Look into my eyes

I can’t make the past go away.

But I’ll make you forget it

Гермиона нервно наматывает круги по периметру тёмного здания, пока ранний снег заполоняет собой пустую улицу. Последние события отдаются в груди очередным пропущенным ударом, и она зажмуривается, поднимая глаза на тонкую полоску света где-то вдалеке. В эту секунду Рон мирно храпит в одном из многочисленных коридоров, и Гермиона тяжело выдыхает, вспоминая, сколько всего натворила за эту ночь. Перехватить колдомедика раньше, чем он встретился бы с мистером и миссис Уизли оказывается не так сложно, убедить его сохранить тайну Джинни — немногим сложнее, а вот уговорить Рона отправить родителей домой стало едва ли посильной задачей. Бывший парень Гермионы Грейнджер не прекращал подозрительно щуриться и искать подвох, и только спустя час-другой они смогли прийти к тому, что Джинни сейчас меньше всего пойдет на пользу паникующая Молли и полный жалости и обеспокоенности взгляд Артура. Герми в очередной раз ловит снежинку кончиком носа и нервно сглатывает. Теперь на всём белом свете погружены в детали только Драко, Блейз, она сама и Гарри, мать его, Поттер. Она чуть было не включает в этот список Асторию и Пэнси, но вспоминает, что девушки были в курсе только части истории, и только той, что касалась непосредственно Малфоя. В очередном восхищении такой неожиданной слизеринской сплоченностью она машинально тянется в карман, но все, что она там нащупывает, это лёгкую и опустошенную пачку сигарет. «По крайней мере сейчас есть время» — с этими словами на губах Грейнджер трансгрессирует в ближайший немагический район Лондона, чтобы продолжить прогулку и поискать круглосуточный табачный. Она не знает, сколько времени бродит потом по переулкам, но к моменту возвращения в Мунго занимавшийся рассвет превращается в холодное мокрое утро, и по осточертевшей за несколько часов лестнице она поднимается под характерный аккомпанемент хлюпающей слякоти под ногами. После того, как у крыльца больницы появился Драко, у Гермионы вдруг зародилось стойкое ощущение снятой ответственности, как будто она временно должна была заботиться о чем-то ценном, пока не вернётся тот, кто справится лучше. Она еле слышно открывает дверь в палату, изящно избегая развалившегося на скамье Рональда, и так же осторожно, практически на цыпочках делает несколько шагов за плотную ширму. На пару мгновений у Гермионы заканчивается воздух, потому что картина, которую она видит, поражает до кончиков пальцев своей необыкновенностью. В районе лёгких всё сдавливает и она думает, что сама продала бы душу за то, чтобы оказаться внутри подобной идиллии. Джинни мирно спит, оставаясь в том же слегка неестественном положении, слишком прямом, чтобы так могли лежать здоровые люди. Правая рука её покоится на животе и крепко сцепляется с пальцами слизеринского принца, пока другая ладонь спрятана где-то в белых волосах, по-детски ласково касаясь запястьем лица Малфоя. Драко дремлет у неё на груди, но от щелкающего звука закрывшейся изнутри двери он медленно поднимается, как будто его застали за чем-то запрещенным. Но руку не отпускает. — Грейнджер? — он настороженно моргает, стараясь смахнуть сонливость, — Ты ещё здесь? — Хотела убедиться, что с ней все в порядке, — Гермиона старается говорить так тихо, как только может. — Конечно же, блять, не всё в порядке, — Драко хмурится, и тень полыхающего гнева скользит по бледному лицу, — Только Мерлин знает, как вообще после такого... — Но ты же здесь, — Грейнджер пытается приподнять правый уголок губ, — По крайней мере, одной проблемой меньше. — Каким образом Забини вообще меня нашел? — Драко смотрит на неё очень внимательно, словно готовясь ловить каждое слово. — Мы... мы заметили, что что-то не так, — гриффиндорка запинается, а потом вываливает всё, как на духу, — Я начала догадываться, что во всей этой истории с воссоединением Гарри есть нечто странное, никак не стыкующееся в голове. А на днях меня подловил Блейз и сказал о том, что беспокоится за тебя и тоже замечает весь этот абсурд. Мы договорились, что я помогу им найти тебя вместе с Гринграсс и Паркинсон, а потом уже спрошу насчет Джин, но всё пошло не так, как надо... ей стало плохо и Джинни срочно забрали сюда, я воспользовалась суетой и посмотрела по Карте Мародеров, нет ли тебя в замке. После этого... после этого узнала об амортенции и отправила Забини патронуса, рассказала все что сама знала и оставалось только надеяться, что они втроем смогут придумать, где тебя искать. Если честно, я боялась, что твой друг не сможет с тобой связаться и тогда... — Он и не смог, — Малфой, до этого внимательно слушающий, наконец начинает говорить, — Он каким-то чудом вытащил меня из паба и объяснил. Всё объяснил. — Ты знаешь, — Гермиона устало облокачивается на белую стену, — когда она очнулась, она звала тебя. Не знаю как, я была уверена, что ты здесь нужен, поэтому передала с патронусом просьбу срочно тебя притащить. Мне казалось, что если ты не объявишься в самые краткие сроки, Джин никто не сможет успокоить. И вот ты здесь, а она тихо спит. Не думала, что между вами все настолько... важно. — Я уже говорил «спасибо», Грейнджер, прекрати провоцировать меня на ещё одну благодарность, — Драко наконец отворачивается и теперь его глаза прикованы к обладательнице рыжих волос. — Мне не сдалась твоя признательность, честно, — бессонная ночь не оставляет сил на какие-либо препирательства, — Я сделала это всё для Джин. — Стало стыдно? Поттер оказался не таким белым и пушистым, ха, Грейнджер? — На секунду Драко забывается и язвит, но практически сразу осекается, — Ладно-ладно, мы все здесь хороши. На самом деле ты сделала то, чего не смог я. Докопалась до сути. Если бы я так быстро не