Look into my eyes

Гермионе все чаще кажется, что с её жизнью происходит что-то странное. Всё не так, начиная с разбитого сердца и заканчивая всё более долгими ночными патрулями, когда она до бесконечности наматывает круги между колоннами внутреннего двора замка, высматривая поток белого дыма. Одалживать сигареты у тайком курящей Астории Гринграсс уверенно входит в привычку, и теперь раз в два-три дня она стабильно наталкивается на слизеринку, виновато выпрашивая поделиться никотиновой смертью, завернутой в бумажные трубочки. Тори никогда не возражает, пару раз даже предлагает сама, и от этого Грейнджер сразу же кажется, будто с охотой соглашаясь на предложение, она сиюминутно нарушает данное маме обещание быть хорошей девочкой. К счастью или сожалению, на это категорически плевать, и редкие перекуры посреди ночи становятся центральными событиями последних нескольких дней, тянувшихся, казалось, целую вечность. После того, как Джин отпустили из Мунго, не проходит ни единого вечера, чтобы они с Малфоем (подумать только, они с Малфоем!) не обменивались новостями. Это превращалось во что-то вроде: « — Джин написала, что все в порядке, а что говорит этот рыжий придурок? — Этот «рыжий придурок» был единственным родственником, который мог разрешить твое присутствие в палате. И он это сделал, заткнись. Рон тоже пишет, что она хорошо.» И так бесконечные четырнадцать дней, проведенных в постоянном напряжении и ожидании плохой весточки из Норы. Если филин Джинни задерживается хотя бы на час, Драко начинает злиться и закипать, один раз даже выдернул Гермиону прямо из класса, чтобы потащить в совятню и проверить, нет ли еще письма от Рона. Так и справлялись: Гермиона с чувством вины, Малфой — с тем же самым ещё и вперемешку с болезненной тоской, получая ежедневное новостное обновление от двух адресантов на случай, если Джин захочет скрыть от него какое-либо ухудшение. Рональд Уизли таким образом превращался в подобие инсайдера или шпиона, хотя для Драко так и оставался идиотом. Не то, чтобы Малфой не доверял — насколько Гермиона может судить, он бы спиной развернулся к обрыву и позволил ей удерживать себя одной ладонью. Только вот когда дело касается собственного здоровья, Джин совершенно не обнадёживает, то и дело повторяя избитое «становится лучше» и никак не касаясь этой темы в тех строках, что он читает каждый день. Гермиона чувствует себя лишней в моменты, когда Малфой прямо при ней жадно распаковывает письма и начинает читать, не заботясь, кажется, о том, что сама кудрявая гриффиндорка всё ещё рядом. Его лицо меняется практически до неузнаваемости, и мисс Грейнджер всегда становится не по себе, как будто она застала бывшего Пожирателя Смерти за чем-то интимным и личным. В остальное же время, когда он так или иначе отсвечивает рядом, он выглядит как человек, положивший огромный хер на всё, кроме непонятного ей замысла, тёмным и недобрым огнём полыхающего в его глазах. — Астория, слушай, — Гермиона ёжится от холода и хмурится, когда в лицо прилетает резкий запах табака и едкий дым, — Мне кажется, с Малфоем что-то не так. Гринграсс делает очередную безразличную затяжку, всем своим видом показывая, что не хочет обсуждать всё это снова, и намеренно громко фыркает. — Вечно тебе надо испортить момент. Она вздыхает, поворачиваясь к Гермионе. Ничем не примечательная ночь вдруг окрашивается в тон лёгкой зимней грусти, на улице непривычно холодно для начала декабря, а от интонации слизеринки становится ещё холоднее. — Я просто... я понимаю, что ты не в настроении, но мне казалось, ты переживаешь. Если я права, сейчас самое время вмешаться. — Что опять взбрело в твою слишком умную голову, Грейнджер? — Тори театрально закатывает глаза, и от этого жеста Гермионе почему-то становится смешно, — Две недели спокойной жизни слишком много? — Нет же, Мерлин, ты не понимаешь, он точно попробует отомстить, я знаю. — Ты просто... знаешь? — теперь очередь Астории хмуриться, — И всё? — Не могу объяснить, вид заговорщицкий, — Гермиона хлопает ресницами и поглубже утыкается носом в шарф, — Случай на прошлой неделе выглядит как чья-то проделка. — У него всегда такой вид, не заметила? — Гринграсс-младшая заметно нервничает, хотя и пытается никак себя не выдать, — И у него есть все основания так себя вести, ты лучше меня знаешь, что произошло с вашей Уизли. А случай... Поттер сам свалился с метлы, половина Хогвартса прекрасно это видела. Ты высасываешь проблему из пальца, лично я ставлю на то, что после стольких лет приключений тебе снова хочется впутать свою милую задницу в неприятности. — И ничего я не высасываю! — Гермиона возмущается, намеренно игнорируя пассаж про милую задницу, и не замечает, как