Look into my eyes

Недосчитанных звёзд над замком не остаётся, когда стрелки главных часов бьют шесть. Малфой не помнит, сколько огоньков в темноте он собрал своим цепким взглядом — пять тысяч, может пять миллионов, все это не важно. Он пьян, он один. Все выходные Уизли так и не появилась вне своей башни, но Драко все равно отказывался верить в то, что ничего не осталось. «Нет, тебе не за что меня ненавидеть, Джин...» Такой вот искренний самообман. Драко заталкивает чувство вины как можно дальше, но предательский ком все равно подкатывает к горлу. Он бросил, бросил и ушёл, оставил одну, хотя каждый день клялся самому себе этого не делать. Ему противно, и он хочет вывернуться наизнанку, разодрать в клочья то, что ноет внутри грудной клетки. Но все, на что он оказывается способен, это выместить злость на холодном камне, разбивая костяшки, кажется, вдребезги. Он не понимает, кому делает больно своими ударами. Хочется встретиться глазами с тем Драко, что позволил себе уйти из комнаты. Позволил себе в последний раз поддаться эгоистичному засранцу. Тому самому себе, который оставил Джинни. Именно ему он сейчас делает больно, автоматически разбивая собственные руки о шершавые стены. Кровь? Да и похуй. Он сломал что-то поважнее. Нытик, параноик — вот, оказывается во что превращается бывший Пожиратель Смерти, когда рядом нет живого подверждения собственной не-хуёвости. Больше чем это бесит только, что он уже не уверен, до сих пор ли она — «его». Была ли когда-то? Подсознание, тихо ухмыляясь, подкидывает довольное лицо Поттера. Прикончив остатки бутылки, Малфой вдруг преисполняется совсем не слизеринской храбрости и решает сделать то же, что и несколько недель назад, когда ему нужно было поговорить с Джинни. Теперь он не надеется на встречу, ему остаётся только убедиться в том, что она не умрёт от болевого шока, когда у неё закончится зелье. А оно закончится. И пусть это обстоятельство приведет Джиневру напрямую к нему, он не может так рисковать. Он исправит всё так, чтобы она не страдала. Ей больше не должно быть больно. «Почему ты не сказала сразу? Твои слова той ночью — тоже наркотики?» Тело передёргивает от воспоминаний о том, как Джинни упала на колени, подняв на него глаза в надежде на прощение, которого она не должна была просить.

«Я правда в тебя...»

Письмо. Проходит полчаса, пока он тщетно пытается наколдовать чернила еле передвигающимися пальцами — вышло довольно скверно, настолько, что пришлось оставить своё излюбленное место для ночных размышлений. Забредя в первый попавшийся класс, Малфой с трудом находит в темноте письменные принадлежности. Записка выходит кривая, и никто бы в жизни не поверил, что это написал он, всегда аккуратный и придирчивый к своему почерку. Но прямые линии — это последнее, что волнует сейчас. Подумав, насколько это возможно в его состоянии, он не стал тратить время на бесполезные взмахи палочкой. Завтра. Он сделает это завтра. Кое-как добравшись до башни, он бубнит пароль и буквально вваливается в гостиную под сиюминутный крик своей кудрявой соседки, которой, видимо, тоже не спалось прошедшей ночью. — Осторожнее! — Грейнджер ойкает где-то справа, раздаётся грохот, и, опускаясь в кресло, Малфой замечает сбитую им стопку книг, валяющуюся на полу, — Какого Мерлина?! — Упс. Драко задумчиво осматривает причинённый стеллажу беспорядок и переводит взгляд перед собой. В противоположном кресле в наивной детской пижаме, но с внушительной розовой бутылкой сидит отличница-Грейнджер, с таким же розовым румянцем на щеках. Картина маслом, если бы не парадоксальность ситуации. На столе лежит коробка конфет и колдография в качестве улики полного отчаяния. — Я помешал? — Книги поднимешь сам, — Гермиона уже безразлично отправляет в рот шоколадный шарик. Складывается