Look into my eyes

В тёмном бесконечном коридоре пахнет мелиссой. Джинни пытается понять, когда в последний раз чувствовала этот запах настолько отчётливо, что, казалось, протяни руку — и дотронешься до кончика его носа. Но сколько она не пытается — хватает руками только липкую черноту беспросветного тоннеля. Это и есть её проклятье? Её наказание — бродить в небытие, слышать аромат зелья, которое принимает запах того, что нравится больше всего на свете? Если так, Джин предпочла бы гореть адским пламенем в десятом подземелье преисподней. Мысли путаются жутко, и если в первое время она пытается найти выход, теперь сконцентрироваться можно лишь на собственном обонянии. Да и сколько времени прошло? Вряд ли у Джиневры есть шанс вспомнить. Никто толком не объяснил, что чувствует человек, которого заставили влюбиться. А что чувствует тот, что уже был влюблен? Становится ли простое зелье настоящей клеткой для занятого сердца, и, если сердце в клетке — что встаёт на его место? Слишком много вопросов, на которые Джинни не знает ответа. Она не знает сколько и когда, только изредка доносящиеся голоса доказывают существование внешнего мира. Однажды ей кажется, что один из них она узнаёт — её собственный. Только звучит он по-другому. И ещё... ещё один голос, о котором младшая Уизли запрещает себе думать. Его все равно здесь нет, здесь только его запах — только воспоминание о запахе, бережно сохранённое Джинни в своей памяти, а теперь используемое против неё. Будь проклят тот, кто создал Амортенцию. Будь трижды проклят. Но что толку от беспомощных проклятий? Осознание собственного бессилия прокатывается по фантомному ощущению кожи раскатами грома. Джинни не понимает, есть ли у неё тело, но её трясёт. Она не знает, может ли видеть и слышать, но тишина буквально звенит вокруг. Все не важно. Все пропало. Она пропала — и никто теперь не узнает о том, что сделали с Джинни Уизли. Липкая тишина становится невыносимо тяжелой. Выхода по-прежнему нет, и мир опять наполняется смешанным духом стыда и отчаяния. Она скучает, Мерлин как она скучает. После попытки воспроизвести перед воображаемыми глазами знакомое красивое лицо, вдруг становится мерзко. Джин не знает, почему. Не знает, что сейчас она стонет громче, чем раньше. Чем в тот самый день, когда Гарри Поттер почти сбежал из Норы в надежде взвалить весь груз ответственности на себя. Чем летом после войны. Чем на вершине астрономической башни. Чем в спальне старосты из Слизерина. Громче. Гарри Поттер целует бледную кожу, пытаясь запомнить каждое мгновение. Не существует в мире более желанной награды для героя, чем объятия любимой девушки — не так ли? Так что же плохого в его благородной цели? Джинни Уизли просто сбилась с пути, потеряла связь с их общими целями и ценностями, спуталась с врагом. На секунду Гарри Поттер останавливается, рассматривая россыпь редких веснушек вперемешку со шрамами на белой спине. Малфой тоже их видел, прикасался и ещё Мерлин знает что делал с его самым желанным телом. Но сейчас это не важно. Становится не важно, когда его Джин разворачивается и проводит рукой по щеке Избранного мальчика, совершенно бесстыдно открывая небольшую грудь. Одно движение прогоняет сомнения из его головы. Если так может продолжаться, если возможно продлить эти мгновения абсолютного счастья, Гарри готов пожертвовать всем, что когда-либо имел. Так правильно, так нужно, и он просто вернул все на свои места — и пока дела обстоят наилучшим образом, он вырвет глотку любому, кто попробует это испортить. Он смиряется с россыпью почти выцветших синих разводов на левом предплечье. Смиряется с тем, что Джин нужны лекарства, ведь она всё ему рассказывает. И теперь это он поможет, она больше не будет загнана в угол, больше не придется идти за помощью к Малфою. В сознание закрадывается образ наглого слизеринца с белыми волосами. То, что было между ними — несерьёзно. Да и могло ли быть нечто