мочки ушей еле различимо краснеют, — Ты никогда не хочешь это обсуждать. — А зачем? Завтра ваша Уизли вернется в Хогвартс, и пусть Трелони подержит мой попкорн, Драко снова будет ходить весь из себя самодовольный и вполне удовлетворенный своей жизнью. Герми неожиданно для себя обнаруживает что-то помимо похуистичной манеры общения в этих словах. Что же это... Ревность, остаточная привязанность или намеренное «с глаз долой — из сердца вон»? Вряд ли на этот вопрос она может ответить. С её реабилитацией дела обстоят не лучшим образом, вот только в отличие от Драко и Джин, которые хотя бы есть друг у друга, их с Асторией тараканы остаются их собственными. Невытравимыми. Тори всеми силами делает вид, что ей «нормально», Гермиона старается не распускать сопли каждый раз, как за ней захлопывается дверь комнаты. Так или иначе, она уверена, что не ей одной сейчас особенно важны эти встречи, иначе зачем Астория продолжает приходить на одно и то же место? Зачем позволяет расстрелять свою драгоценную пачку сигарет? Самый первый разговор в Башне старост теперь кажется слишком далёким, потому что непреклонная белая стена из чистейшего мрамора, которой предстала тогда мисс Гринграсс, теперь медленно, но верно покрывается мелкими трещинками. Может они всегда там были, просто нужно подойти поближе, чтобы рассмотреть — Гермиона не знает наверняка, да и сказать, что аристократка открылась перед ней, было бы преувеличением. Всё тот же прохладный тон, всё так же безупречно отточенные и доведенные до автоматизма манеры, только надрывающийся голос и слишком очевидная смена интонации иногда безбожно палят. — Я никогда не спрашивала, и не знаю, имею ли право спросить сейчас... Астория напрягает хрупкие плечи почти незаметно. — Я ненавижу, когда растягивают вопросы. Ну что ты мнешься, Грейнджер? — Ты... — Мерлин, это предложение никогда не закончится, верно? — Ты любила его? Малфоя? Гермиона выпаливает на одном дыхании такой простой вопрос. Может она поймет? Может именно Тори разделит её боль? Если она не ошиблась и правильно расценила поведение Гринграсс в ночь, когда они строили планы и искали Драко, то должна: и понять, и разделить. Гермиона знает, что ведёт себя эгоистично, вороша старые раны и пытаясь забраться под кожу, но непреодолимое желание убедиться в том, что она такая не одна, что есть на свете человек, который поддержит её сейчас, когда у всех друзей свои собственные проблемы, заставляет бессовестно забить на явный эгоизм. — Нет... наверно, — Гринграсс отвечает вроде бы даже честно, спокойно и слишком размеренно, и это до жути контрастирует с раскрасневшейся Гермионой, — Не знаю. Почему спрашиваешь? — Интересно. Враньё, и когда Гермиона врёт, это всегда очевидно даже тем, кто никогда не был с ней достаточно близок. — Хочешь в душу мне залезть? — Тори виду не подаёт, хотя явно не верит, только невозмутимо откидывает светлую прядь в сторону, — Ты поэтому шатаешься тут уже не первую ночь? Не с кем поговорить, а, Грейнджер? Гермионе вдруг стыдно. — Это не так... — Да брось, мы ведь не подружки. Не надо пытаться вывести меня на эмоции. — Мне стало любопытно и все. Просто сейчас такой период, и мне показалось, что ты сможешь меня понять. И я хотела спросить совета... — Совета о том, как вести себя достаточно элегантно, чтобы никто не заметил... Подожди-ка, Грейнджер, так ты подумала, что меня отвергли и теперь прибежала с такой же проблемой? — Тори усмехается и снова пялится в пустоту зимнего воздуха, вглядываясь в завитки пара изо рта. — Нет, то есть да... я думала... — Гермиона и сама не понимает, чего так пасует перед этой девчонкой, но предательски не хочется выставлять себя идиоткой. Уж точно не перед Тори Гринграсс. — Ну и кто это, а? Кому повезло стать причиной хронических бессонниц? — Гарри. Вот так вот просто, словно не этот секрет она оберегала так бережно и так тщательно. Гермиона ждёт любой реакции, хотя и надеется в своей слепой жажде понимания, что сейчас ей скажут нечто тёплое. От чего наконец полегчает. — Послушай меня внимательно, Грейнджер, — Тори вдруг приближается к ней, и выдыхает почти в замёрзшее ухо, — То, что происходило между мной и Драко, наше с ним дело. Я не знаю, что ты там себе напридумывала, но я вот что скажу: никто никого не бросал, это с самого начала был секс и ничего больше, и даже если мои собственные чувства когда-то пересекли черту, это тоже моё личное дело. Если всё это время ты ошивалась тут, потому что хотела чтобы я пожалела, то ты ошиблась с выбором компаньона. Я не буду тратить время на людей, которым от меня что-то нужно в одностороннем порядке. Мне казалось, что мы можем поладить, но видимо я тоже ошиблась. Астория говорит небыстро, вкладывая