ощущение, что её мысли заняты чем-то настолько важным, что даже разбросанные книги, возможно даже любимые, не вызвают привычной взрывной реакции, — Кажется, я засиделась, даже главный алкоголик уже соизволил вернуться из запоя. — Во-первых, я не... я не алкоголик, — Драко искоса смотрит на человека, которого не ожидал встретить в семь часов этого буднего утра посреди гостиной с недопитой бутылкой, — А во-вторых, Грейнджер, ты меня удивляешь. Растешь на глазах, конечно, но я посоветовал бы что-то покрепче. — Чтобы вваливаться и сшибать все так же, как ты? — Гермиона разговаривает размеренно, без ошибок, но её состояние выдаёт еле заметная морщинка на лбу от явного и усердного сосредоточения на движениях собственного языка, — Я лучше ограничусь этим креслом и некрепким собеседником... то есть спутником... то есть... — Я уловил, не мучай ни меня, ни свою светлую пьяненькую голову, — Драко почти искренне смеётся, — Так и будешь проводить свободное время: размазывать сопли по щекам, разглядывая ваши с Поттером совместные колдографии? — А ты так и будешь напиваться вхлам, возвращаясь в башню под утро, потому что трахать больше некого? Гермиона ругается неуклюже, и видно, что она не привыкла к резким выражениям. Малфоя это веселит. Она изгибает одну бровь, с блаженством поглощая очередную конфету, пока её цепкий взгляд не падает на кровоточащие раны на руках соседа, — Малфой, что это? Ты подрался? Что ты натворил? — Успокойся, пострадали только стены, — Малфой давит из себя подобие улыбки и принимается вытирать тыльную сторону ладоней первой попавшейся салфеткой, — Ничерта ты не знаешь, Грейнджер. Перед глазами в очередной раз плывёт от намёка на его личную драму, не говоря о том, что он уже слишком пьян, чтобы отвечать внятно. — Пару дней назад ты отказалась говорить мне, где она, вот теперь смотри, что происходит, когда я в сильном эмоциональном расс... растр... расстройстве. Гермиона тихо всхлипывает, поднося к губам бокал. — Надо было сказать. Не пришлось бы сейчас сидеть здесь, пока они с Гарри... Они с Гарри. — Кто «они»? Драко трезвеет в одну секунду, во все глаза уставившись на Грейнджер. — С тех пор, как они ушли говорить, я видела Гарри только раз, он был таким... счастливым, и шёл в сторону моей старой гостиной, — под воздействием алкоголя Гермиона оказывается более сговорчивой, — Падма сказала, что он все выходные провёл вместе с Джин, а может до сих пор там с ней... Драко крышу сносит. Он не понимает, как вскакивает с кресла и собирается вылететь из гостиной, но нога предательски запинается об опрокинутые ранее книги. Короткое «блять» и слизеринец обрушивается на пол. Резкая боль в боку отрезвляет ещё раз. Джин с Поттером. Поттер с Джин. Перед глазами всплывает ночь после игры в квиддич, когда Избранный наткнулся на них с Джинни в коридоре школы. Драко словно вновь ощущает маленькие пальцы, крепко сжимающие его руку. Пальцы, которые не могли и не хотели касаться кого-то другого. Тогда с чего вдруг? — Далеко собрался? — Гермиона равнодушно наблюдает за тем, как Малфой заставляет себя встать, — Твой максимум, это уснуть на диване прямо здесь и сейчас. — Мне нужно к ней, нужно поговорить, — Драко пытается повторить попытку рвануть к двери, — это, блять, просто недоразумение! Стена, которую он так удачно встречает своим носом, охлаждает его пыл. Встать повторно оказывается чуть проще. — Смирись, Малфой, нам предпочли других. Гермиона всхлипывает и делает ещё глоток. Смирись, значит. Ну нет, это последнее, что он собирался сделать. Резкий разворот отдаётся в голове, но на ногах в этот раз Драко всё же удерживается. — А знаешь что, Грейнджер, вот поэтому Поттер и не обращает на тебя внимание, потому что ты миришься, терпишь, вздыхаешь и запиваешь все это ... «розовым блять мартини»? Розовый