большее, чем физическая близость? Конечно же нет. И никогда не будет. Потому что теперь это он будет для неё всем. Словно в подтверждение собственных мыслей, распущенные рыжие волосы в очередной раз идут волнами от резкого толчка. Он входит грубо, словно мстит ей за то, что отдалась кому-то еще. Возможно ли одновременно испытывать столько ненависти и любви к одному человеку одновременно? Практика показывает, что можно. И пусть к этому телу прикасался Драко Малфой, сейчас оно отвечает Гарри, отдаёт своё тепло Гарри, извивается тоже под Гарри. И похуй на остальное. Джинни приоткрывает глаза, в которых уже несколько дней зияет пустота. Фальшивое тепло, ложное наслаждение, но внутри — пустота. Иногда Гарри кажется, что она вот-вот проснется от крепкого сна, в который он сам её и затащил. Что даст пощечину, проклянет и покинет навсегда. Этот страх тлеет сильнее с каждым днем в некогда чистой душе Гарри Джеймса Поттера, заставляя с каждым разом убеждать самого себя в том, что страшнее этого не существует ничего на свете. В том, что все это правильно для Джин он уже себя убедил, так зачем мелочиться? Но заткнуть чужие чувства проще, чем свои, и было бы нечестным сказать об отсутствии совести у Мальчика-Который-выжил. О нет, ему стыдно. Поначалу. Но слишком жарко Джинни отвечает на его поцелуи, слишком хорошо ощущать себя внутри. Слишком желанно слышать её вздохи, а все это гораздо важнее, чем её мнимое согласие. Она ведь согласна, здесь и сейчас, верно? Гарри сжимает бедро, двигая её ближе, настолько, что может почувствовать движение воздуха от трепета длинных рыжих ресниц. — Джин... — на выдохе, одними губами произносит самое дорогое имя. Имя, которое ему запрещали называть вслух, а теперь было позволено хоть кричать, — Джин, это действительно ты, со мной? Такие родные глаза отвечают теплом. Такие родные ноги нежно обхватывают его тело. Такие родные руки ложатся на скулы. — Это я, — Джиневра смотрит сквозь него, но Гарри видит то, что хочет видеть, — Я с тобой. Она тянет его на себя, позволяя войти глубже. Потому что так должно быть, потому что он — центр этой вселенной. Так правильно. И кого волнует маленькая одинокая девчонка, запертая в собственном подсознании? Кого волнуют её чувства и её желания? И нет больше маленькой наркоманки Джин, есть Джиневра Уизли, девушка и возлюбленная Избранного мальчика. Всегда на его стороне. Чудовищные поступки не такие уж и чудовищные, если добиваешься желаемого. Цель всегда оправдывает средства.

***

Вокруг определенно творится нечто странное. С тех самых пор, как Малфой вваливается в общую гостиную неприлично пьяным, пролетает почти четыре дня, но Гермиона ни разу не видит его на занятиях, как и не слышит его возвращения по ночам. Он будто исчез, испарился, и раньше Грейнджер вздохнула бы с облегчением, но на этот раз её буквально разрывает от желания выяснить, почему и куда делся неприятный сосед. Это, в общем-то не её дело, вот только она вдруг ощутила странную связь с этим человеком. «Нам предпочли других» — Гермиона слишком отчётливо помнит их разговор и свои собственные слова. Помнит, как её бесцеремонно пристыдили за слёзы и бездействие — но что она может? Ничего. Ей тоже остаётся смотреть на то, как надежды утекают сквозь пальцы. Неожиданно для себя она решает выяснить, куда пропал Драко Малфой. Сочувствие? Понимание? Возможно и то и другое. Все-таки люди эгоистичные натуры — та злость, что она питала по отношению к слизеринцу, вся та ярость и боль, причиненная его «соратниками» — все перечеркивается простой аналогией ситуаций, и если бы она не подозревала, что именно происходит внутри Драко Малфоя, ни его попытки исправиться, ни примерное поведение не заставили бы Гермиону Грейнджер его простить. А тут на тебе. Приплыли. Она затягивает кудрявый пучок на затылке и, набрав в лёгкие побольше воздуха, покидает Башню Старост. В большом зале, кажется, продолжается день сурка. Гермиона