прямой и недвусмысленный посыл в каждое слово, абсолютно точно имея в виду всё, что озвучила. Когда она заканчивает, в завершение монолога ветер постановочно взвивает её волосы вверх. Очень, очень красивая точка. — Мне жаль, что ты так решила. Гермионе снова становится не по себе от ледяного тона, но она сама завела этот откровенный разговор и теперь не хочет останавливаться. У Гринграсс, кажется, другое мнение на этот счет. — Каждый должен пережить это наедине с собой, Грейнджер, никто тебе не советчик. Когда ты отпустишь и тебе будет нужна компания, тогда может и стоит пообщаться. Пока я беру самоотвод. — Гринграсс, подожди! Но Тори уже направляется в противоположную сторону открытого коридора, а Гермиона чувствует, что её пригвоздило к месту. Она разозлила её, и теперь на месте аристократских туфлей остаётся только звенящая тишина — единственное, что теперь составит компанию. Гермиона опирается спиной о холодный камень и делает глубокий вдох. То спокойствие, которое она находит этими ночами и совместными молчаниями между затяжками, теперь испаряется, и Гермиона тихо ругает себя за то, что не сдержалась. С чего она вообще взяла, что Астория захочет выслушать? С чего взяла, что может вот так просто идти за поддержкой к абсолютно чужому человеку? С чего взяла, что ей обязаны помочь? Чем больше вопросов она задаёт самой себе, тем глубже закапывается в собственную беспомощность. Что за странная эта Гринграсс. Сколько ей — семнадцать? Пережить наедине с собой, да что она знает? И все-таки эта непоколебимая уверенность, с которой говорила Астория, внушает и убеждает лучше любого учебника по психотипам. Ей бы задуматься, но конкретно сейчас голова занята другим: Драко и правда недвусмысленно намекнул, что завтра вечером по возвращении Джин приглашает своих демонов в зеленых галстуках выпить, что звучало больше как «надраться», но кому какое дело. Гермиона чуть не разлила свой чай, когда он подловил её в общей столовой и соизволил предупредить. Когда она услышала, что приглашена сама — хотя казалось бы, приглашена в свою собственную Башню, — чай все-таки окропил каменные полы. Сейчас идея не кажется такой уж плохой, учитывая что они все выстроили неплохую коммуникацию. Да и к чёрту, крепкий алкоголь ей точно не повредит. Явно не сейчас, и кажется пора смириться с тем, что с Тори они пересекутся куда раньше, чем последняя рассчитывает.

***

Полмесяца расстояния Джиневра Уизли ощущает почти физически. Черкает строчки, комкает бумажки, изредка говорит с Молли и почти не выходит из своей комнаты. В тот день, когда она наконец поехала в Нору, Драко непозволительно долго не отпускал её из рук, как будто она вот-вот исчезнет. Джинни несколько раз повторила простую фразу, что все будет хорошо, что раз ей позволили уехать домой, пускай и с внушительным запасом медикаментов, рисков нет. Малфой отказывался верить, смотрел слишком долго, пока Рон скрипел зубами где-то поблизости. Теперь же, когда мучительные недели позади, а дорожная мантия аккуратно лежит на кресле, Джин вдруг начинает нервничать. Пальцы машинально стучат по плечу, пока она ходит из стороны в сторону. Она не понимает, чего именно боится больше: вернуться в школу, где в одной гостиной с ней будет находиться человек, поломавший всё её существование, или что в одно прекрасное утро проснется под крики гриффиндорцев, нашедших его бездыханное тело под камином. Драко не способен на это, Джин знает точно, но страх за судьбу Малфоя накрывает каждый раз, когда она вспоминает резкое «нет», прозвучавшее в больничной палате. Успокаивает только надежда, что если она будет рядом, если сможет сдержать его мстительные порывы, тогда всё наконец забудется. При мыслях об этом, перед лицом раз за разом рисуются невыразительные черты Мальчика-Который-Её-Чуть-Не-Убил, а рука сама тянется проломить ему голову. Может она так и сделает, еще не решила. Летучий порох уже ждёт на столе, когда Джинни спускается на первый этаж их обновленного и восстановленного дома, а Молли с Артуром даже на прощание не находят в себе сил содрать обеспокоенность и сочувствие с лица. Джин не знает, что именно им наплёл колдомедик о причинах её внезапной болезни, но ни один из них вопросов не задавал, и это многократно повышает вероятность уехать в Хогвартс без аккомпанемента из маминых слёз. — Ты точно ничего не забыла, дорогая? Джин недвусмысленно смотрит на Молли, лёгким поворотом головы давая отрицательный ответ. — Не переживай, я тебя очень прошу. Все в порядке, я чувствую себя отлично, правда. Мать принимается расправлять её длинные рыжие волосы, уже растрепавшиеся за день, и Джинни благородно терпит эту пытку, справедливо полагая, что иначе старшая Уизли