Уроки английского

      Во Второй имперской федерации инновировали и реновировали все: от заводов и улиц до герба и гимна. Даже такое абстрактное понятие, как время, тоже не избежало суровых клещей законодательства. Согласно новому распоряжению правительства и лично — президента Волкова (большого любителя гаджетов и кроссовок) процедура перевода часов в зимнем сезоне была отменена. Все делалось для блага рядового гражданина, чтобы продлить «световой день». По факту все получилось не так радужно. В Усть-Рыбинске рассветало к одиннадцати утра. Чтобы вытащить себя утром из постели, Мирон ставил с вечера на пол две банки «Стахановца». Без энергетика продрать глаза было просто невозможно. Потом на кухне «догонялся» кофейной бурдой: три ложки «Нескафе», четыре сахара. Главное уговорить желудок не исторгнуть этот коктейль. Декабрь в этом году выдался для здешних мест нехарактерным. Мерзость северо-западной осени сменилась неопределенной зимой. Природа словно не могла определиться, что же ей продемонстрировать людям. Один день шел снег, потом он сменялся дождем и опять снегом. Деревья и провода были облеплены мокрым коконом.       Первые два урока за окном была ночная тьма и горели фонари. Дети клевали носом, но карябали в своих тетрадках задание из Голицынского. Прекрасный учебник с кучей однотипных и скучнейших упражнений заставлял маленьких оглоедов заткнуться. Мирон, развалившись на стуле, читал «Жизнь Клима Самгина» Горького. Книгу он нашел в нижнем ящике учительского стола в кабинете физики, где у него был урок английского у восьмого «бэ». С творчеством «буревестника русской революции» он, к стыду своему, знаком почти не был. В школе, конечно, читал какие-то отрывки из «Детства», но на этом все. Дома такую литературу не жаловали и считали «совком». Дед, говорят, обменял в свое время многотомное собрание сочинений Алексея Максимовича на самиздатовского Набокова. В качестве убийства времени книга великого пролетарского писателя вполне подходила.       «В России живёт два племени: люди одного — могут думать и говорить только о прошлом, люди другого — лишь о будущем и, непременно, очень отдалённом. Настоящее, завтрашний день, почти никого не интересует»  — лениво скользил Мирон глазами по строчкам. Ну, за сто лет тут существенно ничего не изменилось, все ждут «волшебника в голубом вертолете», который решит все проблемы и еще кино покажет.       В дверь постучали.       — Войдите, — сказал Федоров, не оборачиваясь, ошибочно полагая, что это какой-то опоздавший счастливчик, которому удалось досмотреть утренний сон. Но в класс вошла Верочка.       — Мирон Янович, доброе утро.       — Доброе утро, — Мирон оторвался от книги.       Вера переступала ногами, как молодая необъезженная лошадь, что говорило о крайней степени нервозности.       — Вас к директору вызывают, — драматическим шепотом сказала Вера.       — Я зайду на большой перемене, — Мирон мысленно попрощался с обедом, надеясь, что успеет хотя бы купить пирожок в столовой. Белочка любила к делу подходить обстоятельно.       — Нет, она вас сейчас подойти просит. Дело срочное.       — А этих я с кем оставлю? Они же тут весь класс разнесут… — спросил Федоров, совершенно не желая в это серое утро видеть лицо Беллы Андреевны, а уж тем более с ней общаться.       — Ребята тихо посидят, правда, ребята? — просюсюкала Вера, выпучив глаза.       — Тихо посидим, да, — нестройно ответили ряды.       Мирон захлопнул книгу:       — Окно не открывать, не курить, стульями не кидаться, дев за бюстгальтер не дергать, до звонка из кабинета не выходить. Ясно? — обратился он классу.       — Можно мы проектор включим и кино посмотрим?       Каждый класс в новой школе имел все возможности для демонстрации наглядного материала всеми возможными способами.       — Порно — сразу нет.       — Не-не, мы не порно. Мы четвертую «Пилу». Вчера только в сетку вывесили.       — Так она в кино через неделю пойдет.       — А чё ее в кино смотреть, если она в инете есть. А тут мы еще на большом экране посмотрим, Мирон Янович. Тем более она с субтитрами и на английском. Если кто придет, скажем, что у нас разбор новой лексики.       — Договорились.       В кабинете у директора за столом, как на Тайной вечере или партийном собрании, сидел весь административный педсостав. По центру — Белла Андреевна, а по бокам от нее вдоль стола: завуч по учебной работе, завуч по воспитательной, учительница математики — заслуженный учитель Второй имперской федерации, школьный психолог, батюшка, завхоз-отставник Тиньковский и полицейский. С краю в позе Иуды, скрестив ноги, зевала хмурая Оксана. Она с сочувствием взглянула на Федорова.       «Коммунисты поймали парнишку, потащили в свое КГБ», — спел в голове у Мирона Борис Гребенщиков. — «Интересно, сразу расстреляют или дадут переодеться в чистое?»       — Доброе утро, Мирон Янович, — поздоровалась директриса холодным тоном. Сесть ему не предложили.       Мирон кивнул.       — Вы знаете, почему вы здесь? — спросила директор тоном революционного комиссара.       — Так вы же меня сами вызвали, Белла Андреевна, — отозвался Мирон с интонацией врача-геронтолога.       — Причину, причину вы осознаете?!       — Суд Синедриона? — стеночка внутри полностью притупила чувство страха.       — Что это еще такое?       Священник закашлял в бороду.       — Я вам потом объясню, Белла Андреевна, — сказал он, когда душивший его приступ кашля, очень похожего на тщательно маскируемый смех, прошел.       — Мы этого сюда позвали, потому что дело идет о национальной безопасности! — подал голос Тиньковский. — А он шутки шутит!       — Юрий Олегович, да погодите вы, — робко перебила его завуч по воспитательной работе. — Видите, человек не понимает. Может, это какая-то ошибка. А вы на него сразу накинулись.       — В каких отношениях вы состоите с британским посольством, Мирон Янович?       — У меня есть британский вид на жительство. Это вы знаете? Он сейчас в военкомате в сейфе лежит.       — Какие еще у вас взаимоотношения с возможной страной-агрессором? Может, вы туда микропленки с фотографиями наших заводов отправляете? — взвился Тиньковский. — Вы — шпион! Вас нужно на детекторе лжи проверить. Почему полиция этим не занимается?       Участковый горестно вздохнул:       — Шпионажем федеральная служба безопасности занимается, а не ми… полиция. Я вам уже объяснял.       — Постыдитесь хоть за честь мундира! — рявкнул на него Тиньковский.       — Это превращается в какой-то балаган, товарищи, — разомкнула веки математичка. — Мне детей к олимпиаде готовить надо. Можно чуть ускорить допрос?       — Мирон Янович, — затараторила завуч по учебной работе, — вам письмо пришло из британского посольства. Но на имя директора.       На стол лег белый, но уже порядочно измятый конверт. Мирон достал, видимо, много раз читаное и перечитанное всеми в этой комнате письмо, в котором на красивом бланке с гербами и коронами было выведено:       «Господина Федорова просят прибыть в Британское консульство, находящееся по адресу город Санкт-Петербург, пл. Пролетарской Диктатуры, дом 5, на подписание ранее оговоренных документов к 9.00 утра по московскому времени 14 декабря сего года».       К письму был приложен толстый пакет, закрытый нетронутой сургучной печатью. Его комиссия, видимо, трогать побоялась. Слишком уж устрашающе он выглядел. Судя по маркам, конверт пришел аж из самой Великобритании. Мирон сколупнул сургуч и достал бумаги о разводе. Многочисленные формы, заявления и бланки.       — Так что это такое? — Белла плотнее запахнула шаль на плечах.       — Я не должен отчитываться вам о своей личной жизни, — сухо ответил Мирон.       — Как! Как это не должны! Обязаны! Может, они вам там бомбу дадут, а вы нас тут всех взорвете или яд в водопровод нальете! — опять Тиньковский.       — Это бумаги о разводе. Мы с женой решили не сохранять наш брак в таких условиях.       — Так вы были женаты? — ахнула завуч по воспитательной работе.       — Я и сейчас пока женат!       — Как нехорошо. Такой молодой и уже развод. Вы не думали над тем, чтобы сохранить брак! — заохала психолог. — Нужно учиться компромиссу!       Мирон ничего не ответил. Из-за стола неловко вылез краснощекий полицейский, кивнул Белле Андреевне, Мирону и засеменил к выходу.       — Вадик, ты куда? — спросила директриса.       — Ну, так моего присутствия тут не требуется. Видите, все разрешилось. Никакого нарушения законодательства нет. Все очень даже по закону. Совет вам да любовь. Вернее, соболезную, сочувствую и прочее, — Вадик, не оборачиваясь, шел, почти бежал к двери. Судя по всему, и Беллу, и Тиньковского он побаивался.       Из-за стола поднялся священник, степенно огладил бороду, перекрестился на икону Николая Чудотворца, висевшую между изображениями президента Волкова и премьера Прутина, размашисто благословив всех сидящих за столом, пошел к выходу.       — Батюшка, отец Алексей, а куда же вы? — воздела руки к потолку психолог. — Семья же рушится. Как же «да будет двое одной плотью»?       Мирон потер закрытое тканью свитера предплечье, на котором была татуировка с цитатой из Алистера Кроули.       — А это личное дело раба Божьего Мирона — на ком ему жениться, с кем разводиться, — батюшка говорил плавно, распевно, немного по-старославянски окая. — Придет он ко мне совета просить, я ему этот совет, на Господних заповедях выстроенный, дам, а так что же мне человека попусту учить. Может, он вообще веры другой, так-то вообще конфуз выйти может. Я ведь, сестра Антонина, без запроса не работаю.       Священник подошел к Федорову, пожал ему руку и вышел из кабинета. Дверь с доводчиком закрывалась очень медленно, а из коридора донесся его веселый голос:       — Вадян, ты на зимней резине уже?       — Ага, две недели уж как, — отозвался полицейский.       — Подкинь меня до церкви. Я «ласточку» свою еще не переобул, а мне через двадцать минут железо для колокольни должны привезти, — в голосе Алексея не было больше «степенного оканья».       — Без проблем! Ты мне лучше скажи, когда мы с тобой на рыбалку соберемся.       — Как лед станет с Божьей помощью.       — Да будет ли лед-то? Погода, видишь, какая?       — К Крещенью все будет, не боись. Двадцатого января обедню отслужу, и поедем на Рыбинку лунки крутить.       Дверь наконец-то захлопнулась. В кабинете повисла тишина. Финал «Ревизора».       — Белла Андреевна, вы мне паспорт сейчас отдадите или мне после уроков зайти? — спросил Федоров.       Директор пришла в себя.       — После уроков зайдите, Мирон Янович. Вам Верочка его выдаст под роспись. Вас, получается, завтра в школе не будет?       — Получается, не будет.       — Нехорошо, — сказала завуч по учебной работе. — По программе не успеете.       — Я, с вашего позволения, подменю Мирона Яновича. У него завтра одиннадцатый класс в расписании. И у меня тоже. Проведем совместно занятие, — сказала Оксана, не поднимая ни на кого глаз.       — Вот и отлично! — улыбнулась Белла. — Идите, идите, Мирон Янович. И извините за недоразумение.       — Как это идти? А как же возможный противник? — спросил Тиньковский. — Это так спускать нельзя!       — Юрий Олегович, у нас тут не остров Даманский, а сейчас не 1969 год, — опять открыла веки математичка. — Посадить вам никого за измену Родине не удастся.       Мирон вернулся в класс, в котором к его удивлению стояла тишина. На развернутом поверх доски экране капитан Ригг пытался спасти своих коллег от козней Пилы.       — Мирон Янович, а можно мы на перемену не пойдем и посмотрим еще чуть-чуть? А на втором уроке упражнения доделаем? — спросил староста.       — Досматривайте уж до конца.       Федоров прошел в конец класса и, облокотившись на шкаф с пособиями, без всякого интереса стал следить за кровавой вакханалией.       На последней маршрутке Мирон уехал в Питер.       В британском консульстве он провел четыре часа. Долгое и кропотливое заполнение всех форм. Потом кабинеты-кабинеты-кабинеты. И в каждом нужно было вновь и вновь повторять одну и ту же историю: «Лондон. Перевод денег. Наследство. Питер. Альтернативная служба. Усть-Рыбинск. Развод». Англичане качали головами, русские сотрудники сочувственно вздыхали. Наконец ближе к обеду консул выдал Мирону бумагу, что его брак расторгнут.       — Соболезную вам, господин Федорофф, — сказал консул по-русски и продолжил уже на родном. — Принимая во внимание то тяжелое положение, в которое вы и сотни русских оказались поставлены этим законом, корона не будет аннулировать ваш вид на жительство в течение четырех лет. Британия всегда рада будет ценным специалистам, закончившим Оксфорд.       «А то у вас филологов с низкими баллами в дипломе без меня мало», — подумал Мирон, а вслух спросил:       — Простите за нескромный вопрос, а что заканчивали вы? — это был довольно бестактный вопрос. Но консул явно был настроен поговорить. Много ли у него возможности побеседовать с кем-то из просителей на хорошем английском.       — Увы, ни в «старинных университетах», ни в «краснокирпичных» мне учиться не довелось. Лондонская школа экономики и политических наук — моя alma mater.       — Я жалею, что не поступил туда. Отец советовал. Экономика мне бы больше пригодилась в жизни.       — Так или иначе мы оба разными путями оказались в одном и том же месте — во Второй имперской федерации.       — Это вы к тому, что верного выбора не существует? — спросил Мирон.       — Знаете, у русских очень сильно развито понятие «судьба — не судьба». Иногда мне кажется, что мы все игрушки в руках рока, — консул с грустью посмотрел в окно, за которым плотной стеной валил снег. На улице не было и двух часов, а на город уже опустились сумерки.       — Вы слишком пессимист для англичанина.       — Вероятно, здешний климат на меня так влияет. Впрочем, во Второй имперской федерации, кажется, мои взгляды относятся скорее к реалистическим с умеренной дозой оптимизма.       — Мы тут все большие оптимисты. Построили город на болоте.       — О да! И какой город. Я до сих пор поражаюсь его красоте и тому, что здесь кто-то живет.       — Вы слышали русскую поговорку «Не знаешь — научим, не хочешь — заставим»?       Консул предложил ему выпить. «Два пальца» шотландского виски немного разогнали застывшую кровь. На улице холодало.       Мирон встретился со старым школьным приятелем в центре. Они довольно мило поболтали о «временах минувших». Метель прекратилась, температура резко стала снижаться. Деревья, облепленные мокрым снегом, превратились в причудливые ледяные скульптуры, дороги стали похожи на каток. Мирон на последние деньги купил на Невском бутылку шведской водки, надеясь распить ее с Хованским, и поехал на Ладожскую.       На остановке, откуда отправлялись автобусы на Усть-Рыбинск, гудела толпа. Транспорта нигде не было видно.       — Я уже с трех часов тут, и никого нет!       — Безобразие!       — Одно слово — Азия.       К остановке подкатила маршрутка. Из нее вылез уже знакомый Мирону водитель. Он побежал к палатке, купил большую бутылку колы и пил ее долго, так что кадык ходил по шее туда-сюда.       Люди возроптали.       — Сушняк у него, видите ли, а мы стой.       — Двери-то открой!       — Дамочка, в очередь! Я тут с трех часов.       — Я, между прочим, блокадница!       — Хуядница ты, тебе сорок-то есть?       Водитель подошел к маршрутке и замахал руками:       — Усе! Никуда нэ едем.       — Почему никуда не едем?       — Я Матвиенко писать буду!       — У меня уже яйца тут отмерзнут!       — Нэ едем нэ куда! Там пиздэц! Полный пиздэц! Деревья во льду, провода во льду, деревья упали на провода, все оборвалось. Там завалы. Дороги нэт! Элэктричэства в Усть-Рыбинскэ нэт!       — Что за чушь!       — А когда поедем?       — Надо в МЧС звонить.       Мирон дошел до засыпанной снегом веранды «Макдональдса» и там подключился через телефон к бесплатному вайфаю. На первой странице Яндекса шла новость: «Стихийное бедствие обрушилось на Северо-Западный федеральный округ. Без света на данный момент остаются пятьсот тысяч человек». В конце статьи представитель МЧС комментировал происходящее так: «Мы надеемся возобновить подачу электричества в область в течение трех дней. Ситуация сложная».       Тренькнул телефон. Смска от Оксаны: «Уроков завтра и послезавтра не будет. Нет света. Белла отпустила всех по домам». Мирон глубоко втянул носом воздух внезапно образовавшейся свободы. Свобода пахла маслом из «Макдональдса», выхлопными газами и легким ароматом духов, доносившихся из магазина парфюмерии. Свобода поманила своим блеском и отступила. Мирон забыл в Усть-Рыбинске карточку, чтобы пуститься в разгул, у него просто не хватило бы налички, большинство из которой он уже спустил на водку и чашку кофе на Невском. Телефон тренькнул еще раз, теперь пришло сообщение от Маши с коротким «Спасибо». Внезапно свалившаяся свобода оказалась опустошением. Мирон вдруг почувствовал в кармане куртки приятную тяжесть бутылки «Абсолюта». Он представил, как пьет эту водку в темноте бабушкиной квартиры. Не такое плохое занятие, как может показаться.       Мирон пошел, а вернее, поскользил к метро по укатанному машинами льду. Его чуть не сбил какой-то лось: он несся за семенившей чуть впереди девушкой, похоже, еще подростком.       — Дашка, стой! Ты это куда собралась? — молодой человек попытался схватить девушку за край шарфа, но она увернулась.       — Я к папе поеду! — в голосе звенели слезы.       — Приемные часы уже кончились. Врач сказал: с двенадцати до четырех.       — Внизу посижу. В холле.       — Тебя оттуда выгонят! Это госпиталь, а не зал ожидания.       Мирон наконец-то узнал «лося» — это был Карелин, который теперь иногда посещал уроки английского, но в основном проводил на них время лицом в парту, то есть спал. Девушка, судя по всему, была его сестрой. Мирон даже вспомнил, что он пару раз видел ее фотографию на школьных стендах: участник географического кружка и, кажется, победительница в забеге на стометровку. Приятная девушка, ничего общего с обдолбышем-братцем. Не то чтобы Мирон собирался наблюдать за семейными разборками, но шли они втроем в одном направлении. Так что деваться было некуда. Он поглубже спрятался в капюшон.       — А я все равно поеду, раз нам тут ночевать негде, — девушка скрестила руки на груди и отвернулась.       — Отца-то пожалей, глупенькая! — в голосе Карелина послышалась неприкрытая тревога. — Он еще из-за того, что тебе ночевать негде, беспокоиться начнет.       — Марине тогда звони.       — Я же про Марину объяснял. Мы с ней больше не общаемся.       — Как из-за нее драться и витрины на тридцать тысяч рублей бить, так это ты готов. Но звонить ты ей все равно не будешь. Где логика, Слав?       — Вырастешь — поймешь!       — Ты вон какой вымахал, а ума все нет.       — Да погоди ты. Сейчас я Коту позвоню или Серому.       — Я к ним на вписки не пойду, — Даша надулась.       — Цаца какая. Ну не на вокзале нам с тобой ночевать? Вернее, я-то переночую, а тебе там не понравится: бомжи, мусора, нарики, мочой воняет.       — Значит, я гулять по городу буду! Одна! А ты иди к кому хочешь, — Даша посильнее запихнула руки в карманы коротенького пальто.       — По такой погоде? Тебя же менты загребут. Ты несовершеннолетняя, Даш. Ну правда, придумаем мы что-нить.       Даша зашагала еще быстрее. Карелин поспешил за ней, не удержался и, замахав руками, растянулся на льду прямо у ног Мирона.       — Ничего не сломали? — спросил Федоров, протягивая ему руку. Карелин лежал на спине и удивленно моргал.       — Херасе у меня глюки. Я же вроде две недели ни капли в рот, ни таблеточки в нос.       — Слава! — испуганная Даша подскочила к брату. — Ты что, вставай скорее.       Их троица уже создала затор на тротуаре. Карелин, опершись на сестру, поднялся, и они встали на присыпанный снежком газон. Даша отряхивала брату куртку и с интонациями взрослой женщины приговаривала:       — Ты зачем сегодня в патрулях поехал? Уже декабрь на дворе.       Слава закатил глаза.       — Повернись. Всю спину угваздал, — Даша полезла в рюкзачок за бумажными платочками.       — Вы тоже, смотрю, Мирон Янович, все в кроссовках ходите. Никак не переобуетесь в зимнее.       — Бушлат и кирзачи еще со склада не выдали, — Федорову уже было неловко развернуться и просто так уйти.       — Ой, — Даша наконец обратила внимание, что в их компании оказался третий. — Ой, вы же…. Вы же наш новый учитель английского…       — Зрение вас не обмануло, — Мирон улыбнулся.       — Ээээ, здравствуйте. А что вы тут делаете? Ой, извините. Это неприлично спрашивать, — Даша вступила в возраст, когда девочка превращается в девушку. Но пока сохраняла в себе детскую непосредственность, которая то сменялась юношеской серьезностью, то глуповатой подростковой кокетливостью.       — Даш, ты мне в спине сейчас дыру протрешь. Давай лапу и пойдем.       — Вы тоже теперь бездомный? Как и мы?       — Даш, тебе волю дай, всех зажалеешь. Пошли. У Серого хаза где-то на Дыбенко. У него перекантуемся.       Даже Мирон, давно уже не бывший местным жителем, прекрасно знал, что «Веселый поселок» не очень безопасен после заката, а уж «хаза» у Серого точно не место для тринадцатилетней и явно «домашней» девочки.       — Не стоит беспокоиться. Мне есть где переночевать. А где будете ночевать вы?       Развинченный Слава вдруг как-то весь подобрался, шагнул чуть вперед, закрывая сестру:       — Спасибо, у нас все в порядке!       «Тоже мне нашел педофила-надомника, — подумал Федоров. — Нужны вы мне оба. Нажрешься ты на этой хазе с дружками, а сестре твоей рогипнол в сок сыпанут. А могут и без таблеток».       — Мне квартира от бабушки досталась. Наследство. Вы можете со мной пойти. Всяко лучше, чем на вписке.       Даша заулыбалась, Слава еще сильней нахмурился.       — Только сразу предупреждаю, что это не благотворительность. Кормить я вас не смогу. У меня пятьсот рублей осталось. А во-вторых, я попрошу Славу об одном одолжении.       — Выучить английский? Точно нет.       — Слава, что ты артачишься! — дернула его за рукав Даша.       — Моя фамилия не Макаренко. Давайте все-таки будем реалистами.       — Ну, я слушаю ваше предложение, Мирон Янович.       — Помните, мы с вами встретились перед праздниками на улице. Вы говорили мне про очень вкусные… конфеты, — Федоров смотрел собеседнику прямо в глаза.       — Тоже мармеладки любите? — Карелин хитровато улыбнулся.       — Иногда и с чаем. В рамках поднятия настроения, — почему-то оправдался Мирон. — Вы лучше скажите, Слава, где их можно купить. И я сам выберу: мармелад, шоколад или клюкву в сахаре.       — Да без проблем. Свожу я вас в кондитерскую.       — Слааав, а что за кондитерская? Мне тоже туда надо! — Даша, похоже, представления не имела, что ее брат балуется наркотиками.       — Будешь много сладкого есть, жопа жирная будет, морда прыщавая, и мальчики тебя любить не будут.       — Дурак, — Даша надулась и толкнула брата в плечо.       Тот ласково щелкнул ее по носу.       — На обиженных воду возят, да, Дашунь?       Мирон прервал эти семейные нежности.       — Пойдемте в метро. Холод собачий.       Даша поправила шапочку. Слава шмыгнул носом.       