Уроки английского

      Шли к интернет-кафе неприлично долго. Мирон какое-то время просто бездумно следовал за Карелиным, но потом стал замечать странности. Сначала они сделали приличный круг к воротам стадиона, проигнорировав известную каждому усть-рыбинцу дыру в заборе. Потом пошли к входу к трибунам вокруг футбольного поля, а не напрямик по присыпанному снежком газону. У двери в полуподвальное помещение Слава демонстративно захлопал себя по карманам.       — Блин, сиги кончились. Сейчас я смотаюсь в магаз. У вас все равно же нет? — последняя фраза была произнесена с легкой надеждой.       Мирон отрицательно покачал головой, мол, ты прав, поиздержался.       — Вы тогда тут подождите, я сейчас, пять сек, — Слава развернулся на каблуках и был, похоже, готов втопить крейсерскую скорость, но не тут-то было. Мирон крепко схватил его одной рукой за капюшон, а другой за концы шарфа, заброшенного на плечи.       Карелин выругался сквозь зубы.       — Чё за хрень… — начал было он.       Мирон, не сказав больше ни слова, полез в карман чужой куртки, сквозь ткань которой топорщилась сигаретная пачка. Это был черный Kent, почти полный.       — Слава, радость моя, что за цирк ты устраиваешь? — Мирон зажал между губ сигарету, засунул пачку обратно, достал зажигалку, чиркнул и затянулся. Шарф он из ладони так и не выпустил, намотал покрепче. Карелин крутнулся вокруг своей оси, но вязаное полотнище только плотнее затянулось на шее. Слава поднял правую руку, прижал ее к груди и выставил вперед согнутый локоть. Мирон закатил глаза.       — Ну, дай мне по морде, не стыдись. Вариант для школоты подходящий: поставить фингал своему преподу, — рука безвольно повисла вдоль тела. — Не можешь достать, так не брался бы. Я двойку тебе не влеплю. За это, по крайней мере. Итак, что случилось?       Карелин пожал плечами и улыбнулся, обнажив ряд неровных зубов — оскал звереныша:       — Тут такое дело, Мирон Янович. Мне в это инет-кафе ход заказан. Я же у них стекло раскокал. Так что я тут теперь в черном списке. Приходится теперь на почту ходить, а там все по паспорту. Так что спалимся мы с вами с такими хуяндекс-запросами. А сюда меня Пельмень не пустит.       — Вареник он, не Пельмень. Ох, Карелин, связался я с тобой… — Мирон выдохнул, стараясь не дымить собеседнику в лицо. — Валеру я отвлеку, а ты пройдешь и сядешь в угол за самый последний комп, который у черной лестницы. Понятно?       — Ясно-ясно, только пустите. А то дышать нечем.       Мирон отпустил концы шарфа. Слава стоял перед ним весь красный и тяжело дышащий. Федорову стало стыдно. Не прям так чтобы стыдно-стыдно и «мама, я больше так не буду», но неприятная дрожь брезгливости по спине пробежала. «Веду себя как грёбанный торчок в поисках дозы». «А ты и есть торчок. Или будешь больным притворяться? — гаденьким голосом ответило подсознание. — Ты уж определись, биполярочка у тебя или ломка. А то таблетки ты пить не хочешь, но и не живется тебе по-человечески. Что в карточке напишем: F30 или F19?»       — Сорри за шарф. Погорячился. Не рассчитал. Я сейчас не в кондиции, — извинился Федоров. — Мир?       — Проехали, — Слава потер кадык.       — Ну, я пошел, а ты готовься.       Мирон понятия не имел, как будет отвлекать Валеру. В голове не было ни одной толковой мысли. Впрочем, админ был рад видеть своего знакомца:       — Привет! Давно тебя у нас не было.       — Привет! Да, давненько не заходил, — а в голове стучало: «Думай, думай, что сказать!». Стеночка сказывалась не только на эмоциональных реакциях, но и на умственных способностях.       — Херово выглядишь, если честно, — Валерий посмотрел на Мирона.       — Да ты тоже на панду похож.       — Так я всегда, а ты прям вообще какой-то убитый.       — Грипп, — ответил Мирон.       — А я вот прививаюсь каждый год, — внезапно выдал админ. — За здоровьем вообще следить надо.       — Круто, мэн. Молодец, — повисла пауза. Можно было свернуть разговор и идти к компу. «Карелин должен уже пройти?» Как только эта мысль мелькнула в голове, Мирон увидел приоткрывающуюся дверь и рукав синей куртки. «Черт, он там курил, что ли?»       — Слушай, я тут вот что подумал, — начал Федоров, обливаясь холодным потом, хотя, казалось бы, ему что? Ситуация была глупее некуда. Бессмысленная игра в Джеймса Бонда. — Совет мне твой нужен.       — По поводу?       — Инет хочу к себе в квартиру провести, — не придумал ничего умнее Мирон. Боковым зрением он видел, как Слава идет по залу, запинается о брошенный в центре прохода стул. Бумс! Валерий закрутил головой, но Мирон закрыл ему весь обзор, еще и подбоченился, чтобы наверняка. Слава поднял уроненный стул. Задвинул его с мерзким звуком на место. Админ стал приподниматься из удобного кресла, надеясь определить источник шума. Федоров наклонился к нему и быстро и четко заговорил:       — Короче, мне инет нужен, чтобы скайп грузился спокойно. Для связи с Берлином. К вам не всегда побежишь, особенно ночью. Какие варианты есть?       — Тарелку купи, — Вареник все еще тянул шею. Вставать со стула ему было лень.       — Ну ты умный такой. Были бы деньги, я бы и целый спутник себе купил. А что из реального есть?       Валерий задумался. Зашевелил губами, что-то подсчитывал:       — Каков бюджет?       — Пятерка, ну десятка, если в рассрочку.       — Ты где живешь? На Новой стройке?       — В деревяшках.       — Херово. На Новую-то скоро инет МТС потянет. И кончится тут наша радостная жизнь.       — У краснояйцевых цены опупенные за оптоволокно, я смотрел.       — Тогда варик тебе с кем-то договориться из соседних домов, у кого инет есть, и пиратским способом к себе кабель протянуть. Им заплатишь за беспокойство и трафик.       — Еще бы знать, у кого этот инет есть.       — Ты подгребай ко мне денька через два. Я все узнаю.       — Спасибо, мэн, — Мирон стукнулся кулаками с админом. Валерий рукопожатий не признавал. — Я поработаю часок? Окей?       — Без проблем.       Мирон пошел в самый конец помещения. Сердце колотилось, как после стометровки с похмелья. Слава практически сполз под стол, чтобы не торчать двухметровой каланчой. Он лениво щелкал мышкой по «Саперу».       — Что-то вы долго, Мирон Янович. Все успели обсудить со своим другом. Может, вам уже не горит?       — Ты чего так долго на улице проторчал, а потом как слон шел? Чуть всю контору не спалил, — спросил Мирон ворчливо, подтягивая к себе соседний стул.       — Боролся с кислородным голоданием, — Слава свернул «Сапера» и начал жать на клавиши, делая иконки на рабочем столе все меньше и меньше. — Вы же мне чуть шею не сломали. Стоял мух в глазах считал.       Теперь Федоров испугался по-настоящему: он реально парнишку чуть не придушил? Совсем, получается, себя не контролирует. О, это плохой симптом, очень плохой. Мирон бесцеремонно оттянул воротник рубашки Карелина. Длинная, бледная шея, покрытая мелкими родинками, никакой красноты или синяков. Куртка-дутик явно смягчила давление шарфа, если вовсе не свела на нет. Он аккуратно отпустил ткань и пригладил ее обратно к шее. Карелин покосился на него с сочувствием:       — Да сторож меня стадионный увидел. Пришлось навернуть кружок, а то он меня с прошлого раза еще запомнил, — на уменьшенном в десятки раз рабочем столе с самого краю появилось крошечное зернышко иконки. Слава кликнул по ней, на экране стало разворачиваться окно незнакомого Мирону интернет-поисковика. Страница начала медленно загружаться.       — Чего врешь тогда? Или тебе нравится, когда тебя душат?       — Только когда это делаете вы, Мирон Янович, — елейным голосом сказал Слава.       — Клоун.       — Вы меня недооцениваете. Я еще и вышивать могу, и на машинке тоже.       Мирон откинулся на стуле:       — Скоро?       — Погодите, сейчас через прокси-серверочек зайдем на сайт, там зарегистрируем вас, подтвердим пароль, и будете себе выбирать конфеты сколько душе угодно.       — А проще никак нельзя?       — Попроще? Ну, сходите в ментовку. Попросите, может, там по милости душевной вам отсыпят немного «хмурого».       — Кого отсыпят? — Мирон понял, что не знает значения этого слова. — Smack? Dope? White lady? White horse?       — Чего вы там бормочете? Вайт хорс — это вообще виски. А «хмурый» — он же «говно», он же «Герасим».       — Героин, что ли? — понял Мирон. Сленговые названия запрещенных веществ, которые он знал, были по большей части на английском и немецком.       — Бинго! Пятерка вам по русскому языку. Вы, кстати, подучите родную речь. А то купите вместо кетамина кеторол, а от него трип не очень.       — Спасибо за заботу.       Слава застучал по клавишам. Загрузилась страница нарядно мигающего сайта. «Аптека доктора Тихомирова. Все для пацанов», — мигал баннер.       — Вот, пожалуйте. Выбираете город, доступный товар, кладете в корзиночку, вводите емейл, и туда вам инструкции придут, — Слава протянул Мирону мышь, намереваясь, видимо, присутствовать при наполнении корзины. Федорову этого не хотелось:       — Может, ты еще подышать свежим воздухом пойдешь? — сухо предложил он.       — Какие мы скрытные, — Слава повернул стул и сел лицом к стене. — Если что, заказ оформить — это полбеды, потом оплатить надо и сложнее всего — закладку найти.       — Мне еще и закладку искать придется?       — На отшибе где-нить засунут под корягу. Без местных не отыщете.       — Офигеть тут сервис.       — Культурные люди рецепты покупают. Но это в Питер ехать надо. Все, молчу, — Слава уперся ладонями в стену.       — Ну и дерет Тихомиров с пацанов, — пробормотал Мирон, переводя цифры в привычные фунты. Цены кусались.       — Инфляция, курс доллара растет, а правительство пока не запустило программы «Наркотики молодым семьям» и «Героин отдаленным регионам Второй имперской», — Слава отковыривал указательным пальцем хлопья краски со стены. — Но если что, можем сходить в аптеку и купить набор «Все для крокодила». Дешево и сердито.       — Гнить потом заживо не хочется, — Мирон наконец-то определился с выбором препаратов. Никакой жести. Так, тумблер в мозгу переключить с «дерьмово» на «нормально».       — За все надо платить, — философски заметил Слава.       — Банальности, изрекаемые с умным видом, не становятся от этого менее банальными.       — Да я так. Чисто разговор поддержать, чтобы вы расслабились.       — Я не твоя подружка на вписке. Так что не надо меня расслаблять, — огрызнулся Мирон.       Слава отодрал от стены приличный кусок краски, попробовал на зуб, выплюнул, потер стену пальцем, запихнул палец в рот. Потом начал крошить краску на пол мелкими кусочками. Не казалось, что он обиделся или расстроен. Видимо, он из тех, кому плюй в глаза — все божья роса. Мирон наконец-то оформил заказ. На экране появилась длинная комбинация из цифр и букв.       — Что за хрень?       — Это счет, куда баблишко надо кинуть, — Слава оторвался от разламывания стены.       — Что же за страна-то такая. А если мне мел подсунут?       — Не подсунут. Не бойтесь. Товар хороший, но работают по принципу «утром деньги — вечером стулья».       Мирон полез в кошелек, достал карту и начал вводить ее номер. Слава потянулся к клавиатуре и бухнул на нее обе ладони. Цифры и буквы мешаниной запрыгали в окошке.       — Вам бы к врачу, Мирон Янович, — Карелин говорил очень четким, мягким голосом, как с маленьким ребенком. — Вы совсем опиздоумели, простите мне мой немецкий. Вам, видать, совсем плохо. Давайте просто выйдем на улицу и покричим: «Презика в отставку! Партия жуликов и воров!». Мусора даже больно пиздить не будут, пара профилактических ударов по почкам и покатушечки до отделения. Там отдохнете пятнадцать суток, если не повезет, то пару лет накинут. Но уж всяко лучше, чем вам следак будет пальцы ломать и на бутылку сажать, чтобы вы ему сеть сдали по продаже наркоты. А потом повесит на вас пару глухарей еще, и хорошо, если кражи, а не мокруху.       — Такие познания и в таком возрасте?       — Когда в Хабаровске жил, читал в газете. Громкое дело было про оборотней в погонах. Журналистке даже президентскую медаль дали, — говорит Слава со странной теплотой в голосе, как будто это был кто-то ему близкий.       — И как платить будем? — возвращается Мирон к насущному.       — Через автомат. Потом вам на почту место кинут.       — И где этот автомат?       — Пойдемте, покажу тот, который быстрее всего деньги зачисляет.       — Пошли, — Мирон поднимается.       Слава кашляет. Федоров смотрит на него вопросительно. Карелин тычет пальцем в сторону стола администратора.       — Только в этот раз «порхай как бабочка», а не топай как медведь.       Мирон обстоятельно попрощался с Вареником, поблагодарил его за совет и пообещал пиво за беспокойство и труды. Короче говоря, тянул время как мог, разве что не стал делать реверанс, бить поклоны и плясать цыганочку с выходом.       На улице опять светило весеннее солнышко, дразнясь обещанием скорого тепла, которому, судя по прогнозу погоды, не суждено было опуститься на грешную второимперскую землю еще пару месяцев. Карелин был в солнечных очках. Он с ними, похоже, не расставался в любое время года, то ли глаза у него были чувствительные к свету, то ли он просто понтовался перед окружающими, строя из себя человека-загадку. Сейчас он припустил так, что Мирон еле-еле поспевал за ним.       — Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее, — прокричал Федоров в удаляющуюся спину, пытаясь понять, как преодолеть весеннюю распутицу и не запачкать кроссовки до свинского состояния. Слава такими мелочами не заморачивался, а просто пер напрямик. Возможно, у него была просто не одна пара обуви. Мирон же как приехал в найковских патрулях, так и протаскал их всю осень и зиму. Но здешняя весна грозила любой обуви погибелью. Спастись могли только кирзовые сапоги.       — Все на благо старшего поколения, — отозвался Карелин, останавливаясь.       Мирон аккуратно, по краю поребрика, торчавшего над снежными хлябями, преодолел наиболее опасный участок.       — Далеко еще до автомата?       — Он у рыгаловки, — рыгаловкой в народе называли палатку, где продавали беляши «два берешь — один бесплатно» и дешевую водку. Это была точка притяжения для местных выпивох, которые, скидываясь на троих, получали сразу горячую закусь и опохмел.       На подходе к автомату Слава остановился:       — Погодьте, Мирон Яныч, ща нарик рассчитается за заказ, и мы пойдем. Или вы хотите дружбу с местным контингентом завести? Друзья по интересам, общее хобби?       — Нет уж, уволь меня. Предпочту лишиться такого счастья.       У автомата была небольшая очередь: блондинистая девица-продавщица из палатки бытовой химии, оплачивающая интернет, мужик с лицом усталого непьющего дальнобойщика и ханурик. Последний как раз напоминал наркомана. Каково же было удивление Мирона, когда ханурик сунул в щель полтинник, ввел трясущимся пальцем телефонный номер, достал мобилу и засипел:       — Серый, сорян, бабло на трубе кончилось, ну ты че? Машинку-то ко мне пригонишь на техосмотр?       «Дальнобойщик», поозиравшись, начал аккуратно пропихивать в автомат тысячные купюры. Десять штук. Слава тем временем взял в рыгаловке два пива. Одну бутылку протянул Мирону.       — Все равно ждать час будете.       Мирон не стал спорить, аборигену виднее. Пиво решили распить на стадионе. Забрались на самый верх трибун. Солнце сменялось ветром, потом летел снег, превращающийся в дождь, вновь выходило солнце, припекало, и снова поднимался ветер. На стадион согнали тренироваться школьников-футболистов. Дети в футбольных трусах и майках поверх утепленных спортивных костюмов, в шапках и варежках пытались играть на усеянном ледяными колдобинами поле. Юные футболисты бежали, падали, поднимались, пинали мяч и поскальзывались на свежих проталинах. Мирон пробормотал:       — Зачем все это?       — Что это? — Карелин сидел в своих солнечных очках, кажется, дремал; фигурки, бегающие по полю, вряд ли его интересовали.       — Эти мучения. Разумнее было бы залить здесь каток и заняться хоккеем.       — Тогда не было бы преодоления. А у нас тут все через это самое преодоление.       — Когда второимперская сборная по футболу выиграла Мундиаль? Все мучения зазря.       — Тут дело не в выигрыше. Дело в мучении. Нужно страдать, как велит нам русская литература. Нельзя жить хорошо, нельзя делать то, что получается, стыдно делать то, что хочется. Если тебе хорошо, значит, это плохо. А если тебе плохо, значит, ты на верном пути. Если болит, значит, живой.       Мирон посмотрел на Карелина с легким интересом. Читалась в его словах горькая ирония, которая обычно появляется в текстах потраченных молью циников. Впрочем, для молодых людей Славиных лет тоже характерно видеть жизнь в мрачных тонах. Такие вешаются, не доживая до двадцати одного, но чаще всего начинают бухать и много есть, резко добреют и устраиваются на работу менеджерами в какую-нибудь «Евросеть». Алкоголь, еда и легкие наркотики — прекрасные социальные анестетики. Главное, правильно дозировать прием.       — Идите в интернет-салон. Должны были адресок на вашу почту прислать. Вы его лучше запишите, чтобы ничего не перепутать.       Мирон пошел вниз по длинной, кажущейся бесконечной лестнице. Карелин крикнул:       — Пиво не будете? — и потряс ополовиненной бутылкой «Клинского».       — Нет. Допивай, если хочешь, — понял его Мирон по-своему.       Спустившись к основанию трибуны, Мирон поднял глаза. Слава там, почти под нависшими снеговыми облаками, отдавал бутылки потрепанному мужику, который шастал по трибунам в поисках чем поживиться. Мужик отвесил поклон и присосался к бутылке. Слава помахал Мирону, прощаясь. Тот развел руками, мол, соррян, опять лажанулся.       Выходя из интернет-салона, Мирон был уверен, что искать железную балку в третьем цехе «Сборщика» ему придется самому. Вареника он не решился спросить, где это. Тот и так посмотрел на Федорова с удивлением, когда тот заскочил на пять минут. Карелин сидел, как огромный голубь, на невысокой оградке, окружавшей футбольное поле. Мирон молча протянул ему бумажку с адресом. Слава зашевелил губами, потом скомкал листок, достал из кармана зажигалку и поджег. Кино про шпионов, бля.       — Пошлите. Нам, похоже, к реке надо. На заброшенный завод.       — Дорогу знаешь?       — Дорог нет, тут только направления.       Ну они и направились. Вышли из поселка, прошли через пустырь, украшенный местными жителями фигурками из шин, потом шли вдоль реки. Тротуара там, естественно, не было. Снежный наст держал их какое-то время, но сначала по колено в снежную жижу провалился Карелин, потом Мирон. Оба чуть не упали, спускаясь к реке, пересекли мост и опять долго шли уже через заросшие подлеском пустыри, на которых среди березок мрачными скелетами темнели остовы старых авто, валялись бочки и какие-то сварные конструкции. Ворота, ведущие на бывшую фабрику, были закрыты на два огромных замка и поверх еще примотаны ржавой цепью для надежности. Ирония была в том, что двух секций у забора не было. На территории только небольшое конторское здание с выбитыми окнами сохраняло пристойный вид. А вот крыши двух цехов уже провалились местами внутрь. Карелин закрутил головой.       — Тут два цеха, — констатировал он.       — Два, — согласился Мирон.       — И где, блядь, третий?       — А он тут был?       — Хуй знает.       Мирон зашел в конторское здание, прошелся по коридору, в котором были открыты все двери, почитал на стенах многочисленные надписи, не отличавшиеся, впрочем, разнообразием. Прекрасное место для съемок фильма про апокалипсис. Карелин все это время мерил шагами территорию и пытался поймать телефонную сеть.       — Не ловит. Нужно к мосту опять идти. Звонить надо. Тут еще заводы были. Фиг проссышь, какой из них «Сборщик». Обычно закладки тут делают, на ближнем.       — Ты тоже, как и я, не силен в местной топонимике? — спросил Мирон, подсознательно ожидавший от Карелина чего-то подобного, поэтому и не сильно расстроившийся. Вернее, стеночка заботливо не дала ему это сделать.       — В топонимике-то я не силен, зато с топографией все хорошо, — буркнул Слава.       К мосту решили срезать и полезли через какие-то буераки, там-то Карелин все-таки растянулся во весь рост, порядочно изгваздавшись. Мирону повезло чуть больше. Его правый кроссовок чуть не утянуло с ноги в какую-то трясину, но он отбил его с минимальными потерями. У моста мобильник показал «две палочки», и Слава принялся звонить:       — Серый, привет. Как сам? Да все ок, грызу гранит науки. Не, в Питер только на майские мотнусь…       Мирон закатил глаза. Карелин нахмурился, показывая, что это «разговор вежливости», а не беседа двух друзей.       — Слушай, я чего звоню. У реки завод как назывался? «Речник»? А «Сборщик» — это тогда где? У кривой дороги, понятно. Да не, хотим с ребятами махнуть, как потеплеет, музычку послушать, дунуть, сам понимаешь. Ага-ага, вот как. Спасибо. Ладно, бывай. В аське спишемся, — Слава нажал на отбой. — Короче, «Сборщик» — это завод с противоположной стороны, где мертвая зона. Километров пять пешком. Раньше здесь закладки делали, а теперь у «Речника» собственник появился, скоро стройку начнет. Мусороперерабатывающий завод строить будет или что-то такое.       Телефон Карелина затренькал «Шуткой» Баха — стандартная вшитая в допотопную «Нокию» мелодия. Слава посмотрел на экран телефона, потом на Мирона, потом опять на экран телефона. Бах не смолкал. Карелин чуть отошел, но слышно его было все равно прекрасно, хотя он и бубнил в трубку:       — Да, мам. Гуляю. Был я в колледже, все ок. Едим мы с Дашей твой борщ, вкусно. Пятерка по физике. Ну не у меня же. У нее. Собрание было. Чё говорили? Типа учится хорошо, спортсменка-комсомолка. Ага, да. Деньги на шторы собирали. Я сдал. Еще что-то в родкоме базарили, но меня не звали. Непедагогично, сказали, чтобы я в обсуждении подарков учителям участие принимал. Нормально все. Спать ложимся до двенадцати. Ладно, я в час. Не прогуливаю, я же не совсем отбитый, внутрисеместровая все-таки. Ага. Батя как? Ага. Привет ему. Пусть держится огурцом. Ну я позвоню тогда вечером?       Мирон был всецело поглощен оттиранием кроссовок. Пачка бумажных платочков была бессильна перед мощью родной земли, которая скафандром облепила обувь.       — Пойдемте в мертвую зону, Мирон Янович.       — Только давай не по прямой.       — В смысле?       — Не через Усть-Рыбинск. А то ты выглядишь, как будто принимал грязевые ванны прямо в одежде. Я, полагаю, тоже далек от совершенства.       — Пошлите в обход. Но это лишний крюк.       — Тебе домой надо? К Даше? — внезапно забеспокоился Федоров.       — Не, домой не надо. У Дашки сейчас ее подруженции собрались ногти друг другу красить и волоса чесать. Мне в этом цветнике раньше десяти вечера лучше не появляться, а то меня раскрасят тоже.       Пробирались какими-то задворками. Мирон даже не представлял, что такие в Усть-Рыбинске имеются. Ряды полуразрушенных и заколоченных сараев, оказывается, были дачами, которые предприимчивые жители поселка обустроили на месте, где еще в пятидесятые годы был скотомогильник. Мирон сделал в голове заметочку овощи у местных бабушек не брать. Не хватало еще помидорчика с сибирской язвой откушать. Сараи, свалки, странные металлические конструкции, сваленные горой лодки — все это было припорошено снежком. По шоссе идти не стали, чтобы не привлекать внимание местных антисоциальных элементов, а двинулись оврагом. Там была настоящая гримпенская трясина. Они шагали, вооружившись палками, чтобы не утонуть в каше из снега, прошлогодней листвы, грязи и придорожного мусора.       «Сборщик» пережил лихие девяностые и заброшен был уже в сытые нулевые. С завода вытащили все, что могло бы представлять какую-то ценность. Остались одни стены цехов, которые чья-то заботливая рука пометила цифрами. Ровно по центру третьего цеха валялась тяжеленная металлическая балка, под воздействием времени заметно вросшая в землю. Проблема была только в том, что балка была длиннющей, метров двадцать, так что закладку пришлось поискать. Мирон наконец вытянул заветный пакетик с логотипом известного питерского книжного магазина. Открыл проверить присланное. Карелин тоже было сунул нос в его покупки, но Федоров отвернулся.       — «Лирику» вам там не положили?       — Чего?       — Ломку снимает. Даже с героина переломаться можно. Возьмите на заметочку.       — Ты за кого меня принимаешь?       — За лондонского мажора, которому так невыносимо местное житье, что он решил наширяться до потери сознания, а если повезет, то и пульса.       — Не охерел ли ты, дружочек? Тебе английский мне еще в июне сдавать. Ты не забыл, случайно? — ласково спросил Мирон.       Слава разулыбался:       — Это я вас проверял, вдруг вы кони двинуть решили. Так хоть скорую вам вызову. Думаете, не сдам?       — Будущее твое, Слава, мне неизвестно. Мое внутреннее око затянуло туманом, — примирительно ответил Мирон.       — Это еще ничего. Главное, чтобы вы в своем шаре предсказаний черного пса не увидели. Кстати, про всякое дополнительное я не шутил. Фирма хорошая. Они всякие бесплатные семплы любят в пакет класть. Новинки всякие.       — Да за такие деньги они мне вертолетом до двери могут доставку сделать, а не какой-нибудь косяк из сена напополам с зеленым чаем к заказу приложить, — Мирон сунул пакет за пазуху, до конца застегнул собачку молнии и придавил все кнопками.       Когда шли обратно, поднялся шквальный ветер с мелким дождем, пришлось топать по шоссе, иначе просто увязли бы. Мирону казалось, что он превратился в ходячий кусок льда. Ног он просто не чувствовал, уши отваливались, пальцы рук он сжал в кулаки, так их и свело судорогой. Карелину повезло чуть больше: он по глаза замотался шарфом. До Усть-Рыбинска почти бежали, поскальзываясь на весенней жиже. На въезде в город из мороси вдруг возник луч света и перед ними, как два архангела, появились полицейские.       — Скидывайте товар, — не разжимая губ, сказал Слава.       Мирон бы и рад был, но тут избавиться от пакета смог бы разве что Дэвид Блейн. Они стояли посередине дороги в свете фар, куртка была застегнута под самый воротник, а руки замерзли так, что отказывались служить. Оставалось только ждать.       — О, нарики, — дружелюбно улыбнулся капитан. — Давайте выворачивайте карманы.       Карелин зыркнул из-под шарфа на Фёдорова и начал демонстрировать свои карманы. Ему-то терять было нечего. Полицейский помоложе — лейтенант-качок — подошел к Славе и встал у него за спиной, практически вплотную.       Мирон скрюченной пятерней вывернул левый карман, правый не получалось. Замерзшие мозги внезапно заработали с невероятной скоростью.       — Курточку расстегни, зайка, — дернул за рукав Карелина полицейский. Слава обернулся и через плечо недружелюбно посмотрел на него. — Давай, не ломайся, как целка, не в первый раз. Или опять хочешь по полной получить? — гаркнул лейтенант. Слава, удивительное дело, послушался. Мирон все еще возился с карманом.       — А что происходит, собственно говоря? — спросил он.       — В отделении расскажут, — зло ответил молодой патрульный. Старший же — капитан, который стоял рядом с Федоровым, — благодушно пояснил:       — Облава «Гвоздика к празднику» проходит.       — Мы тут причем? — спросил Мирон, шмыгая носом.       Карелин стоял в расстегнутой куртке и смотрел на Федорова, как смотрят на ожившего покойника. Страшными и напуганными глазами. Мент в это время задрал полы его курки и запустил два пальца за пояс джинсов, выдернул рубашку, оголил живот, потом прошелся руками по штанинам и взялся за ботинки. Делал он это все это слишком медленно, обстоятельно, как в замедленной съемке, нарочито и на показ. Слава выступил из расхлябанных кед на снег, его потряхивало. Мент поднял один ботинок к лицу, ничего не нашел и брезгливо бросил на землю, потом второй. Карелину было милостиво разрешено обуться. Слава замешкался со шнурками, и лейтенант дернул его вверх за капюшон, сдирая со спины куртку, грубо ощупал плечи, залез пальцами под воротник. Мирону на секунду показалось все это какой-то подводкой к плохому порно. Стандартная история из фильмов девяностых годов: красивая нарушительница и полицейский, готовый закрыть глаза на многое, если девушка отблагодарит его особенным образом. Только тут уже явно виден стилистический отпечаток нулевых: вместо кабриолета — «Лада», вокруг не теплое лето, а снег, и обыск все больше похож не на софт, а на хардкор порно. Мирон подумал, что фильмы с террабайтника Вареника нужно смотреть поменьше, с Оксаной видеться почаще, а то в стандартном обыске может примерещиться всякое. В этот момент полицейский надавил Карелину у основания шеи, заставляя почти согнуться пополам. Слава замотал руками, как мельница.       — Сидорчук, тащи спецсредства, — крикнул лейтенант третьему полицейскому, сидевшему в автомобиле. — Тут у нас нападение на сотрудников правопорядка.       — Да какое уж тут нападение, помилуйте, — Мирон наконец-то расстегнул карман и дрожащими от холода пальцами вытащил тряпичные внутренности наружу.       Полицейские на Федорова смотрели оценивающе. Пытались определить, что он за птица. Удивительное дело, несмотря на всю напряженность ситуации, Мирон не мог сказать, что он их боится. Годы эмиграции вытравили страх, который проник под кожу каждого жителя Второй имперской федерации, Мирону была незнакома парализующая боязнь полиции. Стеночка тоже глушила чувство страха, ну что плохое может случиться? Даже весело. Приключение! Умом, конечно, он понимал, что эти ребята в форме пожестче любой «рашн мафия» будут, но не было нужного инстинкта: колени не подгибались, руки не тряслись, на лице не появлялось выражение кролика, встретившегося с удавом. Менты — удивительное дело — это чувствовали и, судя по всему, не понимали, что же это за странное создание к ним попало в лапы.       Лейтенант запустил пятерню в волосы Славе, зло потянул на себя. Потом заставил стянуть куртку полностью.       — Рукава закатай. Руки показывай.       Слава дернул плечом.       — Хули ты ломаешься? На морозе охота постоять? И ты давай куртку расстегивай, — это уже Мирону. — Чего телишься?       — Торжество правового государства в полный рост. Смотрю, не врали про ваш городок, когда я на работу устраивался, — отозвался Мирон.       Менты заржали.       — И кем ты тут работаешь? Банки на консервном заводе крутишь?       — Мирон Янович английский у нас преподает, — просипел Карелин.       — У нас — это у кого? — спросил толстый Сидорчук, казавшийся самым благодушным. — В шараге, что ли?       Капитан показал руками, что молнию надо расстегнуть. Мирон взялся за первую кнопку у воротника. Пакет уперся уголком блистера в ребра.       — Я преподаю английский язык в колледже, а также в старших классах школы, — отозвался он.       — О, мне про вас Настька все мозги прожужжала. Так это вы, значит, тот самый англичанин? — спросил Сидорчук.       — Ну по документам я гражданин Второй имперской федерации, — Мирон медленно ощупывал молнию в поисках собачки, а сам следил за реакцией полицейского.       — То есть про Оксфорд брехня все?       — Почему брехня, я его закончил. Диплом имею.       — Ни хуя се. На английском учились или с переводчиком? — подал голос досматривавший Карелина.       — На английском.       — И вы реально прям так шпрехаете по-английски? — спросил лейтенант тоном, каким в фантастических сериалах шестидесятых аборигены с далекой планеты интересуются у героя из будущего «А вы правда совершили первый межгалактический перелет?».       — Мирон Янович и по-английски говорит, и по-немецки, и латынь знает, — сказал Карелин все так же сипло, закатывая рукав рубашки. Мент проверял задние карманы его джинсов.       — Чума.       — Так вот, мне интересно узнать, почему вы меня и моего ученика собираетесь досматривать?       — Ученика вашего мы в отделении уже не раз видали, — ответили менты.       — Карелин делает важное дело, между прочим. Показывает мне территорию Усть-Рыбинска.       — Заброшки с закладками?       — Мы готовимся весной зарницу у средних классов провести, — вдруг выдал Мирон и испугался. Про зарницы он читал, кажется, у Гайдара и не знал, проводят ли их сейчас.       — О, по телику Волков вчера говорил, что ГТА возрождают и зарницы.       — ГТО. Готов к труду и обороне. «Grand Theft Auto» — это игра, — поправил Мирон.       — В пионерлагере зарницу дважды за смену играли, — вдруг ударился в воспоминания Сидорчук. — Хорошо там было. На завтрак запеканка, на полдник — кисель. Всю жизнь мечтаю такого киселя попить, но все не то. Или густой слишком, или слишком жидкий.       — А меня бабка в «Артек» отправила, — сказал капитан. — Вот было время: развлекуха, кормежка пять раз в день, дискотеки, в зарнице наш отряд первым был по очкам, но победу отдали отряду, где сын генсека был.       — Это не просто зарницы, где надо бегать и прыгать, а интеллектуальные. Как квест. Будем прятать задания, чтобы дети их находили и выполняли, — решил добавить подробностей Мирон.       — Короче, готовить молодое поколение к будущей войне с иностранным агрессором. Чтобы мы могли его не только физически из калаша пристрелить, но и интеллектуально забороть правильно взятым интегралом, — вдруг звонко сказал Карелин, которого мент все еще держал одной рукой за шею, а второй сгреб джинсы за пояс.       — Белла Андреевна мне все это дело поручила организовать. Сказала разведать все и подготовить, а Славу мне дала в провожатые.       — Белла — директриса? Как же не люблю я эту суку. Она мне по истории трояк влепила, а я хотел на истфак поступать, — разоткровенничался Сидорчук. — Сейчас бы сидел бы где-нить в Египетской пустыне, копал пирамиды, мумий находил.       — Мне трудно судить о том, какой была Белла Андреевна в прошлом, но сейчас мы с ней расходимся в педагогических подходах. По крайней мере, я предпочел бы искать места для зарницы при другой погоде. У меня и так больничный.       Сидорчук кивнул. Его коллега с видимым сожалением отошел от Карелина и обратился к Мирону:       — Давайте мы вас хоть до дома подкинем, а то погода собачья. А вам спиногрызов еще учить.       Сидорчук спросил:       — Моя-то как? Помните такую?       — Да, Настя Сидорчук. Помню. Она доклад про… одного поэта недавно делала, — Мирон не стал уточнять, что поэтом был Эминем.       — Как у нее с инглишем-то? А то с матерью мы в разводе, я не очень вникаю, что у нее там с уроками.       — Неплохо, — ответил Мирон. — Больше бы усидчивости, но это всем не помешало бы. А так ответственная девочка. Стихов много знает.       — Ой, заебала она всех этими стихами. Писательницей хочет стать. На экономиста пойдет. Ну так залезайте в салон, Мирон Янович, довезем вас до дома с ветерком.       Мирон понял, что прокатиться в теплой машине предлагают только ему. Карелин стоял, держа куртку в руках. Его как-то всего перекосило, и он напоминал поломанную куклу-попрыгунчика.       — Спасибо за приглашение, но мне ученика по инструкции положено до колледжа проводить и там за безопасность вместе расписаться. Двое ушли, двое пришли, — развел руками Мирон.       — Ну как знаете. Но вы поаккуратней с этим юношей. Он тот еще, — лейтенант пожевал губу, подбирая цензурное слово, — фрукт. Удивлюсь, если он в ближайшие пару лет не сядет, — окинул он Славу на прощание долгим, тягуче-неприятным взглядом.       Сидорчук пожал Мирону руку:       — Построже с Настькой, пусть не филонит, мать ей больно много позволяет и ремня жалела всегда.       Федоров ответил, что строгость и объективность — это его конек. Полицейские вернулись в машину, потушили фары и стали ждать следующую жертву. Снег валил стеной. Слава стоял, не шевелясь. Мирон подошел к нему, поднял с земли шарф:       — Земля вызывает Карелина, — помахал пятерней перед лицом.       Слава опять дернулся, как будто его подключили к электрической сети, кое-как натянул куртку, весь скрючился и пошел вперед. Мирон обогнал его и протянул многострадальный шарф. Карелин запихнул шарф в карман и, буркнув «жарко», расхристанный пошел навстречу ветру. Спустя минут пять куртку он все-таки застегнул, потом намотал шарф. Мирон, согретый выплеском адреналина, вновь ощутил пробирающий до костей холод.       — Какая сегодня температура? — спросил Мирон, еле шевеля посиневшими губами, когда метель стала казаться беспросветной.       — До плюс пяти обещали, — ответил Карелин, у которого зуб на зуб не попадал, и добавил, — сука, ног не чувствую вообще.       — В прошлом году британский журналист решил выяснить, как живется бездомным, и в плюс пять лег поспать на скамеечку в парке, — вдруг вспомнил Федоров.       — И что с ним стало? Мусора отбили почки?       — Умер от переохлаждения.       — Надеюсь, он хорошо прибухнул прежде чем улечься дрыхнуть, а мы-то вообще за здорово живешь подохнем.       Ветер бросал веселые пригоршни полуграда в лицо. Щеки резало как стеклом. Они шли и шли, а Усть-Рыбинск так и не появлялся.       — Далеко еще? — спросил Мирон, который уже потерял счет времени.       — Что?! — Карелин как будто проснулся.       — До Усть-Рыбинска долго еще?       Слава завертел головой.       — Не знаю, — растерянно сказал он.       — Мы вообще правильно идем?       — А мы у моста налево свернули?       — Не знаю. А надо было? Я за тобой шел.       — Так я свернул у моста или нет?       Мирон, радуясь чудесному избавлению от полиции, как-то не следил за направлением, доверившись своему проводнику.       — Вернемся? — предложил Федоров.       — Пакет тогда тут кидайте и возвращайтесь. Вас довезут. Я сам дойду.       — Вместе куда-нибудь дойдем, — резюмировал Мирон.       Мирон первый заметил сквозь серую тьму огни, они были чуть правее их курса, но он был уверен, что это городок. Он потянул задубевшего Славу к свету.       — Нам прямо надо, — бурчал Карелин, но, не сопротивляясь, повернул. На горизонте показались обшарпанные, но теперь кажущиеся такими прекрасными и родными четырехэтажки, которые встречали каждого, кто въезжал в Усть-Рыбинск со стороны Питера. Открылось второе дыхание. Припустили к домам бегом, насколько это позволяли сделать задубевшие ноги. В первом же подъезде кодовый замок был сломан, и дверь болталась на петлях, грустно скрипя от порывов ветра. Выше второго этажа сил подняться не хватило. Мирон и Слава вцепились в батарею на лестничной клетке. Топили — прекрасно, за это можно поблагодарить «Промгаз — национальное достояние». Мирон обхватил руками металл. Первые минуты он ничего не чувствовал, хотя на самом деле в лицо дышало жаром. Слава бухнулся на пол, одновременно пытаясь пропихнуть кроссовок между металлических ребер и отогреть руки. Обувь мешала, значит, нафиг ее. Карелин просунул правую стопу между регистрами и еще щекой прижался к трубе, учитывая его рост, это выглядело той еще йогой.       — Пальцы, пальцы чувствую, — хлюпнул носом Слава.       — На руках?       — На ногах. Руки пока как-то так.       Мирон пошевелил ладонью, рука двигалась плохо, суставы как клеем залили. Желудок вдруг затянул жалостную песнь. Ну да, учитывая скудость питания в последние три дня, организму было на что жаловаться.       — Жрать охота, — сказал Федоров.       — Я вам пиво предлагал, а вы ломались, — ответил Слава.       — О чем теперь жалею, — Мирон сел, приваливаясь к батарее. Кроссовки, облепленные со всех сторон глиной, он снимать не рискнул, была велика вероятность, что обратно он их надеть не сможет. Слава упихал каким-то чудом свои лапищи в батарею и сидел теперь, опираясь о выступ перил.       Послышалась легкая дробь шагов: кто-то вприпрыжку спускался по лестнице. Мальчишка лет десяти затормозил перед лестничной площадкой. Мирон и Слава посмотрели на него, потом переглянулись и, похоже, впервые поняли друг друга без слов.       — Стой, Мелкий, — голос подвел Мирона, и вместо дружелюбного тона получился какой-то волк из «Ну, погоди!».       Мальчик сложил руки на груди и скептически окинул развалившихся на площадке мужчин:       — Через час Лизкина бабка домой пойдет из собеса. Она вас костылем отходит, будете так сидеть, — мальчишка попытался перескочить через лежбище, но безуспешно.       — Через час нас тут не будет, — заверил Слава, вытягивая свою бесконечно длинную ногу шлагбаумом. Через дырку черного носка наружу торчал большой палец.       — Чё надо? Денег у меня нет. А если вы педофилы, то я орать начну так, что дядя Валера проснется. А у него после Чечни мозги до сих пор искрят. Попришибает он вас, как моджахедов, его и не посадят даже.       Мирон вытащил из внутреннего кармана смятую сотку, чуть не вывалив на пол пакет с таблеточками.       — За боярышником не пойду, — покачал головой ребенок. — Мамка — фармацевт в аптеке.       — Поесть что-нибудь купи в ближайшем ларьке, — сказал Мирон. — Только не сухарики «Три корочки».       — А что мне за это будет?       — Двойки по английскому у тебя не будет, — со вздохом ответил Федоров. Пятиклассники — младшее звено — учились отдельно, поэтому мальчишка и не мог знать нового преподавателя старших классов в лицо.       Мальчик посмотрел с ленинским прищуром на Федорова:       — Четверку хочу по инглишу.       — А право первородства тебе не предоставить? — Мирон махнул рукой, понимая, что его метафору все равно не выкупят.       — Короче, еду тащи, а то мы настучим на тебя Оксане Викторовне, — сказал Слава.       Ребенок выдернул из рук Мирона сотку и ушел. Минут через десять он вернулся, прижимая к груди промасленный сверток, и молча шмякнул его Федорову на колени. По всему подъезду запахло чебуреками. Слава тут же полез рукой в горячее нутро пакета:       — А попить чего не купил? — полетело в спину.       — Дядь, а носки тебе не зашить? — огрызнулся пацан и стал подниматься к себе домой.       Ели чебуреки, давясь, обливаясь мясным соком и почти не чувствуя вкуса. Слава даже про собачатину не пошутил. По лестнице опять застучали шаги. Мальчишка аккуратно поставил на подоконник два пол-литровых пластиковых стакана с коричневым напитком.       — За счет заведения, — сказал он серьезным тоном.       — Что это? — спросил Слава.       — «Несквик», — ответил мальчик.       Пригубили они напиток одновременно и так же одновременно поперхнулись.       — С коньяком. Папа такой делает, когда с вахты приезжает.       — Тут воды меньше, чем коньяка.       — Ровно пополам, — ответил мальчик. — И запомните, моя фамилия Рожкин. Я рассчитываю на четверку, — Рожкин вприпрыжку удалился.       Под «Несквик» чебуреки ушли влет. По телу стало разливаться приятное тепло, конечности начали обретать подвижность. Еще посидеть минут пятнадцать и можно идти домой. Карелин начал ерзать, пытаясь потереться загривком о перила. Судя по выражению лица, у него нестерпимо болела шея.       — Застудил спину? — спросил Мирон, понаблюдав несколько минут.       — Не, защемило что-то. Мусор меня как в шею стал пихать, так там все стянуло и никак не отойдет. Плечами двигать не могу. Больно, — Слава подергался еще немного.       — Ты не первый раз с этими ментами встречаешься? — спросил Мирон, у которого в голове крутилась какая-то мысль, почти подозрение или предчувствие, которое никак не могло оформиться.       — Не первый. Суки редкостные. Особенно тот, который самый молодой. Повезло, что в отделение не повезли, — Слава, видимо, что-то вспомнил, как-то весь сжался, поморщился и опять принялся тереть шею. — Бля, еще сильнее вступило.       Мирон, сложив два и два, решил разговор про полицейских больше не продолжать и сменил тему:       — Это у тебя мышечный зажим. Психосоматика.       — А я думал, волчанка, спасибо, доктор Хаус, — Карелин попытался встать, охнул и опять опустился на пол. — Еще и голова кружится. Это точно коньяк был?       Слава, раскинувший ноги по площадке, был похож на упавшего в зоопарке жирафенка, который катается по грязи, перебирая лапками, в попытках подняться. Мирону вдруг стало его жалко, не жирафенка, конечно, а Карелина. Он казался довольно неприятным типом, туповатым и хамоватым, но иногда в нем проскальзывало что-то неуловимо-странное. В эти моменты Мирон словно смотрелся в кривое зеркало, но наваждение быстро спадало. Если ему всю жизнь приходилось куда-то вписываться и пристраиваться, то Слава, казалось, ощущал себя в Усть-Рыбинске как рыба в воде. Это не отменяло тот факт, что на данный момент Мирон чувствовал себя спокойно, уверенно, а маленькое приключение с полицией даже как-то разогнало кровь, все-таки не в первый раз его ловят с травой на кармане, всегда удавалось вывернуться. Карелин выглядел так, словно ему бы не помешал оранжевый пледик, которым спасательные службы в Великобритании накрывают пострадавших в катастрофах людей. Пледика нет, но раз уж сегодня все в пользу бедных…       — Сюда двигайся, — Мирон похлопал по бетону рядом с собой. — Буду тебя лечить.       Карелин переполз ближе к батарее.       — Куртку снимай.       — Что-то мне уже не нравится такое начало, — Слава выпутался из дутика, кося глазом на Мирона. Тот отогревал руки на батарее:       — Слушай кулстори. Сдавал я экзамен по истории литературы. А ситуация была такая, что или я получаю за этот предмет проходной балл, или вылетаю из Оксфорда. На лекции я не ходил, контрольные сдавал через раз. Внезапно оказалось, что мне нужно за ночь написать огромную работу и прийти утром ее защитить. Я за двенадцать часов что-то накропал, пришел сдавать. А вела у нас женщина-профессор, индианка, жуткая стерва. Для нее эта средневековая британская литература была важнее и семьи, и денег, и мира во всем мире. Кучу народу «перерезала». Короче, я ей что-то ответил, работу она мою брезгливо пальчиком потрогала и говорит: «Идите, мистер Федорофф, результаты вам сообщат позднее». Я встаю со стула, у меня сводит спину — всю ночь за компом просидел же плюс нервяк. Перед глазами темнеет. Наебнулся я знатно. Она перепугалась, подскочила, давай поднимать. Сказала, что «капха перекрыла доступ питты». Потом усадила меня на стул, помяла-потыкала, и меня отпустило. Мышцы расслабились и все.       — И что она вам поставила?       — Низший балл, но проходной. Думаю, решила, что если влепить неуд, то я занемогу и умру от нервной горячки, как в рыцарских романах. Так что сейчас попытаемся повторить индийскую магию.       Мирон по-врачебному потер ладони друг о друга, опустил их Карелину на плечи и сжал кожу через рубашку. Мышцы были так напряжены, что с таким же успехом можно было разминать каменную статую.       — Охренеть. Это у тебя всегда так? — вырвалось у Мирона.       — Ауч, больно, — тоном обиженного ребенка проканючил Слава.       — Терпи, — строго сказал Мирон и прошелся по плечам и шее движениями, которые по ощущениям должны были больше напоминать отдирание мяса от костей, чем массаж.       Слава сопел, потом выдохнул сквозь зубы:       — Хшшшшш.       — Совсем больно?       Карелин буркнул что-то неразборчивое. От выпитого коньяка он разрумянился, глаза подернулись поволокой. Слава поджал пальцы на ногах и наклонил голову вперед, давая доступ к шее. Мирон сосредоточенно продолжал, он вообще был не мастером массажа. Девушкам, конечно, он что-то там пытался изображать, даже с маслом, но то были предварительные ласки, а это скорее напоминало какой-то любительский БДСМ. Шея, плечи, лопатки, провести костяшками пальцев по тому месту, где ребра крепятся к позвоночнику, ткнуть хорошенько кулаком в холку. Впрочем, профессорша-индианка тогда тоже не миндальничала. Карелин дышал возмущенно-тяжело и хрустел пальцами. Мирон надавил коленом на поясницу, чтобы Слава не горбился. Вдруг он весь обмяк и оказался на полу совсем ветошью.       — Еще раз так сделайте, — попросил Слава, сглатывая.       Мирон провел по плечам еще несколько раз и убрал руки.       — Отпустило. В Оксфорде плохому не научат, — Слава аккуратно покрутил головой направо и налево, проверяя, не вернется ли боль.       — Работает индийское колдунство, — Мирон вспомнил совершенно некстати, как Маша, пытаясь отвлечь его от компьютера, тихонечко подходила и разминала ему шею.       — Если с английским не заладится, то подумайте о карьере массажиста.       — Для массажистки у меня слишком маленькие сиськи.       Слава попытался обуть разбухший от воды и облепленный слоем грязи кроссовок.       — Классно мы с вами по грибы сходили, Мирон Янович. Век не забуду.       — Ознакомился с местной топонимикой и топографией, а также флорой и фауной, и все благодаря тебе, Слава.       — Фауне вы понравились, теперь Сидорчук сможете тройбан влепить, чтобы папашу порадовать. Идею с зарницей Белле предложите, ей зайдет. Она такое любит, чтобы совок и патриотизм одновременно.       — Только если премию к каникулам выпишет, а так не буду.       Они вышли из подъезда. Повисла неловкая тишина, вроде бы надо прощаться:       — Ну, бывай, — махнул Мирон.       — Не хворайте, — кивнул головой Слава, повернулся, сделал несколько шагов, потом вернулся обратно.       — Забыл что-то?       — Это, короче, вы только глупостей с конфетками не наделайте. Ну, сами понимаете, какие глупости. Если что, то в скорую звоните. Токсиколог Амбарцумян — очень хороший, к нему просите чтобы везли.       Мирон вздернул брови. Деточка еще учить его будет? Первый косяк пару лет назад увидел, а Мирон пять лет себе прибавку к стипендии продажей травы и стимуляторов зарабатывал. Ментов испугался так, что чуть не уперся куда-то в болота, а учить готов. Мирон ничего не ответил, но на Карелина посмотрел очень неприязненно.       — Амбарцумян — запомните, — сказал Слава. — И если в больницу повезут, настаивайте, что случайно передознулись. А то в дурке недоубившихся не любят, — Слава быстро зашагал прочь.       Мирон пощупал пакет сквозь куртку, скоро ему будет персонально солнечно. Дойдя до дома, он для начала все-таки решил разобраться с кроссовками. К утру, если их не отмыть, они должны были превратиться в куски застывшей глины. Денег на новую обувь у Федорова просто не было. Час пришлось проковыряться в ванной, пытаясь если не вернуть обуви первозданный цвет, то хотя бы смыть болотную жижу. Потом Мирон застирывал куртку, от местной грязи на ней остались удивительные кислотные разводы. Как только куртка была повешена над батарей, навалилась усталость, не стеночка, а именно мышечная усталость. Ему бы кто массаж сделал. В порыве сентиментальности набрал Оксану, но тут же сбросил, не дождавшись гудков. Не хватало еще с мужем ее познакомиться, вот он-то с удовольствием подлечит Мирона парой ударов в челюсть.       Кровать, одеяло, сон. Часа в три утра проснулся от того, что его страшно знобило. За окном стучала капель, батареи были раскаленными. Мирон побрел в коридор, у входа висела белая коробочка с кривым красным крестом на ней. Там от прошлых хозяев остался обрывок бинта, засохший пузырек с йодом, зеленка и ртутный градусник, на котором русскими буквами было написано «сделано в США». Столбик термометра быстро преодолел отметку 38,5. Мирон откопал в рюкзаке початую пачку «Анадин-экстра» — всего лишь простой парацетамол в двойной дозе. Желтый блистер ему сунула Маша, когда Мирон улетал в Питер. Тогда перед отлетом у него поднялась температура. Выпил две капсулы и лег спать.       Во сне показывали удивительное. Микроавтобус трусил по заброшенным городам, одним из которых был Киев. Мирон лежал на столе, и хирург вшивал ему что-то в раскрытую грудную клетку. У разрушенных стен Кремля он шел рядом с человеком в капюшоне, из-под которого торчали светящиеся зубы. Несмотря на всю крипотность, сон не был страшный. Мирон был бы даже рад не просыпаться, а остаться в мире забавного постапокалипсиса, где только на первый взгляд все было страшно. На деле там было довольно уютно, стеночка не давила, не надо было идти на работу, а в розовых лучах рассвета высился строящийся зиккурат.       Днем температура снизилась до 37,5, Мирон дошел до «Десяточки», нагреб каких-то бомж-пакетов и вялый лимон. Сил не было ни на что. Стеночка, видимо, была удивлена, что кто-то ее превзошел. Мирон честно ел лапшу из пластиковых коробочек, пытался читать, но к вечеру температура поползла опять вверх, и перед глазами заплясали красные пятна. Ночью во сне он гулял по этажам зиккурата, рядом брел зубастый монстр, откуда-то доносилась португальская песенка.       — Как тебе твоя Империя? — спросил монстр, подходя к Мирону, который смотрел с высоты птичьего полета на какой-то микс Москвы и Петербурга.       — Почему Империя?       — Ты так ее назвал.       — Какое отношение я имею ко всему этому? — Мирон видел, как к подножью здания стекается ликующая толпа.       — Ты создал все это с нуля. Это твой народ. Веди его, — сказал монстр.       — Куда?       — Куда захочешь. Они пойдут за тобой.       Мирон проснулся.       Градусник издевательски показал 38 градусов. Мирон заварил себе пакетик каши. В голове было мутно, суставы и мышцы болели. Нужно было дойти до аптеки и купить каких-нибудь антибиотиков, кажется, в Империи их куда легче купить, чем в Великобритании. Потом, наверное, нужно отзвониться Белле Андреевне, а то заявится его еще навещать. В этот момент в дверь затрезвонили. Федоров решил не открывать. Коллеги бы скинули сначала смску, сосед же обычно стучал по трубе. Звонили настойчиво, долго, с оттяжкой. Мирон ел кашу, не чувствуя вкуса, на зубах скрипел нерастворившийся сахар. Наконец трезвон прекратился. В дверь стали долбиться, как будто пытались ее выбить. Пришлось вставать и идти выяснять, кто это такой смелый.       Федоров распахнул дверь резко, не спрашивая «Кто там?». Запнувшись о порог, в квартиру впал Карелин.       — Ты чего приперся?       Карелин покашлял, хлюпнул носом и посмотрел на Мирона красными глазами:       — С вами все в порядке? Вас на парах не было сегодня. Ленка написала. Я думал, что случилось.       — Болею я. Простуда, — Мирон вдруг закашлялся.       — Понятно, — Слава отступил к двери. — А я думал… Но раз все хорошо…       — Ты как квартиру мою нашел?       — Здесь до вас химик жил. Тоже по распределению прислали. В прошлом году он в октябре как-то на занятия не пришел. Думали, заболел. На пятый день пошли проверять, а он висит, качается. Мы с ребятами гроб несли отсюда, — рассказал Слава. — В Усть-Рыбинске похоронили, до дома дорого самолетом везти было.       — Ты серьезно считаешь, что я тоже выпилиться решил? — удивленно спросил Федоров.       — А вы себя в зеркало видели?       Мирон открыл дверь в ванную и включил свет. Вместо его привычного отражения на него смотрел какой-то незнакомый усталый мужик с пятидневной щетиной, с глубоко запавшими глазами, на лице застыла страдальческая гримаса. Мирон моргнул. Мужик в зеркале моргнул тоже. На рубашке в подмышках расцвели омерзительные пятна застарелого пота, он вообще менял ее за прошедшие дни? Грудь заляпана кашей, и, кажется, даже доширачина прилипла к пуговице.       — Нда. Приболел, бывает, — Федоров почесал заросшую щеку, удивляясь, как менты ему поверили, бомж же бомжом. И опять приступ кашля. Сильный и изматывающий.       — Вы врача вызвали? — спросил Слава.       — Я же не кровью с ножом в спине истекаю, зачем мне скорая?       — Речь не про скорую. Участковый был?       — Ментов не было.       Слава закатил глаза, потом достал из кармана свой телефон-недобиток, потыкал в клавиши.       — Алло. Да, мне бы врача бы на Ленина 20. Кашель, температура высокая третий день. Нет, не помогают. Федоров Мирон Янович. Квартира? На втором этаже. Ага, да. Там, где повешенный жил, — Слава надавил на отбой. — Скоро придет к вам врачиха, ждите, — тут Карелин закашлялся не хуже Мирона.       — Охуеть ты заботливый.       — Ну долг платежом красен, — неопределенно отозвался Карелин.       — Считай, что за ночевку ты мне ничего уже не должен.       — А это не за ночевку, — Карелин шмыгнул носом. — Ладно, я пойду. Поправляйтесь.       К приходу врача Мирон привел себя в относительный порядок. Побрился, сменил рубашку и даже подмел в прихожей. Врач — немолодая женщина — прошла в зал, не разуваясь и не снимая пальто. Села у стола, достала пухлый блокнот и, не глядя на Мирона, начала что-то в нем писать, иногда задавая уточняющие вопросы отстраненным голосом.       — Болеете. Сколько дней? А температура? Сколько? Что пили? Какое действующее вещество? Парацетамол? Температура все равно есть? Рубашку снимайте.       Дальше началось обычное «дышите, не дышите». Врач впервые посмотрела из-под очков на Мирона.       — Пойдете сейчас на рентген. Я вам направление дам. Потом со снимком ко мне зайдете в 306 кабинет. Можно без очереди. Грипп, похоже, какой-то ходит. Вы у меня второй за сегодня с подозрением на пневмонию.       