точно не успокоит нервы. — Ну, хорошо, хорошо... Будто останавливая себя от того, чтобы не произнести слово «хорошо» в третий раз подряд, Молли отдаёт ей мешочек с порохом. После коротких объятий с отцом, Джин наконец свободна в передвижениях, и бросив вполне себе искреннюю улыбку родителям, рассыпает горсть летучего порошка себе под ноги, позволяя названию места раствориться в зеленом пламени. Когда обстановка перед глазами меняется, первое, что видит Джинни, это директор Макгонагалл. Она получает приветствие, обмен любезностями, свиток пропущенных заданий и внушительных размеров свёрток конфет. Когда дверь за Джин практически закрывается, Минерва еще раз зовёт её, только голос теперь не такой формальный. Интересно, что ей нужно. — Директор? — Мисс Уизли, последнее, — теперь женщина смотрит чуть ли не в душу сквозь свои стёклышки в очках, — Вы пропустили игру с Когтевраном, чуть больше недели назад. Через месяц следующая игра Гриффиндора и Слизерина, она будет последней перед рождественскими каникулами. — Профессор, я не понимаю... — Да, конечно. Гриффиндор уже играл со Слизерином, и весьма успешно, но из-за прошлого матча счет «две победы, одно поражение» разделяют между собой эти факультеты. Решено было первый этап Кубка Школы окончить игрой полуфиналистов. Когда все вернутся, счет будет вестись заново. Команда, выигравшая в первом семестре станет обладателем Кубка в конце года, конечно, если сможет удержать свой результат. Две победы одно поражение? Какой несказанный бред... — Подождите, мы что, проиграли Когтеврану? — Джинни так сильно округляет глаза, что они сейчас вывалятся из век, — Вы не шутите? — Обстоятельства сложились так, что мистер Поттер не смог участвовать в игре из-за травмы. Вас, юная леди, тоже не было в составе, поэтому произошли замены, и в результате... — Но Рон уезжал на квиддич, пикси его раздери! Не сказал ни слова о проигрыше... — Джин останавливается и думает, — Какой травмы? — Мисс Уизли, — Макгоннагал снова лукаво сверкает глазами, одергивая за ругательства в её кабинете, но все же улыбается, — Ваш брат не хотел вас расстраивать. Так или иначе, вы узнали. Что же касается мистера Поттера, он неудачно приземлился во время тренировки... уж не знаю, в каких облаках он витал, но сломать обе ноги прямо перед игрой... «Ну держись, Малфой, я проделаю с тобой то же самое, своими руками, если узнаю, что ты к этому причастен!» Сейчас в ней говорит будто не она. Непонятно откуда взявшаяся дерзость с нотками пятнадцатилетия. Может, всё не так уж необратимо? — Что случится, если Гриффиндор проиграет этот матч? — Джинни всё же позволяет себе лёгкую ухмылку, абсолютно уверенная в том, что сам по себе свалиться с метлы Гарри Джеймс Поттер никак не мог, — Мы не сможем выиграть Кубок Школы? — Если так случится, что вы проиграете... — женщина морщится, словно этот исход причиняет ей несносный дискомфорт, — то все еще будет шанс отыграться во втором полугодии. Но победив в этой игре, вы упростите себе задачу и увеличите вероятность. — Я понимаю, профессор, я очень благодарна, что вы мне рассказали, — внутри Джин сейчас два начала: одно из них всей душой желает вновь сесть на метлу, почувствовать ветер в волосах и свободу, которую дарит только полёт, пока другая нагоняет дурные мысли и шепчет на задворках подсознания «ты же помнишь, чем закончился прошлый матч?», — Но вы не просто так это сделали? — Меня всегда радовала ваша проницательность, — Макгонагалл самодовольно усаживается за широкий стол, — Я писала вашей матери, мисс Уизли, она ответила, что вы чувствуете себя хорошо. Поэтому я осмелюсь спросить вас, примите ли вы участие в предновогоднем матче? — Профессор... — Джин предвкушала этот вопрос, как только Минерва позвала её у самого выхода из кабинета. Знала, что её спросят, вот только не знала, что сказать. К счастью, сиюминутного ответа от неё никто не ждёт, — Я не знаю, правда не знаю. В глазах Джин блестит едва уловимый страх, какое же счастье, что в этот момент они не пересекались взглядами. Всё время, проведенное дома наедине с собой, у неё было время раскопать в собственной голове то, что трогать вообще не следовало, в том числе и полнейшую неопределенность, что вообще делать со своей жизнью. Ночами она вспоминала и разговор с Драко в Трёх Мётлах, и её детскую мечту, и слова колдомедика. Пока всё идёт к тому, что он, видимо, и правда ей не солгал: после трех дней регулярного приема всех предписанных зелий она перестала просыпаться с головной болью, спустя неделю ушла слабость, а спроси её сейчас — так она просто самая свежая девчонка в школе, не иначе. «Самая свежая бывшая наркоманка. Ага, как же.» Но Джин правда уверена, что бывшая. Теперь точно. Прошло