разочаровался во всём и не съебался из Хогвартса, может быть всего этого не случилось. Драко вдруг снимает с себя роль непреклонной стены, которая готова отгородить Джинни от всего на свете, и нахлынувшее чувство вины снова начинает просачиваться сквозь кирпичики. Всё то, что нужно запрятать подальше, чтобы целиком и полностью укрыть собой хрупкое веснушчатое тело, вдруг начинает рваться наружу и Гермиона видит, как блестят серые глаза. — Никто не мог этого предугадать, Малфой, — она чувствует, что должна что-то сказать, что-то явно ободряющее, — Не трать силы на самобичевание, они нужны тебе для другого. — Да. За несколько минут Гермиона Грейнджер видит, как из мальчика, цепляющегося за родные для него пальцы, неровно сопящего и совсем по-детски милого во сне, Драко Люциус Малфой сначала превращается в не по годам серьезного мужчину, а потом позволяет себе на несколько секунд выпустить внутреннюю боль в виде одинокой слезы, чтобы через пару мгновений снова собраться и быть готовым держать себя в руках. И все — ради Джин. Каштановые кудри легко колышатся, и Гермиона думает, что так наверное и выглядит то самое, настоящее, что магглы привыкли романтизировать в бульварных новеллах и увековечивать в замочках на мостах. — Гер... Гермиона? — тихий голос Джин выводит мисс Грейнджер из минутного ступора. Тяжелым мутным взглядом она мечется от неё к Драко, и обратно, не совсем понимая, что происходит, пока на лице Малфоя не проступает облегчение. Боги, как он всё-таки соскучился. — Тише, — Малфой еще крепче сжимает её ладонь, — Все хорошо. — Где... где мама? — Джин озирается по сторонам, стараясь сосредоточиться, но голова болит так сильно, что попытки думать превращаются в изощренную пытку. — Прости, если я сделала неправильно... но они ушли. Я думала, что ты не захочешь объясняться, а они обязательно бы что-то поняли, если бы постоянно были рядом, — Гермиона пытается оправдаться. — Они не знают, — отрезает Драко, отвечая на немой вопрос, застывший в глазах у Джин, — Спасибо Грейнджер, никто не знает. Глаза Джиневры на мгновение светлеют и в них наконец-то появляется ненадёжное спокойствие перед тем, как она дёргается, и Драко снова чувствует дрожащие пальцы. — Герм, ты... это была ты? Когда я очнулась, это ты вбежала в палату? — Да, — Гермиона робко подходит ближе и сама перестаёт понимать, как ей вобще извиняться, — Мерлин, мне столько нужно тебе сказать, прости, Джинни! — Ты знаешь... — Джин стоят огромных усилий произнесенные слова. В голове роем крутятся смешанные и спутанные проблески мыслей и воспоминаний, — всё? Блять. Если бы она тогда не уговорила её пойти с Гарри. Если бы только она не пригласила её в Выручай-Комнату. Это вдруг подогревает внутри Джинни еле тлеющий огонёк гнева, и чтобы не ляпнуть лишнего, она просто обрывает разговор. — Знаю. Вот так просто. Первобытный страх, окутывающий от одной только мысли о раскрытии самой страшной тайны, липкими каплями стекает по внутренней стенке охрипшего горла, но теперь он не всепоглащающий, и на том спасибо. — Грейнджер, тебе пора, — как будто улавливая желание Джин, Малфой недвусмысленно кивает на дверь, и под разочарованный, но все же понимающий вздох, провожает взглядом копну волнистых прядей, скрывающихся за проходом. Они остаются одни. — Скажи... ты видел? — Джин ударяет наотмашь, выбивая землю из-под ног, и поднимает на него мокрые глаза, пока он физически ощущает, как продолжают трястись её руки. Уточнений вопрос не требует и пространства для фантазии не оставляет. Она хочет знать, как много успел узреть слизеринец, когда использовал легиллименцию ночью. Видел ли Малфой ухмылку на лице Избранного, когда тот бесцеремонно входил в неё, видел ли небольшую грудь в его руке, дергающуюся от резких движений спину, на которой вперемешку с веснушками располагались ставшие родными шрамы. Видел ли, как она, спустя череду упрямых и неопытных прикосновений, громко и наиграно кончала под Гарри Поттером? — Видел. — Мерлин... — Эй, посмотри на меня, — Драко наклоняется к ней, пытаясь хоть как-то сгладить всё сожаление этого момента, — Поттер заплатит за это, я тебе клянусь. На дне карих глаз моментально вспыхивает паника. — Драко, нет! В этот крик она, кажется, вкладывает все остатки своих сил, и поэтому моментально обмякает на подушке, продолжая уже шепотом. — Не смей. Ты не можешь. — Похуй. — Я прошу тебя, я умоляю, не нужно... — если бы у неё была возможность, она бы прямо сейчас начала бить своими маленькими кулачками по его торсу, разбила бы что-то, что непрочно стоит, желательно стеклянное, а потом долго ругалась. Но той неудержимой в своей неподдельной злости Джинни здесь сейчас нет, и она сама не знает, вернётся ли. — Пообещай, что не сделаешь ничего. — Нет. — Драко... — Я сказал нет. Она смотрит на такие родные радужки цвета мокрого асфальта и ловит себя на мысли, что почти забыла, насколько они красивы. Несколько мгновений, проведенных в молчании, напоминают обо всём, через что они прошли вместе и на душе становится чуть менее паршиво. Черт возьми, он действительно здесь. Он действительно рядом. Драко больше всего на свете хочется сейчас прикоснуться к этим закусанным губам, с которых солёные слёзы окончательно смыли остатки того отвратительного блеска. Они далеки от рекламы косметики на билбордах, но маленькие трещинки так похожи на те, что приковали его взгляд целую вечность назад, когда случился их первый поцелуй. Они просто есть — свои и желанные. Но Малфой боится лишний раз дотронуться до тела, которое помнит чужую кожу, спугнуть и без того расшатанное спокойствие на её лице. Боится снова что-то испортить. — Послушай меня, пожалуйста, — Джин приподнимается, и теперь он может чувствовать её дыхание, — Если ты сделаешь