Больница — четырехэтажное здание, тянувшееся буквой П. Типичное советское строение. Внутри как-то пытались приукрасить унылый интерьер социальной рекламой: «Проверь простату», «Рак груди не приговор», «Аборт — убийство», «Харбирадазол — новое слово в лечении аллергии». У регистратуры стояли неработающие электронные табло, аппарат для выдачи бахил и даже кулер для воды. Кое-где на этажах сделали косметический ремонт. Впрочем, навесной потолок у входа уже был порезан, видимо, заливало не раз. На каждом окне стояли цветы в кадках. Лифт на четвертый этаж не работал. Пришлось топать пешком. Поплутав в больничных коридорах, Мирон добрался наконец-то до места, где делали рентген. В кабинет была очередь. Мать с ребенком с перевязью на руке, мужик алкогольного вида, женщина лет сорока с лангеткой на ноге и бабушка с палочкой в руках. Мирон даже думать не хотел, как эти несчастные взбирались по крутой лестнице до рентген-кабинета. Уж не ползли ли? Над дверью горела красная лампочка. Мирон сел на край скамейки и стал ждать. Его морозило. Рядом кто-то плюхнулся, задевая локтем. Карелин, в руках такая же, как и у Федорова, бумажка: направление на рентген, и тоже с пометкой cito. Лампочка все горела, из кабинета никто не выходил.       — Бухают, сволочи, — грустно сказал мужик.       — Да кварцевание у них, — пояснила женщина в лангетке. — Минут через десять придут.       — Кварцуют и бухают, — отозвался мужик.       К двери подошли две медсестры с папками в руках и тоже стали ждать, видимо, врача. Одна говорила другой:       — Привезли его к нам позавчера вечером. Лидка на смене была. Говорит, живого места на парне не было. Сегодня в Питер вертолетом увезли.       — За что его так?       — Наркоман, говорят. Свои же избили. Только зачем они его изнасиловали? У нариков же — сама по Ромке помнишь — не стоит.       В разговор подключились остальные пациенты, и история обрастала мясом подробностей.       Мирон невольно вслушивался в разговор. История оказалась волосошевелительная. Тетка-торговка ехала из Питера поздно вечером на своей машине. На въезде в город на дороге увидела тело. Молодой избитый в хлам парень. Вызвала скорую, но первой прикатила полиция. Парня назвали наркоманом и сказали, что врача не надо гонять, так отойдет. Водительница же оказалась не из робких, с процедурой была знакома, если уж она три палатки на Сенной держала с девяностых, то и патрульных не испугалась и настояла на скорой. Парня госпитализировали. Оказалось: ЧМТ, разрыв селезенки, разрыв прямой кишки и, похоже, изнасилование. В сознание потерпевший не приходил, документов нет, менты твердили, что это наркоман, хотя следов уколов на руках не было, да и анализ крови ничего толкового не показал. И вот в больничку этим утром ввалилась троица ребят — студенты, приехали на пленэр пару дней назад. Сказали, что их на трассе задержали, проверили карманы и повезли в отделение оформлять. Троих в машину посадили, места больше нет. Лейтенантик остался сторожить их товарища на трассе. Больше они своего друга не видели. Их продержали двое суток в отделении, ничего не предъявили и отпустили. Они кинулись искать своего друга и вот нашли в больнице. Полиция настаивала, что друга никакого с ними не было. Предполагался вариант, что это художники сами его избили и теперь пытались организовать себе алиби, проведя две ночи в отделении. Короче говоря, сюр. Мирон покосился на Славу, тот сидел, сложив руки на коленях, придерживая пальцами медкарту, и смотрел ровно перед собой. Кончики ушей у него полыхали.       Рассусоливание подробностей: «наркоман — не наркоман», «можно ли изнасиловать мужика», «менты врут» — прервал рентгенолог. Он безучастно собрал у всех талончики и ушел в кабинет. Все сразу затихли, ожидая вызова. Медсестра высунулась и громко объявила:       — Федоров Мирон Янович.       — Почему Федоров? — заныл мужик. — Я тут с обеда сижу.       Медсестра одернула его:       — Потому что у него срочный рентген, а вам опять больничный нужен, чтобы на работу не идти и пить до чертей. Я и без снимка вижу, что у вас там кроме синяка ничего.       Мужик что-то пробормотал про жидовню, которая везде пролезет, и мерзких баб, ничего не смыслящих в медицине.       Пневмонию не нашли. Мирону выписали антибиотики, прогревания, пить много жидкости и покой. У больничной аптеки он столкнулся с Карелиным, который без шапки и шарфа курил, стоя на холодном ветру, и радостно голосил в трубку:       — Воспаления нет. Зато в шарагу можно не ходить неделю. О-фи-ци-аль-но. Документик будет. Я к тебе сейчас приеду, ага. Только бухать мне нельзя, я на антибиотиках. Ну пиво можно, наверное.       Антибиотик помог быстро, через пару дней температура упала до 36,4. Мирон скучал, все-таки человек — существо социальное. Подбодрил его внезапный звонок. Определитель показал, что звонят из-за границы. Мирон даже испугался, что с родителями случилась беда. Но в трубке был тревожный голос Шокка:       — Миро, ты как? Почти неделю на связь не выходишь.       — Заболел я. Температурю, дома лежу.       — Ляля, ну ты прям как маленький. Без шапки там у себя на Крайнем Севере ходишь. Теплее одеваться надо. Я уж думал, загребли тебя.       — За что?       — За шею.       — Все нормально. Скоро на работу.       — Поправляйся давай, дама с камелиями.       Они немного побазарили с Шокком о том, о сем. Дима предлагал провести в Питере небольшой концерт, где ребята с форумов могли бы почитать стихи. Еще интересно было собраться в Кениге, туда могли бы приехать русскоязычные поэты из Польши и Германии, а так как Кениг — это Вторая имперская федерация, у Мирона не должно быть проблем с выездом туда. После разговора жизнь стала казаться чуть веселее. По крайней мере, можно было начинать копить деньги на билет до Калининграда.       Вечером зашла в гости Оксана. Принесла котлет и почему-то блинов.       — Кто умер? — спросил Мирон, вспомнив, как в детстве с бабушкой ходил на чьи-то похороны, где всех кормили блинами.       — Масленица сейчас, дурачок. Тещины посиделки.       Мирон захлопал глазами. Стеночка даже приход весны от него скрыла. В Оксфорде русским землячеством они закатывали обычно большую пьянку с блинами и икрой на Масленицу. Но в это время в Англии уже была настоящая весна. Все цвело и распускалось, а в Усть-Рыбинске только алкаши распускали руки по случаю Восьмого марта.       За оставшиеся два дня выходных Мирон весь извелся. Дома было удавиться как скучно, даже стеночка не могла предоставить столько страданий, чтобы развлекать себя ими целый день. Звонила завуч, интересовалась его самочувствием. Мирон даже вернулся к работе над стихами. Утром понедельника к восьми утра он был уже в поликлинике.       — Выписывайте меня, — сказал он врачу, которая не подняла на него взгляда, все ее внимание занимало заполнение карточки.       — Дома сидите. У вас хрипы. Бронхит будет.       — Я все равно на работу пойду. Дайте мне справку, чтобы отдел кадров не дергал.       — Выписываю вас под свою ответственность.       К первому уроку Мирон опоздал всего лишь на пять минут. За дверью в кабинет стоял до боли знакомый гул.       — Ленка! Ленка! Крыгина! Инглиш сегодня будет?       — Болеет Яныч, говорят.       — Тогда мы по домам. Сегодня кроме английского ничего годного нет.       — Сидите, надо пятнадцать минут подождать, потом я в учебную часть пойду. Замену, может, поставят.       — Оксанкины бредни я слушать не буду.       Мирон вошел в кабинет.       — Доброе утро.       — Ой.       — Мирон Янович.       — А мы думали, вы болеете.       — Здрасьте.       — И вам добрейшего утречка.       Учебная группа поднялась со своих мест, нестройно приветствуя преподавателя. Мирон, глядя на эти заспанные, чуть туповатые лица недавних подростков, вдруг почувствовал, что даже рад их видеть. Все-таки более приятная альтернатива, чем лежать и размышлять, где химик накинул в квартире петлю. Но больше всего поразило Федорова то, что эти птушники тоже были искренне рады его приходу. Стеночка попыталась было поглотить положительные эмоции, но не смогла и даже немного потрескалась.       Крыгина положила на преподавательский стол журнал и по-военному отрапортовала:       — Доклады у нас не проверяли, делали из Голицынского упражнения на будущее время. Сегодня отсутствуют Джарахов, Карелин и Рыбников.       — У кого доклады были? — Федоров присел на край стола.       Яблокова подняла руку:       — «Метафоры в творчестве Бьенсе».       — All the single ladies, — пропел Андрей Афонин и повертел в воздухе средним пальцем.       Настя вышла к доске и, уткнувшись в листочек, начала:       — Новый альбом Бьенсе называется «Lemonade», что в переводе с английского означает «Лимонад». Ну, это и так понятно… Название отсылает нас к известной пословице — «When life gives you lemons, make lemonade». На протяжении всего альбома личная жизнь женщины, отравленная изменами мужа, переплетается с ее общественным статусом, ощущением себя неполноценной единицей как в творчестве, так и в правовом поле. Через неравноправие женщин Бьенсе показывает и подчиненное положение чернокожего населения США. Она цитирует слова борца за права американцев Малкольма Икса о том, что афроамериканские женщины наиболее угнетены, и неоднократно использует метафоры сегрегации и рабства «I break chains all by myself, Won’t let my freedom rot in hell».       — А про сиськи будет? — подал кто-то голос.       — Заткнись, дай послушать, — вдруг рявкнул Афонин, опережая Мирона, который и должен наводить здесь порядок.       