин разрешает себе лёгкий смешок, но тему продолжать не хочет, — Белые ходят первыми. — Как прикажете, пешка на D3. — Пешка на C5. Джин хорошо. Ей сейчас так спокойно и тепло, что сердце щемит от уюта. — На ход вперёд? — язвят напротив, делая следующий ход, — Ты только в шахматах поступаешь обдуманно? — О чем ты? — Джин переставляет очередную фигуру, — Я не понимаю. — Не верю. Пешка бьёт пешку на D4. — Ты хочешь о чём-то поговорить? — Джин сдерживает голос от легкого подрагивания, потому что ну это совсем откровенное заигрывание с огнём, да ещё с её собственной стороны, но остановиться она не может, — Слон бьёт D4.

«Сука... эти волосы... Следи за игрой, идиот!»

Малфой очень пытается сконцентрироваться. У него очень не выходит. — Что? — он непонимающе смотрит на доску и не может понять, когда лишился ещё одной фигуры. — Твоя проблема в том, что ты отвлекаешься. Джин только сейчас замечает, что он неприкрыто разглядывает её шею. И наклоняет голову, открывая ему обзор пошире. — Конь на A6, — Драко с трудом отрывается от её ключицы, — Что скажешь на это? — Ладья бьёт А6. Джин смеётся от очевидной глупости, да так звонко и искренне, что у Драко перехватывает дыхание. Ну вот как в одном человеке может быть столько боли и света? Она светится, даже горит, хотя сама и не догадывается. Теперь главное не обжечься об это ходячее пламя с носков до кончиков волос. Пламя по имени Джиневра Уизли. Опрометчивый ход, за ним ещё один, и он совсем забывает о том, что собирался играть в полную силу. Пусть она приписывает победу себе, сейчас вообще похуй — он чисто физически не может анализировать партию, пока напротив сидят эти губы. Невольно вспоминая их вкус, Драко совсем забывается. — Шах, — Джинни самодовольно улыбается и перекидывает прядь волос через плечо. — Похоже, это фиаско. Но Драко даже не думает расстраиваться. — Ты ещё можешь отыграться. Она произносит это тише, чем хотела и инстинктивно закусывает губу. Интересно, насколько по шкале хреновости от одного до десяти выглядит её неумелый флирт? — А ты меня за это не покалечишь? — А ты ведь не будешь лезть ко мне без спроса? Джин отмахивается и тут же прижимает пальцы ко рту. Зря она это сказала. Выражение лица Малфоя меняется на глазах, а фигурка из его рук с грохотом падает на деревянную доску. Невозможно сейчас понять, что у него в голове, там все застилает гнев. — Он что, блять, к тебе приставал?! — он почти шипит, — Чертов герой, он считает, ему все можно?! Джинни даже не успевает ничего придумать, кроме как попробовать успокоить. Опровергать смысла нет, засранец инстинктивно чувствует, когда она врёт. Но подождите, он что это, ревнует? — Успокойся, пожалуйста, ты видел, что из этого вышло! Я ему чуть кости не переломала, — Джинни поднимается на ноги и отворачивается от него, принявшись рассматривать темную долину через витраж. Малфой был прав тем вечером, красота позволяет выдохнуть. — Успокоиться?! Да лучше бы переломала, он... — голос Малфоя стал становится громким и Джин на секунду жмурится, пытаясь отстраниться от крика. Раз. Два. Три... Считай, Джин. — Блять! — она все ещё не разворачивается к Малфою, который, кажется, и не думает снижать тон, — Не кричи... — Как ты вообще ему позволила? — она загривком чувствует, как Малфой подходит вплотную и разворачивает на себя, — Какого черта, Уизли? — У меня есть имя, — она пытается изо всех сил глотать обиду, — и пожалуйста, перестань кричать. Это выводит меня из себя. В голове у Джинни справедливо стучит о том, что Драко сорвался. Что нельзя вечно притворяться безразличным и спокойным, когда внутри сходят одна за другой снежные лавины. Она ведь почти забыла о том, что он такой же сломанный. Ответа не звучит, и на глазах начинают блестеть слезы. Увидев это, Драко вскидывается, видимо сожалея о том, что снова заставил её плакать. Драко Малфой теперь винит себя за чьи-то слезы. Как он до этого докатился? А в прочем, похуй. Винит.

«Молодец, Малфой, до чего ещё ты её доведёшь после оргазма и слез? До суицида?»

С последним она и сама бы прекрасно справилась. Драко благоразумно отступает. — Если ещё раз этот придурок к тебе подойдёт, — в его голосе теперь больше спокойствия, но Джинни все равно прерывает. — Что? Что ты сделаешь? — остается только обреченно смотреть, и Малфой кажется улавливает, о чем она. — Он выиграл войну, он чертов Избранный. Не ссорься. На лице продолжают двигаться желваки. — Пообещай, — Джин не может придумать ничего лучше, чем дотронуться до его руки. Интересно, с каких пор он позволяет вот так себя трогать? Не рановато перестал искать ответы? — Я не полезу к Поттеру, а ты ответишь на вопрос, — Драко внимательно смотрит в карие глаза, и когда бледное лицо дергается в неуверенном кивке, он наконец спрашивает, — Любила его? Джинни удивлена. Джинни не понимает, почему для него это вдруг важно. «Серьезно, Драко? После всего, что было, ты спрашиваешь о нём?» — Гарри Поттера? — она почти истерически смеётся, — Не думаю. Не думаю, что вообще когда-то кого-то любила. Мне кажется, я не могу. На несколько мгновений повисает тишина. — Ты спрашиваешь, потому что ревнуешь? — после долгой паузы наконец произносит Джин, в непривычном смелом тоне. Ну а что ей терять. — Спрашиваю, потому что интересно. И потому что хочу. Я всегда делаю то, что хочу, — Драко берёт себя в руки, и уже успевает пожалеть о том, что задал охуительно тупой вопрос, — Если тебя что-то не устраивает... «Малфой такой Малфой. И плевать. Сейчас или никогда, хватит с меня переглядок.» — Мерлин, просто заткнись. И Джинни сама прижимается к его губам, таким снова-желанным и тёплым, а слизеринские руки в один момент оказываются на талии. Малфой ругается в перерывах между поцелуями. — Черт. Нельзя так делать... — Так? — она сдержано хихикает, не переставая поражаться собственной смелости, — Или так? Джин опускает руку вниз к его брюкам, что кажется это совсем срывает Малфою крышу. Он мучительно медленно запускает пальцы в пылающие волосы, жадно прикасаясь ладонями к телу, и покрывает поцелуями её шею и подбородок, пока она вздыхает глубоко, прижатая к стене. Внизу живота затягивается узел, и она чувствует каждой клеткой, как ширинка Драко заметно выпирает. — Это все ещё ничего не меняет? — запыхавшись, выпаливает Джинни, и надеется что Малфой поймет её вопрос. Потому что она усложнять точно не хочет, когда усложняешь — всё летит к чертям. — Абсолютно ничего, — отвечает Драко, забираясь рукой под мантию. У неё нет сил и желания выпутываться из объятий. Недоигранная партия так и остаётся недоигранной, а на одинокую доску вскоре падает и мантия и чёрный пиджак. Рубашка и кофта минутой позже летят туда же. В этот раз мат тебе, Джиневра Уизли.