Рядом с домом, где находилась квартира, было два магазина. На улицу смотрел пафосный «Алфавит вкусов», круглосуточно мерцавший витринами и пугавший забредших туда по незнанию туристов огромными ценами. Но если завернуть в грязноватый проулочек, то между почтой и адвокатской конторой ютился крошечный сетевой магазинчик, где троим посетителям было уже не развернуться. Именно там и затоваривались местные. Ужинать все же решили сообща. Скинувшись по сотке, отправились изучать товар.       — Пельмени «Сибирские», — Мирон сунул в корзинку первую попавшуюся под руку упаковку.       — Это когда это у нас Самара в Сибири оказалась? — посмотрела этикетку внимательная Даша. — И опять же смотрите: «в мясном фарше возможно наличие костей, шерсти и шкур животных. Не более 15 процентов». Я шерсть есть не буду.       — Дошик давай купим, в тазике заварим и морочиться не будем? — Слава в выборе пищи не участвовал. А слонялся вдоль полок, трогая то один, то другой товар.       Мирон и Даша смерили его неприязненными взглядами гурманов, которым вместо устриц и белого вина предложили отужинать привокзальной шаурмой.       Потом начался торг по поводу того, с чем пельмени есть. Даша стояла за черный перец, потому что «он полезный и некалорийный», Слава выбрал майонез, Мирон был готов залить тесто и мясо кетчупом и представить, что ест пасту, а не слипшиеся комки с пятнадцатью процентами шерсти. Победила дружба. Майонез и кетчуп шли по акции «кетчунез в каждый дом». Батон хлеба и банка сгущенки. Это все, на что у них хватило денег.       — Чай у меня, кажется, есть… Был, — Мирон силился вспомнить, не забрал ли он коробку с пакетиками в Усть-Рыбинск.       Старая питерская квартира произвела на гостей впечатление. Они робко разулись.       — Потолки тут сколько? Метра три? — спросил Слава, оглядывая лепнину.       — Три тридцать. Тут апартаменты купца Селиванова были. В двадцатом году все превратили в коммуналку, а после войны разделили на четыре отдельных квартиры.       — Окна, конечно, умаешься мыть, — Даша зачарованно смотрела на стекло, которое уходило куда-то вверх, заканчиваясь, видимо, в квартире этажом выше.       — Кухня на двух этажах была.       — Хорошо жили буржуи. Красиво, — это уже Слава.       Чай и сахар нашлись в шкафчике. Хуже дело обстояло с кастрюлями: их не было, как не было ни сковородок, ни каких-либо других емкостей для приготовления пищи. На подоконнике стояли десятилитровая кастрюля и металлический чайник. Пельмени отварили в чайнике. Поужинали в молчании. Потом обнаружилось, что в одну из комнат, которая при дедушке считалась библиотекой, добивает соседский незапароленный вайфай. Даша быстро уткнулась в смартфон, Мирон достал айфон, один Слава покрутил в руках кнопочную видавшую виды «Нокию».       — Даш, дай хотя бы вконтач проверить, пожалуйста.       — Не надо телефон было разбивать.       — Жадина.       — Можешь назвать меня хоть капиталистической свиньей, хоть приспешницей мировой буржуазии, все равно телефон не дам.       Слава прилип к полкам, рассматривая книги, которых в квартире было в количестве, многократно превышающем привычные второимперские две-три полочки в обычных семьях. Учебники, кулинария и детективы — вот стандартный домашний набор. Семейство Федоровых за три поколения собрало если не прекрасную, то довольно неплохую библиотеку. В ней не было дежурных собраний сочинений классиков, а только те произведения, которые вызвали в хозяевах библиотеки живой интерес.       Мирон покосился на Славу. Нет, он не ожидал, что Карелин начнет рвать или грызть книги, как неандерталец, но Федоров сомневался, что его гость увлекается чтением. «Что такие, как он, вообще могут читать? Детективы Дарьи Донцовой? Это для дам за сорок. Какие-нибудь «Приключения майора Иванова в стране гномов», «Ролевик-попаданец в ставке Сталина» или «Ричард длинный хрен в погоне за эльфийками». Слава шевелил губами, переходя от корешка к корешку. Ни Тургенев, ни Толстой его не заинтересовали, мимо прошли и Стругацкие, и Лавкрафт, и Хобб. Не привлекли его внимания ни Довлатов, ни Ерофеев. Наконец, он вытянул какую-то книжицу с полки и плюхнулся в кресло. Мирон попытался вспомнить, что это могло бы быть. Память ничего не выдала. Скосил глаза еще сильнее. Потом одернул себя: тоже мне натуралист. В голове голосом Николая Дроздова раздалось: «Сейчас мы наблюдаем гопника северной части России в не типичной для него среде. Нам удалось дать ему привычную пищу. Однако сможет ли он переварить пищу духовную, или литература встанет колом?» Интернет-страница наконец загрузилась, и можно было ответить на довольно едкий комментарий некоего Шокка, с которым Мирон уже несколько дней вел переписку под одним из своих постов.       Вайфай пропал ближе к полуночи. Соседи, видимо, ложились спать и отключили раздачу. Даша тут же начала зевать и тереть глаза.       — Я, наверное, спать пойду, — сказала она в пространство.       — До конца коридора и направо. Бабушкина комната. В верхнем ящике комода белье, — Мирон решил все-таки дописать сообщение, которое он хотел отправить Шокку, и сохранить в черновиках, пока мысль не ушла.       — Что читаешь? — девушка взяла из рук брата книгу. — «Циники» Мариенгоф.       — Это тот же чел, что про Есенина писал, — пояснил Слава.       — Опять воспоминания? Нудятина, — они разговаривали негромко. Не напоказ. Это была «своя» беседа. Семейный разговор. Мирон тут случайный свидетель.       — Не, тебе эта фигня понравится. Пидаросня типа как Виан со своей «Пеной дней», только вместо магического Парижа — русская революция, каннибализм и гражданская война.       — «Если мужчина сегодня для своей возлюбленной мажет вазелином черный клистирный наконечник, а назавтра замирает с охапкой роз у электрического звонка ее двери — ему незачем задавать себе глупых вопросов. Любовь, которую не удушила резиновая кишка от клизмы, — бессмертна», — прочла Даша вслух. Заливается краской, хохочет, хлопает брата книгой по макушке. — Ну и дрянь ты находишь. Где только откапываешь. Как на подбор прям. И Виан твой гадкий. У нее там лилия внутри выросла, и она умерла.       — И тут тоже умрет. Я же говорю, что пидаросня.       — Пидаросня, Славочка, это твой Жан Жене с «Карелем». Или какой там у него роман был про мальчика-давалку-трансвестита.       — Дашенька, а не у тебя ли я случайно в комнате видел «Сумерки»?       — Мне их тетя Наташа подарила! И вообще, что ты прикопался? Книжка как книжка. Про любовь.       — «50 оттенков серого» тоже про любовь?       — Это не моя! Это Танина. Она оставила. И вообще, от того, что ты читаешь, пользы — ноль. Я, кстати, в отличие от тебя, отличница. А тебе твои книжки хоть в чем-то помогли?       Слава вздохнул:       — Ты спать собиралась, вот и иди.       — Вот и пойду.       — Спокойной ночи, — обратилась Даша к Мирону. Тот, слушая их разговор, даже забыл, что хотел написать в ответ Шокку. В голове захихикал Дроздов: «гопникус вульгарис оказался гопникус начитанус».       — Доброй ночи.       — Сладких тебе снов, Дашенька, пусть вампирчики тебя не кусают, — захихикал Слава своим противным смехом укурка. — Что вы на меня так смотрите, Мирон Янович? Как Раскольников на старуху-процентщицу, — Слава совершенно по-женски повел плечами, закинул голову на спинку кресла и приложил руку ко лбу. — Ах, оставьте меня, Родион Романович, я не буду читать вам сегодня про воскресение Лазаря. У меня голова болит.       — Курить если захочешь, то иди на балкон, — Мирон поднялся. — Диван не раскладывается. Белье в выдвижном ящике, кажется, было. Если нет, то в комнате сестры возьмешь.       — Спасибо вам, Мирон Янович, за кров и пищу, — Слава улыбнулся. — Вам когда конфеток-то купить?       — Я к тебе сам обращусь, Слава. И, думаю, тебе лучше не поднимать тему моей любви к сладкому. Для здоровья полезно. Для твоего, — Мирон очень тяжелым взглядом окинул Славу, развалившегося в кресле. Тот притворно поежился.       