мартини, Грейнджер? Серьёзно? — Драко стремительно, насколько может, подходит к столику, разделяющему их, и выплёвывает эти слова, глядя прямо в округлившиеся глаза гриффиндорки, — Я помню, как ты сломала мне нос на третьем курсе, как водила за нос Амбридж на пятом, как молчала под пыткой моей тётушки, а теперь ты вытираешь сопли и пьёшь подкрашенный лимонад? Гермиона меняется в лице после упоминания прошлогоднего визита в Малфой-мэнор, неосознанно накрывая рукой высеченное на запястье клеймо. — Только не говори, что я разочаровала тебя, Малфой, не тебе судить. В любом случае, это лучше, чем надираться виски. — Я хотя бы не ною, Грейнджер, и тебе не советую. Драко Малфой и правда не ноет, Драко Малфой бухает и ведет бурные раскопки в собственных мозгах. — Собираешься опять пробить стену своим лицом? — Гермиона так отвлеченно задаёт вопрос, говоря будто не с ним, насупившись и уставившись в потолок. Пытаясь понять, почему каждое слово Драко звучало предательски правдиво, — Мерлин тебя подери, Малфой, ты не меняешься. — Да? И как оно? Сидеть вот так, не знать, что происходит с самым дорогим человеком? Он тут же осекается от собственной формулировки, но сказанное не вернешь. — А я думала, это ты мне расскажешь, — в этот момент Гермиона смотрит прямо в глаза Малфою, от чего тому стало если не неловко, но неуютно точно, — Хреново. Доволен? Грейнджер, наконец, огрызается, превратившись из обиженного растрепанного воробья в злую белку. Хотя в голове у Драко это звучало явно смешнее, чем если бы было озвучено. Потому он решает оставить неуместную шутку при себе. — И тебе доброй ночи. Он не без удовольствия отворачивается от неожиданной собеседницы. Глаза закрываются быстрее, чем разум отключается. Перед тем как провалиться в царство Морфея, готовившего ему долгожданную, пусть и ненастоящую встречу с Джинни Уизли, он кожей чувствует на своем затылке цепкий взгляд неожиданно понимающих глаз. Тех самых, что успеют залечить его руки прежде, чем он проснётся на следующее утро. Гермиона не знает, почему хочет помочь, не знает, почему состояние её ненавистного соседа кажется настолько знакомым. Только молча подходит к провалившемуся в сон Малфою, и, собрав в кулак остатки опьяненного разума, произносит исцеляющее заклинание.

***

Слизеринская гостиная выглядит в этот вечер особенно мрачно, по крайней мере Драко так кажется. Крэбб и Блейз развлекаются, то и дело переворачивая страницы в учебниках первокурсниц, занимавшихся возле камина. Пэнси с задумчивым видом разглядывает колдографию на первой странице «Ежедневного Пророка», где-то рядом Астория выводит тонкий узор на указательном пальце, примешивая к мягкому аромату мяты резкий запах лака для ногтей. Идиллия, по-другому не скажешь. — Тори, я ещё раз повторяю, хватит! У меня голова уже разболелась от этой вони! — Пэнс наконец отрывается от газеты и, поморщившись, гипнотизирует подругу взглядом. — Я почти докрасила, но если хочешь, могу пойти в комнату и тогда тебе придётся наслаждаться этим всю ночь, с вентиляцией тут проблемы. Гринграсс-младшая делает невинное личико и жмёт плечами, возвращаясь к недорисованной змейке на мизинце. — Всегда знал, что девушки упрямые, но теперь, кажется, понял причину такого скверного характера, — Блейз растягивается в белоснежной улыбке, резко контрастирующей со смуглым лицом, — если бы мне приходилось тратить часы на то, чтобы выкрасить ногти в какой-то цвет, я бы тоже злился. Почему просто не наколдовать? — Действительно, лучше проводить часы, мешая бедным девочкам прочитать заданную главу истории магии, — Астория поднимает на Забини свои огромные глаза, — да и какое удовольствие в том, чтобы просто щелкнуть пальцами? Это ещё и антистресс. Хочешь попробовать? — Нет, спасибо! Блейз подмигивает Крэббу