не так много времени, да и вообще мало кто делал бы прогнозы так скоро. Но то, как Драко смотрел на неё в Мунго, и то, как касался, вытряхивало из головы все мысли о том, что улучшение может быть временно или конечно. — Вы можете идти, дадите ответ, когда будете готовы, — Джин так зарывается в собственные мысли, что почти забывает о том, что всё еще стоит посреди кабинета Макгонагалл. Её маленькое погружение в себя не проходит бесследно, но Джин благодарна директору за последующую тишину, — Надеюсь, вы будете в порядке. Я рада, что всё благополучно завершилось. — Спасибо, профессор, — бросает Джин, когда крученая лестница уже начинает своё вращение, сантиметр за сантиметром скрывая от неё просторную комнату. Звук мягкого скрежета камня о камень на секунду приятно отдаётся в ушах, и прежде чем Джинни успевает шагнуть со ступеней в темноту коридора, откуда-то справа её уже тянут в сторону, так быстро, что от неожиданности она едва успевает выхватить палочку: так и остаётся, прижатая к стене, с одной рукой, погруженной в карман чересчур тёплой для замка драповой мантии. Она не соображает даже пискнуть, когда в нос ударяет запах её амортенции. — Добро пожаловать. Это шепчут куда-то в ухо, но этого можно было и не делать, Джин уже плывёт. Всё, финиш. Мерлин, она понятия не имела о том, как этого не хватало, пока родные пальцы не начинают смыкаться на спине. — Снова пугаешь? Джин улыбается так искренне и так широко, что если бы сейчас эту улыбку увидел Гарри Поттер, он бы поставил под сомнение само умение младшей Уизли улыбаться до этой самой секунды. — Тебя подводят старые рефлексы. Джин от макушки до пяток чувствует, как Драко Малфой довольно утыкается носом в её волосы. Она всё еще не видит лица, но почему-то знает, что сейчас светлые ресницы захлопнуты в немом удовлетворении. Что ему сейчас впервые за две недели спокойно. — Уверен? — Джин не может удержаться и всё же опускает подбородок. Драко наконец отрывается от неё на несколько сантиметров, и наконец замечает кончик палочки сквозь плотную ткань, — Убит. — Плевать. Он наконец-то смотрит, всего мгновение, чтобы затем осторожно соприкоснуться губами, уверенно перечеркивая время, проведенное по отдельности. Драко целует непохоже, как будто каждый день до этого ждал весточки о её срыве, а теперь не может до конца поверить, что вот она — перед ним. Джинни позволяет себе маленькую слабость, ставшую теперь чем-то обыденным, и закапывает пальцы в мягкие белые волосы, легко сжимая. — Хочешь, чтобы я начал раздевать тебя прямо здесь? Будто усиливая угрозу, с противоположной стороны коридора раздаются шаги, к счастью у Джин хватает скорости утянуть их обоих в тёмный угол за пределами света факелов. — Тсс, — Она прикладывает палец к губам Драко, пытаясь разглядеть смутное недовольство на его лице, — Что не так? — Боишься, что кто-то увидит? — Мимо дефилируют сёстры Патил, дружно хихикая и не замечая, кажется, вообще ничего. — А ты хочешь, чтобы вся школа сворачивала шеи? Джин с смотрит с вызовом, не понимая, с чего вдруг Малфой так напрягся. — Мне искренне поебать, но было бы немного проще существовать, не ныкаясь по углам, не находишь? — Возможно, но ты правда хочешь сейчас говорить об этом? — Джинни театрально тянет уголок губ вверх, всматриваясь в его губы совершенно по-блядски, и не переставая удивляться своей старой/вновь приобретенной смелости. — Уизли... — Есть занятия поинтереснее? — Блять... — Драко даже не пытается скрыть желания взять её прямо здесь, прямо вот сейчас прижать к стене и унести куда-то в космос, — Ну-ка пошли, — и взяв её за руку, он уже тащит Джин по замку, периодически останавливаясь, чтобы урвать ещё поцелуй. Он правда напрягся. Прямо сейчас, в эту секунду, Драко Малфой и правда захотел, чтобы вся чертова школа узнала: Джиневра Уизли это его Джиневра Уизли. Чтобы никому даже в голову не взбрело, будто она может быть с кем-то другим. Драко не помнит, чтобы вообще когда-то такого хотел. «Опускался» ли до того, что из двух людей именно он становится тем, кто хочет около-официально закрепить статус? И кого? Пары? Ужасное слово, но только оно лезет в голову, когда Драко пытается хоть как-то концептуализировать. Может он и правда помешан на контроле и желании держать под присмотром всю свою жизнь. Точнее был помешан, пока в неё не влетела с ураганом и жутким шумом Джинни мать его Уизли, расшатала нервы, привязала к себе и поселилась с концами, вскидывая подбородок и словно повторяя «попробуй теперь выкрутиться». Вряд ли бы получилось, да и не особо хочется. Вспоминается его беспробудное пьянство в мэноре и неукротимое в тот период желание никогда не влюбляться в рыжую гриффиндорку. Нет ну вы просто