глупость, окажешься за решеткой. Он герой войны, Драко, а ты и так на испытательном сроке, за тобой следят. Ты не знаешь... — она напрягается, словно заставляет себя вспомнить нечто важное, раскопать произнесенные когда-то слова среди болезненных эпизодов своей памяти, — Не знаешь, что все министерство только и ждет, когда ты допустишь ошибку. — Тебя послушать, так я совсем придурок и ничего не понимаю. — Не понимаешь... ты думаешь, они хотят просто доказать твою неисправимую сущность? Н... нет, — Джин отчаянно расходует всю энергию, которую только может наскрести внутри, на эти слова. Драко хочется встряхнуть её как следует и заткнуть, чтобы не растрачивалась на глупости. — Ну все, хватит. Тебе нужно отдохнуть, выброси это всё из головы. — Мерлин, дослушай же ты меня! — Громко по меркам этой палаты, но почти шепотом, — Ваши счета, Драко. Деньги. Когда он говорил о тебе несколько дней назад, он упоминал, что министерство давно засматривается на вашу ячейку в Гринготс, у них просто нет формальной причины её арестовать и конфисковать в пользу магической администрации. Драко не моргает. Подонки ебаные. — Я не дам повода. — Ты только что сказал, что все равно собираешься мстить. Её язык не поворачивается сказать «за меня», но оба понимают, почему именно Драко так хочется разодрать худощавое тело Мальчика со шрамом и бросить в Темзу. — Что ты хочешь, чтобы я сделал... забыл? Отпустил? Да меня в дрожь бросает от мысли, что ты будешь жить дальше, вспоминая всё это. То, что я видел. К горлу подкатывает рвотный позыв, а кулаки так сильно стискиваются, что Малфой не может разжать их, даже если бы захотел. Теперь, когда жизнь Джин уже не висит на волоске, в голову снова лезут всевозможные варианты превращения бытия Гарри Поттера в сущий ад. И пока лучше, чем изощренный и продуманный план, остаётся только старый добрый способ решения проблемы — просто убить его голыми руками, так сильна полыхающая ненависть. Джинни же тянется к нему, неуверенно-необходимым движением прогоняя гнев, и на своей скуле Драко чувствует прикосновение холодных ногтей, когда тыльная сторона ладони проходится по щеке и оставляет едва ощутимое касание. Она выглядит вселенски уставшей и слишком хрупкой: опухшие глаза, неровный цвет лица и синяки под нижними ресницами, но все равно кажется слишком красивой. Такой родной, что Драко поддаётся секундному порыву, наклонившись вперед так же несмело, как когда-то в первый раз. Джинни тоже жмётся к нему, словно они не виделись тысячу лет и только сейчас допущены до простой человеческой ласки. Боги, сколько он её не целовал? Но стоит ощутить мягкую плоть и знакомый запах мелиссы со льдом, как тело Джинни, подаваясь непонятному инстинкту, вытягивается и перестаёт подчиняться. Вкус таких, сука, желанных губ отдаётся звоном в затылке и помутнением перед глазами — это всё, что успевает почувствовать Малфой, прежде чем его отталкивают. Он непонимающе смотрит на лицо, окруженное водопадом огненных волос. — Я... я не понимаю, — Джинни ошарашенно смотрит ему прямо в глаза, полностью разделяя его собственную растерянность и стараясь поймать остатки недопоцелуя на губах, — Я не могу... — Что случилось? Это из-за меня? — Нет... нет-нет, — она лихорадочно повторяет это слово, пытаясь раскопать в себе причину неприятия близости, когда слишком отчетливая картина всплывает перед ней во всех подробностях, и где-то между ног неприятно отзывается. Высохшие уголки глаз снова намокают. Малфой, кажется, понимает, в чём дело. — Если некомфортно, я просто не буду прикасаться, хорошо? — Ему физически сложно прямо сейчас не пригвоздить её к кровати, закрывая собственным телом от всего внешнего мира, не прижать к себе до хруста спины, не сомкнуть пальцы на тонкой талии, но Драко держится. Он снова слишком обеспокоенно смотрит на неё, и у Джин вырывается громкий вздох: в его взгляде столько эмоций, от ненависти до вожделения, от страха до нестерпимой жажды её, что кажется, светловолосая голова не выдержит такого спектра. — Не позволю, я не позволю... «Это просто психологический блок, Джин, нужно продышаться и успокоиться. Это ведь Драко, это не Поттер, всё хорошо», — она так старательно сейчас убеждает саму себя в том, что касается исключительно её подсознания. Того самого подсознания, которое когда-то иррационально толкало её прямо к Малфою, а теперь оставляет такую подлость. — Я не позволю этой сволочи испортить ещё и это... — она вдруг смотрит на Малфоя полным решимости взглядом, — Забери их, Драко. Я прошу тебя, забери. Драко даже не может скрыть то, как опешил от этой просьбы. Он просто пялится на неё, не в силах пошевелиться, когда Джиневра с трудом поднимается еще выше, теперь полусидя устроившись на подушке и еще дальше отодвигаясь от него. Их общую тишину прерывает колдомедик, некстати зашедший проведать. Он о чем-то спрашивает, что-то произносит, но Драко не слушает, и приходит в себя только когда Джин глотает какое-то зелье не глядя. Малфой было подрывается и угрожающе вглядывается в лицо целителя, но тот лишь миролюбиво улыбается, одним взглядом призывая остыть. — Не беспокойтесь, это восстановит силы, — мужчина средних лет внимательно смотрит сначала на него, а потом сосредотачивается на гриффиндорке. Морщинка на её лбу разглаживается и головная боль, мучившая с момента пробуждения, отступает на глазах. — Спасибо Вам... за все, — Джиневра, как ни в чем ни бывало, пытается состроить максимально благодарную гримасу, с трудом управляя мышцами рта. — Хранить врачебную тайну — мой долг. — Какой прогноз? — Драко в два прыжка оказывается перед ним и заслоняет Джинни. Слишком участливо. Слишком заботливо. Он не видит, как на бледных щеках позади него выступает румянец. — Мы редко сталкиваемся с