Пробуждение магии

              Майрон знал, предчувствовал — за человеческими отпрысками придут дети Луны. За всё то время, что Вольфганги обосновали своё логово на соседнем острове, ни один несчастный жеребёнок не смог от них спастись.       Майрон вздохнул, задумчиво подняв лицо к небу. Серебряный свет уже потихоньку бледнеющей луны отразился в его, внешне спокойных, глубоких глазах. Резкие тени и блик на атласной угольно-чёрной коже подчёркивали мышцы сильного лошадиного тела. Майрон ощущал себя в самом расцвете сил, что немудрено. Прошедшей зимой ему исполнилось 40 лет — именно этот возраст кентавры считали самым привлекательным, уже есть опыт и знания о жизни в голове, и при этом полыхает огонь в сердце. Правда из-за пагубного порока, в настоящий момент в голове Майрона главенствовали не столько опыт со знаниями, сколько густой туман. Густой, как древесная смола, обволакивающий каждую мысль и притупляющий реакцию тела. К утру он смог рационально мыслить, но… «Но нужно было послушать Калерию» — подумал Майрон, вспомнив строгий, но любящий, взгляд жены.              — Ты ведь знал, что тебе этой ночью обходить территорию! — прорезал туман её голос, звенящий от досады и переживания. — Не умеешь ты вовремя остановиться… Как ты теперь пойдёшь?       — Не нервничай. Такое ведь не впервой. Справлюсь как-нибудь.       — Останься дома. Пошли вместо себя Кадмоса, — настаивала Калерия, настороженно осматривая его. — Мне тревожно.       — Кадмос обходит северную часть территории. Не переживай ты так, я справлюсь. К утру всё пройдёт. Уже почти всё прошло…       — Какой там! У тебя ноги дрожат.       — Немного. Но право, уже проходит. Говорю — не переживай.        Тяжело так уверять, когда от боли раскалывается голова. Эх, а всё Андреас со своими уговорами. Но действительно, как не отведать забродившего виноградного сока в грандиозный осенний праздник, посвящённый собранному урожаю, плодородию и семейному благополучию? А забродивший сок так хорош, у него такой терпкий, согревающий вкус, такой аромат… Вспомнив запах вина, Майрон поморщился. Вместе с ароматом вспомнилась утренняя головная боль и тремор в мышцах — неминуемая расплата за ночное гулянье. Благо, эти симптомы прошли к ночному посту. Ну, или почти прошли.       К сожалению, слабость к алкоголю, да ещё до потери всякой меры — самый большой недостаток кентавров, который они со стыдом признают сами. Уж если кентавр притронется к вину, то не остановится, пока не начнёт вести себя либо как бесстыдный, наглый сатир, либо как буйный бык, крушащий всё на своём пути. Поэтому малые жеребята никогда не присутствуют на праздниках позднее полуночи (а такой позор происходит, в основном, всегда после полуночи и, слава Хэйрону, только в большие праздники). Ни к чему им это видеть. Одно хорошо, молодое поколение выросло поумнее и сдержаннее. Многие из молодых вообще никогда не пьют. Это достойно гордости за них.       Майрон инстинктивно встряхнул головой, стараясь избавиться от остатков похмелья. Туман почти исчез, и это успокаивало кентавра. Как бы он не утешал Калерию, но благоразумнее и гораздо безопаснее ходить по лесу, когда все чувства остры как кинжалы. Свистяще-переливчатое пение лесных канареек перекрыли рокочущие звуки шофара, донёсшиеся с запада и севера — по ним Майрон, и другие ночные дозорные, поняли, что там всё в порядке. Чужаков нет. Так было каждую ночь, но Майрона не покидало стойкое чувство беспокойства. С каждым днём оно сильнее накалялось внутри него, тянулось, будто тонкая, хлёсткая тетива лука. Чем внешне обыденнее проходил день, тем сильнее он нервничал. И сейчас ему бы радоваться окружающему спокойствию, с усмешкой вспоминать вчерашнее веселье, да не тут-то было — на голову свалились человеческие сыновья и дочки.       О, Великий Центавр! Сколько же ему и остальным выпало с ними мороки. То они, как кошки, залезут куда-нибудь, откуда сами выбраться не могут. То умудряться влезть в гнездо хаусов. То рискуют провалиться в открытый колодец. То пытаются пробраться без спросу в храм Акесо (что им неоднократно удавалось). То из неуёмного любопытства залезут в чужой огород. А о правилах смирения и повиновения они и слыхом не слыхивали. Один дерзкий взгляд глаза в глаза старшим чего стоит! Но всё же, несмотря на все эти, по сути, мелкие неурядицы, он привязался к ним. Особенно к Терри. Мальчик должен вырасти сильным, крепким мужчиной. В нём есть твёрдость характера. Единственное, душу маленького человеческого сына омрачило какое-то сильное разочарование. Разочарование в ком-то близком ему. Возможно, в родном. Может, дело в родителе. Это оставило неизгладимый отпечаток на молодой душе.        В своих мыслях, тёмный кентавр тенью скользнул в дремучую чащу, выходя на хорошо знакомую тропу, ведущую обратно к городу. Обход закончен. Всё спокойно. Тонкие крики птенцов ушастой совы, похожие на скрип несмазанной калитки, наполняли предрассветный лес. С первым лучом солнца проснулись малиновки и трясогузки, забеспокоились синицы — эти птицы не дадут спать никому, но их голоса наполнили сердце Майрона приятно щемящей теплотой. Они всегда рядом, с самого детства. Когда мать будила его к завтраку, они вовсю заливались за окном. Но больше всего стонал своим высоким вибрирующим голосом мохноногий сыч. Майрон уверенно пошёл дальше по лесной тропе, вспоминая, что когда-то, когда он был маленьким жеребёнком, эта птица неимоверно пугала его. Он тогда ещё не знал, как она выглядит, и его воображение рисовало ему скрытого ехидного хищника, коварного как химера.       Словно что-то жуткое, острозубое и косматое подсматривало за ним из окна, насмехалось над его детской беспомощностью и, глядя, как он боязливо зарывался в стог сена, ещё больше заливалось в темноте своим леденящим душу хохотом. В такие моменты маленький Майрон, снедаемый стыдом за свою трусость, срывался из своей комнаты и, не чуя ног, бежал к матери. Только прижавшись к её тёплому боку, и ощущая её такой родной запах, он чувствовал, как все жуткие чудища оставались далеко-далеко.              — Не бойся, — утешал его мамин голос. — Это просто охотится сыч. Он не опасен.       — Почему же у него такой страшный голос? — спросил Майрон, теснее прижавшись к ней.       — Да не такой уж он и страшный, — негромко посмеялась мама, поведя шёлковым ухом в сторону окна. — Ты просто его не видишь, вот и напридумывал себе не пойми чего. Как говорят — у страха много глаз. А так-то это просто потешный клубок перьев с невероятно серьёзным лицом.        Майрон вырос, детские страхи давно прошли, и теперь его заботили гораздо более серьёзные вещи. Каждый год в Таддеусе шёл своим чередом. И продолжалось бы так и дальше, но надо было им ввязаться в это опасное спасение жеребят… Хотя, как не помочь?.. Маленький Сотирис правильно сказал: Есть грех страшнее ненависти. Но отныне никакого покоя.       Издав сердитое фырканье, Майрон более твёрдой походкой направился вперёд. Копыта глухо топали по тропе, своей резкостью выдавая раздражение гордого кентавра. Он, как и все жители Таддеуса, на дух не переносил ликанов, особенно семейку Вольфгангов, не единожды убивавших невинных. Когда он с собратьями решал, спасать жеребят или нет, он понимал, чем это может обернуться. Все понимали. Но он так же помнил слова Аминты. Она не давила на них, но дала понять, что остаться в стороне не в их власти. Их судьбы так или иначе переплетены с судьбами этих жеребят. Только от их решения будет зависеть исход событий. Погибнут жеребята, и, соответственно, оборвутся целые ветви, хитро переплетенные с волшебным миром. И не только волшебным миром.       Но, дав приют, они неотвратимо встали на путь конфликта с опасными соседями с другого острова. С Вольфгангами был заключён договор — они не имеют право хозяйничать на этом острове и не имеют права подходить к Таддеусу. Но, по этому договору и кентавры не должны вмешиваться в их дела. Не давали утешения и звёзды, неизменно предсказывающие надвигающуюся опасность. Чем быстрее жеребята покинут город, тем лучше для всех. Благо старейшины с неохотой, огромной неохотой, но всё же приняли решение, что человеческие чада должны вернуться к людям. Конечно, острова будут раскрыты, и чародеи тут же начнут строить свои порядки. Однако, видимо, на то воля небес. Поэтому, завтра, с рассветом он, Кадмос, и Саймон должны отвезти детей к поселению людей. Дай только Хэйрон, чтоб с этими людьми всё было в порядке, а то совсем ничего о них не слышно, что странно…        Уши дрогнули, уловив чужое присутствие — Майрон тут же остановился, повернувшись к источнику звука. Впереди высились разросшиеся кусты. В лицо подул лёгкий ветер, услужливо выдавая неудачно затаившегося чужака. Нос втягивал запахи, различая среди свежего аромата хвойных, влажных после дождя, деревьев, чужеродный запах шерсти хищника. Ужасный запах. Горячий. Давящий. Страшный. Неестественная помесь человека с волком — отвратительная и дикая, по своей природе. Любое животное, учуяв этот запах, будет сходить с ума, рваться с места, чтобы умчаться от него как можно дальше. Кроме страха, пробежавшего током от макушки до кончика нервно бьющего по бокам хвоста, Майрон ощутил возмущение и гнев. Оборотни посмели непозволительно близко подойти к его родному городу. Ещё несколько метров и они достигли бы ограды. Неслыханная дерзость!       До заключённого договора они были частыми «гостями». Похищали жеребят, насмехаясь над его народом. Только когда кентавры, полные праведного гнева, стали выплавлять наконечники для копьев и стрел из серебра — оборотни заметно поумерили свой пыл. Что бы ни задумал хищник, он прячется в засаде. Глупо. Сейчас не лучшее время для охоты — ветер постоянно меняет своё направление. Как известно, можно обмануть очи, но не обоняние и внутреннее чувство.       — Выходи, — зычно приказал Майрон, смотря на высокие кусты впереди. Птицы смолкли, тонко почувствовав возникшее напряжение. На такую мелочь, как они, огромный хищник не позарится, но лучше затаиться.       — Я знаю, что ты здесь, Вольфганг, — Майрон потянулся за стрелами к колчану, висящем за спиной. — Неужели ты помышляешь убить меня? Как только он достал стрелу, кусты впереди зашевелились расступаясь. Сначала из их тени высунулся череп, обтянутый сухой бледной кожей, с ярко горящими глазами во ввалившихся чёрных глазницах, затем показалась остальная сгорбленная фигура старухи в оборванных лохмотьях. Улыбаясь, она приближалась к Майрону. Её обманчивая немощность, как и крадущаяся походка, абсолютно не располагали к доверию. Майрон узнал её, но не стал сразу стрелять, понадеявшись на мирный исход встречи. Она пришла сюда не для того, чтобы атаковать его или других кентавров, их встреча была случайна. Но и излишне полагаться на её честь и здравый смысл — значит быть глупцом. Если этой убийце невинных представиться возможность напасть, она её не упустит. Майрон натянул тетиву лука, тем самым предупреждая незваную гостью. Маргарет остановилась в десяти шагах от него. Мышцы сильных ног напряглись. Копыта чувствовали лёгкую дрожь земли от поступи чужаков потяжелее, чем Маргарет. Уши чутко улавливали движение по бокам.       — Приветствую, быстроногий, — произнесла Маргарет, слегка поклонившись, хотя от Майрона не укрылась её насмешка. — Сосед, ну что за паранойя? У меня и в мыслях не мелькало убивать тебя. Я здесь только для того, чтобы поговорить с кем-нибудь из твоего племени. А тут ты.       — Именно поэтому твои дети подкрадываются ко мне с боков? — с непроницаемым лицом осведомился Майрон. Его тело было напряженно как камень. У Маргарет по лицу пробежала тень, а в глазах мелькнула досада, но она тут же напустила на себя равнодушный вид.       — Не бойся, — холодно улыбнулась она. — Мои сыновья просто идут за мной. Они не думали нападать на тебя. Из-за деревьев выступили двое рослых мужчин. Братья. Определённо братья. Они как две капли воды, разница только, что у одного повязка на глазу. Не иначе, выбили в бою. Но у обоих вид совершенно дикий и злой. Они не перевоплотились полностью в волков, но и от человеческого у них мало что осталось. Майрон напрягся ещё сильнее. Он умеет сражаться, но биться с тремя оборотнями в одиночку — гиблое дело. Стрелы помогут, если попасть в сердце или мозг, а с меткостью у него всё в порядке. Но и у оборотней реакция отменная. Прядая ушами, и тихонько отступив, он понял, что путь за спиной свободен. Это хорошо. Если они надумают напасть, он затрубит тревогу. Что странно — впереди сжимают и разжимают кулаки только два волка, а у их матери, что скалит зубы пред ним, было куда больше детей.       — Их только двое, — настороженно произнёс Майрон, внимательно следя за каждым их движением.       — У меня было пять сыновей, — с невольной горечью ответила Маргарет, посмотрев себе под ноги. — Трое покинули этот мир. Одного убили мракоборцы… Сыч вновь издал пронзительный вскрик, вызывая у Майрона смутные, неприятные мысли. Он стоит перед убийцами жеребят, а ночная птица словно кричит ему: «Вот он, твой страх! Встреться ты с ними ранее — не дожил бы до этого дня».       — …а двоих убила мелкая вонючая грязнокровка, — с не скрываемой ненавистью договорила Маргарет, яростно блеснув глазами. — Мелкая тварь! Собственно, по её душу я и пришла. Братья-оборотни едва слышно заворчали, разминая плечи. Но Маргарет выступила перед ними, обходя Майрона на расстоянии. «Ищет слабое место, — догадался Майрон, раздражённо топнув копытом. — Истинная волчица».       — Вы, кентавры, вроде предпочитаете не ввязываться в чужие дела…       — Не нарушать естественный ход событий, — бесстрастно поправил Майрон, не сводя с неё глаз.       — И я это чистосердечно уважаю, — заверила Маргарет, прижав длинную ладонь к впалой груди. По её губам вновь пробежала усмешка. Усмехнулись и её сыновья. — Все в волшебном мире, от мала до велика, знают: кентавры — народ скрытый и закрытый от всех, кто на них не похож. Оно и понятно — известный дьявол лучше неизвестного. Поэтому я, право, немало удивилась, когда узнала, что вы вдруг решили пригреть в своём чудесном райском уголке человеческих выкормышей, — она остановилась, посмотрев на лунный месяц. От этого её глаза заблестели ярче. — С чего вдруг такая сердобольность? Это на вас совсем не похоже. Майрон прижал уши, угрожающе роя землю копытом.       — Их судьбы переплелись с нашими. Помочь им велели сами звёзды.       — Что у них переплелось?.. — пробасил один из громил. Скривив вытянутое лицо, он глянул на одноглазого брата.       — Я не понял, — тряхнул головой тот, криво ухмыльнувшись.       — Судьбы, — скучающе пояснила Маргарет. — Быстроногие верят, что каждому от рождения предначертана своя судьба, на которую влияют всякие знаки, высшие силы… Они в это верят, — она пренебрежительно махнула рукой. — Как и в мнимое могущество звёзд.       — Странно, что это говоришь ты, существо, чья сила напрямую зависит от луны, — немного удивлённо произнёс Майрон.       — Я уважаю Гекату, — ответила Маргарет. — Но моя сила, и сила моей семьи, уже давненько не зависит от луны. Почти не зависит, — торопливо поправила она, легко проведя острыми когтями по стволу дерева. — Но мы отвлеклись от сути разговора. Что с детишками? Вы решили их оставить в качестве прислуги? Будут собирать для вас сено? Братья глумливо загоготали, а Майрон, сердито хмыкнув, презрительно посмотрел на неё сверху вниз.       — Следи за языком, Вольфганг. И что мы будем делать с детьми, не твоя забота.       — О, нет, отнюдь! — осклабилась Маргарет, растянув губы в такой ехидной усмешке, что казалось дряблая кожа не выдержит и порвётся. В этот момент обоняние Майрона уловило приторный запах тления и затхлости, исходившего от неё. Запах старости. Смерть заждалась её.       — Не пойми меня неправильно, мой горделивый сосед по острову. Я совсем не против, чтобы вы занимались выкармливанием чужих детёнышей. Как говорится, чем бы дитя не тешилось. Но конкретно в этой ситуации есть один ма-аленький нюанс, — тонко протянула она, показав сантиметр двумя пальцами. Уже в следующую секунду она рассвирепела, моментально сбросив с себя показную, весьма неуклюжую, манерность. — Те мелкие твари, которых вы приютили под своим крылом — наша добыча! От глаз Майрона не укрылось, что оборотни сделали шаг к нему.       — Теперь они под защитой Таддеуса, — прямо ответил он. — Их судьбу решают старейшины и Аминта…       — Да мне плевать на ваших кляч, и на всё то, что они решают! — прорычала Маргарет, сгорбившись ещё сильнее. Её рычанию вторили сыновья. — Эти дети — наша добыча! Они наши по праву!       — Кто дал вам это право?! — вспылил Майрон, вскинув подбородок. — Кто дал вам право отнимать чужую жизнь?!       — Это не твоё дело, быстроногий! У нас был договор: мы не трогаем вас — вы не лезете к нам. Худой мир лучше доброй ссоры, так ведь?! И если ты так веришь в судьбы, подкину тебе пищу для размышлений — судьбы этих детей очень тесно переплелись с нашими. Особенно у одной маленькой ведьмы со мной. И пока не перестанет биться её проклятое, грязное сердце — я не успокоюсь! Никогда! Она убила моих сыновей… Моих самых дорогих, любимых сыновей! А я убью её…       — Я сочувствую твоему горю. Смерть потомка — тяжёлая утрата и страшная рана на сердце. Но не благоразумнее ли перевести внимание на членов семьи, оставшихся в живых, чем рисковать ими, пытаясь отомстить за мёртвых? Маргарет дёрнула головой, не желая ничего слышать.       — Отдайте нам детей. Или я клянусь, вы пожалейте, что связались с нами.       — Мы не безоружны, — спокойно произнёс Майрон, нацелив стрелу на подкравшегося слишком близко к нему одноглазого оборотня.       — Тупой мерин! — зарычал оборотень, капая слюной на землю. — Думаешь эта нелепость остановит меня?!       — Девлин, стой! — поспешно приказала мать, с тревогой смотря на наконечник стрелы, блестевший в свете луны. — У них наконечники из…       — Да я тебе глотку разорву! — заорал Девлин и резко рванул к Майрону. Раздался свист. В левое плечо Девлина глубоко вонзилась длинная стрела. Отскочив назад, раненный оборотень присел и зашипел от жгучей парализующей боли, в миг растекшийся по всей руке и груди, как яд по венам. Из раны повалил пар, будто наконечник в его теле загорелся.       — …из серебра, — устало договорила Маргарет, потерев переносицу.       — Не суйтесь к нам, — гневно выпалил Майрон, нацеливая лук на второго брата, оскалившегося и приготовившегося к прыжку. — Жеребята под нашей защитой. Забудьте о них…       — Никогда! — с жаром возразила Маргарет, вновь начав кружение вокруг него, выискивая слабое место. — Я никогда не упущу своего. Я буду ждать, я буду караулить у ограды. Дети не будут вечно у вашего бока, а я буду поджидать столько, сколько понадобится, чтобы вонзиться зубами в их тонкие, нежные шейки! Майрон навёл стрелу на неё, целясь в сердце.       — Убирайся, — твёрдо приказал он, прижав уши. — Или я призову других воинов, чтобы усеять тебя и твоих волков стрелами, как дикобразов. Убирайся прочь!       — Отдайте детей! — угрожающе прорычала Маргарет, сделав рывок к нему, но ей под ноги вонзилась стрела, едва не задев грязные пальцы. — Значит, вот как… Мы, значит, наплевали на договор… Что же, так даже лучше, — елейно пропела Маргарет, доставая из рукава волшебную палочку. Майрон заметно занервничал. Против магии он бессилен.       — Да, быстроногий. Я ведь не просто оборотень, но ещё и ведьма, — улыбнулась Маргарет, видя его реакцию. Она любовно погладила палочку. — Я, конечно, помню не много заклинаний, — тут она посмотрела на него, и её глаза загорелись жестоким огнём. — Но я помню достаточно для того, чтобы перерезать всех ваших жеребят за ночь, как свиней, а город спалить в адском пламени! Выпущенная молнией стрела полетела Маргарет прямо в грудь, как перед ней вовремя возник Кеннет, приняв удар на себя. Согнувшись от боли, он выдернул стрелу из руки, пронзившей её насквозь.       — Даю тебе последний шанс, проклятая! — выпалил Майрон, взбрыкнув от гнева копытами. — Я не убивал тебя и твоих выродков только из скорби по твоему прошлому. Ведь когда-то ты была такой же, как эти дети…       — Заткнись, — почти не слышно прошептала старуха, поморщившись от затаённой боли.       — …но моё терпение не бесконечно! И следующую стрелу я пущу тебе в голову, если ты со своими отпрысками сейчас же не уберётесь отсюда! Маргарет рассеяно погладила по голове раненого Кеннета, её глаза пробежались по кустам и деревьям, словно выискивая кого-то. Тонкие губы удовлетворённо изогнулись, и Маргарет исподлобья глянула на Майрона.       — Кентавр, я сказала, что мои сыновья не думали нападать на тебя, — она усмехнулась ещё шире. — Но вот моя дочь очень хочет отведать твоей крови.        Майрон услышал, как жалобно затрещали ветки над головой. Встрепенувшись, он глянул вверх, успев заметить мелькнувшие жёлтые глаза на уродливо вытянутом человеческом лице (хотя можно ли назвать это человеческим лицом?), с обезображенной, будто обожжённой, стороной. В следующий миг на спину рухнуло не тяжёлое, но поджарое, и злое, как росомаха, существо. Лук и стрелы упали на землю. Острые когти в миг разорвали ткань плаща, вонзились глубоко в плечи, распороли кожу чуть ли не до костей. Нечто среднее между девушкой и волчицей, рыча, стремилось вцепиться ему в горло. Её ярости могла позавидовать гарпия.       Взревев от боли, Майрон инстинктивно закружился, заметался, чтобы сбросить её с себя. Он вставал на дыбы, брыкался, выбрасывая мощные копыта. Комья земли с его кровью полетели во все стороны. Его противница не ожидала такой прыти от жертвы. Ударив наотмашь, она сорвала с его шеи шофар, и рог затерялся где-то в высокой траве.       — Горло! Целься в горло, Шаста! — донеслось до ушей Майрона наставление Маргарет. Ему удалось откинуть хищницу со спины на бок, но она удержалась, вцепившись в торс, и принялась карабкаться обратно. Майрон ударил её локтем по голове и тут же вскричал от новой боли — длинные клыки вонзились в рёбра. От нещадного давления волчьих челюстей дыхание застряло в горле, а по животу и левому боку потекла тёплая кровь. Задние ноги волчицы, цепляющиеся за бока, рассекали кожу когтями. Раны жгло калённым железом.       Майрон с новой силой взвился на дыбы, в этот раз толкнув Шасту локтем в грудь — это помогло чуть стряхнуть её, но совсем сбросить со спины не удалось. Она яростной фурией вцепилась в него; беспощадно наносила удары, рвала кожу и мышцы когтями и клыками.       — Интересно, — ехидно сказал Девлин, с трудом выковыряв стрелу из плеча. — Я слышал, если оторвать голову быстроногому, его тело проскачет ещё милю вперёд.       — Давай проверим, — усмехнулся Кеннет, набрасываясь на кентавра, когда тот в агонии, повернулся к нему незащищённым боком.       — Нападайте все вместе! — командовала Маргарет. — Как мы с отцом вас учили! Ещё немного и когти прошлись бы по животу, но Майрон, заметив краем глаза нового нападающего, повернулся и со всей силы лягнул его задними копытами, удачно угодив в широкую грудь. Громкий хруст, свистящий выдох сквозь сжатые, жёлтые зубы, и Кеннета отбросило назад. Дрожа, он приподнялся на коленях, прижимая руку к груди. Он не мог нормально дышать, каждый вдох получался с хрипом и отдавался режущей болью. Мысли его заметались в хаотичном порядке. Он понял только, что ему проломили грудную клетку. При следующем выдохе из рта потекла кровь.       — Ах, ты чёртова кляча! — взревел обозлённый за брата Девлин, обегая кентавра и прыгая ему на круп. Кентавр почувствовал, как за тазобедренные суставы зацепились крюки-когти, а тяжёлый вес заставляет его остановиться, припасть к земле. Животный страх и ярость помогли ему сделать резкий рывок, отчего Девлин, щёлкнув зубами, не успел вонзиться ему в спину. Но Шаста, не теряя времени, нанесла очередную рваную рану поперёк груди. Майрон исхитрился схватить её руками и, подняв над головой, швырнуть прочь от себя. Шаста сильно ударилась спиной о дерево, со стоном упав на землю. Следующим взбрыком Майрону удалось стряхнуть Девлина и быстрым движением обернуться к нему. На его счастье, у проклятого не хватило мозгов не идти на таран. Оборотень, припав к земле, рискнул прыгнуть вперёд и угодил на выброшенные передние копыта. Волчий визг, треск сломанной кости, и он отпрянул назад с круглыми ошарашенными глазами. Зажимая повреждённую нижнюю челюсть, он отковылял обратно к матери. Окровавленная слюна закапала с болтающегося подбородка. Несколько выбитых зубов упали на землю. Всякие раны приключались с Девлинном, но такое — впервые. Он почувствовал себя игрушкой с открывающимся ртом, только с оборваной ниткой, отвечающей за этот самый рот. Челюсть, казалось, не падала на землю к выбитым зубам только благодаря коже.        Сам Майрон чувствовал себя слабым и израненным. В глазах двоилось. Глубокие раны сильно кровоточили, горели огнём, пульсировали, ослабляли тело. Убежать не хватило бы сил. С горечью он осознал свою ошибку — нужно было сразу трубить тревогу. А теперь шофар, как на грех, не удаётся отыскать глазами.       Не успел Майрон толком прийти в себя, как на ноги поднялась Шаста, готовая к новой атаке. Но в этот раз он мигом подобрал с земли лук. Выпущенная стрела задела вздутую вену на шее Шасты, врезавшись позади девушки в дерево. Шаста, зажав шею, отпрыгнула в тень деревьев. Сквозь её пальцы, потекла кровь. Глаза горели ненавистью. Майрон поморщился от головокружения, колени дрогнули.       — Что такое, кентавр? Тебе плохо? — заботливо произнесла Маргарет, начав приближаться к нему. Теперь Майрон догадался, почему она не напала сразу, вместе со своими отродьями — она уже слишком стара для этого, поэтому ждала, когда он ослабнет. В ней настолько сильно звериное начало, что она не желает убивать его как волшебница, с помощью заклятия. А жаждет перегрызть ему горло, как волчица.       — Твоё племя не так сильно, как ты возомнила, — выдавил он, покачнувшись. Окружающий мир волнами наплывал на его сознание.       — Ты так считаешь, сосед? — усмехнулась Маргарет. — Соглашусь лишь в том, что нас не сложно ранить. Как, в общем, и тебя. Но открой глаза, и ты увидишь разницу между нами. Майрон, глубоко дыша, поднял глаза на её детей. Кеннет прекращал хрипеть и держаться за грудь, хоть на его лице ещё читалось страдание. Девлин с трудом ворочал челюстью, с хрустом открывал и закрывал рот, но было видно, что он быстро восстанавливается. Когда он в очередной раз открыл рот, из дёсен показались новые стремительно отрастающие зубы. Шаста отняла руки от шеи, открыв сросшуюся кожу, с оставленным рубцом от стрелы.       — Конец тебе, полукровка, — пообещала она, обгоняя мать. — Я сдеру с тебя твою лоснящуюся шкуру. Майрон, пошатываясь, нацелил на неё лук. Промахнулся — стрела пролетела в нескольких сантиметрах от девушки, всколыхнув её волосы.       — И всё? — прищурилась она. — Это всё, что ты можешь? О, Моргана, да ты слабее самого обыкновенного оленя. Майрон пятился от них, стараясь ни в коем случае не падать. Это был бы конец. Но его сильно шатало, словно он стоял не на земле, а на колоссе, пытающимся стряхнуть его с себя.       — Да он всего лишь мул, — презрительно сказал Девлин, приближаясь вместе с остальными. — Единственное его оружие, это посеребрённые стрелы.       — Смех, да и только, — добавил Кеннет, показательно облизнувшись. — Сколько крови…       — А сколько мяса… — насмешливо протянула Маргарет. — Человечины, правда, немного. Зато предостаточно конины… Свист, и стрела рассекла ей щёку. Стая гневно зарычала.       — Ты, оказывается, ещё что-то можешь, — прошептала старуха, отрешённо дотронувшись до раны и слизав кровь с пальцев. — Так даже интереснее. Новая удушливая волна страха со слабостью накатила на Майрона, заставив его обессиленно припасть на задние ноги. Он стал цепляться руками за ближайшие деревья, чтобы совсем не свалиться. Он собирался с силами для последнего рывка. Пусть они быстро восстанавливаются, но если размозжить копытом им голову, такого не переживут даже они.       Оборотни окружили его. Приготовившись к нападению, они пригнулись и скрючили пальцы, как новая стрела, упавшая с неба, вонзилась в ногу Девлину. Взревев, оборотень инстинктивно шарахнулся к дереву, прячась от возникшего врага.       — Что?.. — удивилась Шаста, хищно осматриваясь. — Откуда? Новая стрела пролетела совсем рядом. Маргарет прищурила глаза, втянув в нос новый запах. На её лице отразился страх.       — Уходим! — вдруг скомандовала она, поворачиваясь к мраку, всё больше таящему с восходом солнца.       — Что?.. Почему?! — опешила Шаста. Она инстинктивно пригнулась и спасла свою голову от ещё одной стрелы.       — Мы же почти добили его, — проворчал Девлин, с рыком вытаскивая стрелу из ноги.       — Уходим! Быстро! — отрезала Маргарет не терпящим возражений тоном. Стая, недовольно переглянувшись, побежала за ней.        Как только за ними сомкнулись кусты, Майрон облегчённо выдохнул, и облокотился со стоном на дуб. В голове совсем всё помутилось. Он уже не мог понять — всё вокруг красное от восходящего солнца, или от его собственной крови. Листва над головой зашаталась от порывов ветра, потревоженного огромными белоснежными крыльями. Проваливаясь в темноту, Майрон увидел, как на землю опустились белые копыта, а до плеча дотронулась рука.       — Ох, брат…— услышал он встревоженный голос Алексиуса. — Вставай! Я отведу тебя к сестре…       — Поздно… — прохрипел Майрон, его голова обессиленно упала на грудь. Сквозь раны утекали последние силы. — Меня укусили… Глаза ненадолго сфокусировались на лице Алексиуса. Гандхарв смотрел на него со смесью страха и сострадания. Промелькнула в его лице и обречённость, но она быстро сменилась твёрдой решимостью.       — Вставай! Я помогу тебе. Обопрись на меня. Майрон, стиснув зубы, кое-как поднялся на ноги. Алексиус закинул его руку себе на плечо, а крылом прикрыл его тело от мух, уже начавших кружить у кровоточащих ран. Белоснежное крыло тут же испачкалось в красной липкой крови, но Алексиус не обратил на это внимания, за что Майрон испытал к нему щемящее чувство благодарности.              