подумайте, каков придурок. Кажется, эти слова звучат голосом Блейза у него в голове, пока до заветного портрета остаются считанные шаги. Джинни не отстаёт, не отпускает холодные пальцы ни на секунду, пока темнота гостиной старост разрывается своевольно загоревшимся камином. На них сваливается: они одни. Ни Малфой, ни Джинни не считают ступенек, но та самая чересчур тёплая мантия точно потеряна на одной из первых. Для одного слизеринца непозволительно много нежности, накопившейся за полтора десятка дней. Для одной гриффиндорки непростительно мало приличия, забытого окончательно, стоит Малфою обнажить свои чертовы бледные плечи. У них в запасе столько времени, сколько потребуется, столько сил и такой широкий спектр эмоций, что хватило бы еще на десятилетие — но они выглядят сейчас так, словно собираются потратить всё за один вечер. И после, лёжа на мягкой кровати, залитой тёплым светом двух тусклых ламп, и хаотично двигая пальцами по голому телу Драко, Джин готова поклясться самим Мерлином — уж они потратили. — И как оно? Малфой задаёт вопрос слегка натянуто, хотя казалось бы, голосовые связки несколько минут назад срывал отнюдь не он. — О чём ты? Джин не отпускает руку, она никак не хочет отрываться от его торса, настолько интересным и занятным процессом оказывается рисование на нём невидимых кругов. — Сегодня был первый раз без... блять, как же это назвать, — Драко хмурится, пытаясь подобрать слова. — Без фоновой головной боли? Без «сопутствующих эффектов»? — В общем, да. — Хорошо, — неубедительно, и Джин спешит себя поправить, — Нет. Больше, чем хорошо. — Я задал вопрос, и мне нужен подробный отчет, — Драко поворачивает к ней голову, разглядывая с азартным интересом. — С каких пор тебя интересуют такие вещи? А как же Драко-со-мной-было-бы-классно-любой-девушке-Малфой? — Это так, — Малфой делает вид, что оскорбился, — но, Уизли... — Мм? — Блять, — большая ладонь проходится по её животу, пока Драко очевидно взвешивает, насколько сильно он готов топтать холодную салазарскую честь, — Ты не любая. Слишком приторно, слишком откровенно, слишком претенциозно, и вообще просто слишком, но Драко по-е-бать. — Потрясающе, — Джинни произносит это, глядя ему прямо в глаза, вкладывая самую искреннюю исповедь в свои слова, — Правда. — Так лучше, — Малфой сейчас до неприличия доволен, и разрешает себе блаженно откинуться обратно на подушку, — Заслужил благодарность? — Заслужил фирменный сглаз, — Джин умудряется в одну секунду из раскрасневшейся довольной девушки превратиться в строгую охотницу за квоффлом, что лично у Малфоя не вызвает ничего кроме загадочной гордой ухмылки, — Скажи мне, что произошедшее неделю назад на тренировке по квиддичу не твоих рук дело. — Это не моих рук дело, — честно выпаливает, словно давно готов к этому вопросу, — И нет, я не знаю, чьих. — Значит, признаёшь, что это не несчастный случай? — Признаю. Я шесть лет провел с уёбком на одном поле, он просто не может свалиться сам. Пояснение Драко из себя буквально выдавливает, всеми силами показывая устроившейся рядом Джинни, что Гарри Поттер — это последнее что он хочет обсуждать, пока на них только простынь. — И... даже не будешь избегать этой темы? Драко, я очень тебя прошу... — Я всё помню, Джин, никаких посттравматических обходных манёвров, никакой жалости и нет, я не намерен жертвовать твоим и моим настоящим, переваривая и раскапывая прошлое. Всё, как вы заказывали. Малфой разумно пропускает рвущееся наружу «но Поттеру будет очень, очень плохо». — Спасибо. Тихо-тихо выдыхает Джинни ему в плечо, мысленно рассыпаясь теперь уже в собственных благодарностях. Благодарностях — за то, что не обходит её стороной, как фарфоровую, она бы точно не выдержала его боязливых прикосновений. Благодарностях той самой шестнадцатилетней Джинни — за то, что спрятала где-то внутри небольшую заначку сил, которых хватило, чтобы восстановить из обломков хотя бы фундамент, а уж с надстройкой она теперь разберётся. Вселенной — за то, что дала еще шанс. Твоим и моим настоящим, это значило «нашим»? Джинни только сейчас прокручивает в голове эту фразу, чувствуя, как по телу снова разливается тепло. — Я покажу тебе, что именно здесь моих рук дело, — Драко не даёт ничего осознать, переворачивая Джинни на спину, и, нависая сверху, бесцеремонно проводит двумя пальцами по всё ещё влажным нижним губам, — Готова? — К тебе невозможно быть... Мерлин, невозможно быть готовой, — Драко останавливается в ответ на эти слова, демонстративно прекращая движение своей ладони и хищно уставившись на растрёпанную рыжую бестию, мол, а теперь готова? Джинни остаётся только беспомощно хныкнуть сквозь тяжелое дыхание куда-то в его предплечье. Да, пикси подери. Да.