подобным, мистер... — Малфой. Драко Малфой. — Мистер Малфой, к нам нечасто доставляют пациентов с серьезными повреждениями. Я говорю не о физических, разумеется, но длительные манипуляции над сознанием приводят к тому, что силы волшебника иссякают и наступает стадия иссушения. Именно это произошло с мисс Уизли прошлым утром, неразумное использование зелий, особенно таких сильных, как это, не проходит бесследно, учитывая наличие в организме следов сильных психотропных веществ наркотического происхождения... — Значит, вы всё же таким занимаетесь? — Драко знает ответ на вопрос, знает, что звучит он глупо и не к месту, но желание быть в курсе абсолютно всего, вплоть до последней буквы в названии того, чем именно лечат Джинни берёт верх и заставляет вырываться наружу волны беспокойства. В конце концов, он и сам хотел учиться на целителя. — К сожалению или к счастью, волшебный мир и мир магглов тесно интегрированы друг в друга, предотвратить всякого рода увлечения невозможно, неужели вы думали, что мисс Уизли единственная волшебница за всю историю, которая совершила ошибку? — Я... нет, конечно нет. Я всего лишь... — Вы волнуетесь и это ясно, но после нашего разговора с вашей подругой, я сомневаюсь, стоит ли держать в неведении ещё и родного брата. — Стоит! — Джин, наконец, подаёт голос, напоминая присутствующим, что она всё еще здесь. Как будто Драко может хоть на секунду об этом забыть. Невозможно. — Я заплачу, сколько потребуется, — Торг сейчас совершенно неуместен, но Малфой не может полностью забыть старые привычки. Большую часть проблем всегда можно решить золотыми галлеонами. — За кого вы меня держите, молодой человек, — мужчина очевидно обижается от такого неожиданного заявления и теперь выглядит растерянным, — Да чтобы я... Я дал слово этой милой девушке, Гермионе кажется, что сохраню это знание и помогу, не придавая дело огласке. Конечно, мисс Уизли стоило раньше обратиться за помощью. Теперь мне нужна от вас честность. Мистер Малфой, вы не покинете нас ненадолго? Джинни тут же сжимается, как маленький ребёнок. Заметив это, Драко еще сильнее выпрямляется, и если бы можно было вцепиться ногами в пол, именно это он бы непременно сделал. И одного взгляда на него достаточно, чтобы понять: он никуда не уйдет, даже если нужно будет драться. Благо, драться с ним никто не собирается. — Что ж... хорошо, — врач смотрит на Джин с тенью едва уловимого одобрения, после чего начинает спрашивать обо всём, что предшествовало не только случившемуся, но и самому появлению гриффиндорки на пороге седьмого курса. Она последовательно повторяет историю, которую Драко уже слышал, и теперь, собранная вместе и рассказанная целиком, она кажется еще более кошмарной. Как ни крути, получается, плохих дней было больше, чем хороших, и это тяжелым грузом падает где-то внутри Малфоя с каждым произнесенным Джинни словом. Отвечать ей явно проще после принятого лекарства, теперь уже самого настоящего, ни в какое сравнение не шедшего ни с украденными из школьной больницы зельями, ни с раздобытыми сыворотками. Ей действительно легче — не заглушающе, не «почти», а легче. Спустя тридцать или сорок минут, Драко не считает, колдомедик поднимается с угла кровати и слегка хмурится. — Что ж, судя по тому, что в последний раз вы подвергали себя воздействию определенных веществ более трех недель назад и до сих пор не испытываете тяги сорваться, психологическую сторону проблемы практически удалось решить. Но вашему организму нужна помощь для полного восстановления, самое главное сейчас не допустить рецидива. — Все будет так, как вы сказали, не сомневайтесь, — Драко снова влезает в разговор, хотя обращаются не к нему. И даже не стыдно. — С таким контролем, мисс, вы действительно быстро вернетесь к привычной жизни, — кажется, врач едва сдерживается, чтобы не усмехнуться, — Если в течение месяца будет соблюден грамотный прием медикаментов, то в последствии вы сможете прекратить лечение и забыть о том, что всё это когда-либо случалось с вами. И хотя «забыть» для Джинни сейчас единственно желаемое, она не может не обратить внимание на остальные слова. Она действительно может вернуть всё на свои места? Неужели её жизнь, её треснувшая, несколько раз переклееная по кусочкам жизнь, может стать нормальной? Не верится ушам. — А теперь, пожалуйста, отдыхайте. Завтра с утра вы сможете поехать домой, и конечно если восстановление пойдет так же хорошо, через неделю-две вернетесь в Хогвартс. И все же, мисс Уизли, вам несказанно повезло, что тело волшебника в меньшей степени травмируют простые химические соединения немагического происхождения. Иначе... — Ни к чему об этом, — Драко болезненно бледнеет при одном только упоминании вероятности летального исхода. — Ну, тогда я вас оставлю. Глядя на то, как удаляется этот необыкновенный в своем понимании человек, Малфой снова возвращается на место подле Джинни. Она, кажется, прямо сейчас анализирует всё сказанное. «Смогу играть в квиддич, смогу спать, не просыпаясь от головной боли... смогу не чувствовать боль... Но не смогу целовать». От этих мыслей она, секунду назад воодушевленная, снова сникает, и как только дверь в очередной раз оказывается закрыта, а тишина снова наполняет палату, прерванный разговор возобновляется там же, где и начался. Малфою хочется только крепко обнять, разделить будоражащее чувство освобождения и наивной радости от того, что шанс пережить всё это и закрыть гештальт преподнесён им обоим минуту назад, но потускневший голос Джин остужает его пыл. — Я не смогу... я буду держать дистанцию и мучиться, заодно и тебя мучить, — она продолжает уже более уверенно, — если бы ты просто наложил забвение... — С ума сошла? — Малфой резко обрывает её, когда до него окончательно доходит, чего