Мирон лег на кровать в своей комнате, не раздеваясь. На потолке кое-где все еще остались наклеенные из бумаги созвездия. Отец, стараясь приучить мальчика к естественным наукам, сам вырезал их, рассказывал про Бетельгейзе и Большую Медведицу. Далекие блестящие точки Мирона интересовали мало. Велосипед или книжка с картинками про Робинзона Крузо казались куда интереснее.       Мирон зажмурился. Вообще, когда в его жизни все пошло по пизде? После первого переезда? После второго? Он должен был вырасти образцовым питерско-еврейским мальчиком: хорошая школа, красивый город, немножко синагоги, чуточку курения за школой, пара драк с мальчишками из Купчино, университет, какая-нибудь модная специальность. Ровная глянцевая оболочка. Жизнь не должна была оставить на нем сильных вмятин. Ему двадцать четыре года, а его побило, как старый баркас о скалы в узком проливе. Везде чужой, везде другой.       Удивительно, что даже закончив Оксфорд, для родителей он стал своего рода разочарованием: не гуманитария с депрессией они надеялись увидеть в своем сыне, а успешного экономиста с минимумом саморефлексии. Что он такое? Кто он такой? Что он должен был делать? Что он должен делать сейчас? Эти вопросы мучили его последние годы. Оксфорд был ошибкой. Вызовом самому себе, попыткой доказать, что парень из государственной школы, говорящий на смеси немецкого уличного сленга и нигерийского английского, сможет учиться в лучшем университете мира. Он смог, но там было неинтересно. Кому в современном мире нужен Чосер? Людям, разгадывающим кроссворды? Эстетам-любителям английской литературы? Мирон никогда не хотел быть книжным червем, ученым в драном свитере, вещающим с кафедры группе пустоголовых юнцов о Джоне Лидгейте.       Мелкий криминал чуть было не привел его к большим проблемам. Одно дело толкнуть косяк или «веселых таблеток» богатенькому сокурснику, а другое — влиться в криминальный мир Лондона по серьезке. Это только в фильмах Гая Ричи жулики много пиздят на кокни. В реальности тебя молча пиздят ногами в зассанной подворотне. Доказав себе, что он не просто филологический мальчик, Мирон не пошел и на лондонское дно. Он завис, как старый компьютер. Не знал, что делать. Его ждала офисная удавка или ярмо аспиранта в каком-нибудь университете второго эшелона. Он сделал ход конем — женился. Его брак был воспринят близкими довольно холодно. Для него же Маша стала всем. Он любил её, любил в ней ту надежду, которую она дарила. «Люби и делай что хочешь» — так писал классик. Но любовная лодка разбилась о быт. Маша хотела нормальной жизни: квартиру в приличном районе, медстраховку, возможность путешествовать не автостопом и одеваться не на благотворительных распродажах. Милая светлая девочка. Ей не нужны были стихи, её не мучала депрессия, у нее не возникало странного ощущения неправильно идущей жизни.       Мирон крутил на пальце обручальное кольцо. Надо его снять, но не тут-то было. К свадьбе готовились в спешке. Лето, конец университета, почему бы и не пожениться. Если Маше он постарался выбрать что-то симпатичное, то себе брал просто по остаточному принципу — самое дешевое. Кольцо плотно село на палец. Ювелир, смерив его презрительным взглядом, сказал, что в мастерской через дорогу могут «раскатать» всего за двадцать фунтов. Мирон решил сделать это после церемонии. И как всегда, оказалось, что нет ничего постояннее временного. Кольцо сидело плотно, впиваясь в палец, оставляя неприятную борозду на коже. Крутиться-то оно крутилось, но не снималось. Черт. Мирон пошел в ванную, попробовал с мылом. Но металлический ободок застопорился, не дойдя и до сустава. Можно было бы подождать до утра, но казалось, что от кольца нужно было избавиться сию же секунду. Как будто если он его не снимет, то око Саурона его сожжет.       Где-то должны были быть пассатижи. Мирон зажег свет в коридоре. Где же дед хранил инструменты? Поднял глаза: антресоли — огромное вместилище всех советских ценностей и богатств, спрятанных под потолком. Мирон пошел на кухню за табуреткой. Встал на нее и взялся за ручку дверцы. Она не поддавалась. Он дернул на себя ее сильнее, еще сильнее. Дверца открылась с резким хлопком, и на Мирона посыпались кастрюли, кастрюльки, сковородки, кофейник, джезва, жостовский поднос, блюдо из проволки и огромный казан. Все это шумно покатилось по полу. Мирон ухватился за стоящую рядом вешалку и чудом смог избежать падения.        Из комнаты выскочил Карелин. Он был в трусах и футболке, но непохоже, что спал.       — Вы вешаться надумали, Мирон Янович? — спросил он, глядя на разбросанные по полу предметы и поваленный табурет.       — Плоскогубцы искал, — объяснил Мирон.       — В час ночи — самое время. Тоже, знаете, бывает, захочется в ночи плоскогубчика малосолененького и лезешь в погреб. А там сковородки как набросятся…       Из спальни вышла замотанная в одеяло и похожая на маленький сугробик Даша.       — Уээа… Чтоо случилось? — просипела она, не размыкая глаз.       — Все хорошо, Даша. Антресоли старые. Идите спать, — ответил Мирон.       — Брысь, мелочь, — отправил ее Слава, и девушка ушла, позевывая.       В четыре руки они быстро составили посуду обратно. Плоскогубцев нигде не было. Мирон спрыгнул с табурета и пошел на кухню. Включил свет, подумал и взялся за большой нож. Золото — металл мягкий, насколько он помнил из курса химии, может, его распилить получится. Тем более, кольцо не толстое. Карелин тенью следовал за ним.       — У вас тут вечер самовредительства? Если так, то неправильно вы палец отпиливаете. Вы зачем его вдоль, когда надо поперек.       — Кольцо.       — Всевластия?       — Снять надо.       — Померили бабушкино колечко, а теперь не слезает? — спросил Карелин.       — Дурак, я развелся сегодня.       — Ну так зачем же стулья ломать, простите, сковородками кидаться? Ща! Ножик только положите, а то порежетесь ненароком, а посадят меня.       Слава ушел. Вернулся уже в джинсах, с бутылкой «Абсолюта» в одной руке и с катушкой ниток в другой.       — Валялась у вешалки. Чудом не разбилась. Не иначе Божий промысел, — Слава поставил бутылку. — Кладите руку на стол.       Мирон протянул ладонь. Слава долго пытался то встать, то сесть, чтобы свет падал под нужным углом. Наконец, он без церемоний развернул Федорова поближе к лампочке и принялся, чуть высунув кончик языка, пропихивать край нитки между кольцом и кожей. Зацепившись, он стал наматывать нитку вокруг пальца.       — Ты хоть раньше это делал?       — Мама с меня Дашины кольца снимала, так что систему я понял, — Слава потянул за кончик нити, и кольцо с трудом, но стало подниматься вверх. — Вот, я же говорил. Никакой магии. Простая физика.       Плотно обмотанный ниткой палец стал синеть.       — Большинство историй, связанных с бытовым травматизмом, как раз начинаются со слов: «Я тысячу раз видел, как это делают».       — Ну, выбора у вас все равно нет. Тэкс, подкрутим еще.       Сильный, чрезмерный рывок, и кольцо, преодолев сустав, полетело под потолок, ударилось о лампочку и упало куда-то на пол. Лампочка замигала и медленно погасла, как в кино. Мирон непроизвольно вцепился в чужую руку.       — О как, — Слава открыл дверь холодильника и в его свете поднял с пола кольцо. — Держите, Мирон Янович.       — Оставь себе, — Федоров пытался найти пачку с сигаретами, которую положил где-то на кухонную полку. В полумраке это было сделать довольно сложно.       — Спасибо, конечно, но я слишком молода, чтобы выходить замуж, тем более за первого встречного, — высоким голоском сказал Слава и продолжил уже нормальным. — Лампочку можно из прихожей вывернуть. Зачем там три.       Мирон забрал у него из рук кольцо и убрал в карман.       — Вот уж не надо. Утром, все утром, — Мирон здраво рассудил, что в темноте шанс сверзиться при попытке открутить плафон почти на высоте четырех метров очень высок. — Блядь, да где же они!       — Что?       — Сигареты! — наконец нашарил пачку на разделочном столике у раковины.       Балкон в большой комнате не застеклен, лишь забит по бокам фанеркой. В доме напротив горели только два окна. Слава подошел со спины:       — Сигареткой не угостите? У меня последняя осталась.       Мирон молча сунул ему пачку. Стояли друг напротив друга, привалившись к фанерным боковинам. Дым смешивался с паром, выдыхаемым изо рта. Мирон закурил вторую сигарету, Слава все еще смолил первую. На нем не было ничего кроме футболки и джинсов. Он забавно поджимал босые пальцы ног, чуть пританцовывая на холодном кафеле. То одну ступню вверх, потереть о джинсы, потом вторую. Этакая нескладная цапля.       — Выпить хочешь? — предложил Мирон. Спать ему окончательно расхотелось.       — От «Абсолюта» не откажусь, — спокойно ответил Слава.       — Тогда сходи за бутылкой и чашки принеси, пожалуйста.       Чашки маленькие, детские, граммов на семьдесят. Больше для игры, чем для реального чаепития. Одна с ушастой зайчихой, вторая со слоником. Их купила бабушка, когда узнала, что мать Мирона беременна. Для внука или для внучки. Маленькому Мирону в них играть не разрешали, боялись, что разобьются. Хранили «для лучших времен», которые не настали.Так они и простояли на верхней кухонной полке.       — Какая ваша, Мирон Янович? — спросил Слава. — Из какой вы пили в детстве компот?       — Пофиг, — Мирон взял первую попавшуюся. Слоник.       Карелин протер подолом футболки дно оставшейся чашки и направился к креслу, где лежала его одежда. Закопошился.       — Как-то без закуски пить не по-русски, — Слава положил на стол шоколадку «Вдохновение» и сухарики «Три корочки». — Вот думал тихо сожрать под подушкой, как мальчиш-плохиш, но раз уж вы по-людски водку пить зовете…       — В магазине спер? — спросил Мирон, отворачивая водочную крышку.       — Само к рукам прилипло.       — Ну-ну.       — Вы, главное, не бойтесь, Мирон Янович, я ведь только у системы ворую. Вам, как простому наймиту капитала, бояться нечего.       Слава хлопнул рюмку в один присест и потянул пальцы к пакету с «корочками». Мирону не нравился их химически-чесночный запах, и он зашуршал шоколадной фольгой. Слава подошел к дивану, взял одеяло, натянул его на плечи и уселся, поджав ноги под себя. Он явно замерз.       Мирон подвинул подушку в центр дивана, откинул простыню и тоже сел. Водка пошла хорошо. Теплой волной. Налили по второй.       — Что же мы без тостов пьем, как не русские люди? — нарушил тишину Слава.       Мирон закатил глаза, но его собутыльник, видимо, не мог жить без карнавала.       — За любовь пить не будем, — сразу отмел Карелин, облизывая с пальцев крошки от сухарей. — С любовью нынче херово. А больше мне ничего и в голову не идет.       — За здоровье! — Мирон взялся двумя пальцами за крошечную ручечку.       — За то, чтобы у нас все было и нам за это ничего не было! — это уже Слава.       — Какая пошлость, — Федоров поморщился, но выпил. — Давайте еще за арестантский уклад пить.       — Ваши предложения?       — За все что угодно, только без брудершафта.       — Какие поцелуи, за кого вы меня принимаете? — хихикнул Слава высоким голоском.       — За Пушкина больше не пьют?       — За Алексансергеича? Можно.       Бутылка закончилась довольно быстро. По телу разливалась приятная тяжесть и тепло. Мирон перекинул ноги через поручень дивана и положил голову на подушку. В затылке закрутились вертолеты. Карелин свернулся крендельком на своей половине и пихнул Мирона в макушку. Тот подвинулся, освобождая место на подушке.       — Вы не переживайте особо, Мирон Яныч, вернее, переживайте, но не за то. Вы теперь человек свободный. Так что бойтесь. Одного вас не оставят.       — В смысле?       — Сейчас в Усть-Рыбинске, думаю, идет женсовет при свечах, где решают, кому вы достанетесь.       — Чего?       — А того. Ну вы как маленький, ей-богу. В прошлом году за Хованского такие баталии развернулись. Победила Верочка. Она даже ему в больничку пиво под юбкой таскала. Хоть и алкаш, зато свой.       — И Ларина делили?       — Его тоже, но он тут с сестрой живет. Так что не очень простой кандидат. Борщом не сманишь. Вы же одинокий филолог с лондонской пропиской. Так что держите оборону или, напротив, скорее сдавайтесь на милость победительнице. Смотрите только, здесь после третьей тарелки борща и первого минета принято замуж звать.       — Спасибо за исчерпывающую этнографическую справку.       Комната тихо начала покачиваться. «Надо бы все-таки подняться и пойти к себе», — стало его последней мыслью, прежде чем Мирон провалился в пьяное забытье.       Щека в чем-то липком, рядом кто-то неприятно храпел. Мирон открыл глаза. В комнате горел свет. Прямо перед собой он увидел чужой подбородок и губы. Карелин спал, широко открыв рот, на подушке скопилась лужица его слюны. Мирон отодвинулся и брезгливо вытер щеку сбитой в комок простынею. Непонятно, который был час. Похмелье уже начинало чувствоваться. Мирон побрел на балкон. Нужно было покурить. В пачке ни одной сигареты. Но от свежего морозного воздуха хотя бы мутило чуть меньше.       — Ты ушла рано утром, чуть позже шести, — напевал Слава себе под нос, выйдя на балкон. Он все также в одеяле, как в римской тоге. В руках у него, что довольно иронично, была пачка LM.       — На подушке осталась пара длинных волос, на подушке осталась пара твоих светлых волос, — продолжил он осипшим голосом.       — А ты мне всю щеку обслюнявил, — буркнул Мирон.       — Значит, перевел зазря свою ценную слюну. Я вас как щеночек облизал, а вы все еще злобный, — шмыгнул носом Слава. Глаза у него покраснели и опухли, выглядел он заболевающим.       — Сигарета есть? — Мирон прочистил сухое горло.       — Последняя, — Слава откинул картонную крышку. Мирон разочарованно отвернулся. — Да ладно, можем на двоих выкурить. Я не жадный.       Мирон покачал головой.       — Ну ладно, курите первым. Раз такой брезгливый.       Федоров взял сигарету. Слава чиркнул колесиком зажигалки, но огня не было. Мирон зажал сигарету между губ и полез в карман за своей зажигалкой. По кафелю балкона что-то со звоном запрыгало.       Для такого длинного лося Слава был на удивление проворным. Он коршуном опустился вниз и поймал уже почти вылетевшее на улицу злополучное обручальное кольцо.       Мирон сделал несколько почти символических затяжек и отдал сигарету Славе. Тот крутил в руках колечко.       — Сколько сейчас времени?       — Часов шесть утра, может, семь. Зима, хер разберешь. Пива бы… — зевнул Слава. — Да денег нет.       — Опять все дело в презренном металле, — Мирон подумал, что пиво и правда бы не помешало, как и что-то горячее. Это облегчит неизбежное похмелье.       — Рыжье, кстати, в скупку можно пристроить, — сказал Слава, протягивая кольцо хозяину. — Тысячи две получится.       Ломбардов в Питере много, и работали они круглосуточно. Бодрый приемщик дал Мирону две тысячи мелкими купюрами и розовую квитанцию, которую Федоров выкинул в мусорную корзину у входа. Карелин ждал его на улице. «Вы как хотите, Мирон Янович, а я с вами пойду. Вы уж простите, но обобрать лошка у ломбарда у местной гопоты за грех не считается». Был седьмой час утра. На улицу выползли снегоочистительные машины. Первые прохожие нетвердым шагом брели к метро. Пиво в магазине им продали, несмотря на законодательный запрет, упаковка сосисок, хлеб, яйца и сыр. Вполне себе «похмельный» завтрак.       