***

— Серьёзно, Блейз? Вот так вот бесцеремонно? — Драко привычно вскидывает светлую бровь, стоя на своем внутреннем балконе и осматривая их с Грейнджер гостиную сверху вниз, — Охуели? — Ты сам позвал, прости, — Забини опрокидывает в себя, кажется, пятый по счету бокал огневиски под смутно неодобрительный взгляд Пэнс, — Мы решили вам не мешать... — Забини! Пэнси пихает его в бок, растягиваясь в очаровательной улыбке и бросая Драко один из тех взглядов, котрые сам Малфой безошибочно считывает как «прости, я не смогла его отговорить». — Между прочим, это не только твоя гостиная, — подаёт вдруг голос нечто похожее на Грейнджер, и в этот момент Драко с Джинни почти давятся воздухом, настолько нетрезвый этот тон, — Хотела и пустила, не лезь. У самого Малфоя нет ни сил ни желания препираться, а рука Джиневры, опустившаяся на его плечо, отбивает последнее стремление. По ней видно, как отчаянно пытается до последнего скрыть удивление от этой сюрреалистичной картины. Во-первых, что Астория Гринграсс, Блейз Забини, Пэнси Паркинсон и, мать его, Гермиона Грейнджер делают вместе в Башне старост? Во-вторых... Не помешало бы выяснить, что во-первых. По лестнице они спускаются в два прыжка, и теперь одна неловкость сменяется следующей: Джин понятия не имеет, как вести себя в змеиной компании, поэтому машинально опускается рядом с Гермионой, чтобы не оказаться в досадном гриффиндорском меньшинстве. — За возвращение, рыжая, — Забини абсолютно бестактно выливает в горло очередную порцию алкоголя, после чего виновато оглядывается на Паркинсон, — Детка, мы договаривались, что сегодня можно, что опять не та... Договорить он не успевает, потому что Пэнс уже перекидывается с Гринграсс многозначительными взглядами, а в следующее мгновение аристократские руки переплетаются, чтобы проделать аналогичный фокус, но уже на брудершафт. — Я вижу, вы давно веселитесь, — Драко усмехается и успокаивающе сжимает ладонь Джинни, — Какого чёрта мы не заметили? Даже не пытаясь скрыть тот факт, что последние часа три они с Джинни находились на расстоянии пары десятков метров от этой компании, Малфой плещет себе выпить. — Так же, как мы «не заметили» вас, — Гермиона сегодня проявляет чудеса коммуникабельности, или это делает за неё огневиски, но обоюдостороннее применение заглушающих чар налицо, — Тебя твоими же методами, Малфой. На секунду повисает странная тишина, а потом гостиная старост взрывается заливистым смехом. И смеются, кажется, все, кроме Джин. Она вдруг становится до страшного серьезной. — Что вы... — Что мы все делаем вместе и какого дьявола вообще разговариваем? — Блейз поднимает свой бокал, — Давай, Малфой, рассказывай, раз до этого всё не успевал. И Малфой рассказывает, а чего не знает сам, дополняет Забини, а что забывает Забини, вспоминает Гермиона. Джин слушает внимательно. Только на последних минутах этой истории всё же не выдерживает и глотает стакан горячительного. — Никогда бы не подумала... Мерлин меня подери, это действительно самая странная картина, которую можно представить в Хогвартсе, — она морщится, чувствуя выступивший на щеках румянец, — Так значит, все знают. Джин не понимает, почему не злится. Почему не хочет отвесить Драко пощечину прямо здесь, прямо как в тот вечер, когда она решила, что Малфой выдал её тайну Блейзу. Она просто выдыхает и кажется, смиряется. То странное удовлетворение, полученное от раскрытия страшной тайны, понимание, что здесь и сейчас не нужно будет подбирать слова и прятать эмоции, всё это даёт ощущение давно забытой лёгкости. Плевать, по большому счёту: доверие к Драко давно перешагнуло все мыслимые и немыслимые барьеры, и если каждому, кто сейчас сидит в этом импровизированном кругу, Драко верит — верит и она. Джин ловит себя на мысли, что с метафорой круга не переборщила, ей богу, не хватает только костра и песен. — Мы все правда рады. Это подаёт голос Гринграсс, и Джин может только благодарно улыбнуться. Только от пытливого взгляда Пэнси не укрывается, что фраза эта обращена не к Джиневре, да и не к Драко вовсе. — Ну так что, Грейнджер, выкладывай, какие у тебя пластинки? Паркинсон довольно потягивается на раскинутом мягком пледе, пропуская руки куда-то за диван и выуживая очередной полный сосуд. — Что? Я не... — Гермиона смущается, словно кто-то заметил у неё зубную пасту над губой. — Я видела магловский проигрыватель в твоей спальне, — Астория подхватывает идею, то ли намеренно, то ли нет, делая акцент на последних двух словах. Гермиона, кажется, не