и они снова захлопывают книжку прямо перед носом маленькой слизеринки. — Ну всё, повеселился и будет, — Паркинсон с явно осуждающим видом поднимается с кожаного дивана и грациозно подходит к креслам, усаживаясь на колени Забини, — оставь детей в покое. — Ну только если ты просишь, — он тянется за поцелуем, но Пэнси только скулу подставляет, жестом подзывая девочек в зелёных мантиях подойти. Юные волшебницы переглядываются, но все же приближаются к месту, где расположились старшекурсники. — Как тебя зовут? — Пэнс обращается к блондинке с туго заплетенной косой, перекинутой через плечо. — М-мэнди, — первокурсница все ещё переминается с места на место, восхищенно вздыхая, — А это Шира, мисс... Пэнс громко смеётся. — Я конечно старше, но меня по прежнему зовут Пэнси. Никаких «мисс», — она улыбается и продолжает, — как долго мой непутевый бойфренд мешает тебе читать, Мэнди? — Ну... я... — Кажется, история создания Философского камня? — Пэнс бросает взгляд на раскрытую книжку в руках светловолосой девчушки, — Прошу прощения за такое поведение Блейза. Блейз? — А я, да-да, я тоже, — Забини еле сдерживает смех, — прошу прощения, в смысле. — И взамен, Блейз прочитает вам эту главу вслух, чтобы вы могли лучше запомнить. Так, Забини? — Паркинсон с вызовом смотрит на Блейза и встаёт с его колен. — Я похож на няньку? — Ты похож на идиота, — встревает Астория, и Крэбб тихо хихикает, — сам виноват, нечего мешать ребёнку учиться. — Пэнс, это жестоко! — Да-да, когда закончишь, я буду у себя, — Паркинсон целует его в щеку, вручая толстенную книгу и исчезает в коридоре, оставляя Забини с двумя девочками, жаждущими знаний. Когда Блейз начинает пересказывать первокурсницам биографию Николаса Фламеля, в его глазах только отчетливое «сука». Астория Гринграсс умилительно хлопает ресницами и с гордостью кивает однокурснику, выражая сочувствие и поддержку его доброму делу, после чего возвращается к маникюру. Все это время Драко молча сидит в темном углу большой залы, рассматривая свои целые кисти. Надо не забыть сказать спасибо кудрявой гриффиндорке за это. Прокручивая в голове пошаговые действия, предпринятые им два часа назад, он невольно проклинает себя за то, что напился и не смог сделать задуманное вчера ночью. Первое, открыть окно. Второе, завернуть бумагу. Третье, взмахнуть палочкой. Ничего сложного, правда? Но Малфой настырно пытается найти ошибку в простом алгоритме, чтобы можно было оправдать отсутствие ответа чисто техническим ляпом. Но он сделал все слишком идеально, значит, она просто не хочет отвечать. Вчерашние слова Грейнджер о том, что Поттер якобы провёл почти два дня с Джинни, теперь кажутся не такими уж абсурдными, и его буквально раздирает от собственной никчемности. Где-то внутри растёт давно забытое чувство — первобытная ярость и озлобленность на весь этот чертов мир, на Гарри Поттера, на допитую бутылку, на самого себя. Короткий щелчок — и шестеренки в голове крутятся быстрее обычного, молниеносно наводя на правильную мысль. Драко поднимается со своего теплого кресла, едва заметно кивая присутствующим, чем вызвает озадаченность Тори и Крэбба, которым слишком хорошо знаком этот взгляд. В следующее мгновение он уже поднимается по лестнице прочь от подземелий. Не хочет отвечать — пусть скажет об этом лично. Если хочет, чтобы он исчез из её жизни, потому что больше нет в нём нужды, пусть сознается, глядя в глаза. Драко точно так же летел навстречу Джиневре, когда искал её по коридорам Хогвартса видимо затем, чтобы спустя несколько дней оставить одну. Той самой ночью, когда он не смог сдержать гнев и обиду, не смог оценить признания от Джин, которой просьба о прощении стоила невероятных усилий. Не смог смириться с тем, что она своими же руками похерила его выверенную стратегию по её