именно хочет от него Джинни Уизли, — Я не стану. Ты вообще слышала, что тебе сказали? А если я вмешаюсь в твою память, а тело отреагирует срывом? Джинни почти физически плохо от этого подобия отказа, но храбрый гриффиндорский взгляд никуда не девается. — Забери только часть, я не прошу менять всё. Я хочу, чтобы ты убрал эту мерзость, — Она собирается с силами, чтобы договорить, но голос срывается, — Это постоянно перед глазами. Драко понятия не имеет, как вообще может выполнить то, что она от него хочет. В её состоянии это совершенно точно самоубийство. — Чем ярче воспоминание, тем сложнее стереть... если это вызывает в тебе сильные эмоции, будет трудно и я вообще не знаю, смогу ли. — Ты сможешь, — в потухших зрачках вновь мелькает огонёк, который в последний раз Малфой видел в своей собственной спальне, когда ночами она позволяла ему раз за разом доказывать, что доверяет. Верит. Хочет именно его рядом. Он зарывается рукой в собственные волосы и жмурится, стараясь придумать другие аргументы, пока Джин внимательно следит за каждым движением, вытирая влагу с лица, — Пожалуйста. — Ты не знаешь, о чем просишь, — он злится, но не понимает, на кого. Не только перед Джин как на повторе летают картинки с ужасными для осознания сюжетами, вот только Драко откуда-то черпает силы отгонять их подальше. Не поддаётся и знает, что ей еще хуже, и от этого хочется превратиться в мелкий гравий на полу, рассыпаться в единственное слово «прости» и никогда больше не потревожить. Но Драко терпит — и снова, для неё. — Я прекрасно знаю, о чём прошу, — она смотрит ясно и абсолютно уверенно, а Малфой вдруг понимает, что вот-вот сдастся под тёплыми лучами её взгляда, — Неужели ты сам не видишь... не хочешь... Да, он определенно хочет, чтобы всё забылось и не стояло стеной между ними, между их душами и телами заодно, и как бы романтично не было сказать, что сейчас на первом месте исключительно психологический комфорт, это не совсем так. Драко едва ли позволяет себе мысли ниже пояса, а о своем свежем загуле, который к счастью не успел закончиться тем, о чем он бы сокрушительно жалел, он предпочитает забыть насовсем. Но это не меняет одного единственного факта: он до дрожи в коленях соскучился по гриффиндорке, выкрикивающей его собственное имя и прижимающейся так, блять, близко, что остается только задохнуться в поцелуе и раствориться в угловатом, но прекрасном теле без остатка. Драко сглатывает. — Заставь меня забыть, — Джинни повторяет его имя теперь более требовательно, а затем с огромным усилием двигается ближе. Кажется, что из неё сейчас вытряхнет душу, настолько крупная дрожь пробивает её теперь, но она не отступает, — Заставь не вспоминать никого, кроме тебя. Как угодно, заставь. — Я не смогу, Джин, — Драко обжигается этими словами. Она же знает, что он изо всех сил старается не ранить, так зачем же просит так много? — Хватит твоих сожалений, я серьезно, — нарочито твердый голос контрастирует с потрепанным видом Джин, но она не сдаётся, смотрит с вызовом и в то же время умоляет. И наконец, делает это: вскидывает свой чертов подбородок. Спустя столько времени, что Драко неосознанно любуется непривычной картиной, — Не нужно меня жалеть. Жалость... от кого угодно, только не от тебя. Просто позволь забыть, ты же Драко, мать его, Малфой! Да. Он ведь Драко, мать его, Малфой. И у него насчет «забыть» собственная идея. Он наклоняется, а на дне графитовых глаз фениксом загорается надежда. Мерлин, он так сильно скучал. Черт возьми, бесконечная череда повсеместного депрессивного кошмара оставила ему только мысли как там Джинни и он почти забылся в своей немой и абсолютно логичной концентрации на ней одной, а теперь откуда-то из груди фонтаном бьёт противоречащее всем правилам о личных границах, желание целовать каждый миллиметр, каждый кусочек Джиневры Уизли, не оставить ни единого места, где он не запечатлел бы собственный невидимый след. А может и видимый — с этим он как-нибудь позже разберётся. — Я не буду забирать твои воспоминания, — так опаляюще-близко, что Джин едва ли может позволить себе еще секунду. Она дергается, но поздно: Драко нависает над ней, взглядом, руками, словами пригвоздив к скрипучей кровати так, что не выбраться. Никак. А потом слабый шепот, и в дверь летят две магические вспышки, оповещая о наложенных чарах, — Ты сможешь довериться? — Но я не... — договорить Джинни не дают, только острая бледная скула точёного лица прижимается к щеке, слишком тесно и чересчур рвано. Малфой совершенно не понимал до этой самой секунды, как на самом деле не хватало этого ощущения и как далеко он готов зайти сегодня. Тонкая рука протискивается между головой Джин и подушкой, и пальцы закапываются в длинные волосы, такие, сука, потрясающие и такие родные волосы, еще секунда — и вспыхнут. Джинни может только смотреть на него, широко распахнув ресницы и почти не дыша, пока на шее остаются требовательные и в самом что ни на есть извращенном смысле собственнические поцелуи, словно с орудия убийства стирают неугодные отпечатки тряпкой. Драко сегодня и есть эта самая тряпка, его всё устраивает. И правда, между ними ведь никогда не было просто похоти. Из жгучей необходимости друг в друге неуловимо быстро, со скоростью Хогвартс-экспресса, выросло чувство, которое превращает самое банальное прикосновение к ней во что-то до чертей интимное, а мокрые сплетенные ноги уже не кажутся воплощением развращенной фантазии, только еще большего единства, соединения, а не соития, и от этой мысли будоражит не только сгусток нервов внизу, но и кончики пальцев. Секс это «большее», потому что всё недосказанное друг другу, все невыраженное, они отдавали телами, и так было всегда. Так неужели его руки не смогут содрать фантомно чужое с