находит глазами свободное место рядом с Невиллом, стараясь не смотреть на счастливую пару напротив. Трясущиеся от обиды и злости руки удачно скрывает просторная мантия, чего нельзя сказать об очевидно-фальшивой улыбке, неумело натянутой на лицо. Гарри Поттер держит руку Джиневры Уизли. Джиневра Уизли целует Гарри Поттера. Становится не по себе. Перед глазами разворачивается картина небывалой идиллии, в которой ей, Гермионе, лучшей подруге и верному спутнику, места нет. То ли от скуки, то ли от отсутствующего желания разговаривать хоть с кем-то, любопытный взгляд Гермионы останавливается на слизеринском столе на противоположной стороне зала. На первый взгляд, всё как раньше: надменные взгляды, отстраненная атмосфера, абсолютное равнодушие к происходящему, если только это нельзя превратить в предмет шутки. Картина мало чем отличается от обычного буднего дня... или нет? Что-то точно не так. Школьная отличница внутри Гермионы пытается изо всех сил рассмотреть детали: Гринграсс-младшая и Паркинсон о чем-то оживленно шепчутся, Крэбб и Блетчли, кажется, водят пальцами по куску пергамента на столе, отдаленно напоминающего схему игры в квиддич. Идиоты, кто разрабатывает стратегию прямо в общей столовой?. Но это интересует Гермиону гораздо меньше, чем увиденное в следующую секунду. Поодаль от остальных, с подозрительно-задумчивым видом восседают Теодор Нотт и Блейз Забини. На секунду Гермионе кажется, что вот-вот к троице присоединится и Малфой, но он так и не появляется. Кажется, именно этим и обеспокоен один из слизеринцев. Теперь Гермиона почти уверена, что пропажу Драко заметила не только она. А может Забини знает, почему студент старшего курса пропускает занятия почти неделю? И как его еще не отчислили за такое вопиющее нарушение правил? Хотя если бы Малфой хотел уйти, он мог придумать любой предлог. И правда мог. У старосты школы, как ни крути, есть привилегии. И если Гермионе Грейнджер ни разу не пришло в голову ими воспользоваться, это не значит, что её «коллега» такой же кристально честный. Как будто в ответ на её пристальное наблюдение, Забини перехватывает её взгляд. Гермиона молниеносно переводит его в другую сторону, но выходка, кажется, не остаётся незамеченной. Весь оставшийся день она проводит тише обычного. Общаться с Гарри не хочется совершенно, и если раньше она могла непринужденно поговорить с отстраненной, но хотя бы честно-не тупой Джинни, то теперь всё внимание подруги захвачено возобновившимися отношениями и старым-новым бойфрендом. Кудрявая голова начинает болеть, пока Гермиона пытается понять, как вообще могло произойти счастливое воссоединение — и как ни копается в собственной памяти, она не может вспомнить ни одной логичной предпосылки. Умнейшая волшебница своего поколения, а такую простую загадку разгадать не получается. До самого вечера Гермиона тщетно продолжает попытки смягчить головную боль, но то ли от усталости, то ли от общей обеспокоенности происходящим, выходит скверно. На носу очередное чаепитие у Слизнорта, и только Мерлин знал, как же сильно гриффиндорке не хочется там появляться. Но Гермиона Грейнджер не была бы Гермионой Грейнджер, если бы позволяла себе подобные слабости. Когда часы переваливают за семь, она уже стоит возле входной двери в класс Зельеварения. Всегда радушный и веселый профессор Гораций Слизнорт сегодня в особенно удачном расположении духа. Гермионе кажется, что он вернулся в Хогвартс только ради возможности вот так проводить свои вечера, обсуждая последние сплетни волшебного мира и прикидывать, кто из его гостей через пару лет сможет обеспечить пожизненный проходной билет в главную ложу Лондонского театра. В юной Грейнджер он, судя по всему, такой перспективы не наблюдает — поэтому ей удаётся спокойно ковыряться ложкой в подтаявшем мороженом. Практически все внимание Слизнорта на время вечера приковано к сидящим рука об руку Гарри и Джиневре. Временами Гермиона