спасению и отказы от вины, и теперь он изо всех сил отгоняет от себя мысли, что больше он не прикоснётся к бледной тонкой коже, не сможет прижать её к себе. Не будет рядом. Оказавшись возле гриффиндорской гостиной, он останаваливается на мгновение, не понимая, что ему теперь делать. Решимость, с которой он только что нёсся по коридорам, куда-то испаряется, и он пытался подобрать хоть одно слово, на случай, если увидит Джинни прямо сейчас. А он очень хочет увидеть Джинни прямо сейчас. Неожиданно больше чем кого-либо в жизни. Стоит бояться своих желаний? Определенно, стоит. Драко точно. Потому что спустя минуту, как он выдыхает и собирается вежливо вынести к чертовой матери этот треклятый портрет, картина начинает двигаться. Отскочив от двери, он не может найти в себе сил снова затаиться за углом. Хватит, набегался. «Сука» — единственное, что приходит в голову, когда из общей гостиной Гриффиндора выходят двое. Держатся за руки, мило смеются и смотрят друг на друга так по-тёплому. Даже не оборачиваются на него. А потом поцелуй. Нет. Нет-нет-нет. Малфой всматривается в два силуэта, смотрит, и не может увидеть. Или не хочет. Обман зрения, галлюцинации, да хоть героиновый приход, что угодно... это не может быть правдой. Джиневра Уизли. Не его Джин, не его маленькая наркоманка, и даже не фурия Гриффиндора. Перед ним стоит в полоборота Джиневра Уизли — в лёгкой белой блузке и аккуратной юбке, спрятанными под мантией. Никаких растянутых свитеров, никаких слегка растрепанных волос, которые вечно щекотали Драко лицо. Сейчас они не щекочут лицо. Они гладко причесаны. Они послушно рассыпаются в руках Мальчика-Который-выжил. В ней сейчас — ничего ставшего родным. Перед Малфоем стоит идеальная студентка старшего курса, с туго затянутым хвостом из огненных прядей, естественным румянцем и, кажется, лёгким персиковым блеском на губах. Тот же блеск едва мерцает на щеке Гарри Поттера. И не только на щеке. На секунду Драко представляет, каково целовать её, намазанную этой липкой дрянью, а после воспоминания о привычно сухих, но до боли желанных губах, заставляют его руки дрожать. Ничего не осталось. Даже отклика боли в глазах, которую Джинни предстояло нести по жизни как опыт и тень. Тень, остающаяся внутри человека до самой смерти, даже в самые радостные минуты. Тень, благодаря которой начинаешь в тысячу раз сильнее ценить счастье. Всё ушло. Так далеко, как он сам и не мечтал эту боль прогнать. — Малфой? — Удивленный взгляд Гарри Поттера сменяется самодовольной ухмылкой на лице. Он ожидал визита слизеринского принца немного раньше, и сейчас в глазах читается неприкрытое разочарование. Джинни по левую руку от него делает шаг вперед, пока Драко все еще пытается найти оправдание всему, что видит. Он не может найти в себе сил произнести хоть что-то, но если можно залезть в тело человека, то внутри Драко Малфоя сейчас слышался бы нарастающий треск. Что именно даёт трещину? Кто знает. Может, в этот самый момент ломается чей-то мир. — Что он здесь делает? Заблудился? — не её голос срабатывает как высокие частоты для тонкого стекла. Треск не заканчивается. Треск нарастает. — Малфой, что ты забыл возле нашей гостиной? — Джин... — имя, научиться произносить которое было невыполнимой задачей, теперь превращается в мантру, в крик о помощи, произнесенный шепотом. Треск становится громче. — Джин, как ты... — Ты ужасно поступил, помнишь? И Гарри открыл мне глаза. Я ведь правда была с тобой из необходимости, — чеканивший эти слова голос не принадлежит ей. Не может принадлежать, — Я рада, что наконец всё поняла, Малфой. Ты по-прежнему никчемный преступник, мне жаль что самой пришлось в этом убедиться. Где вся его желчь? Он должен сказать ей, сказать хоть что-нибудь, если она не права. Она ведь не права? — Я пришел