Яичницу жарил Мирон. Слава ограничил свое участие тем, что нарезал сосиски и достал с антресолей сковородку. Позавтракали в молчании. Карелин, стараясь не капнуть чаем на страницы, дочитывал «Циников». Мирон, сложив грязную посуду в раковину, ушел к себе досыпать. Похмельный сон был глубоким, больше напоминал обморок. Очнулся. За окнами все та же морось. Побрел в ванную. Отличительной особенностью многих квартир из старого питерского фонда были высокие потолки, странная планировка и окошки между ванной и кухней. Последние делали для того, чтобы газовая колонка, которая нагревала воду, в случае протечки не устроила взрыв в крошечном помещении, а распределила газ по большей площади. Окошко давно уже было заклеено обоями, но все, что происходило на кухне, было прекрасно слышно. Мирон включил воду. Несильный напор не смог заглушить чужую беседу.       Слава гундосил, хлюпая заложенным носом:       — Ты кому-нибудь из школы говорила, где мы ночевали?       — Не-а, — Даша звякнула тарелкой, — я с хабаровскими вчера переписывалась. Лизке «сфинкса» купили. Она ему теперь кучу одежек навязала. А Валера с Машей теперь встречается, а мне говорил, что ее ненавидит…       — Так, сплетни потом перескажешь. Тогда никому не говори, где мы тусили. Если спросят, то скажи, что ты — у Маринки, а я — на Дыбенко.       — Ты чего конспирируешься?       — У меня с Белочкой отношения плохи. Узнает, что я с лондонцем зависаю, натравит на меня Оксану. С ней не видать мне тогда тройбана по инглишу. Смекаешь?       — Будто тебе сейчас тройбан светит.       — Ты давно такая умная стала, а? Тебе тоже имеет смысл рот закрытым держать.       — У меня пять по английскому, кстати.       — Это пока пять, а теперь представь, что Оксана узнает, что ты была в непосредственной близости от тела Мироняныча, что она подумает?       — И что же?       — Приревнует!       — Ой, Слаааав, ну ты даешь. Его ко мне?       — А что, Верочка Хованского к Марьяне не приревновала в прошлом году?       Даша нервно зазвенела ложкой по чашке, видимо, размешивая сахар в чае.       — Ну, я же не Марьяна… — с сомнением протянула она, но не очень уверенно.       — Мы тут и не о Хованском речь ведем. Оксаночка в Рыбинске ноги побрила, пуш-ап купила, а результата все нет. А ты уже в его квартире ночевала. Но если тебе по душе ярлык давалки…       — Так, Слава, хватит меня пугать! — дрожащим голоском пролепетала Даша.       — Я тебя не пугаю, а предупреждаю на правах старшего брата.       Мирон вытер голову полотенцем и вышел на кухню. Слава уткнулся в книгу, Даша сидела с глазами на мокром месте.       — Доброе утро, — поздоровалась девушка.       — Доброе, — Мирон решил не показывать, что слышал дословно их беседу.       Слава положил книгу на стол:       — Спасибо вам, Мирон Янович, за кров и пищу. Пойдем мы, пожалуй. Мама звонила. Сказала, деревья с дороги убрали, а у нас даже электричество есть. Дом-то заводской. С его подстанции питается.       — Хорошо добраться.       Через десять минут Мирон остался в квартире один. Ничего не напоминало о его случайных гостях. Посуду они чисто вымыли, белье аккуратно сложили. Федоров даже ощутил какую-то утрату. Не то чтобы он дорожил компанией гопника и его несовершеннолетней сестры, но они как-то заполняли пустоту квартиры. Мирон взял оставленного на столе Мариенгофа. Полистал. Телефон тренькнул. В месенджере высветилось сообщение от Шокка.        «У тебя прикольные стихи».       Мирон фыркнул. С Шокком они давно препирались в комментариях.       «Приятно слышать это от антисемита», — напечатал, сдерживая желчь, Мирон.       «Да какой я антисемит. Я сам наполовину еврей», — пришло неожиданное признание.       «Ну, ок тогда», — Мирон честно не знал, что ответить на такое. Еврейство же — это не членство в масонском ордене, когда достаточно одной принадлежности, чтобы иметь доступ к общему тайному знанию.       «Ты лондонский?» — Шокк не намеревался заканчивать беседу.       «Я питерский сейчас. А ты?»       «Берлин», — блямкнуло сообщение и тут же прилетело вдогонку: — «Слушай, мы тут с ребятами один проект по стихам мутим. Приезжай как-нибудь в гости. Обсудим. Ты — перспективный, похоже. С русскими издательствами бесполезно связываться. Они бабла не платят. А мы сами издадимся, никаких роялтиз. Все бабло наше».       Мирон немного помедлил, постучал пальцем по экрану телефона, потом все-таки написал:       «Спасибо, мэн, за шикарное предложение, но я не выездной сейчас из Второй Имперской».       «За что сидишь?»       «Не, я на альтернативной службе тут. Долго рассказывать».       «А, читал в блогах. Почти три тысячи человек влипло. Сочувствую.»       «Спасибо».       Вот и поговорили. Мирон положил телефон на диван и закрыл глаза. Какой удачный был шанс найти единомышленника. Но тут не повезло с географией. Телефон пискнул опять.       «Ну, раз гора не идет к Магомету. Так Магомет пойдет к горе. Давай я в Питер приеду на рождественские праздники. Встретимся, поговорим».       «Ок. Буду рад», — Мирон не верил своим глазам.       «Где в центре остановиться на пару дней можно, но не Ритц?»       «У меня можно. Квартира есть», — написал Мирон и тут же пожалел. Он даже имени не знал, с кем препирались.       «Ок, спасибо. Меня Дима Хинтер зовут. Я — художник. Можешь меня в фейсбуке найти».       «Я — Мирон Федоров. Преподаю английский в колледже».       «А я думал, что ты Оксана, раз Oxxxymiron. Ладно, не обижайся. Не у одного тебя любовь к удвоению согласных в своих псевдонимах. Сам грешен. Так что забились на конец декабря — начало января?»       «Забились».       «Отлично. А пока буду ждать от тебя новых подгонов. Пишешь ты  хорошо».       Беседа с Димой воодушевила Мирона. В Усть-Рыбинск в воскресенье вечером он вернулся в приподнятом настроении. Стеночка немного отодвинулась.       С Оксаной он переспал неделю спустя во время школьной дискотеки, посвященной «проводам осени». Пока детишки скакали в спортивном зале под завывания Тимати, Мирон встретился с ней взглядом. Она потянула его в коридор, выудила из кармана ключ, и они оказались в кабинете психолога. Свет зажигать не стали, довольствуясь ярким уличным фонарем, освещающим комнату. Стол был большой, но жесткий, зато маленький диванчик оказался что надо.       После всего Оксана приводила себя в порядок: расправить бант на блузке, перекрутить юбку. Мирон подбирал с пола сброшенные в пылу страсти фотографии президента, премьера, иконку Николая Второго и почему-то портрет богини Парвати. Его всегда поражало это умение имперцев совместить не только коммунизм с православием, но еще и добавить туда прочие верования народов мира, считая это совершенно нормальным.       — На всякий случай напомню, что я замужем, — сказала Оксана, гладя его по спине.       — Пьяных истерик под твоим окном я катать не буду, если ты об этом, — Мирон расставлял на столе портреты.       — Ну, может, я не прочь… — в ее голосе игривость была смешана с вопросительной интонацией.       Мирон внимательно посмотрел на нее:       — Думаю, ты сама должна определиться, что ты хочешь от жизни и от своего брака. Здесь я тебе плохой помощник.       Оксана поджала губы, но ничего не ответила.       Шокк не обманул, через несколько дней после беседы в месенджере он написал, что взял билет на самолет до Санкт-Петербурга, и будет в северной столице 29 декабря. Год, будто чувствуя свое скорое окончание, закрутился еще быстрее: педсоветы, отчеты, контрольные, торжественные линейки, запах хвои и мандаринов. Мирон еще успевал писать стихи, на форуме шел конкурс, который ему хотелось выиграть. Победа бы означала, что он нечто большее, чем просто парень из Лондона, которого волею судеб занесло в заснеженную Вторую имперскую федерацию.       Двадцать девятого декабря утром Мирон расставил своим подопечным оценки за полугодие. Ставил щедрой рукой, даже Карелин, который больше ни разу никак себя на парах не проявил, получил свою вожделенную тройку.       