ловит себя на мысли, что слишком уж все идеально. Никогда на Джинни не было милых платьев. Никогда на Гарри не было такой придурковатой и подозрительно виноватой улыбки. Никогда они оба так оживленно не говорили о чем попало на подобных мероприятиях. Кажется, на этих посиделках есть ещё один человек, которому приходящее не нравится, или он просто упорно делает вид, что выше всех этих светских диалогов. Блейз Забини буквально умирает со скуки, хотя за этой маской тотального безразличия пару раз за вечер проступает внутренняя тревожность. Гермиона не понимает, почему её так заинтересовала слизеринская пьянь. Возможно, вылечив руки Драко в ту ночь (не забыв при этом десять раз проклясть его за непростительное пренебрежение собственной кожей), она вдруг увидела нечто большее, чем просто зеленый галстук. Может они все такие? Сломанные и несчастные, в надежде сохранить солидарность и единство, раз уж гордость и храбрость не получилось? Ответы на эти вопросы так сильно интересуют сейчас пытливый ум маглорожденной волшебницы, что она практически забывает, чем именно вызван этот интерес. Все по порядку: между Драко и Джин что-то было. Они... что-то произрошло, и она вдруг вернулась к Гарри, а затем Малфой просто испарился из школы на целую учебную неделю. Гермиона чувствует, что это мягко говоря урезанный вариант истории, но большего не знает. «Такие вещи спроста не происходят», — Гермиона, кажется, впервые за вечер начинает думать в правильном направлении. Забини, судя по всему, не забыл её маленькой подглядки за завтраком, и теперь тоже изредка поднимает на неё глаза, в которых стоит немой вопрос. Что-то вроде «Какого черта тебе надо, Грейнджер?». Но как бы не так. На уме у Блейза последние два дня крутится разговор с Грейнджер, как необходимое условие для того, чтобы вытащить Драко из Башни. Его друг никогда ещё не пропадал так резко и без предупреждения, а если учесть, что Забини все-таки лучше осведомлен о романе с Уизли, он на удивление быстро связал между собой исчезновение Драко и примирение сладкой парочки. Он не питает иллюзий относительно возможных чувств самой Джинни — в тот самый вечер в гостиной Слизерина он выпил на двоих бутылку огневиски с девушкой, которая явно не желала больше иметь ничего общего с Гарри Поттером. И сейчас через два места от него сидела не та Джиневра Уизли. В этой не было и следа от Бестии Гриффиндора. Ни капли. К половине девятого всем надоедает сидеть за столом, и студенты из Клуба Слизней расходятся по просторной аудитории, на одном конце которой Профессор Слизнорт щебечет с Падмой Патил о редких и ценных семенах, которые её мама привезла из Индии прошлым месяцем. На другом пуффендуйки с разговаривают с кем-то из Когтеврана об истории войны. Гермиона не придала бы этому значения, если бы не наблюдала реакцию Джин на любые разговоры, которые заходили о событиях прошедшего лета. Джин в такие моменты превращалась в раненую кошку, которая молчала, хорохорилась и незаметно даже для себя шипела на всякого, упомянувшего то, о чем лично она говорить отказывалась. Но сейчас Джинни Уизли стоит неподалеку и, кажется, даже вставляет редкие комментарии. В любой другой ситуации это показалось бы чем-то нормальным — все так или иначе переживают и смиряются с травмой, всем становится лучше. И только в это мгновение глаза кудрявой гриффиндорки как будто распахиваются. С самой середины лета, с самого начала того самого «посттравматического периода» Джин не становилось лучше. Вдруг вспоминаются её синяки под глазами, сон на занятиях, пропажи из комнаты по ночам, на которые Гермионе не раз указывали её соседки, рассчитывая, видимо, на беспокойство Гермионы за состояние своей подруги. И ничего. Ни разу она не попыталась разобраться, в чем дело. Ни разу не начала копаться во внутренних проблемах Джинни Уизли, ни разу не заговорила с ней о чем-то кроме отношений с Гарри Поттером. Растянутый свитер, поношенные