Уроки английского

      Карелин на уроках английского больше не появлялся. Иногда его долговязая фигура мелькала где-то в дебрях коридоров. Но он был всего лишь один из двух сотен олухов, которые должны были под руководством Федорова улучшать свой английский. Лица-лица-лица. Много новых лиц. В каждом классе его спросили про Лондон (слухи по маленькому городу расходятся быстро). Мирон за годы скитаний по странам отрастил уже порядочную броню. Любопытствующим непросто было её пробить, но непродуктивный интерес к себе утомлял. Он обживался на новом месте. Пытался встроиться с наименьшими потерями в суровую социальную экосистему Усть-Рыбинска.       Выехать из города без паспорта было проблематично, и причиной этому была борьба с терроризмом. Хоть по всем каналам говорили об успешных спецоперациях в зонах «боевого неспокойствия» и героической работе всех силовых ведомств, передвижение по стране без документов было невозможно. Любой частник был обязан собрать со своего попутчика паспортные данные и занести их в базу «передвиженцев». В случае неисполнения закона можно было легко схлопотать обвинение в пособничестве терроризму.       Мирон купил в местном ломбарде недорогой ноутбук. Старенький «Хьюлетт Паккард» почти уже не держал заряд, но работал довольно бойко. Хуже всего дела в городе обстояли с интернетом. Телефона в квартире не было, а по причине скорого сноса и не предвиделось. Мобильный интернет был очень дорог и очень плох: текстовые странички без картинок грузились по полчаса, понятное дело, что ни о каком «Скайпе» речь идти не могла. С Машей Мирон пытался разговаривать по телефону, но счета за связь были огромны. Тогда, скрепя сердце, он пошел в интернет-кафе. Выносить свою личную жизнь в публичное пространство очень не хотелось, но выбора не было.       Интернет-кафе работало круглосуточно, и там всегда крутился народ. Правильнее это место было назвать игровым клубом. В подтрибунном помещении стадиона, находящегося то ли на вечной реконструкции, то ли в состоянии перманентного руинирования, стояло в ряд сорок компьютеров. В основном там зависали школьники, приходившие играть в «Контру» и «Варкрафт». Иногда туда забредали строители с Новой стройки, которые на многочисленных восточных языках общались со своими семьями, а после лезли в интернет на сайты «с горячими халяльными цыпочками». Днем сюда приходили домохозяйки: проверить количество классов в «Одноклассниках» и поискать новый рецепт салата с крабовыми палочками. Школьницы после уроков забегали скачать песню любимой группы «Tokio Hotel». В выходные сюда захаживали смотреть трансляции матчей мужики с завода. А по ночам терлись вообще какие-то странные личности. Мирон в эту разношерстную компанию вписался как родной: где-то ровнехонько между гастарбайтерами и игроками в «Кредо ассасина».       Отделенные друг от друга тонкими фанерными полустеночками люди сидели бок о бок. Мирон старался говорить с женой о чем-то нейтральном, если разговор переходил к личному, то беседа велась по-английски. Но чаще всего в ответ на Машины монологи он печатал. Утешал жену как мог. Ей пришлось съехать с их квартиры и переехать к матери, у той был второй брак и ребенок-подросток. Приезд великовозрастной дочери её не обрадовал. Из пригорода добираться до работы стало еще сложнее. В офисе был завал, времени ни на что не оставалось. Иногда они робко говорили о том, что пугало их обоих до дрожи: о том, как они будут жить дальше. Вариантов было много. Продать квартиру в Питере и дать взятку кому-нибудь в министерстве образования, но для этого наследство нужно было оформить. Да и продать квартиру в центре города было не так просто. Маша могла переехать в Россию и жить в квартире, принадлежавшей когда-то бабушке Мирона, а он сам мог бы кататься туда к ней каждые выходные. Но тут возникала другая проблема: Маша уже не была гражданкой Второй имперской федерации. Её семья была лишена глупой сентиментальности, которую часто называют словом «ностальгия». В этой ситуации её пребывание в Петербурге было бы сопряжено с большим количеством трудностей: виза, вид на жительство, проблемы с легальной работой. Оба понимали, что это начало конца, но никто не хотел себе в этом признаться. Брак, заключенный по большой юношеской любви, рушился под грузом жизненных обстоятельств. Никто не хотел сыграть в их отношениях финальный аккорд. Их разговоры случались все реже и реже. Паузы в их разговорах становились все длиннее. Что мог рассказать ей Мирон? Что с восьми до трех учил школьников азам английского? Это было похоже на день сурка. Казалось, в головах подростков не откладывалось ничего. За окном лил, не переставая, дождь. Он рад был бы послушать Машу. Но она, обняв подушку, скупо рассказывала о событиях дня: была в офисе, ехала в метро, порвала чулок.       