Уроки английского

      Исторически сложилось так, что начальство воспринималось в сознании второимперского человека как однозначное и неизбежное зло. Беллу Андреевну коллеги не любили, но открыто выражать свои чувства боялись. Практически весь педагогический состав школы и колледжа старательно лебезил перед начальницей, демонстрируя верноподданнические настроения. Остаться без работы в маленьком моногородке означало голодную смерть. Мирон, впрочем, довольно быстро понял, что директрису нельзя считать средоточием абсолютного зла. Белочка была злом не по призванию, а по должности. Ей положено было блюсти интересы государства в отдельно взятой школе, она и блюла, как умела. В ней не было излишней жестокости, больше умения вовремя подсуетиться. Во многом благодаря связям Беллы Андреевны в Министерстве образования, Усть-Рыбинск получил новую, хорошо оборудованную школу, а колледж — несколько компьютерных классов. Конечно, за родной город директриса болела небескорыстно, ей хотелось быть главой нового образовательного кластера, она создала его под себя, уничтожив конкурентов. Пережившие педагогическую «игру престолов» безропотно кормились с рук директрисы.       При любой власти Белла Андреевна демонстрировала стопроцентную лояльность текущему курсу. При советах она ставила детям в пример Павлика Морозова, сгоняла школьников на демонстрации против капиталистических хищников, могла отчитать октябренка за недостаточно острые стрелки на брюках и искренне считала портрет Ленина сакральным. «Лихие девяностые» развернули Беллу Андреевну, как флюгер: на уроках истории заговорили о недопустимости сталинских репрессий, портрет Ленина был убран в кладовку, и его заменила фотография государя-императора, школьниц больше не ругали за мини-юбки, в спортивных залах проводили уроки по холотропному дыханию, а желающие могли ходить на крестные ходы. Курс немного скорректировался, и вот уже Белла Андреевна говорила о «необходимости сильной руки в 37-м году», форма снова стала считаться красивой, крестный ход заменил «Бессмертный полк», проект школьного самоуправления был свернут, и холотропное дыхание вытеснено курсами подготовки к Единому имперскому экзамену. Если бы Вторая имперская федерация в своей внутренней политике внезапно сделала очередное крутое пике и, например, гомосексуальность стала бы поощряема и одобряема на высшем уровне, то и с этим смирилась бы Белла Андреевна. У нее не было своего мнения, которое отличалось от методичек, спускаемых сверху. Директор вспомнила бы на своих уроках о гении Чайковского, об управленческих талантах великого князя Сергея Александровича, убитого гомофобными революционерами; гей-парад стал бы обязательным, радужный флаг висел бы ровнехонько под флагом Второй имперской федерации, а сама бы Белла Андреевна отплясывала танцы под Satisfaction.       Настоящим злым гением школы являлся завхоз Тиньковский. Если все заботы Беллы Андреевны были направлены на улучшение показателей хотя бы на бумаге и упрочение собственного положения, то Тиньковский просто беззастенчиво пользовался предоставленной ему безграничной властью, причем в самом садистском ключе. Когда у него просили мела, он давал тряпки, а когда просили тряпки, то выдавал мел. Казалось, у него в каком-то секретном уставе написано, что его главной задачей является отравление жизни всем сотрудникам и учащимся. Летнюю практику курировал именно он. Мирону повезло особо. Назначить семиклассниц на перетаскивание парт, когда оболтусы-десятиклассники лениво щиплют сорняки из клумб и явно скучают, — такое можно сделать только по злому умыслу. Мирон пытался договориться с Тиньковским:       — Они же мелкие совсем. Давайте они клумбы проредят, а десятый класс парты перенесет.       Тиньковский отрицательно покачал головой:       — Мирон Янович, вы же знаете, что это невозможно.       — Почему? Да вы посмотрите, эти олухи половину цветов из клумб повыдирают вместе с пыреем.       — Невозможно, потому что есть утвержденный график, с подписями и печатью.       — Так вы же этот график составляли, разве это не очевидно было с самого начала?       — Вы у нас еще и года не проработали, а уже права качаете. Делайте что положено, иначе я буду настаивать на дисциплинарном взыскании за срыв практики. Вы сами посмотрите, какие у вас кобылицы. Взрослые бабы уже, скоро замуж. Думаете, они парты не перетащат?       Мирон посмотрел на «взрослых баб». Недавние шестиклассницы задорно прыгали по классикам так, что косички весело стучали по плечам. Абсолютно плоские девочки, которым даже бюстгальтер-«нулевочка» был не положен. Тяжеленные, еще советские парты они могли бы сдвинуть только впятером, не говоря о том, чтобы нести их куда-то.       — Юрий Олегович, они же надорвутся. Родители жаловаться будут.       — Когда они на краску весной для школы всем классом не сдали, я не жаловался, — зло сказал Тиньковский.       — Сын за отца не отвечает, не слышали такой афоризм товарища Сталина?       — Ты меня жизни-то не учи... Чего тебе в своем Израиле не сиделось? В армию, что ли, боялся идти?       — В Англии мне не сиделось, в Англии, — Мирону захотелось взять Юрия Олеговича за волосы, макнуть в ведро с цементом и подержать, пока цемент не застынет. — На детях не стыдно отыгрываться?       — Тысячу жалеть стыдно.       Девочки были одеты чистенько, но если приглядеться, то была видна бедность: красивые заплатки на джинсах у одной закрывали настоящие дыры, у другой пальцы из сандаликов немного вываливались, третья была в футболке явно с плеча старшей сестры, четвертая — в платье «прощай, молодость», купленном в каком-то секонд-хенде. Для их семей каждая тысяча была явно не лишней.       — Так, девы, идем в подвал и аккуратно вытаскиваем в коридор первого этажа стулья. Не торопимся, — Мирон рассудил, что стулья все-таки не парты и с ними как-то можно справиться. Сам же пошел смотреть объем работ.       На верху черной лестницы у закрытой на амбарный замок двери, ведущей на чердак, его ждал Карелин. Сегодня Слава изменил своей аквапарковской форме и был одет в комплект, от которого рябило глазах: полосатые шорты и фланелевую рубашку в мелкую клеточку. Он сидел на ступеньках и копался в недорогом и, судя по несорванной пленке, только что купленном смартфоне.       — Здравствуй, Слава, — поздоровался Мирон.       — Здравствуйте, Мирон Янович, — отозвался Карелин, не отрываясь от экрана телефона.       — Дорогу дашь? — Мирон легонько постучал носком кроссовка по Славиной голени.       — Перешагивайте, я уже большой вырос, может, даже чуточку обратно врасту, — Карелин радовался своей новой «игрушке», не желая отвлекаться на внешние раздражители.       Двадцать огромных парт с откидывающимися крышками и местами под чернильницы громоздились мрачным Ородруином, доходя до чердачного окна. Вот хоть что-то большевики делать умели на совесть, наверное, завод по производству парт должен был в нужный момент перейти на производство танковой брони. «Спину, конечно, посажу», — подумал Мирон, вспомнив свои временные работы в качестве грузчика и подсобника на стройке.       — Карелин, — окликнул он, — труба зовет, пора вставать к станку.       Слава нехотя оторвался от мобильника, сунул его в задний карман шорт и вошел на чердак.       — Вот это все нам нужно стащить вниз, — Мирон обвел рукой, как будто это был его гараж и он демонстрировал «Феррари», которые надо перегнать.       