джинсы, вечно потрепанный вид и впадины на щеках — всё это исчезло, казалось, в один миг. Ревность, ебаная ревность, полностью перекрывшая некогда блестящую интуицию. Ревность, как она могла настолько её ослепить? Секунда. И внутри Гермионы Грейнджер начал колебаться привычный миропорядок. Что-то не так, ну конечно что-то не так. Что-то неправильно с этим аккуратным внешним видом, с этой широкой улыбкой, с этим ненастоящим блеском в глазах. И в этот момент кружка, которую Гермиона держит в руках, летит вниз. Звук бьющегося фарфора оставляет после себя резкую, непривычную тишину. — Мисс Грейнджер? — Слизнорт вопросительно смотрит на Гермиону, — У вас все в порядке? — Да-да, — поток мыслей прерывается необходимостью убрать неожиданно устроенный беспорядок, — Простите, профессор, я сейчас все соберу... Но Гораций лишь щёлкает пальцами, и синие осколки исчезают бесследно. Вечер возвращается в привычное русло. Виски Гермионы продолжают пульсировать. Мерлин, о чем она думала? К какой мысли шла? Она ведь начала понимать. — Вы можете взять новую чашку в углу зала, Мисс Грейнджер, заодно налейте ещё чая, — обеспокоенность на лице профессора сменяется привычной непринужденностью, и никто вокруг, казалось, снова не обращает на неё внимания. Даже Гарри Поттер, бросивший на неё озадаченный взгляд, возвращается к разговору, получив от Гермионы кивок, означающий «все хорошо». Она чувствует, что руки снова дрожат. «Но ничего не хорошо, Грейнджер? Не будь идиоткой. Думай.» Издевательский голос в голове звучит с интонацией Драко Малфоя, и от этого гриффиндорке становится вдвойне неуютно. Решив перед уходом выпить последнюю чашку чая, безусловно не такого вкусного, как её собственный, она осторожно приближается к журнальному столику в нише кабинета. «Просто не выспалась», — проносится в голове. Проносится чужим голосом, ныне не звучащим на импровизированном ужине. Голосом Джинни Уизли, которой здесь нет. Гермиона хлопает ресницами, пытаясь унять нарастающую боль в висках. Чем старательнее она напрягает память, чем усерднее пыталась сложить одно с другим, тем сильнее становится напряжение где-то внутри черепа. — Заметила? — Грейнджер вздрагивает от неожиданности, услышав вопросительный тон в сантиметре от своего уха, моментальная реакция, и в следующее мгновение её палочка упирается в темный подбородок Блейза Забини, — Воу! Полегче, Грейнджер! У вас у всех такие рефлексы? Блейз, неподдельно ахуевая от происходящего и одновременно улавливая сильнейший эффект дежавю, спешит закрыть Гермиону спиной от остального зала. Он медленно подносит указательный палец к губам, а затем покорно опускает глаза вниз. Все-таки не следует пугать героев войны неожиданными вторжениями в личное пространство, следовало усвоить этот урок еще после того, как Уизли-младшая прижала его к стене во время приема. — Ты? Ты... Черт! Совсем совесть потерял? Нельзя так пугать, — пытаясь отдышаться от неожиданной атаки на собственные инстинкты, Гермиона делает шаг назад, убирая палочку. Теперь они оба оглядываются на продолжающийся шум разговоров и споров, доносившийся из противоположной части просторного кабинета зельеварения. — Главное не кричи, не хочешь ведь, чтобы тема разговора вон там, — он кивает в сторону оживленной беседы, — переменилась на наши с тобой обжимания возле паршивого чая? — Мерлин, какого черта? — Гермиона только сейчас осознаёт, что впервые за семь чертовых лет в Хогвартсе разговаривает с главным спонсором общешкольного пьянства и по совместительству названным заместителем Драко Малфоя в статусе главного засранца всея потока. Тем не менее, она на всякий случай всё же делает тон потише, — Что тебе нужно? На секунду оба переглядываются, словно в поисках подтверждения взаимному порыву поделиться чем-то секретным. «Драко явно не хотел бы, чтобы я впутывал в это Грейнджер.»

«Он явно что-то знает, если я окажусь неправа, выставлю себя полной дурой.»