без усилий но справляется с неловкостью перекрестных фраз, а Джин в ответ на её улыбку, кажется, окончательно светлеет. — «The Bends»? — Мерлин, да! Неси сейчас же, — теперь Джинни с энтузиазмом смотрит на Малфоя, — Кажется, о музыкальных предпочтениях мы ни разу не говорили? — Кажется, кому-то надо притормозить с огневиски, — Драко пытается забрать из цепких рук Джинни стакан, но это только вызвает смех у Блейза, — И да, я люблю Radiohead. — Мой тебе совет, дружище, не отбирай бухло у отличного ловца, — Забини откровенно лыбится, наблюдая эти по уши влюбленные взгляды и попытки во взаимную иронию, — С метлы сбросит за такое. — Мы что теперь, заливаем в снитч водку и даем поймавшему право первой стопки? — Пэнс хихикает, а Тори с Гермионой прыскают, — Тогда Нотт точно будет замотивирован поймать его. — У Нотта нет шансов, — Джинни довольно поднимает уголки губ, — Через месяц посмотрим, кто кого. — Звучит как тост! Блейз, по всей видимости, твёрдо решает надраться этим вечером, что в общем-то укладывается в общее настроение. Вслед за ним бокалы опустошают все остальные. Они говорят и шутят ещё несколько минут, пока Гермиона не возвращается с внушительным ящиком из своей комнаты. Мягко играет «High and Dry», аккомпанируя этот до жути абсурдный и до чертей уютный вечер, и под треск проигрывателя Забини начинает свою излюбленную игру. Идёт уже пятый круг обмена секретами и безбожного пьянства, когда разговор поворачивает в совсем неприличное русло. — Я никогда не целовалась с девушкой. Джин растягивает слова в чужой манере, но никто даже не удивляется тому, от кого бестия переняла привычку. Все дружно переглядываются, пока не останавливают свой взгляд на Тори. — А что я? — Гринграсс лукаво щурится, прежде чем выпить в подтверждение, что «было», — Ну хорошо. Как-то на пятом курсе по пьяни чуть не переспала со смазливой пуффендуйкой. — Кто бы сомневался, — Блейз сверкает зрачками, — Я больше удивлен, что ты, моя дорогая, не сделала пару глотков. Всегда подозревал, что между вами не просто дружба, — лёгкий сарказм заставляет всех прыснуть в ладонь, пока Пэнс и Астория закатывают глаза. — У нас платонические отношения, можешь расслабиться, — Гринграсс театрально подмгивает Паркинсон под звучный смех, — Ну хорошо... Я никогда не курила травку. Драко и Блейз, будто этого и ждали, дружно звякают стеклом и послушно пьют положенное. — Вау, Малфой, грубое нарушение школьных правил, — Гермиона, раскрасневшаяся от градуса, сама не замечает как устраивает голову на плече у Джин и ехидно моргает, — И как не стыдно. — О, нет, не надейся, — рыжие пряди откидываются назад, — У него атрофировано это чувство, — Джин лукаво смотрит на Драко, «пока живи, а ночью поговорим», но сам Малфой расценивает это исключительно как провокационный и до жути горячий жест. — Я никогда не взрывал своё зелье. Он адресует этот укол очень конкретно, поэтому когда Гермиона вынуждена проглотить очередной стакан, всем далеко не слышится отчетливое «засранец». — Я никогда не... ну всё, хорошо. Я никогда не занималась любовью — Гермиона весело выпаливает это без особого сожаления, и только Джинни бросает на неё странный взгляд, — И мне не стыдно за девственность. Давайте, сволочи, я всё про вас знаю. — Грейнджер больше не наливать. Блейз хохочет под звон пяти бокалов, и только одна пара глаз зацикливается на слегка растерянном лице Гермионы. — А я тебя как потащу в гостиную? — Пэнси не успевает даже проглотить свою порцию в стремлении осадить откровенно нажравшегося Забини. А Джинни смеётся. Смеётся так искренне и громко, что тепло, разливающееся внутри Драко, можно умножать на тысячи. Наклонившись к ней, он бездумно оставляет поцелуй на выступавшей скуле, просто потому что может, а после шепчет что-то совсем тихо. — С чего бы это? Джин возмущается скорее наигранно, чем реально, тут же понижая голос. Благо, все так заняты своими напитками, что не обращают на них никакого внимания. — А с того, что я знаю этот взгляд. Зря она это сейчас сказала, — Малфой играет бровями, — Держу пари, что до Рождества. — Принято. Джинни мельком скользит глазами сначала по изящному зеленому, а после по тонкому красному галстуку, оба болтаются где-то у солнечного сплетения своих владелиц. Когда она возвращает понимающий взгляд Драко, они расплываются в улыбке. Впервые за такое долгое время, она чувствует себя по-настоящему дома, правда теперь этот дом выходил за пределы их с Малфоем мирка — ну и пусть. Пусть будет так.