Сначала на сеанс связи опоздал Мирон. Белла Андреевна рассказывала на педсовете про внутрисеместровую аттестацию в колледже. В другой раз опоздала Маша: поезд встал в туннеле. Они стали ограничиваться емейлами. Теперь в интернет-кафе Мирон ходил просто, чтобы «повисеть» в сети. Скуку и ужас местной жизни нужно было чем-то заполнять, а пить в таких объемах, как Хованский, он не мог.       Сначала Мирон просто переписывался с друзьями. А потом случайный клик по баннеру, и он попал на российский литературный форум. С русской поэзией Мирон был знаком по классическим образцам. Тут же творилась полная анархия. И до Второй имперской федерации докатилось модное западное веяние: стихи без рифмы, написанные в виде потока сознания. Проблема в том, что если на английском стихи, избавляясь от рифмы, сохраняли ритм и психологическое напряжение, то здесь народ писал кто во что горазд. Графоманы еще и имели наглость теоретизировать. Мирон оставил пару критических комментариев в ветке, ему тут же ответили. И завязался веселый русский сетевой холливар с проклятьями, виртуалами, переходом на личности и самозабанами. Уязвленные поэты с большим количеством грамматических ошибок доказывали, что «они так видят и вообще — это кульно и трендово, так пишут на западе». Мирон же довольно едко и с большой доказательной базой развенчивал поэтические мифы. Поэтический форум стонал от Мирона. В личку ему сыпались угрозы и оскорбления от особо чувствительных филологов-надомников: «я тебя вычислю по айпи», «я тебе голову оторву», «давай встретимся и поговорим, раз ты такой борзый». Мирона так и подмывало иногда ответить: «ну приезжай ко мне в Усть-Рыбинск». Правда была в том, что его предполагаемый оппонент сидел в такой же копии Усть-Рыбинска, только за две тысячи километров.       Ноябрь принес в Усть-Рыбинск дождь со снегом, распутицу и школьные каникулы. В интернет-кафе было не протолкнуться. Сисадмин Валера-Вареник, с которым у Мирона сложились приятельские отношения, насколько они могут сложиться с человеком, не отрывающимся от экрана компьютера, махнул ему рукой:       — Привет. Ты потуси тут пока. Скоро школоту домой загонять будут. А я тебе скидон на третий час сделаю.       Тащиться по темноте не хотелось. Мирон сел на нижнюю ступеньку лестницы, которая вела куда-то в недостроенное далеко, и в мутном свете пожарного освещения стал проверять контрольные. В колледже шла внутрисеместровая проверка. Перед тем как отпустить учащихся на ноябрьские праздники (Мирон так и не понял, что справляют с четвертого по седьмое ноября), нужно было посчитать промежуточный балл, который влиял на финальную оценку в сессии. Почти большинству работ можно было ставить крепкую двойку и не ломать глаза, но Мирону быстро объяснили, что так нельзя. Так что там, где было накорябано хоть что-то, Федоров рисовал три. Если в этом чем-то пробивался росток смысла или хотя бы попытки выстроить высказывание по правилам грамматики, то оценка поднималась до четверки или пятерки. Мирон отложил в отдельную стопку сочинение, написанное круглым девичьим почерком, и к нему же три кое-как переписанных полных копии, явно сделанных нерадивыми соучениками. В этот момент на улице что-то бухнуло, зазвенело и покатилось. Никто на звук и внимания не обратил бы, но вдруг через секунду погас свет. Раздался недовольный вой.       — Так! Всем не рыпаться! Пробки вышибло. Пойду посмотрю. Никому не вставать и не уходить. А то повалите мне все компы, — гаркнул из темноты Валера. Пошуршал в ящиках стола и ушел куда-то, освещая себе дорогу фонариком. Электричество появилось через полторы минуты. Народ вернулся к прерванным играм. Вдруг перед Мироном как из-под земли возник запыхавшийся Валера. Для флегматичного компьютещика это было не характерно.       — Слушай, не в службу, а в дружбу, посиди за моим компом, поадминь.       — Что случилось?       — Да два пидора каких-то из-за телки подрались и витрину нам раскокали. Один в крови сидит. Сейчас менты приедут протокол составлять. Можешь хоть месяц бесплатно ходить. Или хочешь, я тебе терабайт порнухи скачаю. Мощной. Такой просто так не найдешь.       — Успокойся. Скажи только, что делать.       — Ты только деньги с них бери и сеанс продлевай. Тех, кто не платит, гони в шею.       Мирон просидел за компом часов до трех ночи, благо занятий с утра у него не было. Валерий принес ему кофе.       — Спасибо, братан. Не знаю, что бы я без тебя делал.       Мирон глотнул напиток из кружки и чуть не поперхнулся.       — Крепкий, сам варю, — похвастался админ. — Ты сахарку туда сыпани, если непривычно.       После ударной дозы кофеина Мирон решил не идти домой, все равно не уснуть, а досидеть за компьютером до утра и пойти к десяти в колледж. Объявить студентам результаты и спокойно, закрывшись на ключ, отоспаться до итогового педсовета. Свои силы он переоценил. Несмотря на три чашки админского кофе, он стал клевать носом. Подсчитывать средний балл было неимоверно трудно.       — Афонин. Четыре, — Федоров наконец-то смог вывести в уме приблизительную цифру.       — За что четыре, Мирон Янович?       — Меньше списывать у Яблоковой надо. Кстати, Джарахова и еще некоторых тоже касается.       — Ну Мирон Яныыыыч… — заныло сразу несколько голосов.       Федоров зажмурился. Электрический свет резал глаза, а голова гудела хлеще, чем с похмелья. Сейчас бы занюхать дорожку колумбийского, и был бы бодрячком. Да где тут достать колумбийского. Все про всех знающий Хованский сразу сказал, что в наркоте не спец: «Спирт достать — пожалуйста, а за химозой не ко мне. Это в аптеку или к Ларину. Он большой любитель».       Мирон двигался по алфавиту, раздавая каждому по способностям. В классе стоял тихий и равномерный гул. «Отстрелявшиеся» вполголоса переговаривались друг с другом. Иногда кто-нибудь забывался и увеличивал громкость, но на него тут же шикали еще не «получившие меру пресечения».       — Яблокова. Пять. Но если будете давать списывать свои работы остальным, то я вашу оценку тоже буду делить на всех, — Федоров вдруг понял, что говорит как его учительница начальных классов. Еще пару месяцев в Усть-Рыбинске — и в его лексикон прочно войдут великие фразы: «А ты голову дома не забыл?», «Звонок для учителя» и «Who is on duty today?».       — Спасибо, Мирон Янович. Я больше так не будууу, — Яблокова легла грудью на парту, подперла голову руками и уставилась на преподавателя глазами влюбленной коровы.       «Ну вот. Интерес к живому мужчине после года влюбленности в мальчика-вампира. Девушка явно близка к выздоровлению. Выебать её бы для полного закрепления результата», — подумал Мирон. Но ехать на кирпичный завод за связь с ученицей ему не очень улыбалось, да и яблочко было не в его вкусе. «Афонин — дебил. Вместо того чтобы у нее сочинения списывать, сводил бы девушку в кино. Толку больше. А я уже стал рассуждать в духе старых дев из романов Джейн Остин. Прекрасно. Сосватаю тут всех».       Федоров потер ладонью лицо. Последним в журнале шел Карелин. Около его фамилии был сплошной частокол из «н», поставленный заботливой рукой старосты-блондинки Крыгиной. Такой посещаемости, вернее, такой безобразной непосещаемости в группе не было ни у кого.       — Карелин…       Слава сидел на задней парте, вернее, лежал. Он поднял голову. Практически половину его лица закрывали очки-авиаторы. Не очень подходящий аксессуар для утренних ноябрьских сумерек.       — Да, Мирон Янович.       — И чем вы занимались вместо уроков английского? — ничего умнее Мирон не додумался спросить.       — Солнышку махал, — Карелин постучал правой ладонью по груди, а потом выкинул руку вперед во всем печально известном жесте нацистского приветствия.       В классе повисла звенящая тишина. Ожидалось шоу.       Только Крыгина зашипела:       — Карелин, идиот, тебе бошку вчера окончательно отбили?       Славу не остановило. На лице его расцвела идиотская улыбка, и он заорал в полный голос:       — Deutsche deutsche über alles!       В классе захихикали, но смех как-то быстро стих.       Вдохнув побольше воздуха, Карелин повторил еще громче:       — Deutschland, Deutschland über alles, über alles in der Welt!        — Тебя Белла сожрет! Ты умом поехал? — шикнул Джарахов.       —Deutschland, Deutschland über alles, über alles in der Welt!       — Хорошо, а дальше? — спросил Мирон, постукивая ручкой в такт по столу.       — Что дальше?       — Песнь немцев. Вы знаете ее до конца? Куплет про женщин или мир во всем мире.       — Нет. Только первые строчки.       — Прискорбно.       — Могу почитать вам Гейне.        — Не очень хочется, но давайте.        — Не подтрунивай над чортом,       Годы жизни коротки,       И загробные мученья,       Милый друг, не пустяки,       А долги плати исправно.       Жизнь не так уж коротка,       Занимать еще придется       Из чужого кошелька!       — Очень морализаторски.       — Мой учитель считал так же.       — Сколько лет ты учил немецкий?        — Со второго по десятый класс.       — А потом?       — Я переехал в Усть-Рыбинск. Немецкого тут не было. Ну и пусть… Я все равно его не знаю хорошо.       — А английский ты не знаешь никак.       Тут-то Мирон заметил, что весь класс смотрит выпученными глазами то на него, то на Карелина. Федоров понял, что их диалог прошел на немецком языке. Как в сознании всплыл уже, казалось, позабытый «первый иностранный», можно было только гадать.       — Карелин, я поговорю про вас с администрацией на сегодняшнем педсовете, — сказал Мирон уже по-русски.       — Ой, сколько угодно. Мы не рабы. Рабы не мы, — хмыкнул Слава, дернув плечом, поднялся из-за парты и развинченной походкой вышел из класса.       Все тут же заговорили. Одновременно. Оцепенение спало.       — А оценки повлияют на сессию?       — Домашка будет?       — Голицынского приносить на следующий урок?       Мирон замахал руками. Его клонило в сон.       — Летите, голуби, летите. Потом, все потом.       В кабинете осталась одна староста. Она неловко мялась у учительского стола. Мирон поднялся и пошел закрывать жалюзи. Ноябрь ноябрем, а солнце выглянуло из-за туч.       — Елена, что вам нужно? — спросил Мирон, оборачиваясь.       — Не говорите Белле Андреевне про Славу, пожалуйста.       — Почему?       — Вы на Славу не обижайтесь. Он не всерьез. Он дурак, конечно, но не злой. Ему нелегко сейчас. Переезд к нам, потом отец заболел, а вчера он подрался и витрину расколол, весь порезался, так еще ему 213 дать могут.       — Так это он был… Что ему дать могут?       — Ну, хулиганку. Плюс ущерб оплачивать. Стекло тысяч в двадцать обойдется.       — Это плохо. Но немецкий тут при чем?       Девушка поджала как всегда ярко накрашенные губы.       — Я была лучшего о вас мнения, Мирон Янович. Хотите жаловаться, жалуйтесь. И никакой он не нацист. Он бухарик и панк! — Лена вылетела в коридор, громко хлопнув дверью.       — И тебе не хворать… — Мирон повернул ключ в замке и, сдвинув стулья, повалился в тяжелый и короткий сон.       Педсовет всегда нужно просто пережить. Сначала долго обсуждали школьные проблемы. Грядущие единые федеральные экзамены, которые были неизбежны, как сама смерть. Потом перешли к колледжу. Мирон старался держать глаза открытыми, но все равно нет-нет да и начинал клевать носом.       — Коллеги, у кого-нибудь остались какие-то вопросы, пожелания, предложения?       — Да, — Федоров прочистил горло, — по поводу Карелина.       — Что Карелин?! — Белла Андреевна произнесла фамилию учащегося с некоторым излишним напором и затеребила брошь на лацкане пиджака. — Что он опять натворил?!       — Он же немецкий до 10 класса учил? Тяжеловато ему с английским.       — Если не справляется с программой, то пусть уходит! — визгливо сказала директорша. Её реакция была чересчур острой.       — Но немецкий он знает на пристойном уровне.       — Это его проблемы! У нас нет немецкого! — Белла очень нервничала.       — Я учил немецкий много лет. Я мог бы…       — У нас НЕТ учителя немецкого! — женщина покраснела. — Это проблемы Карелина! Понаедут тут из своих хабаровсков, и все им надо! Ему нужно быть благодарным, что мы его вообще в колледж взяли! С его двойкой по английскому на едином федеральном! Мать за него просила, в ногах валялась! Пожалейте Славочку, а то он в армию попадет. А у него отец болеет!       — Белла Андреевна, слишком много драмы, вам не кажется? В уставе колледжа написано, что «мы предоставляем учащимся все возможности, чтобы наиболее полно раскрыть их таланты и склонности».       — Вот пусть и развивает на базе того, что есть. Если он не успевает по вашему предмету, то отчисляйте его после зимней сессии. У нас тут не благотворительная шарашка.       — Разве я где-то сказал, что он не успевает по английскому? Я вам пытаюсь объяснить, что в немецком у него было бы больше успехов, — Мирон понял, что наступил директору на какую-то старую и очень болезненную мозоль.       — Хочет учить немецкий? Пусть идет на филологический. Немецкий ему подавай, — Белла всплеснула руками. — Сидел бы в своем Хабаровске и учил бы его там. А то приезжают такие наглые на все готовое. Работу ищут. Нам самим тут мало!       — Мне воспринимать это как выпад в свой адрес? — Мирон откинулся на стуле. — Верните мне паспорт, Белла Андреевна, и я поеду обратно в Лондон. Не буду отнимать у вас рабочие места.       Из директора как воздух выпустили. Она улыбнулась Мирону улыбкой доброй бабушки.       — Ну будет вам, Мирон Янович, право слово. Вы как маленький… — в голосе Беллы прорезались успокаивающие-воркующие интонации. — О вас и речи нет. Вы — молодой и очень ценный специалист. С таким образованием. Зачем вы себя с простыми работягами сравниваете? Раздули конфликт на пустом месте.       Мирон ничего не ответил.       — Вот и ладушки! Всех с праздниками. Жду с новыми силами в понедельник!       Хованский подошел к Мирону:       — Ну ты, бля, даешь. Ты зачем к Белочке с немецким полез? У нее от этого чирьями жопу обсыпает.       — Да я уж понял. А в чем проблема?       — По закону, когда Карелин перевелся, она ему должна была в одиннадцатом классе найти учителя немецкого, чтобы он сдал единый государственный. Где его тут возьмешь? Нет учителя — пиши в область, чтобы прислали почасовика из Питера. А это плохо скажется на рейтинге школы. Нам финансирование по нему считают. Не видать бы Белле места главы «интеллектуального кластера». Поэтому запихали Карелина к «англичанам». Единый государственный по иностранному он провалил. Все ничего, так только его прошлый год обязательным ввели в нашей области. Остался Карелин без вышки.       — И он к вам поступил?       — Его и к нам без единого по английскому взять тоже не могли. Нужны были хотя бы минимальные баллы, а у него вообще ноль. Тут осенний призыв на носу. Мать его на новой конвейерной линии за безопасность отвечает. Там-то ее добрые люди просветили насчет всего. Пришла она в школу. Крику было до потолка. Так что взяли у нас Карелина второго сентября в колледж. Белочка боялась, что все на областной уровень выйдет. И её попрут. Теперь она спит и видит, чтобы Карелина отчислить. Парень он ебанутый, мягко говоря, так что скоро Белла избавится от своего грязного секрета.       — У вас тут прям «Игра престолов».       — Чё?       — Книжка такая есть. Неважно. Скандалы, интриги, расследования сплошные.       — Гы, да, — Хованский поглядел на часы, — пошли бухнем в честь праздничка.       — Не, Юра. Я пас. Всю ночь не спал.       — Даже спрашивать не буду, кто она. Но бухнуть надо. Хоть по бутылке пивка. Потом домой пойдешь. Пиво хорошее есть — немецкое, а к пиву вобла. Так что и патриотично, и вкусно.       — Хорошо, уговорил.        — Приходи тогда к физрукам. Там щас соберемся.       Мирон пошел в туалет. Все-таки четыре кружки чая во время педсовета — это много. Там вдоль писсуаров, зажав телефон в наманикюренной лапке, ходила Вера — секретарша директора.        — Ты не поверишь, а он ей в ответ… — увидев Мирона, она осеклась.       — Я вам тут не помешаю? — спросил Федоров, понимая, что в мужской туалет Верочка удалилась подальше от ушей начальства, чтобы вдоволь посплетничать о прошедшем педсовете.       — Ха-ха-ха. Не буду мешать, — Верочка застучала каблучками по кафелю и зашептала в трубку. — Ща, Лен, я поднимусь выше. В другой мужской. А то тут люди.       Пятнадцать минут, которые Мирон собирался провести в школе, растянулись на три часа. Желание сна внезапно прошло, а пиво оказалось и правда отличным. Не то чтобы компания Хованского и прочих молодых учителей была ему интересна или приятна, но выбора особого не было. Можно было пойти домой, а там смотреть в белый потолок, или опять зависнуть в интернет-кафе. Но впереди было три дня выходных, во время которых можно предаться этому занятию со всей страстью.       Облокотившись на козла, Мирон вдруг почувствовал, как вокруг него возникает тонкая стеклянная стенка, отделяющая его от мира. Похожее ощущение у него было, когда он поступил в университет. Только там скорее мир отделился от него стеной, которую он пытался безуспешно пробить. Все это закончилось депрессией, таблетками и принятием. Сейчас же он отдаляется от мира. Даже звуки стали казаться приглушенными. Сначала это будет тонкий пластик, потом пуленепробиваемое стекло, а потом мрамор придавит его к кровати одним утром, и он не сможет встать. Интересно, местная психиатрия все еще карательная? Играла музыка, смеялись люди, гремели бутылки, Мирон улыбался, а сам чувствовал, что тихо уплывает. Это уже деперсонализация или еще нет?       — Мирон Янович, — Оксана прислонилась к козлу. Волосы мазнули по щеке. — Вы меня не проводите? Ночь на дворе. Страшно возвращаться, а вам по пути. Или вы хотите тут еще побыть? — из подсобки вытаскивали еще коробки, в которых звякали бутылки.       — Пойдемте, — Мирон допил пиво и поставил бутылку на пол.       На улице было темно и холодно. Шли молча. Наконец Оксана спросила:       — И как вам у нас в Усть-Рыбинске?       — Ничего. Привыкаю.       — Не скучаете по Лондону? Я вот скучаю по Москве. Я на Чистых прудах все детство прожила. Театр «Современник», кафе-мороженое, культура. А здесь ничего этого нет.       — Осторожно. Тут яма, — предупредил Федоров.       Оксана взяла его под руку.       — Фонарей понаставили, а горят не все.       Они подошли к подъезду. Оксана долго искала в сумочке ключи. Мирон понимал, к чему все идет, но его это не волновало. Холод прочистил голову. Деперсонализации он больше не ощущал, но стеночка осталась.       Блямкнул домофон. Оксана взялась за ручку и повернулась:       — А муж вот в командировку в Питер уехал. Я к нему завтра собираюсь. Вам ничего не привезти?       — Нет, но спасибо за предложение, — колечки пара смешно вылетали изо рта.       — Холодно на улице. Может, зайдете, я вас чаем напою.       — Вы меня простите, Оксана Викторовна, вторую бессонную ночь я не потяну.       Оксана вспыхнула.       — Много чая вредно пить для нервной системы.       — Ну пейте водку, Мирон Янович.       — Спокойной ночи. Может быть, как-нибудь в следующий раз вы меня чем-нибудь угостите.       — Очень в этом сомневаюсь, — Оксана потянула ручку двери и исчезла в подъезде. Мирону хотелось расхохотаться, но стеночка, как губка, впитала смех. Он поднял воротник куртки и двинулся домой. Под фонарем он остановился и достал пачку сигарет. Повернулся, чтобы прикрыться от ветра, и прикурил. По обочине проезжей части шел Слендермен. Мирон мотнул головой. Наваждение рассеялось. Долговязая фигура, прихрамывая, двигалась по направлению к нему. Немногочисленные фонари, светившие ей в спину, делали его тень похожей на тентакли пугающего существа.       — Здравствуй, Говард Филипс Лавкрафт, — пробормотал Федоров. Он никогда не сомневался, что из местных болот может выбраться нечто ктулхианское. Наконец глаза Мирона привыкли к сумеркам и стало понятно, что к нему хромает Карелин. Этого еще не хватало. В голове всплыли слова Хованского: «Да он ебанутый». По спине пробежала волна параноидальной дрожи. Разница в росте у них была все-таки существенная. Но тут внезапно помогла стеночка, спросив внутреннего паникера: «А не все ли тебе равно?» Мирон облокотился на фонарный столб. Пиво все-таки оказалось крепковатым.       — Мирон Янович… — Карелин запыхался. — Здрассссть, — он выпустил воздух сквозь зубы, чуть присел и потер коленку.       — Привет, — Мирон выдохнул сигаретный дым.       — Еле догнал. Я вас у школы ждал. Ленка сказала, что вы там будете. Долго же вы бухали. Я отлить пошел, смотрю в окно, а там вас Оксана под белы рученьки ведет. Думал, она вас к себе утащит на растерзание. Чудом вырвались, короче, — во время разговора Карелин то тер колени, то смахивал что-то невидимое с плеч. Он был еще в своих огромных очках-авиаторах. И напоминал какое-то насекомое с фасеточными глазами.       — Тебе чего надо? — спросил Мирон, выбрасывая сигарету.       — Я это, короче, — Слава стянул очки и начал крутить их в руках. Под левым глазом у него наливался огромный фингал. — Короче, я извиниться хотел за утреннее поведение, — он затряс головой. — Бля, никак не отойду. Вштырило меня конкретно. Когда мне Ленка позвонила, мы уже бухнули хорошо, а тут еще ребята конфеток принесли. Конфетки они вкууусные. Веселые конфетки. Я люблю конфетки. Так, блядь… Я же не про это. Ленка позвонила и рассказала про педсовет, про Белочку, про вас. Секретарша — ее двоюродная сестра. Ленка-то думала, что вы на меня жаловаться будете. За утро. Белке это было бы на руку. Как нацика она меня бы быстро отчислила. А я, короче, не нацик. Гитлер обмудком был последним. Хер скинхедам! Панки хой! — проорал Карелин последние две фразы. Потом с трудом сфокусировал свой взгляд на собеседнике. — Короче, я не антисемит, Мирон Янович, смекаете. Я вас позлить хотел, потому что бесит меня ваш английский и ваш Оксфорд. Белые воротнички и весь этот файф-о-клок. Только мы сейчас с вами классово близкие персонажи. Потому как из Усть-Рыбинска и мне, и вам дорога только в гробу. Сгнием мы тут. И плоть сползет с костей, когда на кладбище понесут. Вот что хотел сказать. И если что, это не из-за оценки. Похуй мне на нее. Просто чтобы по-людски было. Неприятно гондоном штопаным быть, — Карелин закончил свой невнятный спич и закашлялся.       — Никаких обид. Все, проехали, — махнул рукой Мирон. Во время разговора в свете энергосберегающего фонаря он словно увидел, что Карелин тоже окружен такой же стеклянной стеночкой, и бьется он об нее, как рыба в аквариуме. А стенка только все толще и толще становится.       — Фууух, ну спасибо, — Слава шало улыбнулся.       — Ты где живешь? — спросил Мирон, отлипая от фонаря.       — Там, — махнул в сторону Новой Стройки.       — Пошли, провожу до дома.       — Да чё я, потеряюсь? Или чупакабра меня утащит?       — Карелин, ты упорот в хлам. Тебя сейчас на подвиги потянет. Ты вчера уже витрину разбил, на хулиганку нагреб. Еще хочешь? Тебя любой патрульный экипаж загребет, и сядешь ты как барыга. А это другой срок, другая статья, смекаешь?       — Так у меня нет ничего! — Слава вывернул карманы. Из кармана посыпались конфетные фантики.       — Найдут, не беспокойся, — Мирон грубо взял его чуть выше локтя. — Пошли. Дома отлежишься.       — Так вы сами бухой, Мирон Янович!       — Это совсем другое. Имеет право мужик расслабиться после тяжелой недели? Как тут говорят? Опять же, два бухарика вместе меньше вопросов вызовут, чем один наркоман.       Слава захихикал.       — Ладно, пойдемте, — он сделал несколько шагов, охнул и затряс конечностью. — Только идти долго придется. Нога болит, просто пиздец. Осколок вчера через кроссовок прям в ногу вошел.       — Ничего, я не тороплюсь. Времени навалом, — Мирон отпустил чужое плечо. Слава захромал, стараясь наступать только на носок кроссовка.       — Раз не торопитесь, остались бы у Оксаны, — Слава запыхался, на лице выступили капельки пота. Видно, что идти ему было очень больно.       — Времени у меня много, но не настолько, — буркнул Мирон.       — Ну конечно, со мной время-то приятней провести, чем с Оксаной. Никаких неправильных глаголов.       — Может, тебе палку какую найти для опоры?       — Хералку. Не, спасибо. Можно на одной ноге скакать, — Слава поджал травмированную ногу и запрыгал зигзагами, запнулся о какую-то выбоину и упал бы носом в асфальт, если бы его не подхватил Мирон.       — Так, хорош выебываться, на плечо мне обопрись и пошли.       Карелин недовольно засопел, но положил свои пальцы, похожие в темноте на длинные макаронины, на чужое плечо, и они пошли. Вернее, захромали. К концу пути Слава уже еле шел, повиснув почти всем весом на Мироне.       — Все, вон мой подъезд! — Слава указал на новостройку. — Можете отпускать. Я дойду.       — Давай мы сначала дойдем, а потом я тебя отпущу. И давай без пререканий. Ты не девочка-пушинка, а лось двухметровый.       Слава резво захромал к подъезду. Прислонив его к доске объявлений, Мирон отступил.       — Бля, код тут какой? — Слава запустил пятерню в волосы и потянул. — 3246. Только это Хабаровский. А здесь не помню.       — Дома есть кто? — спросил Мирон.       — Хрен знает, — Слава попытался упереться ногой в стену и сильно дернуть дверь на себя, надеясь, что магнит поддастся его напору. Но стоять на больной ноге было неудобно. Можно было оставить Карелина и пойти домой, но смесь алкоголя и таблеток начала давать «откат», можно было ожидать всего: Слава мог разбить голову о лестницу, замерзнуть на морозе или учудить еще какое членовредительство. Тут на счастье дверь открылась, и из подъезда, чуть не стукнув Карелину по лбу, вышла женщина с двумя собаками.       — Здравствуй, Слава. Что же ты так поздно домой и весь расхристанный? Холод же! Мама на смене?       — Здассссьте, Любовлеониодвна. Ага, — Карелин проскользнул ужом в подъезд. За ним под тяжелым взглядом соседки зашел Мирон. Она крикнула ему в спину:       — Если что, я вас запомнила, молодой человек.       По лестнице до лифта взобрались еле-еле. Слава бездумно тыкал в кнопку вызова лифта.       — Ты только не говори, что лифт не работает.       — Работает, но один из четырех. А в башне двадцать этажей. Скоро приедет.       Лифт приехал. Большой, внутри стены были закрыты деревянными листами, которые были обклеены рекламой ремонтных бригад, слесарей и просто исписаны матерщиной.       — Этаж какой? — спросил Мирон, понаблюдав, как лифт раза три открыл и закрыл двери. Слава баловался с кнопкой открытия и закрытия.       — Седьмой… Не, это дома был седьмой. А тут не знаю…       — Паспорт есть с собой?       — Паспорт? А зачем?       — Блядь, в ЗАГС тебя зову. Паспорт давай.       Слава полез во внутренний карман куртки и достал помятую книжицу. Мирон пролистнул ее до страницы с регистрацией. «Усть-Рыбинск. Улица Весенняя, дом 3, квартира 78». При помощи нехитрых математических вычислений Мирон приблизительно смог определить этаж. Сначала, правда, промахнулись, но потом все-таки приехали на десятый.       Слава погремел ключами, но дверь смог открыть сам.       — Спасибо, что проводили, Мирон Янович. Чай пить не зову, знаю, что все равно откажетесь.       — Карелин, ты, когда в следующий раз извиняться придешь, приходи трезвым. Ну или конфет приноси. Веселых.       Слава захохотал. Мирон аккуратно прикрыл дверь. Лифта он ждать не стал, а сбежал вниз по ступенькам.       На следующее утро пришла смска от жены. Она срочно хотела поговорить по скайпу и назначила время. Они не общались уже больше двух недель.       Маша была не дома. Она сидела в каком-то офисе, хотя в субботу у нее был выходной. Строгий костюм, серьезное лицо.       — С тобой все в порядке? Что случилось?       — Мирон, мне надо сказать тебе важную вещь, — Маша говорила по-английски. — Так больше не может продолжаться. Я тебя люблю, но наши отношения бесперспективны. Мы не сможем так жить. Я хочу быть свободной и не хочу, чтобы ты мне был чем-то обязан.       — Ты хочешь развода? — спросил Мирон. Конечно, он этого ждал, он знал, что это неизбежно. Но одно дело знание, что топор может упасть тебе на шею в любую секунду, а другое дело, когда твоя отрубленная голова скачет по эшафоту. Разная степень ощущений.       — Хочу, а что мне еще остается! — Маша всхлипнула.       — Никаких проблем. И не надо плакать, пожалуйста. Ты этого хочешь, а не я.       — Это мой адвокат — мистер Чатурведи, — Маша повернула камеру на мужчину в темно-синем пиджаке.       — Мистер Федорофф? — Чатурведи широко улыбнулся. — Как я понимаю, у вас с миссис Федорофф не было совместно нажитого имущества. Госпожа Федорофф отказывается от алиментов. Вы готовы разойтись «полюбовно» без взаимных финансовых претензий?       Во рту пересохло. Мирон сглотнул.       — Да. Сделайте все, как она хочет.       — Я вышлю вам документы на подпись. К сожалению, вам придется посетить британское посольство, чтобы консул заверил эти бумаги. Иначе процесс может затянуться.       — Это может быть проблемой.       Чатурведи посерьезнел.       — Я понимаю, что вы не очень рады этой ситуации. Но вы еще молоды. Зачем вам суд на две страны. Это большие деньги.       — Я несколько ограничен в своих передвижениях по стране.       — О, это не проблема. Мы пришлем вам официальный вызов на место работы.       — Окей.       Маша снова повернула камеру:       — Мирон, твои вещи. Я собрала их в коробки. По какому адресу мне их отправить?       Он мысленным взором окинул свой нехитрый лондонский скарб: пара дешевых офисных костюмов, невыразительное шмотье, книги, которые можно скачать в интернете, диски с музыкой, их совместные с Машей фотографии, какая-то сентиментальная мелочевка.       — Можешь все выбросить. Мне это больше не понадобится.       — Не говори так! — Маша шмыгнула носом.       — Мне это правда не нужно. Можешь выбросить, можешь отдать на благотворительность, продать. Пара книг неплохие. Родителям моим только коробки не отправляй. У них и так места нет.       — Мирон… — девушка разрыдалась. — Почему ты говоришь, как будто умер?       — Машенька, это вы для меня умерли. «Заграница — это миф о загробной жизни. Кто туда попадёт, тот не возвращается», — процитировал он Остапа Бендера. — Так что у нас с тобой идет спиритический сеанс.       — Это же не навсегда? Можно вернуться.       — Не надо иллюзий. Сама знаешь, что навсегда. Если бы не навсегда, ты бы не разводилась.       — Три года.       — Три года, потом еще накинут три, и так «до скончания века».       — Этот твой русский пессимизм!       — Здесь это называется реализмом!       — Нужно было быть хоть чуточку более ответственным! Тогда бы ты не сидел там, реалист чертов! — Маша крикнула по-русски.       — Маш, мы с тобой больше уже не увидимся. Давай хоть расстанемся по-человечески. Я все подпишу. Ни в чем тебя не виню. Будь просто счастлива, — Мирон отключил связь.       Этим вечером впервые за год он сел и написал стихотворение на русском. Очень злое и яростное. Кинул на форум и даже не стал смотреть, как на него отреагируют. Ему было все равно. Невидимая стена крепко давила на ребра.