— Так ты заметила? — Забини повторяет свой вопрос, теперь уже более вкрадчиво и размеренно. Гермионе вдруг вспоминается инцидент за занятиях ЗОТИ, и где-то на затылке шевелятся волосы от вспомнившейся злости. — Заметила что? Я не умею читать мысли. По поводу невербального, обратись к своему дружку Нотту, он у вас мастер, — Гермиона старается говорить тихо, но Мерлин свидетель — получается плохо. — Все обижаешься? Это ж шутка была, — Блейз расплывается в своей привычной кошачьей улыбке, — Да и не время сейчас. — Что ты... — головная боль все еще мешает сосредоточиться на происходящем, — Что ты имеешь в виду? — Грейнджер, я почти разочарован. Пожалуйста, скажи, что не только я заметил, как ваша Бестия сменила гнев на милость, и теперь только слепой не видит, как ни с того ни с сего она вернулась аккурат к тому, с чего начала, — По Забини видно, с каким трудом он нашел этически-нейтральную замену фразе «Опять трахается с Поттером». — Даже если так, какое тебе дело? — Гермиона практически забыла, что еще за завтраком пришла к выводу, что во всем Хогвартсе, пожалуй, только они двое пытаются понять, что творится вокруг. Знала бы она сейчас, что количество обеспокоенных нужно умножать на два. — Мне... никакого, точнее не было никакого. Твоя подружка как-то по пьяни сказала, что скорее нашлет сама на себя летучемышиный сглаз, или что она там колдует, чем снова заговорит с вашим героем. — А ты, я смотрю, любишь додумывать то, чего не было? С какой стати Джин стала бы... — Но Гермиона останавливает сама себя, моментально отрекаясь от собственных слов. Насколько много она действительно знает о жизни Джинни в последние месяцы? Не она ли несколько минут назад вспоминала такое, что не сможет больше с уверенностью назвать себя её подругой? — Так ты знаешь, про Джин и Гарри, про Джин и ... Малфоя? — Кажется, мы пришли к точке, в которой для продолжения разговора нужен алкоголь. — У вас с Малфоем это не любая точка в разговоре? — Грейнджер наигранно щурится, а сама молится Годрику, чтобы запустившийся мыслительный процесс в голове наконец раскачался и позволил ей додуматься. — Моя слава меня опережает, — Блейз ухмыляется, и Гермиона демонстративно закатывает глаза, — У Малфоя в комнате две моих бутылки огневиски. Думаешь, он захочет поделиться, или эта сволочь все еще сидит в запое за закрытой дверью? Гермиона, кажется, только сейчас понимает, почему слизеринский сокольничий пришел к ней. — Забини... — Хотя не отвечай, сам у него спрошу, только дверь мне открой, — Блейз собирается развернуться и направиться к выходу, но маленькая неуклюжая ладонь резко хватает его за руку. — Забини, стой. — Хватит тебе, Грейнджер! Определенно есть, что обсудить, проведи меня в Башню, — но глядя на странное выражение лица Гермионы, он очевидно остужает свой пыл и нехотя собирается дослушать. В самом деле, чего это он, не проще ли было сразу обсудить все с Драко? Снести дверь в его чертову башню и делов-то... — Малфой не возвращался с понедельника. На протяжении следующих пяти секунд Гермиона пристально следит за тем, как меняется выражение лица Блейза. Ну конечно, он думает, что Драко закрылся на своей половине башни Старост и не покидал её. Это ведь так похоже на Малфоя. В этот момент Гермиона ужасается тому, что за несколько месяцев жизни под одной крышей правда успела запомнить повадки соседа. Только в этот раз он, очевидно, поступает в обход предсказуемому варианту. И это, кажется, не на шутку пугает Забини. — Блять, — он тихо ругается и в очередной раз оглядывается на кабинет. Все настолько увлечены, что их короткий разговор не привлекает никакого внимания. И слава Мерлину. — Тридцать минут. Буду ждать у портрета. — Но... — Гермиона не успевает даже договорить, как Забини в две секунды оказывается у выхода в кабинет, сухо прощается с преподавателем и убирается восвояси. Гермионе требуется несколько минут, чтобы ещё раз уложить все в ноющей голове. Только