***

                    — Я тебя всё равно поймаю!       — Попробуй! — Гарри обернулся и показал язык. Дженнифер, зарычав от досады, побежала быстрее. Вот жук! Знает, что он быстрее её, так ещё и дразнит! Никакой пощады! Дети играли во дворе, огороженном домами от шумной центральной улицы. Идеальное место; оно частично находилось в прохладном теньке, в нём росло много деревьев и кустов, за которыми можно было спрятаться. И, самое главное, в этом месте, среди травы, росло много белых с жёлтыми крапинками, грибов флёсбахов.       Для взрослых кентавров эти грибы являлись очень трудно выкорчёвываемыми сорняками, хотя часто их ещё собирали для лекарства от тугоухости. А дети их полюбили за то, что ими можно весело обстреливать друг друга. Если сорвать с гриба только его большую мягкую шляпку и запульнуть ею в беззаботно зазевавшегося друга — шляпка хлопнет и взорвётся мелкими разноцветными цветами. Оставшаяся в земле ножка гриба за считанные секунды отрастит новую шляпку. Бесконечные снаряды!       — Когда я тебя поймаю, Гарри, ты об этом очень-очень пожалеешь!       — Да-да-да! Ты меня поймаешь, только когда свиньи полетят!       — Ну, летающие кентавры бывают. Так что не зарекался бы ты! — рассмеялась Дженнифер, следом за Гарри обежав закрытый колодец. Пока дети носились, на ветках деревьев, в блаженной неге, возлёживала стайка пикси, наблюдавшая за ними как за скучной передачей по телевизору. Не шибко интересно, но хоть что-то мельтешит перед глазами, развлекает, и то хорошо. Вредить и веселиться им самим пока не хотелось — всего полчаса назад они забрались в погреб одного старого кентавра и, до того как он, с отборнейшей бранью, выдворил их метлой, до отвала объелись его припасёнными початками кукурузы.       Эфемерный ветер плавно покачивал ветками клёнов, и те медленно, но неотвратимо, теряли свои жёлто-алые листья. С ближайшей школы доносилась лирическая музыка с хором кентаврят, разучивающих новую песню:               Судьбы и мечты опутаны давно. Чудеса ждут своего часа, История волшебного мира вовеки жива. Боритесь, надейтесь, гордитесь, В сердце держите правду всегда.        Если мы с тобой едины — то наши мечты не умрут никогда. Мечты в наших мыслях, бьются в наших сердцах, Где небесная высь для тебя и меня.                     — Лови-лови! Почти поймала, — беззаботно смеялся Гарри, попытавшись спрятаться от Дженнифер в кустах.       — Молись, чтобы я тебя не поймала! Десять минут она, Терри и Оливер искали затаившихся шпионов. И вот один из них выбежал из-за укрытия. Беда только, что этим самым шпионом оказался Гарри, а он очень шустрый. Но ничего, он ещё не знает, что бежит прямо в ловушку. Вытянув руку, Дженнифер уже почувствовала кончиками пальцев его одежду, как Гарри резко повернул в сторону.       — Сдавайся, тебе никогда меня не поймать! — заливался он хохотом. Дженнифер, сердито сдвинула брови, подалась влево, умышленно загоняя Гарри к двум кустам.       — Я поймаю тебя прежде, чем ты скажешь «конфета».       — Конфе… Ай! Только Гарри подбежал к кустам, как из них с боевыми криками выпрыгнули Оливер и Терри. Покатившись кубарем, они прижали несчастного шпиона к земле. Пикси на деревьях по-старушечьи захихикали, показывая на него пальцем.       — Эй! Это нечестно! — возмутился Гарри, пыхтя и пытаясь вырваться. Но ребята держали его крепко.       — Ничего не знаю, — пропела Дженнифер присев рядом с ним и заговорила зловещим голосом. — Что, попался? Думал, можешь быстро бегать. Ха-ха-ха! Элементарная хитрость заманила тебя в ловушку! И теперь ты увидишь свою погибель! Ву-ха-ха-ха…       — Дженни, прекрати изображать злодея из фильма. Задавай уже вопрос, — со скептичным видом прервал Оливер.       — Подумаешь, — насупилась Дженнифер. — Даже злодейскую речь не дают сказать… Я, между прочим, её тщательно готовила… И из врагов легче получить нужную информацию, если в их сердце поселить ужас. Гарри засмеялся, глянув на неё насмешливым взглядом.       — Ужас? Не смеши мои очки! У меня от тебя только живот от смеха болит.       — Ах так! — шутливо рассердилась Дженнифер, уперев руки в боки. — Ладно, посмотрим, как ты будешь смеяться потом. Где прячутся остальные?       — Не знаю, — Гарри отрицательно затряс головой, издевательски улыбаясь.       — Говори, — повторил Терри, нажав ему на спину.       — Нет!       — Тогда ты подвергнешься… Щекотке! — улыбнулась Дженнифер, пошевелив пальчиками.       — Щекочи его! — набросился на Гарри Оливер.       — Не-ет! Ребята стали щекотать рёбра и живот Гарри, отчего он, захохотав, стал вертеться на земле, как уж на сковороде. Ощущения у него были такие, будто он упал в здоровый муравейник.       — Ха-ха! Хватит! Ха-ха-ха! Ой, не могу! Хва-а-тит!       — Говори, где остальные, — смеялась Дженнифер, сумев подобраться к его подмышкам, хоть Гарри и прижимал руки к телу как мог. — Говори, несчастный!       — Нет… Ха-ха! — Гарри весь покраснел, от смеха у него заслезились глаза. Но он, как добросовестный партизан, не выдавал своих. — Я… Ха-ха! Ничего… Ха-ха!       — Ну-ка, а если шею пощекотать? — коварно улыбнулся Терри, подобрав с земли пёрышко.       — Нет, прекратите! — Гарри весь сжался. Пуховое пёрышко легонько пробежалось по шее, вызывая толпу покалывающих мурашек. Губы сами собой растягивались в улыбку от уха до уха. — Ха-ха! Отстань! Ха-ха! Хватит! Ребята, наконец, прекратили его щекотать, а Дженнифер, задумчиво почесав подбородок, произнесла:       — Ты всё ещё не хочешь сказать, где прячутся остальные?       — Нет, — выдохнул Гарри, посмотрев на неё с весёлой дерзостью. — И не рассчитывай. Я ничего не скажу!       — Ну, тогда, — Дженнифер нарочито тяжко вздохнула. — Ты не оставляешь мне другого выбора. Гарри насторожился — Оливер и Терри стали держать его крепче.       — Эээ… А что ты собираешься делать?       — Кое-что жестокое, — пристально посмотрела на него Дженнифер, с противном хрустом разминая пальцы.- Кое-что страшное. Дикое. Варварское. Вопиющее! Нарушающее все границы добра и зла! Гарри со смесью насторожённости и удивления посмотрел на неё, а она спокойно продолжила:       — Тебя придётся подвергнуть страшной пытке.       — Пытке? — переспросил Гарри, хлопая глазами.       — Ага, пытке, — злодейски улыбнулась она, поиграв бровями. Её тень нависла над Гарри, отчего он нервно сглотнул. — Последний раз спрашиваю, где остальные?       — Не знаю, — со всей возможной гордостью ответил Гарри, отвернув голову. Оливер и Терри смотрели на него с таким сопереживающими лицами, что, казалось, на их глазах Гарри будут, как минимум, ломать кости.       — Ну, тогда… — Дженнифер, ещё шире ухмыльнулась, протянув к нему руки. — Крррррррапивка! Гарри, встретившись с такой пыткой впервые, недоумённо смотрел, как Дженнифер бережно обхватывает его запястье двумя руками. Уже в следующую секунду он понял в чём подвох, когда она стала прокручивать кожу в разные стороны. Руку словно хлестнули крапивой.       — АЙ! — закричал он под смех пленителей, пока его кожа быстро краснела. — Ты что творишь?!       — Сказала же, «крапивку», — невинно повторила Дженнифер, и взяла его за вторую руку. — Говори, где остальные. Иначе не отстану.       — Не отстанет, — со знанием дела кивнул Оливер. Гарри, закусив губу, подумал, что что-то никто не спешит его спасать. Это не очень хорошо. Как-то не по плану.       — Не скажу…       — Кррррапивка!       — А-а-а! — заверещал он от второй крапивки. — Дженни, больно! Что ж ты делаешь?!       — Говори!       — Да ничего я тебе не скажу. Никогда! Хоть где ты мне эту «крапивку» делай. Сказав это, он тут же пожалел, запоздало подумав, что мало ли где Дженнифер взбредёт в голову делать ему крапивку… И где, спрашивается, Сотирис и Тед, когда они так нужны?!       — Хм, — задумчиво протянула Дженнифер. — Придётся, наверно, сделать тебе ещё и «сливку».       — Сливку? — недоумённо свёл брови Гарри. — А это ещё что?       — Помнишь, какой нос у Санта Клауса? — спросил Терри с хитро прищуренными, блестящими глазами.       — Да-а…       — Вот сейчас такой же будет у тебя.       — Не-е-ет! От надругательства над носом Гарри спас Сотирис. Стремительно проскакав мимо, он швырнул в их сторону флёсбах. Упав на землю, гриб хлопнул как рождественская хлопушка, взорвавшись фейерверком цветов. Под шумок, Гарри рывком вырвался из рук опешивших Оливера и Терри.       — Ха-ха! Ешьте цветы, неудачники! — насмешливо крикнул он им, помчавшись со всех ног от разъярённых ребят.       — Стоять!       — Мы с тобой ещё не закончили!       — Хватайте его! Не дайте ему уйти! — кричала Дженнифер. Они забежали за плакучую иву, как Оливер остановился и, выставив руки, остановил Дженнифер и Терри:       — Стойте, это ловушка! Из-за кустов жасмина выскочили Тед и Сотирис. Засада многообещающе улыбалась, держа в руках горстку взрывающихся грибов. Возникла неловкая пауза, которую можно назвать затишьем перед бурей. Дженнифер и её немногочисленные товарищи, застыв, наблюдали, как Гарри подходит к Теду, берёт у него один флёсбах, и повернувшись к ним, с усмешкой подбрасывает его в ладони.       — Значит, «крапивка» и «сливка», — задумчиво произнёс он, подняв брови.       — Хе-хе, это… Гарри… — нервно посмеялась Дженнифер, отступив на шаг назад. — Ты же понимаешь, что это была всего лишь шутка…       — Шутка? — ещё выше поднял брови Гарри, пока его губы растягивались в опасной улыбке.       — Ну да, шутка, шуточка, — во все зубы улыбалась Дженнифер, отступая и подпихивая Оливера и Терри, чтобы они двигались, а не стояли как истуканы. — Шутеечка… Гарри медленно отвёл руку назад.       — Бежим! — завопил Терри. В улепётывающих со всех ног Дженнифер, Оливера и Терри полетел град флёсбахов. Воздух наполнился тёплым, медовым цветочным ароматом, от которого у любого тролля случился бы аллергический шок, и грохотом взрывающихся грибов. Дженнифер показалось, что она попала в зону военных действий, в каком-то нелепом цветочном королевстве. На бегу она сорвала флёсбах и кинула его в Гарри, но тот уклонился, и «граната» попала в Теда. Тут же в спину ей хлопнул вражеский снаряд — то напал Сотирис, который хохоча поскакал к Терри.       — Э, нет! Даже не думай, четырёхногий! — усмехнулся ему Терри, как пулемёт обстреляв закрывающегося руками кентаврёнка флёсбахами.       — Иди сюда! Так нечестно играть. Или ты боишься? — дразнил Оливера Тед, пытаясь выманить из укрытия, но друг не поддавался на провокации. Он занял отличное место между домом и большим валуном.       — Всё честно, — усмехнулся Оливер, метко попав в Теда грибом. — Ты, главное, подходи. Не стесняйся. У меня ещё много патронов!       — Рано или поздно у тебя закончатся патроны, и тебе придётся выйти! Флёсбахи летели во все стороны. Бедные грибы не успевали отращивать новые шляпки, как их тут же срывали. На шум и детский смех из ближайшего дома выглянула удивлённая пожилая кентаврида. Щуря подслеповатые выцветшие глаза от палящего солнца, и облака парящих цветочных лепестков, она разглядела причину общественного беспорядка.       — Эй! Вы что делаете, алетэс?! Потише! Можно подумать, что у нас магическая война началась! Нтропэ! Но дети её не слышали. Оливер отбивался от Теда, Сотирис бегал кругами вокруг обороны Терри. А Гарри кружил вокруг Дженнифер, которой только и оставалось, подобно солдату, отстреливаться от него, постоянно перебегая из одной точки двора в другую.       — Вот она! Огонь! — скомандовал Тед, неожиданно напав на неё.       — Я тебе это припомню, Тед! — крикнула Дженнифер, закрыв голову от града флёсбахов и юркнув к Оливеру.       — Эй, это моё укрытие! Ищи себе другое! — возмутился Оливер, бесцеремонно выпихнув её прочь. Оставалось прятаться за кустом жасмина.       — Сдавайся, Дженнифер! Ты окружена, — услышала она Гарри. — Выходи с высоко поднятыми руками!       — Сопротивление бесполезно, — добавил Тед.       — Да идите вы, знаете куда?! — весело крикнула она в ответ, загребая побольше флёсбахов. Сейчас она им покажет… Окружена она, видите ли! Эх, а подмога бы не помешала. Дженнифер повернула голову, посмотрев на Алису и Марри, чинно сидящих в сторонке от войнушки, и понарошку попивающих чай из маленького сервиза. Рядом с ними сидели две тряпичные куколки. Одну куклу уложили спать. Этим матронам не хватало разве что классической музыки.       — Чудесная сегодня погода, не правда ли? — вежливо поинтересовалась Алиса, поднимая чашку и оттопыривая мизинчик.       — Несомненно, — наклонила головку Марри, обмахиваясь веером из бумаги. — Как вы думаете, может нам стоит позвать мисс Дженнифер к нашему чаепитию? Алиса насмешливо фыркнула, поморщив веснушчатый нос. За лето, что у неё, что у Марри, всё личико и плечи покрылись россыпью очаровательных веснушек.       — Я вас умоляю! Мисс Дженнифер как разбойник! Какое ей чаепитие, — закатила глаза Алиса.       — Да уж, — вздохнула Марри, смахнув пылинку со стола-пенька. — Хотя, будь у нас настоящие шоколадные конфеты…       — И разбойник-Дженнифер уже бы их съела! Девочки засмеялись, а Дженнифер закатила глаза. Она не слышала их разговора, но вид этих маленьких примадон её смешил. «Тоже мне, великосветские леди! И как можно играть в эту скучную чепуху?» Дженнифер никогда не могла долго играть в чаепитие или дочки-матери. Повторяющиеся действия: покормить — погулять — переодеть — спать уложить, надоедали ей уже через десять минут. А вот играть с мальчишками в войнушку или дуэль куда веселее! Жаль только, что девочки никогда не горят желанием присоединиться к ним. Всем вместе играть было бы весело.       — Эй, Марри! Алиса! Может, поможете? — с надеждой спросила она, швырнув гриб в Гарри, но он ловко увернулся.       — Нет, мы в такие игры не играем, — тоном очень занятой дамы ответила Алиса.       — Потом все будем грязные, — капризно добавила Марри, чаще замахав веером.       — Да ладно вам!       — Дженнифер, не шуми! Ребёнка разбудишь, — строго произнесла Алиса и, повернувшись к спящей куколке, поправила маленькое лоскутное одеяльце. «Мда, вот оно веселье» — скептично подумала Дженнифер, как Гарри вдруг крикнул:       — Все твои приспешники повержены! («Угу, учитывая, что у меня их было всего двое») Подкрепления ждать неоткуда. Сдавайся!       — Живой не дамся! Ай! — в голову прилетел гриб. — Узнаю, кто это сделал, убью! Ой! Да хватит, ребят. Всё! Всё! Всё!       — Обстреливай её! — командовал Гарри. — Никакой пощады!       — Так не честно! — возопила Дженнифер, отплёвываясь от цветов. С визгом она выбежала из укрытия, в одночасье превратившимся для неё в ловушку.       — Ничего не знаю, — напомнил ей Гарри.       — Вам меня не сломить! — это она зря. На голову и спину обрушилась новая порция грибной бомбёжки.       — Прекратите! Ой! Хватит, пошутила я! Пошутила! Шутница я! Хвати-ит!       — Сдавайся!       — Никогда! О-о-о-ой!        Позже они шли по улице, хохоча над видом друг друга — глаза у них были очумелые, в спутанных, всклоченных волосах торчали ветки, листья и цветы. Алиса и Марри шли с ними, как образованные, интеллигентные леди, идущие рядом с хамоватыми грязными крестьянами. Прохожие кентавры провожали их насмешливо-снисходительными взглядами.       — Мы как цветочные клумбы, — пошутил Тед, вытерев грязь на щеке.       — Да, а у меня ещё и с хвостом такая беда, — усмехнулся Сотирис, оглянувшись. — Вы только хорошенько отряхнитесь, прежде чем заходить в дом. А то мама будет ругаться.       — Ну да, — согласилась Дженнифер. — А то потом подметать всё это безобразие…       — Да дело не только в этом, — тряхнул головой Сотирис. С его ушей слетело два жёлтых цветочка. — Просто с этими цветами в дом могут попасть споры, и тогда уже на следующее утро мы проснёмся не в комнате, а в грибнице. Они прошли мимо большого магазина с вывеской «Почтовые голуби. Аксессуары для голубеводства», из которого слышалось довольное курлыканье. Дженнифер залюбовалась дремавшим на жёрдочке белоснежным голубем-красавцем, как дверь дома резко распахнулась.       — Памэ на фюгумэ апо эдо! — раздался сердитый женский голос. Молодая кентаврида грубо вышвырнула за порог противно пищащую пикси с зажатым в кулачке белым пером. Пикси потрясла головой, оскалилась и полетела обратно, но перед самым её носом дверь с шумом захлопнулась.       — Мерзкие хаосы, — поморщился Сотирис, гордо прошагав мимо сердитой пикси. — Нигде от них спасения нет.       — Да, существа малоприятные, — согласился Терри, почесав затылок.       — Ужасные, — со знанием дела кивнул Тед. Друзья согласились с ним, однако Дженнифер хоть и кивнула, но не была до конца уверена в своих эмоциях к этим существам. Они были вредные — да, это сомнению не подлежит. У них, в большинстве своём, злое чувство юмора. Пожив в Таддеусе с ними бок о бок, Дженнифер попривыкла к ним, как к наглым и докучливым мухам или комарам, но первое время она боялась их. И на это были основания. Она не на шутку испугалась, когда однажды пикси схватили Теда за уши и, подняв над землёй, водрузили на верхушку ели. Тогда на помощь сбежались кентавры — пикси отогнали, а подоспевший Алексиус снял друга с дерева, но бедняга Тед четыре дня бледнел и заикался при виде синих фей, с ехидными рожицами и обезьяньими повадками.       Но как-то утром Дженнифер наблюдала, как пикси защищали своих детёнышей (коих оказалось аж двадцать малышей, совсем слепых и маленьких) от серой, полосатой кошки. Все пикси остерегались кошек, и всегда завидев приближающегося представителя кошачьих, улетали как можно дальше. Но в тот раз две, пронзительно пищащих, феи не улетали, а напротив, всячески защищались, скалили зубы, шипели и старались не подпускать кошку к выброшенной, дырявой корзине, в которой прятались детёныши.              — Они обычные живые существа, — произнесла Аминта, когда она рассказала ей о своём наблюдении. — Кентавры, на самом деле, не испытывали бы к хаосам такой неприязни, если бы им не приходилось так тесно соседствовать с ними и постоянно мириться с их шалостями.       — А вы не пробовали прогнать их в лес? — спросила Дженнифер.       — Пробовали, конечно, — пожала плечами Аминта. — Но это бесполезно, они всегда возвращаются.       — Я видела вазу, на которой нарисованы волшебники, и у них в руках были клетки с пикси. Они их ловили?       — Нет. Наоборот, они их завезли. Раньше хаосы здесь не водились.       — А зачем они их сюда завезли? — удивилась Дженнифер. Аминта опять пожала плечами.       — Я не ведаю этого. И никто из кентавров уже не ведает. Волшебники. О них так мало известно. Кто они? Какие они?        «Меняющщие правила мирозздания по сссвоему уссмотрению,— вспомнились слова дедушки ужа. — Даже ты, ещё сссовсссем юная волшшшебница уже меняешшшь правила мироззздания»        Дженнифер казалось, что эти слова дедушка уж произнёс давным-давно, как минимум прошлым летом, а не этим. И смысл его слов, массивных и колосальных, как и само понятие «мироздание», пока полностью до неё не дошёл.       Пока, при слове «волшебники», в памяти всплывали образы Эндрю, мистера Грюма и маленькое приведение Ника Нордмана. Эндрю и мистер Грюм совсем разные, чтобы можно было сделать какой-то общий вывод о волшебниках. Если мистер Грюм действительно похож на колдуна (причём, довольно сурового), то Эндрю ничем не отличается от проходящих мимо приюта мужчин с портфелями, набитыми всякими важными бумагами. На ум так же приходят росписи Аминты, нашедшие свой приют на стенах храма. Если им верить, то в общем-то волшебное сообщество являет собой необычную во всех смыслах разноцветную массу. Одни — ничем не отличимы от маглов, другие — предпочитают мантии, или костюмы, и платья с корсетами из древних времён. Знать бы ещё, какие они по характеру…       Ник, например, ничем особо не отличался от обычного скромного мальчика; слабого, но доброго. А вот его мама… Вроде и нельзя сказать, что она была плохой, но всё же после её рассказа, как она наблюдала за стадом келпи, пожирающих людей, назвать её доброй, язык не поворачивается… Для Дженнифер это являлось досадным недоразумением. Ей было важно понять, что есть хорошо, что есть плохо. Какие люди хорошие, какие плохие.        До того, как она поехала с друзьями в лагерь, всё было предельно ясно. Мисс Фишер — хорошая, хоть порой бывает очень нервной и строгой. Миссис Эшорт — плохая и вредная. Миссис Рихтер — плохая и жадная. Друзья — хорошие, хоть и надоедливые. Подростки — плохие и опасные.       Такое разделение давало ей ощущение безмятежности. Приписав существо или человека к добру или злу, можно было понять, чего от него ждать. Теперь же, спокойный мирок Дженнифер начал немного, но опасно, раскачиваться, показывать что-то непонятное и не вписывающееся в привычные рамки всеобщего поведения. Даже пикси, которых она сначала с лёгкостью приписала к вредным паразитам, показали, что с ними не всё так просто, как кажется. И самым неожиданным ударом оказалась детская фотография Маргарет.       Для Дженнифер в принципе было странно, что кровожадная старуха-оборотень когда-то была маленькой, а не сразу взрослой и старой, хотя она давно знала, что есть такие вещи, как рождение, взросление и смерть. Но то, что Маргарет многие годы назад жила жизнью обычной девочки, её ужаснуло. За всем этим чувствовалась жутко безжалостная сила, насильно полностью перекроившая характер Маргарет. Дженнифер невольно задумывалась, а могло ли произойти подобное с ней? И ведь, кажется, именно это ей и грозило, когда Дютру предлагал ей присоединиться к их стае. Дженнифер передёрнуло от последних мыслей.              — Дженни? Ау! Очнись, — помахала рукой перед её носом Алиса, чего Дженнифер терпеть не могла.       — Что?! — грубо спросила она, не сумев скрыть раздражение. Ну в самом деле, зачем перед носом руками махать.       — Чего такая грубая? — нахмурилась в ответ Алиса. — Витаешь в облаках и ничего не слышишь. Тебя Сотирис пять раз спросил: ты будешь солёный леденец, или нет?       — Нет, не буду. Спасибо, — буркнула Дженнифер. У неё возникло желание уйти от друзей и побыть в одиночестве.       — Странно, что никому из вас не понравились солёные леденцы… — растерянно произнёс Сотирис, на ходу пнув камушек копытом.       — Да не бери в голову, — простодушно ответил Гарри. — Солёные леденцы вкусные. Просто сейчас слишком жарко для них. А Дженнифер у нас и вовсе сладкоежка, — дружески пихнул он в бок Дженнифер.       — А что это за шум? — спросила Марри, заметив впереди столпотворение кентавров. Друзья остановились, так как движение по улице застопорилось. Кентавры были не на шутку встревожены и расступались, пропуская кого-то.       — Что случилось? — вопросила проходившая рядом кентаврида бежевой масти. У неё под ногами путался светленький, кудрявый кентаврёнок, которого она всячески оттесняла назад, и который так и норовил, из любопытства, прорваться в самую гущу событий. Дженнифер увидела огромное белое крыло и сразу узнала Алексиуса. С братом Аминты редко когда удавалось поговорить; он почти всё своё время летал по небу, высматривая нарушителей границы. Но из тех немногочисленных разговоров, и тому, что рассказывала о брате Аминта, Дженнифер сделала вывод, что он смелый и простодушный.       — Мирного неба над головой, Алекси… — она осеклась, когда шумящая, как потревоженный пчелиный улей, толпа разошлась, пропустив гандхарва вперёд. Рядом, опираясь на его плечо, хромал весь окровавленный и израненный тёмный кентавр.       — Майрон! — воскликнул кто-то из толпы.       — О, Хэйрон! Что случилось?!       — На него напали!       — Скорее, ведите его к Аминте! Мимо детей быстро проскакали два кентавра, подхватывая Майрона под руки и помогая Алексиусу тащить его к храму.       — Не смотри, Агапия, — полненькая кентаврида подняла на руки совсем маленькую дочку, закрыв ладонью ей глаза. Так поступали и другие матери. На Майрона было больно смотреть, каждый шаг давался ему с трудом. Перед тем, как кто-то накинул на его тело накидку (сквозь светлую ткань сразу стали просачиваться ярко-красные полосы, словно расцветающие алые цветы), Дженнифер увидела ужасные, глубокие, рваные раны, будто на Майрона напал разъярённый медведь или какой-то другой, очень жестокий зверь. Как гром среди ясного неба, на Дженнифер обрушилась догадка, какой именно это был зверь. Всё нутро превратилось в лёд. Спокойствие и уверенность в их безопасности, что появилось за стенами Таддеуса, рухнуло карточным домиком. И такая догадка возникла не у неё одной — Дженнифер видела, как резко побледнели её друзья. Их нашли! Оборотни знают, что они здесь! И за них пострадал Майрон, на чьей спине она и Гарри приехали. Она представляла, как Майрону больно. Его испачканный чёрный хвост жалко волочился по земле, оставляя прерывистую багряную полосу на песчаной дороге. Окружающие разномастным плотным кольцом кентавры испугано восклицали и шарахались от солоноватого запаха крови, и какого-то странного запаха, что Майрон принёс на своей коже.       — Чувствуешь? — шёпотом спросил Гарри у Оливера.       — Что?       — Запах. Пахнет… Не могу объяснить. Так пахло в той шахте… Дженнифер тоже чувствовала его. Отдалённо он был похож на мокрую шерсть собаки. Странно, может чутьё обострилось благодаря жизни с кентаврами. Те всегда призывали полагаться не только на зрение, но и на нос, уши, и сердце.       — Ты думаешь, на него напали те психи?! — испуганно посмотрел на Гарри Оливер.       — Это точно они, — пробормотал Тед. Марри с безмолвным состраданием смотрела на Майрона. Она, как никто другой, знала, как он страдает.       — Вот тебе и стрелы… — произнёс побелевший как полотно Терри. Сотирис, испуганно поджав переднюю ногу, пробормотал:       — Стрелы — достаточно сильное оружие… Но почему он не затрубил в шофар?! Тогда бы к нему сразу пришли на помощь! Кентавриды зажимали рты, уставившись в ужасе. Со всех сторон слышались восклицания:       — Что с ним?       — Вы чувствуйте этот запах?..       — Дети луны?..       — Дети луны…       — О, Хэйрон, это дети луны!       — Они что, здесь?!       — Проклятое племя здесь!       — Они напали на него!       — Как они посмели?! Две кентавриды переглянулись, до Дженнифер донёсся их сдавленный шёпот:       — Это из-за человеческих детёнышей…       — Да, из-за них. Вольфганги пришли за ними. Дети испуганно переглянувшись, пошли за Алексиусом. Дженнифер смотрела в болезненное, блестящее от пота, лицо Майрона, и чувствовала себя абсолютно крошечной и беспомощной. Она — волшебница, но совершенно ничем не может ему помочь. Она ещё маленькая, да и её магия далека от целительской. Впрочем, несмотря на головные боли, зачастившие приходить к ней в гости из-за избытка магии — призывать свой дар, как раньше, она не решалась. Слишком сильно проступившие чёрные вены, слабость, и та боль в сердце, «ударили её по рукам». Дженнифер шло на ум сравнение игры с собакой. Это как играть с ней, возиться, кидать мячик, а та, заигравшись, нечаянно больно укусит. Разные люди отреагируют на это по разному. Одни тут же забудут и будут играть с собакой так же, как и прежде. Другие, с этого злополучного момента, будут бояться даже подойти к собаке. Даже к маленькой болонке. Сама она знала, что потом захочет вновь «кинуть собаке мячик», но пока ей нужно время, чтобы осмелиться подойти к ней.       Со стороны могло показаться, что Дженнифер поменялась ролью с Гарри. За лето юный волшебник подрос, окреп, и незаметно его характер изменился. Гарри стал более смелым, дерзким и любопытным. К наступившей осени он смог немного обуздать свою магию (хотя её всплески из-за детских эмоций всё-равно бывали), и теперь его излюбленным развлечением стало воздействовать на предметы, чтобы они сменили свой цвет с одного на другой. Так, его стараниями, все цветочные горшки Каллисто из бледно-зелёного, плавно перетекли в насыщенные жёлтые и голубые цвета. А за его представлением, как плавающие рыбки в озере переливались всеми возможными цветами радуги, и дети, и кентавры, могли гипнотически любоваться часами.       Дженнифер казалось слегка обидным, но забавным, что теперь Гарри всячески упрашивает её на игры с волшебством.       — Держитесь, — хрипло произнёс Терри, страдальчески наблюдая, как на накидка Майрона всё сильнее пропитывается кровью. Солёный запах в воздухе становился невыносимым. Майрон, глянув на детей, вымученно улыбнулся:       — Ничего… Бывает и такое…       — Вам больно, — осторожно дотронулась до его руки Дженнифер. Она не спрашивала, итак, ясно как день, что ему больно. От таких ран и троллю было бы больно.       — Больно, — выдохнул Майрон, поморщившись. — Но ничего не поделаешь… Такова воля небес…       — Вы поправитесь! — горячо заверил Гарри. — Аминта смогла вылечить Марри. Значит, сможет вылечить и вас.       — Он прав, — кивнул Алексиус. — Не теряй боевой дух, брат.       — Полно тебе, Алексиус, — горько усмехнулся Майрон, еле переставляя ноги. Для него незначительное расстояние до храма превратилось в бесконечную, ужасно изнуряющую дорогу. Хотя храм уже высился перед его глазами. Переведя взгляд тёмных, болезненно блестящих глаз на встревоженное личико Марри, он протянул руку и погладил её по голове.       — Бедная малышка, теперь я больше понимаю, как тебе досталось от этих … Двери храма растворились и навстречу им выбежала Аминта. По её лицу пробежала тень, когда она увидела укус на рёбрах Майрона.       — С ним ведь всё будет хорошо, да? — спросила Алиса, но Аминта ничего ей не ответила. Кентавры скрылись в храме, а с детьми осталось неприятное, скребущее душу, предчувствие.              

***

              Пока в храме Аминта пыталась помочь Майрону, в глухой чащобе рычали друг на друга оборотни. Весь день они высматривали в ограде города кентавров брешь, но стены были неприступны. Вольфганги ещё не были волками, но и на людей особо не походили. Маргарет не кривила душой, когда сказала, что их силы (благодаря экспериментам Истинных), в отличие от других оборотней, уже не так зависят от луны, как раньше. Но всё же свой полноценный второй облик, как и силы, они обретали именно в полнолуние.       Сейчас братья не могли поделить мелкую добычу. Девлин зарычав, замахнулся на Кеннета, но тот, огрызнувшись, только сильнее вгрызся в тушу оленёнка, не желая её ни с кем делить. С его губ и подбородка капала ещё тёплая, ароматная кровь оленёнка. Облизнувшись, Девлин ещё раз угрожающе оскалился в сторону брата. Челюсть почти зажила, но продолжала болезненно тянуть. Режущие дёсны новые зубы тоже не доставляли удовольствия. Порядком проклятый мерин лягнул его копытом. Если бы не старческий маразм сгорбленной, вонючей карги, что величается его матерью, он бы живьём содрал шкуру с этого осла и вгрызался в его тело, пока медный запах крови не распространился бы на всю округу.       — Почему мы убежали? — допытывалась у матери Шаста, раздражённо расхаживая из стороны в сторону, словно тигрица в клетке. — Мы почти прикончили его! Ещё немного, и этот мул бы подох! У него уже взгляд начал меркнуть.       — Нас увидел Алексиус, — ответила Маргарет, задумчиво смотря на закат. Внешне она выглядела спокойной, но почему-то сама чувствовала в душе некую опустошённость. Что-то во всей этой истории с человеческими щенками не давало ей покоя. Что-то оборвалось в ней со смертью Дютру.       — Этот крылатый полукровка? — презрительно скривила здоровую часть лица Шаста. — Мы могли одолеть и…       — Брось нести ахинею, — равнодушно оборвала её мать. — Если хочешь стать вожаком стаи, умей думать, а не только идти на поводу у своей горячности. Шаста удивлённо на неё посмотрела, но промолчала. Мать не часто говорила об этом. Ни для кого из них не было секретом, что на месте вожака она видела Дютру. И ни для кого не было откровением, что такую месть за него она устроила потому, что он был её самым любимым сыночком. Расчётливый, хладнокровный Дютру. А отец ведь часто презирал и трепал его.       Шаста сжала губы, ощутив почти что детскую обиду. Она любила Дютру больше, чем сурового, и неизвестно от чьей руки сгинувшего, отца. Любила его больше, чем жестокую мать, что так обезобразила её, и которую всё никак не удаётся скинуть с главенствующей роли. Любила его больше, чем старшего брата Рейдена, тупорылых Кеннета и Девлина, и больного на голову Юто. За погибшего Дютру она была готова идти куда угодно, лишь бы достать грязнокровку. Достать хоть из-под земли, и сломать её тонкую шею, как цыплёнку.       И всё же, несмотря на всё это, в ней шевельнулась ревность. Мать не подумала мстить за отца, старшего брата, и даже за идиота Юто, над которым так тряслась все его годы. А вот Дютру стал для неё последней каплей. Интересно, а за неё мать бы также воевала со всем окружающим миром, или нет? Маргарет, почти не мигая наблюдала за оранжево-красным кругом, уплывающим за горизонт.       — О чём ты думаешь? — осторожно спросила Шаста, присев поодаль от неё.       — Ни о чём. Как всегда. Её мысли и её внутренний мир закрыты от всех. Даже от родной дочери. Девлин сильно укусил Кеннета за плечо и выхватил у него из пасти оленёнка. Но Кеннет успел схватить добычу за задние ноги. Перетягивание было недолгим — раздался громкий хруст, мягкий хлопок, как будто лопнули мешок с водой, с последующим шлёпаньем на землю содержимого — они разорвали тушу пополам.       Маргарет ничуть не волновала их возня, или пристальный взгляд дочери — мыслями она вернулась на проклятое болото, к которому их привёл запах детей.        