Шокк оказался татуированным лысым парнем. Интеллигентная версия Вина Дизеля. С Мироном он вел себя так, будто они с детства знакомы, несмотря на пятилетнюю разницу в возрасте. Десять дней каникул пролетели в празднично-поэтическом угаре. Алкоголь, беседы о поэзии, ночные бродилки по городу и тесное общение с красивыми, но не обремененными строгими моральными принципами барышнями. Самолет Димы обратно в Берлин они чуть не проспали, потому что всю ночь бессовестно надирались, переходя из бара в бар. Таксист до Пулково несся как безумный, несколько раз довольно серьезно нарушив правила движения. Пришлось накинуть тысячу сверху.       Мирон проводил Диму до зала международных вылетов. Они пожали друг другу руки, и тут только до них, кажется, начал доходить тот факт, что это прощание. Стало грустно. За это время они практически стали ощущать себя братьями, которые были долгие годы разлучены и наконец снова встретились. Похожий жизненный путь: иммиграция, попытка встроиться во враждебную среду, полукриминальные знакомые, поиски себя, неверие в свои силы.       — Не люблю всю эту сентиментальную хуйню, — буркнул Дима, — но теперь когда увидимся, — он сгреб Мирона в объятья. — До встречи, Миро. Желаю тебе поскорее вырваться отсюда.       — До встречи, Дим.       — Бля, жаль, тебе нельзя в Берлин приехать. Давай я летом к тебе в Питер опять прилечу? Найдем тут студию. Запишем что-нибудь.       — Отлично.       Они еще раз пожали друг другу руки и Хинтер побежал к стойке регистрации, Мирон пошел к выходу. Голова гудела от похмелья. У длинной вереницы стеклянных дверей перед ним как из-под земли вырос Петр Сергеевич. Мирон понадеялся, что в толчее он его не заметит, но не тут-то было.       — Мирон Янович, какая встреча! — Петр Сергеевич разулыбался. Он выглядел неправдоподобно свежо для человека, который живет в стране, где десятидневные новогодние каникулы. У него был ровный, красивый загар, видимо, праздники он провел в теплом климате.       — Здравствуйте.       — Как ваши дела?       — Все хорошо, — как можно более холодно ответил Мирон.       — Супругу в Лондон провожаете? — Петр Сергеевич не унимался.       — Друга.       Петр Сергеевич, кажется, понял больше, чем Мирон хотел бы сказать.       — Друзья — это хорошо. Это очень хорошо. Настоящий друг всегда поддержит и поможет в самую темную пору.       Мирон не ответил, а снял с головы капюшон и недобро посмотрел на собеседника.       — Как я рад вас видеть в добром здравии, вы себе просто не представляете, — в голосе Петра Сергеевича появилась задушевность. — Мы с Зинаидой Ивановной так за вас волновались. Знаете, Усть-Рыбинск все-таки не Лондон. Переживали, как вы там устроитесь, не выйдет ли чего… Вы человек молодой, впечатлительный, бывали прецеденты. А вижу, все у вас хорошо.       Мирона как кипятком окатило. Эти КГБшники думали, что он там руки на себя наложит? Может, они там еще и ставки сделали, когда он самовыпилится? — Видно, что вы читали мое дело, Петр Сергеевич, очень невнимательно. Усть-Рыбинск просто Бад-Эмс, если сравнивать с моим родным Слау. Да и контингент куда приличней. Ни одного убийства за четыре месяца, представляете? А уж природа какая… Подледная рыбалка, например.       Петр Сергеевич улыбнулся:       — Так вы теперь патриот своей новой малой родины.       — Еще какой! Надюсь, вы меня в Усть-Рыбинск не поедете навещать, Петр Сергеевич? Или вы наблюдаете за мной как-то иначе?       — Ну, не буду вас задерживать. Всего доброго, Мирон Янович. Мы с вами тут случайно встретились, честно. Нам вы не интересны, не беспокойтесь. Вас вербовать не будут, — мужчина махнул рукой и исчез в потоке китайских туристов.       Настроение у Мирона стремительно ухудшалось. По дороге в Усть-Рыбинск в разбитой маршрутке его порядочно укачало, так что на одной из зеленых остановок его вывернуло. Накатила мигрень, но пришлось тащиться в колледж, чтобы узнать, к скольким завтра на работу. В расписании у него все уроки начинались с восьми утра, даже в субботу. Не иначе как Белочка расстаралась. Вечером выяснилось, что и поэтический конкурс он проиграл. Вылетел в полуфинале. А какой-то калининградский бездарный выскочка прошел. Сигареты кончились. Тащиться в магазин не хотелось. Накатила тоска. Стеночка услужливо ткнулась под ребра, как щенок: «Не ссы, парень, я-то тебя не брошу».       Потянулись унылые будни бесконечной серой имперской зимы. Январь, февраль, март, за окном ничего не менялось. Холод и морось. Шокк писал, что попытается приехать летом, если ему дадут снова имперскую визу. С ее получением дела обстояли тяжко. Дети учились плохо. Стихи не получались. В голове крутилось что-то, а на бумаге появлялась какая-то детская каша из слов, а не поэзия. Ну какой из него поэт? Так, графоман. Оксана начинала выедать мозг, видимо, желая, чтобы Мирон забрал ее от опостылевшего мужа и увез за сто морей в Лондон.       Была середина марта, за окном летел мокрый снег. В этот вторник он понял, что просто не может подняться. Стеночка придавила его к кровати, помогали ей в этом усталость и, кажется, грипп. Единственное, на что ему хватило сил, это набрать Хованского и сказать, что он заболел. Юра сам разберется, что сказать Белочке. Хотя гнев начальства больше его не волновал. Он пролежал в кровати весь день, поел один раз. Температуры не было. В дверь кто-то стучал, но Мирон не открыл. Звонила Оксана. Он сказал, что гриппует и повесил трубку. Юра кинул смску, написал, что все улажено. Два дня Мирон провалялся в каком-то полусне. Ночами не спал. Слушал, как завывает ветер и скрипит старый дом. Мысли в голове плыли, как рыбы в толще воды. Не думалось ни о хорошем, ни о плохом, просто хотелось не существовать. На третье утро Мирон понял, что либо надо быть мужиком: набрать горячую ванну, взять в руки лезвие и все это закончить, либо нужно как-то выбираться из этого пиздеца. Психиатра он отмел сразу. Если бы он еще был в Питере, то можно было кого-то поискать, но не здесь. Ползти в школу и умолять выдать ему паспорт Мирон не мог просто физически. Антидепрессанты в аптеке тут продавали только по рецепту с двумя печатями. Это не столица, где каждая вторая школьница носится в аптеку за любимым «флу», когда нужно избавиться от лишних «кэгэ». Однако уставший мозг можно порадовать и другими способами. Мирон вылез из кровати, натянул на себя первое, что попалось под руку, и побрел к колледжу. Из-за туч выглянуло игривое веселое солнце, а через пять минут опять повалил снег. В расписании Федоров долго искал «программистов», потом вычислял, какая сейчас пара. Поднялся на второй этаж и сел на подоконник, ожидая. Звонок залился веселой трелью, и в коридор повалила толпа молодежи, бегущей кто курить, кто в столовую, а кто и вон с занятий. Хорошо, что Вячеслав был до неприличия долговязым и не заметить его было сложно, даже пребывая в измененном состоянии.       — Карелин! — окликнул его Мирон. Слава завертелся вокруг своей оси, ища, кто его зовет, мазнул взглядом по Федорову, не узнал. Потом посмотрел еще раз. Подошел сам. Сел на подоконник рядом.       — Болеете, Мирон Янович?       Мирон посмотрел на свое отражение в оконном стекле: осунувшийся вид, впалые глаза, щетина, мятые шмотки.       — Ты мне конфеток обещал, так вот пришло время.       — Может, вам все-таки к врачу сходить? — никакой иронии в голосе. — Вы как-то не очень выглядите, если честно, — почти заботливо сказал Слава.       — Зассал, что ли? — Мирон даже раздражение не мог как следует голосом смодулировать.       — Не, ща, погодьте тут. У нас еще одна пара, но, вижу, вам прям срочно надо. Я Ленке тетрадь отдам по истории.       Слава вернулся через пять минут:       — Пойдемте, Мирон Янович. Добудем вам конфет. Но дело это непростое. Госнаркоконтроль — лютует.       — Веди.       — В инет-кафе сначала. Теперь все через сайт заказывать надо, чтобы без палева.       Они вышли на улицу, где солнце сияло сквозь весеннюю метель.