её кожи? Неужели он не сможет вытеснить всю боль собой? Неужели... — Ты. Сможешь. Довериться. Мне. — он чеканит каждую букву, словно вовсе и не ждёт ответа. Вот она — вся, до последней капельки его, и если он постарается... — Да, но... — Сможешь, — от трепетного Драко не остаётся ничего, и на секунду в глазах Джин блестит страх. Когда перед ней снова мелькают те самые моменты, она закрывает глаза, готовясь к очередному отвратительному касанию. Но рта касаются не тонкие и сухие, а припухшие от неврозных закусываний, тёплые и мягкие. До отвращения мягкие. До восторга тёплые. До охуения малфоевские. Вся она превращается в один оголенный нерв, трогать который не просто рискованно, а взрывоопасно, но Малфоя, кажется, этот риск не смущает. Она не отшвыривает его, просто лежит, прижатая и обездвиженная, сжимая в тугую полоску побелевшие губы. — Джиневра, смотри на меня, — повторяющаяся зацикленная на самой себе строка, которую скоро можно будет ножом выскабливать на теле, но Драко похуй. Да и как еще всецело захватить растерянное напрочь внимание, если не через взгляд? Джинни все еще не делает вдох, но морщинки в уголках век разглаживаются, и никто не смог бы изменить расстояние, разделявшее сейчас две пары радужек. — Ты со мной. Со мной. Не с ним. Слова множеством иголок впиваются куда-то в затылок, а потом проходятся по всей спине, пробивая на крупную дрожь. Да, она не с ним. Но почему так страшно? Почему опять больно? — Я сказал, смотри на меня. Не отрываясь. Малфой ведёт кончиком носа по подбородку, им же чертит впадину, на месте которой еще недавно значились её, Джинни, губы. Напряжение перекатывается от одной части тела к другой, и когда ком перемещается куда-то вниз, Джин наконец может расслабить рот. Словно каждое упущенное мгновение, каждая незамеченная нежность — это сразу смерть и никак иначе. Драко пропускает язык глубже, наконец касаясь заветных, желанных, самых необходимых, жадно прижимается телом, пока рука на затылке Джин напрягается, теперь упорнее толкая её навстречу. И она смотрит. Образ перед глазами поколеблется, и хотя он не исчезает, секундный успех усиливает запал, которым пламенеет неприкрытая, до исступления неправильная сейчас, страсть. Драко не ждёт, что она ответит. Но и в очередной угол она загнанно не вжимается, это обнадеживает. Ничего. Его решимости хватит на двоих, её в принципе — хватит. — Я заставлю тебя забыть, — Малфой шепчет, и шепот этот эхом отдаётся то ли в стенах, то ли в ушах Джинни, которая сейчас почти на части рассыпается. Она так желает его, она так скучала, а теперь всё её худое тело стало врагом, не разрешая подпустить к себе. Она вцепляется пальцами в сильные плечи и тихо вымученно стонет. Протяжный звук обиды и превозмогания, звук, от которого у Драко мурашки идут по затылку. Он так ей сейчас нужен, так нужен что не страшно саму себя перешить по новым швам. — Ты забудешь, просто позволь. Я не заберу у тебя память, но я обещаю, что ты забудешь. — Драко, — она всё еще не отрывает от него взгляд, — я доверяю. Пожалуйста. В этом «пожалуйста», кажется, всё отчаяние мира. Но оно разрешает, позволяет делать всё, что Драко сам считает нужным, чтобы они и через это прошли. Это «пожалуйста» отдаёт контроль. И в эту секунду Джинни может наконец управиться с уголками своего рта, снося последнюю сваю. Малфой целует открывшиеся губы, жадно и в привычной ему одному манере растягивать прикосновения и закусывать чужую кожу, достаточно сильно, чтобы почувствовать, но слишком аккуратно, чтобы причинить дискомфорт. Дыхание начинает сбиваться, когда руки Джинни опасливо касаются спины, словно пробуя на вкус давно забытую тактильность. Она все еще не отвечает, но теперь держит тонкую ткань одной из тысячи его однообразно-идеальных рубашек и не может отпустить. Очень хочет отпустить, где-то под затылком орёт тревожный вой, но она правда не может. Когда Драко вытаскивает ладонь из-под мягких волос, он очерчивает сперва шею, потом ключицу, а после отодвигает край серой больничной кофты. «Блять!» единственное, что остаётся от связных мыслей — чистая молочная кожа, словно вода покрытая рябью, и Драко смутно понимает, что делает, когда отрывается от тёплых губ и оставляет мокрые дорожки на голой груди, так идеально не-смирно-но-и-не-грубо облизывая сморщенный участок кожи, а затем второй. Джин может только вздохнуть. Малфой может только сильнее сжать пальцы на тёмном соске. — Мерлин... — повисает в воздухе, когда Драко в очередной раз тянется к ней, ненарочно прижимаясь затвердевшим членом к тонким ногам, укрытым одеялом. Вся его сущность сейчас хочет быть внутри, быть внутри так, чтобы там больше не было никого другого. Словно там никогда и не было никого другого. Джинни напрягается, чувствуя твердую плоть сквозь ткань, отрывается от его одежды и всё же выставляет ладошку между телами. Она молча хнычет, сводя брови к морщинке на лбу и порывисто выпуская воздух изо рта. Как будто на секунду забыла о том, что все происходящее — её прихоть. Малфой осекается, но не убирает ни пальцев с груди, ни бёдер с ног. Просто смотрит, тяжело и упрямо, не упуская ни одного изменения на бледном лице посреди рыжего беспорядка. — Тише, — он наклоняется, насколько позволяет мнимая помеха в виде её руки, — Джин, это я. Мы здесь только вдвоём. Джинни не знает, что именно имеет больший эффект: голос Драко, слова Драко или запах Драко, бьющий в нос сильнее, чем прямое попадание струйки духов, но расслабляется и позволяет приблизиться. Губы накрывают в этот раз так требовательно, что неожиданно для себя она жмурится, позволив себе немного темноты, но тут же открывает глаза обратно. В темноте она уже была, слишком часто и слишком много. Сейчас она выбирает свет. Ведь Драко просил