извиниться... — доспехи из сарказма оказываются одеждой голого короля. Какой в них толк, если на деле он не может произнести и слова наперекор обвинениям. — Тебе все сказали, Малфой, — Поттер, все это время стоявший позади Джинни, бесцеремонно приобнимает её за плечо, и треск внутри продолжается, — Нам пора. Приобнимает Джин. Его Джин. — Хера с два вы пойдете! — неожиданно даже для себя Драко выхватывает палочку, — Не смей говорить за неё, еще недавно ей были противны твои прикосновения, что изменилось? Что изменилось, Джин? Он сам себя не слышит, и уже переходит на крик, сам того не заметив. Он и сам знал, что она была рядом не совсем по своей воле, и может в начале и рада была бы избавиться от этой созависимости. Но потом ведь всё изменилось. Малфой не понимает, треск усиливается. — Только попробуй, хорёк! — спустя секунду они уже в стойках, целятся палочками друг в друга, — Ты не представляешь, каким удовольствием будет сообщить министру магии о том, что ты проебал свой шанс на исправление! — Я разговаривал не с тобой! — Драко пропускает мимо ушей прямую угрозу оказаться за решеткой к ближайшему ужину, — Ты не можешь говорить за неё, Поттер. — Но я могу, — отрешенный и безразличный, голос младшей-Уизли возвращает обоим остатки спокойствия. Но палочки никто не опускает. — И я говорю тебе, чтобы ты оставил меня в покое. — Какого Мерлина, Уизли? — Звук трескающегося стекла сейчас заполняет весь мир Драко Малфоя. — Я повторю еще один раз, — Джинни делает несколько шагов вперед, после чего деликатно опускает оружие обеих сторон. На секунду слизеринскому принцу удаётся почувствовать запах свежих цитрусовых. Её запах. — Если ты не хочешь составить компанию своему отцу в Азкабане, ты оставишь нас в покое. Разговор окончен, Малфой, другого не будет. Запах цитрусовых испаряется вместе с ушедшей Джинни. Вот так просто, без затянувшейся перепалки. Они просто разворачиваются и оставляют его наедине с тишиной. Малфой пытается не одну минуту, но не может сложить части пазла. Не может понять, почему все это время единственное, оставшееся от его Джинни, это запах. Почему она исчезла с Поттером, а вернулась уже... действительно, кто она Поттеру? А кем была ему? Была ли там когда-то больше, чем просто больная необходимость? Драко знает, что была. Глупо с его стороны отрицать то, что он с таким трудом осознавал последний месяц. Только какой теперь в этом толк. Он почти не думает, когда медленно сползает по стене, сам не понимая, как возле неё оказался. Треск заканчивается сразу после звука бьющегося изнутри сосуда. Счастливое воссоединение короля Артура со своей Гвиневрой ранят Ланселота сильнее, чем когда-то Круциатус от Тёмного Лорда. Но ведь Малфою не было места в этой сказке, он сам так сказал. Выходит соврал? Как и тысячу раз до этого? Он не помнит, сколько просидел вот так, зарывшись в собственные мысли. Драко Малфой не умеет любить, но что, если не любовь только что выбила из него самообладание и остатки гордости? Драко Малфой не умеет ревновать, но что, если не ревность даёт ему сил поднять палочку против героя войны и подписать себе шанс на тюремный приговор? Но Драко Малфой точно умеет ненавидеть. И в этот самый миг ненависть делает то же, что удавалось только Джинни Уизли — заполняет пустоту. И всё в миг возвращается на круги своя. Всё становится на свои места. Если бы только он видел где-то глубоко в глазах Джин бьющийся огонёк, кричащий и рвущийся наружу, срывающий горло в крике о помощи. Но в этот раз Драко не видит. Драко не понимает. И только один человек во всем этом проклятом мире знает, почему рвётся душа человека, у которого души нет. Тот самый, который забрал не своё. Тот самый, кого в эту самую секунду с ненастоящей нежностью, ненастоящими губами целует ненастоящая Джиневра Уизли.