Шаста тогда небезосновательно заявила, что детей можно больше не искать, но Маргарет, ведомая интуицией, всё же пошла по следу. Как они вступили на землю болота, почти сразу же Кеннет и Девлин сцепились, поссорившись из-за какой-то мелочи, а Шаста начала задираться, как шакал, выискивая момент для нападения. Сама Маргарет испытывала только пустоту.       Нёкки — хитрые уродцы. Они видят все страхи и прегрешения своей жертвы, но Маргарет и сама дитя тьмы. Поэтому ей их ухищрения не так страшны. Может, стоит понадеяться на их помощь. Как говориться, птицы одного оперения собираются вместе.        «Маргарет, выпрями спину» — вдруг всплыл в голове давно позабытый женский голос.        Маргарет резко остановилась. От этого голоса до боли сжалось сердце.       — Что такое?! Чего мы встали?! — раздражённо вопросила Шаста, без сомнения, желая вонзиться ей в шею.       — Ничего. Маргарет пошла дальше, испытывая разгорающуюся, словно костёр, злость. Она не любила, когда роются в голове и наступают на старые мозоли.        «Маргарет, выпрями спину. Вот, так намного лучше. Истинные леди никогда…»              — Не горбятся, — прошептала она, перешагнув торчащую из земли корягу, похожую на протянутую к небу руку просящего милостыню.       — Чего? — поморщился Девлин.       — Одноглазый ты урод, вот чего! — прорычал ему Кеннет.       — Я не у тебя спрашивал, тупая ты образина! Маргарет ступала дальше, перед её глазами невероятно ярко возник облик рыжеволосой женщины, красующейся перед зеркалом. Будто Маргарет перенеслась во времени.        На женщине светло-кремовое платье в пол, с множеством оборочек и рюшей. Мама открывает музыкальную шкатулку с украшениями — комнату наполняет лёгкая, немного грустная мелодия. Маргарет никогда особо не нравилась эта мелодия, от неё веяло какой-то тоской. Но маму эта мелодия успокаивала. Из шкатулки мама достаёт свой любимый гребень, искусно украшенный сапфирами, так идущими к её глазам. Но из-за суеты, она роняет его, и от гребня, ударившегося об пол, отваливается два камешка.        — Вот же!.. — досадливо восклицает мама, поднимая поломанный гребень. — Эх, не зря говорят в народе, спешка создаёт напрасные траты. В этот момент в комнату заходит мужчина в тёмно-сером костюме.        Сердце вновь стиснула невидимая рука. Маргарет поморщилась, закусив губу до крови. Нельзя показывать свою слабость. Никому нельзя.              — Эмилия, что так долго? Почему Маргарет ещё не одета? Фотограф уже смотрит на меня, как гоблин на нищего… Ты расстроена? Что случилось?       — Гребень, который ты мне подарил… — мама показывает отцу гребень, но он не придаёт этому значения и снисходительно улыбается.       — О, Мерлин! Потом починим… Или другой купим. Не стоит оно твоих слёз. Только прошу, быстрее!       — А что мне прикажешь делать с головой?       — Если только ей думать… Шучу, дорогая! — быстро добавил папа, подняв руки в сдающемся жесте, когда мама сердито блеснула на него глазами.        На губах Маргарет появился намёк на грустную улыбку.              — Ну, надень ту шляпку, которую мы купили в Испании, — предлагает папа, стремясь поскорее выйти из комнаты, пока не случился скандал. Мама была не только талантливой ведьмой, но и больно темпераментной.       — А она не слишком вычурная? — нахмурила тонкие бровки мама.       — Вычурная?! Ты же сама её выбрала, Эмилия.       — Ой, ладно, иди! — досадливо махнула рукой мама, отворачиваясь к зеркалу. — Мужчины… Отец, проходя мимо, игриво взъерошивает Маргарет волосы:       — Не вешай нос, морковка.        Морковка… Ведь так отец звал её за цвет волос… Проклятые нёкки! Заберутся в самые дальние углы разума. Всё это происходило как раз до того, как фотограф запечатлел их всех на колдографии, которую Маргарет сохранит (как и поломанный гребень мамы), и которую в далёком будущем отроет мерзкая грязнокровка.              — Мам, ты очень красивая!       — Спасибо, зайчик. Когда вырастешь — станешь такой же. Смотри, что мы с папой тебе купили, — мама достаёт из шкафа коробку, перевязанную атласной лентой. Маргарет жадно открывает её и прыгает, как заяц, от восторга.       — Белое платье! То самое!       — Надень его скорее, а я вплету тебе в волосы ленты.        Маргарет, вздохнув, опять остановилась. Шаста, Девлин и Кеннет воззрились на неё в недоумении. Энергия матери, её поза, её движения тела вдруг поменялись. На секунду Шасте показалось, что перед ней не её привычная грубая мать, а кто-то другой. Это сбило её с толку и ввело в ступор, граничащий с яростью к неприятию чужих.       — Это в прошлом… — дрогнувшим голосом прошептала Маргарет, стоящая к ним спиной. Шаста переглянулась с братьями. — Это в прошлом…       — Мам? — окликнул её Кеннет, сделав осторожный шаг вперёд. Маргарет сделала движение рукой, будто смахивает что-то с глаз, вздохнула, и когда она повернулась к ним, перед ними была их прежняя мать.       — Чего уставились, щенки?! — накинулась она на них. — Уже все перегрызлись, как последние идиоты! Шаста, я всё прекрасно вижу! Ещё раз так посмотришь на меня — я выдеру тебе твои наглые глаза, и оставлю подыхать на потеху болотным тварям. Шаста покорно сгорбилась и отвела взгляд.       — Я чую детей, — обратилась Маргарет непонятно к кому. — Я чую грязнокровку. Они не пали в этом болоте. Что, малолетки обвели вокруг пальца и вас? Прежде чем Шаста спросила, с кем мать разговаривает, вода вокруг забурлила, запузырилась, отовсюду стали высовываться жуткие, тощие существа с бурой, морщинистой кожей, и корявыми пальцами-ветками, жадно цепляющимися за берега. Белёсые безжизненные глаза смотрели без всякого выражения. Оборотни предупреждающе зарычали, однако Маргарет, усмехнувшись, продолжила:       — Так они были здесь, верно? Нёкки сильно и противно заскрипели зубами, будто пытались стереть их в порошок. Из их горла вырывались булькающие звуки. Шаста со смесью страха и брезгливости на лице отошла от края берега. Нёкки были возмущены. Сколько они жили в этом болоте, мало какой путник или зверь мог выбраться из их ловушки. Кто-то, доведённый ими до безумного отчаяния, сам бросался в воду. Кого-то, более стойкого, они силком затаскивали в трясину.       — Проклятые малолетки! — жалобно протянуло одно из уродливых существ, трясся в воздухе гибкой коричневой веткой. Мгновением позже Шаста разглядела в этой ветке оторванную руку. — Никакого страха и уважения!       — Именно, — якобы сопереживая произнесла Маргарет. — Молодёжь нынче совсем никого ни во что не ставит. Соседи, я знаю, что вы не можете покинуть это прекрасное место. Это ваша природа (скрежет зубов болотных тварей усилился). Однако, мы с вами на одной стороне. Укажите, куда они пошли и мы отомстим и за себя, и за вас этим жалким выродкам. Мы заставим их пожалеть о каждом прожитом дне. О каждом глотке воздуха. Нёкки часто закивали, треща тонкими иссохшими шеями, словно ломающимися палками.       — Так куда же они пошли? — осклабилась Маргарет.       — Туда! — ответило многоголосье чудовищ, и из болота высунулись сотни рук, указывающих направление к лесу, за которым виднелись высокие горы.        Маргарет посмотрела на поедающих разорванного оленёнка сыновей.       — Кентавры не будут держать их подле себя вечно. Особенно сейчас они захотят избавиться от них как можно скорее.       — Думаешь, один раненый быстроногий испугает их? — поинтересовалась Шаста.       — Конечно! Одна капля яда заражает всю бочку вина. А кентавры — очень гордый и сплочённый народ…       — Как овцы.       — Точно! Как овцы.       — А они не направят своих мулов, чтобы разобраться с нами?       — Не-ет, — фыркнула Маргарет, как будто они и правда говорили о жалких баранах. — Они знают, что я умею колдовать, иначе бы давно разобрались.       — А шы повшишь, хак холдовать? — прошамкал Кеннет, алчно вгрызаясь в мясо.       — Не особо, — усмехнулась Маргарет. — Но они-то этого не знают.       — Будем ждать? — улыбнулась Шаста.       — Будем ждать.              

***

              Дженнифер не могла уснуть. Всю ночь она проворочалась с бока на бок и чувствовала витающее в воздухе напряжение. Навязчивое ощущение, что вот-вот должно произойти что-то страшное не давало ей покоя. Ещё страшнее была мысль, что кентавры просто выставят их за ворота города, где их поджидает Маргарет со своими упырями. «Нет. Они так не поступят! — утешала себя Дженнифер и даже в своём внутреннем голосе уловила панические нотки. — Какой в этом смысл? Не для этого же они нас спасали, чтобы потом, вот так тупо выбросить в пасть оборотням… И почему я так неуверенно об этом думаю?..»       В эту ночь кентавры не гуляли под звёздным небом, да и какое тут гуляние, когда ночную тишину прорезает холодящий душу волчий вой. Оборотни будто нарочно (что не исключено) выли рядом с городом, окружив его с разных сторон. Так, по крайней мере, казалось.       — Дженни, ты слышишь это? — шепнул в темноте встревоженный голос Гарри.       — Вой? Конечно, слышу! Только глухой не услышит…       — Как думаешь… Но Гарри не договорил. Дженнифер напряжённо вслушивалась, ожидая когда он закончит, но он молчал, явно раздумывая, задавать вопрос или нет.       — Ну, говори уже! — не выдержала она, легонько пихнув его локтем.       — Да ладно… Ничего.       — Что значит «ничего»?! Говори, быстро!       — Ни-че-го.       — Я-не-отста-ну. Говори!       — Ладно! Какая же ты прилипала…       — Это точно, — раздался сонный голос Оливера из соседней комнаты.       — Как ты думаешь, — продолжил Гарри. — Если… нас попросят уйти…       — Или, проще говоря, — поправил голос Терри. — Нас попрут из города.       — Мы дойдём до города людей сами? — договорил Гарри. Дженнифер перевернулась на спину, уставившись в тёмный потолок. Дойдут ли они сами? Хороший вопрос. Если судить по воющим оборотням, которые оказались очень рядом — то вряд ли. Их путь продлиться до ближайших кустов.       — Дженни? — шепнула Марри, которую вместе с Тедом подселили к ним в комнату. — Не молчи.       — Успокойтесь, — раздался из дальней спальни голос Олкимоса. — Никто вас одних не выставит из города. Старейшины что-нибудь придумают, чтобы вы целыми и невредимыми добрались до людей. Спите. Набирайтесь сил.        Только под утро Дженнифер забылась неким подобием сна. Ей снился знакомый лес, лагерь и тощий волк, пожирающий мёртвого охранника. «О, нет! Это — сон, — подумала Дженнифер, зажмурившись. — Это — просто сон! Просто сон! Надо проснуться!» Она хотела себя ущипнуть, но руки вдруг оказались такими тяжёлыми, будто стали весить по тонне каждая. Да и всё тело, к её ужасу, налилось свинцовой тяжестью, отказываясь слушаться. Всё, что она могла — это лежать на спине, и краем глаза наблюдать, как волк медленно оборачивается к ней.       Каким-то немыслимым, кошмарным образом и она, и волк, перенеслись обратно в дом родителей Сотириса. За окном капает дождь, а этот громадный, облезлый волчара, с капающей красной слюной, уже топает к ней.        «Проснуться! Скорее! Он убьёт меня!»        Тук-тук-тук-тук. Дождь очень громко стучит в окно, но куда больше волнует, что волк сейчас откусит ей ногу, а она не может даже пошевелиться. И её совсем не волнуют мысли, что во сне нельзя погибнуть. Всем своим существом Дженнифер не хотела, чтобы этот волк дотрагивался до неё. Кожу, чуть выше щиколотки, невероятно реалистично защекотала холодная, мокрая шерсть оборотня. Всё внутри неё сжалось от ужаса.        «Убьёт! Помогите! Проснуться! Проснуться!»        Тук-тук-тук-тук.        Дженнифер резко села, распахнув глаза. Сердце стучало у самого горла, как иступленное. Тесная комнатка была залита оранжевым светом утреннего солнца. Рядом мирно сопели Марри, Тед, Гарри и Сотирис. Заднее копыто Сотириса слегка подрагивало — интересно, что ему снится? А в окно монотонно продолжало что-то стучать. Источником шума оказался всего лишь белый голубь, стучащий клювом по стеклу. На его спине виднелось свёрнутое в трубочку послание.       — Что стучит? — проснулся Сотирис. Широко зевнув и тряхнув головой, отчего его лошадиные уши заколыхались, а с волос на пол посыпалась солома, он, щуря сонные глаза, повернулся к окну. — О, письмо! Забрав письмо у голубя, Сотирис, со словами «мам! Нам прилетело письмо!», поскакал к матери. Дженнифер зевнула, рухнув обратно в стог сена. Ну и ночка…        Голубь принадлежал Аминте. Каллисто пробежалась глазами по письму, глубоко вздохнула и сообщила, что через час они идут в долину белых тополей. Сотирис, услышав это, печально опустил голову, прижав ушки. Олкимос, сидя за столом, сцепил руки в замок, погрузившись в свои мысли. Такое красивое название долины, почему-то огорчило всё семейство. Дети недоумённо переглянулись.       — Если хотите, можете пойти с нами, — осторожно предложила им Каллисто. — Майрон всегда переживал за вас… Ему было бы приятно знать, что вы пришли его проводить. «Проводить? Куда проводить?» — подозрительно нахмурилась Дженнифер.       — Долина белых тополей? — переспросила Марри, глядя на Сотириса. — А что это за долина?       — И куда мы провожаем Майрона? — добавил Тед, глядя как Каллисто, прерывисто вздохнув, аккуратно складывает маленькое письмо.       — Этой ночью Майрон умер, — тихо произнёс Олкимос, и дети в немом шоке уставились на него. — В долине белых тополей мы провожаем наших друзей, родных и близких в последний путь.       — Но… Но… Как же так?.. — вопросила Дженнифер, не веря своим ушам. — Аминта ведь смогла спасти Марри…       — Майрона укусили, — бесцветным голосом сказала Каллисто, сев рядом с мужем. — Было очевидно, что он предпочтёт напиток Мортэм, чем превратится в арпактико́…       — Кого, простите? — нахмурился Гарри.       — Арпактико́, — повторил Олкимос с мрачным видом. — Хищник. Такое в истории было все один раз. Но с тех пор любой кентавр лучше умрёт, чем согласится на такое существование, ибо оно хуже смерти.               Молчаливая долина белых тополей издали казалась покрытой инеем, из-за листьев, сочетающих жёлто-зелёный цвет на верхней поверхности и белый на нижней.       Кентавры хоронили под этими красивыми лиственными деревьями своих предков, павших воинов, и погибших от болезни, или несчастного случая, жеребят. Никаких долгих церемоний, прощаний и гробов, только вырытая у самых корней глубокая яма, устланная цветами. Дженнифер не верила, что в эту зияющую холодную пасть земли положат Майрона, она не верила, что он мёртв. Она не чувствовала горя, печали или страха. Ощущение происходящего у неё было такое, что Майрон вовсе не умер, а куда-то далеко ушёл. Куда-то, куда не добираются ни почтовые голуби, ни совы… Очень далеко. Но он жив! И все эти похороны — это какая-то нелепая и грубая ошибка.       Друзья молча смотрели на приготовленную могилу, как и окружающие кентавры, все до одного одетые в белоснежные туники и плащи. Дженнифер опасалась, что они будут смотреть на неё и друзей косо, как на виновников несчастья, но, напротив, на них никто не обращал внимания. Или все они делали вид, что не обращают внимания.       Кентавры не рыдали, ничего не обсуждали. Кентаврята, что всегда любили побегать и побрыкаться, вели себя на удивление тихо. Всхлипывала только овдовевшая жена Майрона — бело-коричневая Калерия. Дженнифер почти ничего о ней не знала, но это не помешало почувствовать к ней острую жалость. Светловолосая кентаврида выглядела очень несчастной.       Присутствовали на похоронах и старейшины. Дети увидели их в первый раз за всё время своего пребывания в городе. В общем-то ничего особенного, просто очень старые кентавры со спутанными седыми волосами и хвостами. Седина блестела и в их иссушенных временем лошадиных телах. Из ушей торчали пучки волос. За разросшимися бородами почти не видно их лиц. Только глаза блестят ещё живым, печальным огнём. Кентаврята тихонько отходили от них, и не столько из уважения или трепета перед великими правителями, сколько из-за запаха старости и немощности. Молодым невыносим этот запах.       Когда собрались все друзья и родные Майрона, кентавры с одной стороны могилы разошлись, пропуская Аминту, Алексиуса и шестерых воинов, несущих огромные носилки, с покрывающей их белой простынёй. Из-под простыни виднелось тёмное копыто и Дженнифер нервно сглотнув, отступила. Мысли спутались.       Майрона осторожно опустили в могилу и сняли покрывало. Дженнифер хмуро посмотрела на него, и ей показалось, что этот лежащий на боку кентавр просто очень похож на Майрона, но это не он. И точно ли он умер? Кажется, он просто спит… Смерть что-то изменила в чертах его лица, что-то неуловимое, но значимое. Понять бы только, что?       — Это же не Майрон… — почти неслышно прошептал Оливер, озвучив её мысли. Калерия отвернулась, закусив губу. Аминта начала говорить речь на неизвестном языке, и Дженнифер полностью погрузилась в свои мысли, сосредоточившись на внутренних ощущениях. Майрон был очень строгим (чем напоминал миссис Эшорт) и часто ругал их, когда они баловались или вели себя «недостойно». Но он и часто помогал им. И угощал сладкими яблочками. Как так произошло? Этого всего просто не может быть…       — Pulvis in terram, spiritus viridi prata, anima ad caelum. Nos semper meminisse vos, — закончила Аминта и протянула ладонь с лежащим на ней белым цветком.        — Pulvis in terram, spiritus viridi prata, anima ad caelum. Nos semper meminisse vos! — хором повторили за ней кентавры и кентаврята, точно также вытянув руки с цветами. Дженнифер растерялась, но тут же Сотирис сунул ей в ладонь нежный цветок.       — Сотирис, а что значат эти слова? — шёпотом спросила она, пока он раздавал цветы друзьям.       — Это латынь, — пояснил Сотирис, вытянув руку с цветком. Дженнифер повторила за ним. — Прах к земле, дух к зелёным лугам, душа к небу. Мы всегда будем помнить тебя. Аминта взмахнула крыльями. Её магия порывом ветра подняла цветы в воздух, закружив вокруг кентавров и детей, и опустив в могилу на тело Майрона, полностью скрыв его. Могилу закопали, а кентавры-воины запустили в небо град стрел в честь павшего соратника, после чего все стали расходиться.              — Такое чувство, будто там… лежал не Майрон, — тихо поделился своими мыслями Гарри, когда дети спрятались ото всех в кустах барбариса. Сотирис отправился помогать отцу. Дженнифер подозревала, что родители Сотириса позвали его, чтобы наедине поговорить с ним о случившемся.       Разговор с друзьями особо не клеился, всех одолевали одни и те же противоречивые эмоции, и все они испытывали неловкое смятение, и какую-то отупленную отстранённость. Они видели Майрона в городе каждый день, когда он с другими воинами возвращался домой. Махали ему — он махал им в ответ, обязательно давая наставление не впутываться в неприятности. А теперь его нет… И это было до жути просто. Вот его раненого, но ещё живого заводят в храм, и вот на следующее утро его больше нет… Как выразить словами всё то, что бушевало лютой бурей в душе, ни Дженнифер, ни друзья, толком не знали.       — И у меня возникло такое чувство, — кивнула Алиса, обняв себя за плечи. — Это так странно.       — У кентавров нет памятников на кладбище, — растерянно заметил Терри. На его лице не было ни одной эмоции.       — Вместо них белые тополя, — равнодушно сказала Дженнифер, внутренне поражаясь своей отчуждённости. Ни горя, ни слёз, что, по логике, обязательные спутники смерти и похорон. Почему же она так равнодушна? Вокруг неё вдруг будто воздвиглись стены, отрезав от остального мира. В памяти вспомнилось утреннее оцепенение во сне. Если бы не почтовый голубь, волк из сна добрался бы до неё… На ум Дженнифер пришла мысль, что теперь подобное сонное оцепенение произошло с её чувствами. Майрон умер, а она словно замёрзшая на морозе статуя. Ни печали, ни тоски. Может потому, что ей до сих пор кажется, что Майрон жив, просто где-то далеко… Или потому, что она не видела момента его смерти. Интересно, а так может погибнуть мисс Фишер? Дженнифер стало так тревожно, что захотелось укрыться в одеяло с головой, как в кокон.       — А, может, это был и не Майрон вовсе? — с потаённой надеждой спросила Марри.       — Нет, это был Майрон, точно, — покачал головой Тед, и Марри сникла.       — Откуда ты знаешь? — бросил на него взгляд из-под светлой чёлки Оливер. Подобрав с земли палку, он плавно выводил на земле круглые линии. — Может… Может это всё розыгрыш.       — Тогда это был бы самый тупой розыгрыш из всех существующих на Земле, — рассудил Тед, пожав плечами. — Кентавры такой ерундой не страдают.       — Это был Майрон, — обречённо кивнул Терри, смотря задумчивым взглядом перед собой. Оливер стал быстрее чертить палкой по земле. Круглые линии сменили резкие и угловатые. — У Майрона был кривой шрам на передней правой ноге, над самым копытом. Он мне рассказал, что получил его в детстве, когда поранился об речной острый камень. И у… тела, которое опускали в яму…       — Могилу, — поправила Алиса.       — Могилу, яму — какая разница! — небрежно махнул рукой Терри.       — Ну как это «какая разница»? — нахмурилась Дженнифер. — Похоронить или бросить в яму — это разные вещи… Терри скривился, как бы говоря, что не хочет продолжать эту тему.       — Суть в том, что у того Майрона… что лежит в могиле, такой же шрам на передней правой ноге. Вот и всё, что я хотел сказать, — неловко закончил он.        Жизнь в Таддеусе продолжила идти своим чередом, как ни в чём не бывало. И с этим Дженнифер и остальным пришлось смириться. Жизнь продолжается. Нельзя надолго выпадать из неё, даже из-за горя. Охрану города усилили, среди жителей шли пересуды о том, что дозорные видели мелькающих волков, трусящих на расстоянии от города. Они не нападали, и стоило показаться воинам — убегали прочь, но как гиены, учуявшие кровь раненной жертвы, всякий раз возвращались, терпеливо выжидая, когда дети выйдут из города.       Вечером Дженнифер молча смотрела в окно, наблюдая, как из леса в небо взлетают тёмно-зелёные авгуреи. Будет опять дождь. Пока тёмные фениксы не начали свою потустороннюю песню, кентаврята из соседнего двора заканчивали разучивать последний куплет песни:               Души, как ветер, невесомы. Нужно найти свою звезду, И держаться её до конца. Долины, горы, моря и пустыни, Дождь смоет наши слёзы в пути.        Если мы с тобой едины — то наши мечты не умрут никогда. Мечты в наших мыслях, бьются в наших сердцах, Где небесная высь для тебя и меня.                     — Надеюсь, тебе сейчас хорошо, Майрон, — прошептала Дженнифер, задумчиво глянув из-под чёлки на небо, затянутое тучами. — Где-то там, где небесная высь…