смотреть, значит — она будет смотреть. И отвечать на поцелуй. Она правда отвечает. Сначала. А потом от переизбытка чувств и осознания, вдруг понимает, что просто улыбается, утыкаясь носом в малфоевскую скулу. — Джин? — Драко видит, как на щеках появляются едва заметные ямочки. Они встречаются глазами, как будто заново изучая друг друга. Не разрывая контакт, Малфой поднимает её на кровати, так чтобы опираться на колени, и Джинни набрасывает кольцо рук на шею, оказавшись чуть сверху. Драко не знает, что нужно сделать в первую очередь — повторить её имя или наконец снять с обоих верхние части одежды, но решает заняться и тем и другим. Стягивая кофту окончательно и отправляя её куда-то на пол, он выдыхает в каждую открывшуюся часть женского тела тихое «Джин», пока другой рукой спешно расстегивает пуговицы. Когда тряпка отправляется вслед за предыдущей, он останавливается, моля всех мыслимых и немыслимых богов о том, чтобы ему было позволено навсегда сохранить в памяти эту картину. Момент, когда на пике катастрофы, и когда кажется что осколков слишком много, чтобы склеить как было, эти осколки собираются в одну кучу. Больше Джин ничего не прикрывает, кроме пижамных штанов, и она даже пытается убрать руки с шеи Драко, чтобы спрятаться в них. Но он не позволяет. Только ближе двигает, прижимаясь теперь кожа-к-коже и даря желанное укрытие собственным телом. До безумия сложно быть близко. До ужаса невыносимо, просто невозможно отстраниться. Джин не отстраняется. Чувствует, как Драко пальцем проводит по спине, считая каждый позвонок, оставляет влажный след на плече, а затем позволяет обмякнуть на руках, пока сам он зарывается лицом в её шею. Несколько минут проходят в затянувшейся, жизненно необходимой нежности, пока Джинни откидывает голову назад, перекатываясь на его ладонях, редко вздыхает, чувствуя дрожь, а затем снова расслабляется. Но этого все ещё критически мало, и Драко опускает её обратно на кровать, снимая эти нелепые спальные брюки. Оставив Джин без одежды, он вдруг трусит. Нужно ли всё это? Не станет ли хуже? В голове набатом бьётся её просьба, и если сомнения она не прогоняет, то уверенность возвращает точно. Драко падает на неё, упираясь руками в кровать, чтобы не давить тяжестью, и осторожно, насколько позволяют остатки самообладания, дотрагивается до самой чувствительной точки между стройных ног. Джинни вскрикивает, округляя глаза, и, Мерлин свидетель, Малфой готов исчезнуть, закутать её в одеяло и не прикасаться больше никогда, только бы не видеть больше этот взгляд. Джинни хмурится, кажется тихо ругается себе под нос, и сильнее сцепляет пальцы на шее. Не прекращает бороться с кричащим подсознанием, но тянет к себе. — Ты не делаешь ничего плохого, — она говорит с предыханием, гипнотизируя каждым словом. но Малфоя не надо гипнотизировать, он итак пришиблен гравитацией и размазан этой бесконечной верой в самого себя, найденной в карих глазах. — Я правда... мне правда это нужно. Нужно. И Драко надавливает на сгусток нервных окончаний, закольцовывая прикосновение вокруг клитора. Джин выгибается, оставив красные полумесяцы на затылке, и перед глазами плывёт. «Сейчас снова...» — мелькает в мыслях, но вместо мерзкого чувства, скрежетавшего череп, становится просто тепло. Ни отвращения. Ни чужих рук. Лишь Драко. Касания умелые и привычные, движения — аккуратные но настойчивые, и этого оказывается достаточно, чтобы Джинни окончательно убедилась, он — не Поттер. Что он всё-таки украл её в свой маленький мирок, где нет места неприятному, только удовольствию, которое она испытывает рядом. Пальцы ускоряются, и рыжие волосы уже беспорядочно возятся по подушке вместе с ёрзающей головой, слишком погруженной в ощущения, чтобы спокойно покоиться на месте. Драко дразнит её, скользя по влажной плоти, едва касаясь небольшого бугорка, раскрывает её всю, бесстыдно вспоминая, как именно ей нравится. И почти пьянеет от того, что точно помнит как. Джин переходит на стон и стискивает зубы, когда один палец скользит в неё, а внизу живота разливается тепло, предрекая приторно-сладкую истому. Малфой, продолжая двигаться, сцеловывает кивок с точеного подбородка, гордо запрокинутого прямо перед его лицом, и проходится языком по подставленной специально для него шее. Когда внутренние мышцы начинают еле различимо сокращаться в предвкушении финиша, он убирает палец и неполной ладонью рисует нечто похожее на круг по нижним губам, намеренно сильнее задевая ту самую точку сверху. В воздухе повисает тишина, когда Джин в последний раз втягивает воздух. Драко делает ещё одно движение, проходясь мокрыми пальцами по всей длине снизу вверх, и это, кажется, последняя капля. Джинни взрывается. Взрывается полукриком, охрипшим и сорванным, и если бы не лёгкая полубезумная улыбка, Драко решил бы, что ей больно. Но он уже видел эту улыбку, и слишком хорошо помнит, что она значит. Джинни Уизли сейчас наконец-то хорошо. Она чувствует совершенно противоположное тому, что ожидала, как бродяга в пустыне, дорвавшийся до воды, которая еще час назад казалась абсолютно невозможным, неправильным и недостижимым. Слишком много разных «не», но сейчас имеет значение только одно — она не видит перед глазами ни одного призрака. Вместо этого переводит дыхание, ноги всё еще слабо трясутся. Малфой привычно вскидывает бровь и самодовольно смотрит: раскрасневшаяся и кончившая, Джин выглядит сейчас почти что здоровой. — Будет над чем работать, когда ты вернешься в Хогвартс. — Нет. На дне её глаз мелькают искры, и она спешит вцепиться в него своими ресницами. — Сейчас. Нужно больше. — Это чересчур. — Вовсе нет. И она поднимается, полная решимости, будто совершенно не пугаясь тактильного контакта, и опускает руки на пряжку ремня. Драко, всё еще не