Мерлин знает, как она ненавидит свою метеочувствительность. Пока она тщетно пытается найти правдоподобную отмазку тому, что собирается свалить отсюда как можно раньше, она неожиданно оказывается в компании тех, кто, в общем-то, и есть косвенная причина головной боли. — Герм! Ещё не надоело вести светские беседы? — воодушевлённый, по-другому не скажешь, голос Гарри Поттера доносится откуда-то слева. Он не спеша подходит к ней, держа за руку Джинни, — Мы тоже не в восторге. Сволочь. Он знает, что больно. Знает, что она влюблена. И все равно смеет появляться на глазах с самодовольным и предательски счастливым видом. Как будто специально напоминая, что не она — единственная. Не она Избранная Гарри Поттером. Ногти начинают царапать внутреннюю сторону ладони — это отрезвляет накатившую обиду. Опять. Грейнджер поднимает глаза на Джинни, пытаясь найти подтверждение своим подозрениям. — Я, кстати, так и не спросила, — Гермиона вкладывает в этот диалог всё оставшееся самоуважение, — Как вышло, что вы помирились? «Тебе до жути любопытно, тебе до жути любопытно, просто сука сделай вид, что тебе до жути любопытно!» — Эм... — в ответ на простой вопрос Гарри мнётся. Подумать только, он действительно думал, что никто не спросит? Что все решат, что так и должно быть? — Честно, оно само вышло. Вообще, нужно сказать тебе спасибо, Гермиона, в тот день, когда ты убедила Джинни со мной поговорить, мы и помирились. Он врёт. Теперь Гермиона не просто видит, она видит. — Я тоже хотела сказать спасибо, — по телу Гермионы проходятся мурашки. Это говорит Джиневра Уизли, вне сомнений, но слова как будто не принадлежат ей. Становится жутко, — Ты настоящая подруга. Рыжеволосая гриффиндорка дарит Гермионе очаровательную улыбку, и Гермионе дурнеет. Блеск. Она было почти тает от непривычной теплоты, исходящей от Джинни. Но язык за зубами не удерживается. — Значит, даже ситуацию с Малфоем забыли? Это здорово, что вы идёте дальше, несмотря на прошлое, — карта разыграна, и Гермиона ждёт реакции. Всего на секунду ей кажется, что пальцы младшей Уизли, так цепко переплетённые с пальцами Гарри, дрожат и отпускают руку. Поттер не реагирует, но подсознательно Грейнджер знает, каких усилий ему стоит открыто лгать в глаза. — Мы... мы решили, что так будет лучше, — Джин возвращает самообладание, — Гарри любит меня, а я люблю его, так ведь? Разве много удивительного в том, что мы хотим быть вместе? Да что с тобой не так, Джинни? Если бы слова могли наносить колюще-режущие... а впрочем лучше не знать, что бы случилось тогда. — Я... я рада, — Герм опускает глаза в пол, стараясь ресницами удержать накатившие слезы и сглотнуть противный ком в горле. Может все это просто паранойя? Может у Забини начались проблемы с алкоголем и он тоже стал параноиком? А она просто ревнивая дура и ей проще придумать себе невесть что, чем поверить в то, что она окончательно потеряла любой шанс получить взаимное? С чего она вообще взяла, что может ставить под сомнение выбор другого человека? Из кабинета Гермиона вылетает, даже не попрощавшись. Тёмные коридоры становятся как будто уже. Потолки ниже. Все в этом огромном замке давит, и кажется, что нечем дышать. Она не замечает, как почти добредает до своей Башни, сохраняя только два желания на этот вечер: отмыться от липкого разочарования под горячим душем и выпить вторую бутылку купленного на досуге мартини. Она заворачивает за угол. — Какого Мерлина?!... Черт, — на Гермиону, растрёпанную, поникшую, с вот-вот выступившими слезами, смотрят три пары змеиных глаз. Нет, не тех, что вызывают ужас в темноте. Скорее тех, что заносчиво позволяют себе поджидать возле чужого личного пространства. — Я думал, ты приглашаешь, — Забини в очередной раз за вечер растекается в ухмылке. — И когда я успела вас пригласить? — Гермиона окидывает взглядом толпу возле двери, и это все ещё напоминает глупейший и не самый приятный сон. И правда, только во сне Гермиона