Федоров давно понял, что Андрей Афонин явно неровно дышал к полноватой Насте, но стеснялся признаться в этом, поэтому подначивал изо всех сил, однако очень ревновал, если кто-то пытался занять его место главного тролля в Настиной душе.       Пара пролетела незаметно. Даже стеночка стала давить только на нижнюю часть ребер. Мирон был готов списать улучшавшееся настроение на смену обстановки и выздоровление. В середине третьего урока, когда он пытался объяснить одиннадцатым классам про страдательный залог в английском, его накрыл приступ выворачивающего кашля. Голос пропал. Голицынский спасательным кругом помог вести урок. Один из учеников — безвредный троечник — попросился выйти. Мирон разрешил. Через пять минут он вернулся, но попросил, чтобы с ним вышла староста. Потом они вернулись вдвоем. В руках у них был стакан с чаем из школьный столовой, посуду из нее выносить было категорически запрещено. За этим строго бдили поварихи. Более того, стакан стоял в помятом подстаканнике, который был добыт старостой под честное слово из реквизита школьного кружка.       — Это вам, Мирон Янович, — юноша и девушка забавно смущались, так часто бывает у подростков, когда они неожиданно для себя делают что-то хорошее.       Мирон поблагодарил.       — Вы не болейте больше, — сказал троечник. — А то экзамены скоро.       Мирону удалось скрыть улыбку в стакане с чаем.       Среднее звено оказалось еще более непосредственным. Завидев Мирона в коридоре, они кинулись к нему все толпой и окружили его со всех сторон:       — Мирон Янович, вы вернулись!       — А мы третье упражнение сделали, хоть вы и не задавали.       — Я трек Дрейка прослушал и даже понял, что в нем.       — Мы ездили в Питер, кино с субтитрами смотрели. Так классно.       — Давайте мы Гарри Поттера читать будем.       В проеме учительской стояла Оксана и смотрела на Мирона неприязненным взглядом. Если бы хороший физиономист взялся трактовать ее выражение лица, то, несомненно, ведущей эмоцией он бы обозначил зависть.       Мирон все-таки смог получить свой паспорт в безраздельное пользование. Идея с зарницей впечатлила Беллу Андреевну до глубины души:       — Это же прекрасно, Мирон Янович. Просто прекрасно. Это и инновационно, и патриотично. Как немного земля подсохнет, проведем.       Усть-Рыбинская интеллектуальная зарница имела огромный успех. Белла пригласила на нее коллег из района и области, каких-то чиновников из министерства образования и даже прессу. Ролик про зарницу показали в новостях по Пятому каналу, а Беллу Андреевну позвали выступить в Москве на Второимперском учительском форуме. Про Мирона как автора идеи, естественно, не было ни слова сказано. Во всех документах Белла Андреевна называлась «идейным вдохновителем проекта». Федоров был не в претензии. Он получил свой паспорт и даже три тысячи рублей премии. Теперь почти каждые выходные он уезжал в Питер, где начинал обрастать приятными и полезными знакомствами. С Оксаной они расстались просто, мирно и без скандалов. Однако Мирон предполагал, что в случае чего его бывшая любовница с большим удовольствием подставит ему подножку. Но ему было все равно.       Была только одна проблема — деньги. Оказалось, что поездка в Калининград могла накрыться. Литовская граница не пропустила бы Мирона без загранпаспорта, поэтому оставался только самолет. А билеты были дорогие. Федоров подхалтуривал для друзей в Питере переводами, но это скорее оплачивало его поездки туда, а никак не помогало накоплению. Впрочем, до августа еще было время, и Мирон надеялся, что деньги на билет найдутся.       Наступил солнечный май, пора любви и экзаменов. Девятого мая всех согнали к Вечному огню к восьми утра. Дети, зевая, держали флаги, пекло солнце, линейка должна была начаться только через два часа. Кто-то лежал на лужайке, кто-то слонялся вдоль ограды. Задачей учителей было не дать учащимся напиться, разбежаться по домам или совершить какую-нибудь глупость. Большинство следило за своими подопечными вполглаза. Все были раздражены таким ранним подъемом. Вымыли шею и сидим ждем администрацию. Мирон вместе с Хованским, не таясь, курили. Белла Андреевна все еще крутила кудри в парикмахерской. За спиной кто-то кашлянул. Мирон обернулся, выдыхая дым. Перед ним стоял Карелин. Одет он был не как положено — черный низ, белый верх и георгиевская ленточка в петличке — на нем были ярко-оранжевые шорты, такая же кислотная футболка и «адибасовская» куртка сверху.       — Мирон Янович, я к вам, — обратился Слава, которого Федоров не видел на своих занятиях уже с неделю. После случая весной они оба вели себя, как будто ничего не было. Карелин все так же безучастно спал на парах, а Мирон его не трогал.       Хованский пошел разнимать среднее звено, которое, обхватив флаги, решило устроить дуэль в стиле мушкетеров.       — Ну чего тебе? — спросил Мирон.       Карелин протянул ему листок бумаги.       — «Индивидуальная ведомость», — прочитал Мирон.       — Зачет мне поставьте по английскому, пожалуйста. Я теперь работаю в аквапарке. У меня не получится последние две недели в шарагу дохаживать. Белла разрешила, — сказал Слава, хлопая глазами. Примерное поведение у него даже имитировать не получалось, выходило какое-то шкодничество.       Мирон пожал плечами: нет проблем. Зачет не экзамен. Взял листок и подписал.       — И в зачетку тоже, — Слава протянул книжицу.       Федоров, не глядя, расписался на странице, где ему указали. Честно говоря, ему было все равно. Поскорей бы кончилась эта обязаловка, сдать флаги Тинковскому и умотать на остаток выходных в Питер.       В последний день майского уикэнда Мирон возвращался домой на самой поздней маршрутке, прибывавшей в город в первом часу ночи. Где-то на середине пути машина затормозила, и в салон из тьмы, стукнувшись головой о потолок, ввалилось долговязое нечто. Мирон узнал Славу. Карелин плюхнулся на свободное место, воткнул в уши плеер и сразу отрубился. Теперь каждое воскресенье Мирон и Слава ехали в Усть-Рыбинск вместе. Мирон возвращался из Питера, с дружеских посиделок, где много пили и обсуждали стихи, а Слава, судя по ярко-оранжевой форме, ехал домой с работы. Видимо, зарабатывание денег давалось ему нелегко, Карелин всегда спал, и только где-то на третий раз заметил своего преподавателя. Так весь май и половину июня вместе и проездили.       Солнце бесконечно долго скрывалось за горизонтом, но все-таки белые ночи под Питером не такие, как в Мурманске. На землю легли сумерки. Мирон выбрался из маршрутки, похрустел суставами и пошел к ларьку: на утро надо было купить хлеба.       — Погодите, Мирон Янович.       Мирон закатил глаза, а ведь как хорошо все было. Карелин подошел к Мирону, накручивая наушники на плеер. Глаза у него были сонные.       — Мирон Янович, у меня к вам просьба.       — Я же тебе поставил зачет.       — Ну так я и не про него. Про экзамен.       — Тут я, боюсь, ничем помочь не смогу. Экзамены же в колледже областная комиссия принимает.       — Я в шараге на третий год оставаться не хочу. Хочу в вуз, в Питер, на мультипликатора.       — Рисуешь хорошо?       — Рисую средне. В компах зато шарю. Короче, мне минимум надо по инглишу сдать, тогда меня примут по результатам Имперских экзаменов.       — Круто, но меня, боюсь, даже в комиссию не пригласят, — сказал Мирон.       — Мне надо, чтобы вы меня к экзамену подготовили, — Слава запихнул руки в карманы ветровки так, что ткань затрещала.       — Это к Оксане Викторовне нужно, она, кажется, группу набирала для подготовки к экзаменам.       — Она меня не возьмет. Я уже спрашивал. Оказывается, женщины не любят шутки про куннилингус. Сказала, чтобы я к вам шел, раз вы любимчик Беллы, то пусть вам и лавры суперпедагога достаются.       — Это ты нас стравить, что ли, пытаешься? Манипулятор из тебя хреновый.       — Я пытаюсь к вам в ученики набиться. Возьмите меня, сенсей, — Слава сложил ладони в молитвенном жесте. — Я ведь не бесплатно прошу меня учить. Таксу узнал — тысяча за урок. Два раза в неделю на протяжении всего года. Нормальная сумма.       Мирон только сегодня смотрел на сайте билеты до Калининграда. Цены росли с каждым днем. Двадцатка — в обе стороны. И впервые за долгое время в нем заговорила жажда наживы:       — Летом будем заниматься?       — Конечно, — закивал Слава, тряся отросшими вихрами. Мирону захотелось запустить в них руку, зафиксировать голову и прекратить это театральное дерганье.       — Давай тогда вечером пересечемся где-нибудь.       — Я вечером не могу. У меня работа с двух начинается.       — Тогда приходи завтра к девяти утра в школу.       — В кабинет английского?       — Нет, на чердак. Я там с седьмым Б отработку провожу. Таскаем парты в подвал, а оттуда стулья на чердак. Протестирую тебя, а то на моих уроках ты рот ни разу по делу не открыл.       — Я теперь, Мирон Янович, — Слава вытянул язык колечком и коснулся верхней губы, — рот без вашей команды открывать не буду. Только если вы попросите. Я послушный.       Мирон понял, что учить Карелина он, пожалуй, согласился слишком поспешно. «Это же не уроки будут, а какой-то блядский цирк», — подумал он, а потом решил, что поучит Славу до августа, а после Калининграда откажется, сославшись на запрет Беллы, пункт в уставе школы, или найдет еще какой-нибудь формальный повод. Хотя, может быть, и сам Слава поймет бессмысленность своих попыток и бросит английский.