до конца осознающий это состояние напротив, позволяет себе только настороженно перехватить тонкие запястья и многозначительно заглянуть в резко потемневшие глаза. И утонуть в них, пожалуй, какой уже раз? В Джиневре Уизли есть что-то, чего нет больше ни у кого в этом мире. Малфой давно пытается понять, почему она никогда не ищет простых путей: причинять себе одну боль, чтобы забыть другую, прятатать свои чувства, чтобы на чужие не оглядываться, становиться сильной только чтобы победить в себе слабость. И без крайней необходимости смотреть в глаза самому жуткому страху, чтобы перестать бояться. А теперь — просить выебать фантомные ощущения из собственного тела, чтобы заменить новыми. В этот раз здесь тоже замешано не её привычное «клин клином»? Нет, там что-то другое. Во взгляде, теперь почти умоляющем, он видит не только доверие, не только разрешение делать всё, что захочет. В нём мольба — быть с ней, наконец, без остатка, без оглядок, без недомолвок. На полную съехавшую катушку. Так, чтобы весь этот ебаный мир, а в нём и ебаный Поттер, больше ничего не значил. «Мерлин, Уизли, что же ты со мной делаешь». И он не может не поддаться, с глухим и болезненным стоном выдергивая ремень из брюк и стягивая их быстрее, чем когда-либо до. Он легким движением руки укладывает её обратно, ни на секунду не разрывая физического контакта, и медленно, как будто она вот-вот сломается, разводит бледные ноги. Та решимость, с которой Джин просила его, все еще горит в карих глазах, составляя неплохую партию неутихающему пожару, раскиданному теперь по белой наволочке, но движения, еще секунду назад твердые, становятся сдержаннее. Джин не передумала, сейчас ему кажется, что она просто ещё раз, последний, предоставляет ему право, в котором он нуждается, как «Живая смерть»* в идеальной пропорции ингредиентов. Право в очередной раз спасти. Ему, пожалуй, тоже это нужно — в один последний раз, и потом уже не нужно будет ничего искуплять. От этого осознания ширинка почти рвётся, а в груди щемит слишком хорошо. Драко устраивается между бедер, слишком откровенно касаясь кончиком члена влажных складок, и опускается ниже, спрашивая разрешения. Он чувствует, как Джинни напрягается всем телом, совершая последнее усилие над собственным разумом и велев ему заткнуться к Мерлиновой матери. Ей правда хорошо. Неужели он не видит, что еще секунда ожидания — и она умрёт? Неужели не видит, что она не против? — Я хочу, чтобы ты сделал это. И стены рушатся. Он входит в пропитанное естественной смазкой тело, стараясь не закричать от восторга, и практически забывая, что такое — дышать. Джин оставляет алые полосы на его груди, но это где-то в другом мире, где существует что-то помимо сцепленных тел, вся кровь внутри которых сосредотачивается в одной единственной точке по длине девятнадцати сантиметров. И Малфой начинает двигаться. Они не занимаются сексом на больничной кровати, и любовью в палате они тоже не занимаются. В эту самую секунду они, кажется, честно трахаются, хотя в случае Драко Малфоя и Джиневры Уизли это включает всё перечисленное. Как в последний раз касаясь друг друга, вжимаясь в чужое/родное плечо, как будто жалея о том, что нельзя обхватить человека полностью и покрыть каждую клетку его тела своим, двигаются в почти едином темпе, пока скулы Драко поочерёдно трутся то об одну, то о другую сторону её лица. Он толкается с таким же остервенелым запалом, с которым Джин принимает, всего и без остатка, словно чем глубже он погружается — тем дальше её уносит из паршивой реальности, и всё ближе прибивает к берегу чего-то настоящего, которое вытесняет собой остальное. Когда Драко приподнимает её и буквально насаживает на себя, плотно удерживая тонкую талию на высоте пары дюймов над уровнем кровати, она только вскрикивает, прерывая череду стонов. Не имея возможности прижаться, остаётся только смотреть на Малфоя, распаленного и окончательно улетевшего. Обхватив ногами его спину, она отдаётся, как делала множество раз до этого, но только сейчас это отчего-то имеет особое значение. Отдаётся, пересилив, перешагнув и задушив тошнотворные тягучие мысли на подкорке сознания, и Драко впервые в состоянии удержать в руках, не испортить и преумножить полученное. Драко чувствует каждую неровность внутренних стенок, пока член последовательно уничтожает каждое призрачное «иное» на своем пути, до охуения метко надавливая на нужное место. Джин кричит, отчаянно и громко, но кровь в ушах Драко шумит громче. Когда она в очередной раз пропускает вдох, Малфой ускоряется, не жалея теперь ни её, ни себя. Стенки её входа дергаются, когда по чувствительному покрову внутри снова проходится головка, и Уизли-младшая готова поклясться, что если сейчас ей не позволят кончить, она попрощается с жизнью. Разве Драко так жесток? Последний десяток резких толчков она не помнит, только громкий и низкий стон и собственный оргазм, пробивший током и оставивший без сил. Оргазм, с которым она в кровь раздирает плечи, когда в порыве хочет прижаться так крепко, как только может. Оргазм, который заставляет её забыть.

«Ты всегда будешь нужен.»

— Это... это было... — её голос колеблется, но никто не ждёт ровных речей. Сколько времени уже они держат палату запертой и оглушенной от всего мира надежными заклятиями? Ни один из них не смог бы ответить. — Ненормально. Мы совсем ненормальные. Она закрывает дрожащие глаза, утыкаясь носом в его грудь, и дышит так часто, будто боится перестать чувствовать запах его кожи. «Ты всегда будешь нужна.» — Никогда не были, — Драко улыбается то ли в запоздавшей истерике, то ли в нервном неверии, что всё, наконец, позади. — Спи. Я никуда не уйду. Когда Джинни просыпается поздним утром, она крепче сжимает всё еще переплетённые пальцы.