Грейнджер, Блейз Забини, Астория Гринграсс и Пэнси Паркинсон могли собраться в одном коридоре. Кажется, исключительно Забини старается делать вид, что все хорошо. Астория заметно взволнована, хотя это не мешает ей вальяжно водить пальцем по резьбе картинной рамы, что буквально кипятит изнутри кудрявую гриффиндорку. Паркинсон старается держаться так, словно это очередная нерациональная дичь, организованная Блейзом. Видимо, не в первой. Гермиона непонимающе хлопает ресницами, пока Забини наконец берёт на себя роль ведущего на свадьбе, когда нужно познакомить слишком далеких родственников. — Ах да, совсем забыл, что вас нужно представить! — Он как ни в чем не бывало кивает в сторону своей девушки, — Это Пэнс, а это... — Мы знаем! — почти хором отвечают девушки, от чего Забини, кажется, моментально перестаёт хотеться брать на себя роль проводника. — Я повторю, какого Мерлина? — теперь звучит голос одной Гермионы. — Я посчитал, что проще будет искать Драко вместе, раз уж ты его соседка, то должна что-то знать. Он выпытывающе смотрит прямо в глаза. — Тем более, вы вроде как все это время живете под одной крышей... хотя если честно, я никогда не понимала, как они друг друга выносят, — Последняя ремарка явно обращена лично к Блейзу, однако на саму Гермиону Пэнси смотрит без всякого отвращения. Странно. Гермиона и правда ведь должна что-то знать, и может даже знает. По крайней мере догадывается. Таким раздавленным был Драко в то утро: пытался шутить, даже получалось, вот только криво. Нестройно. Слишком. На несколько секунд повисает неловкая тишина, но этого хватает, чтобы Грейнджер, то ли от растерянности, то ли от неожиданности, приглашает всех внутрь и предлагает чай. Одними губами прошептав пароль, она буквально на одном дыхании влетает в свою/не только свою гостиную. «Серьезно, чай?» — Без сахара, — Астория лениво, но не без доли обеспокоенности, вежливо кивает на вопрос, и бесцеремонно падает на первое кресло, — Я даже готова простить тебе то, что ты меня выдернул, Блейз, все-таки Башня Старост — это курорт. — Ты была здесь раньше? — Гермиона настолько искренне округляет глаза, на что вся троица моментально припрыскает, стараясь не выдать очевидное. Думай, Герми. От неожиданности гриффиндорка напрочь забывает о том, что гостиная Старост Школы пока не является проходным двором общего пользования. — Стой, так это... — Гермионе по-прежнему плохо даются простые логические связи. Ну, не её сегодня день. Тем не менее, «проблемы» со сном на протяжении всего сентября она помнит прекрасно, — Так это вы весь сентябрь ... шумели. Астория, Пэнси и Блейз прекращают откровенно хихикать, и, стараясь сделать как можно более сосредоточенное лицо, успокаиваются. — Допустим, — Гринграсс-младшая не прекращает слегка улыбаться, пока пепельные волосы, как показалось Гермионе, сами горят, отражая свет факелов подобно зеркалу. Она впервые и не без удивления отмечает хороший вкус Драко Малфоя, — Это было давно. — Мне нет дела, — Грейнджер осекается и тут же напыщенно фыркает, но ни капли демонстрируемой неприязни в ней нет. Она, кажется, начинает понимать, почему все они здесь. Лучше ведь поздно, чем никогда? — Когда ты видела засранца в последний раз? — От веселья как будто не остаётся и следа. День Гермионы Грейнджер начался хуже, чем заканчивается. Кто бы мог подумать, что совершенно чужим людям, последним трусам и предателям всего магического сообщества не плевать друг на друга? Что в её маленьком мире, прошедшем через огонь и воду, после всего пережитого пойдет трещина, в то время как дружба тех, кто, казалось бы, на неё не способен, станет только крепче? День Гермионы Грейнджер заканчивается лучше, чем начинался. В попытке собрать воедино осколки разлетевшейся мозаики, они говорят, забыв, кажется, обо всем произошедшем в последний год, преследуя одну и ту же цель. Ведь все они оставались наблюдателями в истории, а теперь, кажется, наконец стали её частью.