Карелин, присвистнув, задрал голову, посмотрел на чердачное окно. Потом дернул за деревянный угол, проверяя устойчивость конструкции, и быстро, как баран, попрыгал по торчащим крышкам на вершину. Федоров даже рта открыть не успел. Хорошо, что под потолок неутомимый студент не долез, где-то на середине пути парты заныли, заскрипели, гора провалилась с одного боку, и пара столов с громким шумом съехала к подножью. Слава слетел за ними. Ушибся несильно. Мирон значительно смягчил ему падение. На пол приземлились, кажется, ничего не сломав и даже не вывихнув. Хорошо, что чердак был застелен материалом, напоминавшим мягкую резину, которой покрывают детские площадки. Ноги Славы застряли в основании партохранилища, он дергался, пытаясь освободиться. Мирон увидел, что самая верхняя парта накренилась и конструкция начала разваливаться, как карточный домик. Федоров потом удивлялся своей реакции. Видимо, жить захочешь — и не то сделаешь. За доли секунды он успел стряхнуть с себя Карелина, вскочить на ноги и буквально проволочь Славу по полу подальше от обрушения. Ородруин оказался всего лишь ненадежной Вавилонской башней. Парты оползнем легли по чердаку.       У Мирона болели ребра и грудная клетка. Карелин саданул по нему крепко, дышать удавалось через раз. Слава достал из заднего кармана шорт телефон, по экрану шла глубокая трещина. Карелин с грустным видом потер ушибленную ягодицу.       — Зачем ты туда полез? — Федоров пытался восстановить дыхание и не выматериться при этом.       — Колечко хотел в жерло вулкана бросить. Нет больше Саурона, — Слава пытался включить телефон.       — Ты тридцать три несчастья какой-то, — Мирона позабавил их общий метафорический ряд. — Ничего не трогай больше! Иначе нас тут погребет, и до сентября никто про нас и не вспомнит.       — На совесть делали вещи, не чета нынешнему пластику, — вздохнул Слава. Вдруг телефон замурлыкал и экран заработал. — Ага! — в тоне появились нотки, с какими Архимед кричал свое «Эврика!». — Так это я его жопой выключил! — он попятился, присаживаясь на краешек ближайшей парты.       Два стола запутались ножками, не долетев до пола, и застыли вертикально, сцепившись, как Лаокоон со змеями. Движение парты под ними придало им нужный импульс, они смогли разделиться. Тяжелая деревянная крышка шлепнула Славу по затылку и спине, выталкивая вперед. Мобильник выскользнул из рук и полетел за дверь. Гулким эхом отразились его скачки по лестнице. Мирон закрыл голову руками и захохотал. Карелин побежал за телефоном.       Когда Слава вернулся на чердак, Федоров стоял, прислонившись к стене, и вытирал выступившие от смеха слезы. Увидев крутящего в руках коробочку мобильника Карелина, он словил новый приступ истерики.       — Ты, — слова шли с трудом, Мирон давился смехом, — ты м…       — Мудак? — Карелин выглядел как начальник протокола на похоронах генсека: скорбно и сурово.       — Нет, хуже. Ты — мистер Бин, Слав.       — Хорошо, шлимазлом не назвали, и на том спасибо.       — Шлимазл тут я, раз с тобой связался. Берись за работу, стащим этих монстров в подвал.       Мирон предусмотрительно пустил Карелина первым по лестнице, а то с этого станется отпустить парту или толкнуть ее вперед так, что Мирону позвоночник переломит, или, наоборот, дернуть на себя, и тогда уже можно получить выбитые зубы. Впрочем, предусмотрительность от синяков его не избавила. Парту они тащили, как канат перетягивали: собрали все выступы и острые углы, заехали друг другу боками по бедрам, скололи кусок штукатурки со стены. К пятой ходке выработался общий механизм действий: как что поднять, повернуть, извернуться самому, чтобы ничего себе не разбить. К одиннадцатой они словно этим всю жизнь занимались. Заволокши последнее деревянное чудовище в подвал, бросились к питьевому фонтанчику. Пили долго и жадно. Руки у обоих тряслись, сходило мышечное напряжение.       — Ну, я пойду, — сказал Слава, проводя мокрой пятерней по шее и волосам.       — Куда? — не понял Мирон. Ему хотелось курить, но после таскания парт стало окончательно ясно, что нужно бросать. Дыхалка за последний год просела сильно. Усть-Рыбинск — не санаторий, поправке здоровья не способствовал.       — Телефон в починку отдавать. Он у меня на гарантии был. Вроде бы, — неуверенно сказал Слава.       — Пошли тест сначала напишешь. Надо же мне понять, с чем имею дело.       — Может, не надо? — заныл Слава, как пятиклассник перед кабинетом стоматолога.       — Надо-надо.       Слава поплелся за Мироном:       — Я устал.       — Это тело устало, мозгу, наоборот, физическая нагрузка полезна, — несколько лживо уговаривал Федоров, понимая, что просто эксплуатировал студента.       — Как в плохом кино. Я пришел к сенсею, чтобы он научил меня своему кун-фу, а вместо занятий таскал мешки с рисом.       — Суть ты уловил верно, — Мирон полез в ящик, где хранились образцы итоговых тестов для каждого класса. — Садись куда хочешь.       Слава плюхнулся за учительский стол. Мирон хотел сначала съязвить что-то о руководящих замашках, а потом понял, что длинному Карелину за партой, рассчитанной максимум на ранний подростковый возраст, было бы просто неудобно. Почему в школах вообще не начать ставить нормальные письменные столы? Все равно младшие школьники сидят до пятого класса по своим хоббитским кабинетам-норкам. Мирон открыл окно. Жажда никотина стучала по голове, но только он достал пачку сигарет и намеревался чиркнуть зажигалкой, как в кабинет влетела одна из семиклассниц — та, которая в футболке сестры:       — Мирон Янович, мы стулья стаскали.       — Молодцы, идите домой, — сигарета была уже во рту.       — Юрий Олегович просит прийти, чтобы вы в акте приема расписались. А потом вы нам оценки за выполненную работу должны поставить.       — Раз Юрий Олегович просит... — Мирон швырнул пачку на стол. — Ждите здесь.       Тиньковский был явно удивлен, увидев опустевший чердак.       — Как вам удалось пирамиду разобрать?       — Руками, — огрызнулся Мирон.       — А вы боялись, что не сможете, — усмехнулся Тиньковский. — Перетаскали парты ваши крали.       — Где расписаться нужно?       — Погодите, какое расписываться. Надо сначала инвентарные номера на мебели сверить, а вдруг что-то пропало?       — Было двадцать парт и сорок стульев. Осталось столько же.       — Может, это другие стулья. Помогите перевернуть, Мирон Янович, — Тиньковский полез с фонариком смотреть днище стула. — Что же вы не по номерам расставляете? Так неудобно теперь в гроссбухе искать, — завхоз скользил пальцем по столбцам с номерами.       — Учту на будущее.       Со сверкой они провозились минут двадцать.       По всему этажу неслась из кабинета английского девичья перебранка:       — Тут Континиус нужен!       — Сама ты Континиус, Симпл же!       — Нет, Континиус!       — Так Симпл или Континиус? — визг девиц перекрывал голос Славы.       — Дура!       — Сама такая!       — Что за шум, а драки нет? — спросил Мирон. Девочки столпились у учительского стола. Двое перетягивали друг у друга листок со Славиным тестом. — Понятно. Используешь детский труд, Карелин?       — Они сами помочь решили.       Девочки птичками расселись за партами.       — Дуйте отсюда! — замахал на них руками Мирон.       — А как же заполнение дневника и отчет по практике?       — Дома все сделаете, я завтра подпишу.       Школьницы понеслись к выходу.       — Стоять, — вдруг крикнул Мирон. — В чем суть спора была?       — Вика говорит, что в предложении «I never talk on the phone when I am eating» нужен Симпл, а я говорю, что Континиус.       — Привычная ситуация, когда действие происходит на фоне длительного. Настоящее продолженное тут нужно. Ты права...       — Тамара.       — Ты права, Тамара.       Девочка в футболке высунула язык:       — Вот видишь, Викусик, я лучше в инглише разбираюсь, чем ты. Не помогла тебе твоя репетиторша.       — Ну и пофиг, — покладисто согласилась Викуся. — Будто ты с кем-то на этом английском когда-нибудь говорить будешь. Где? Продавщицам и дояркам английский без надобности.       Мирон вдруг отчетливо понял, что язык, который многие годы для него был почти родным, по крайней мере, ежедневно практикуемым языком, для большинства усть-рыбинцев казался не полезнее, чем изучение древнекитайского. Мозги, конечно, развивает, но для жизни пользы почти никакой. Книги английские стоят дорого, интернет есть не у всех, кино с субтитрами не смотрят... Разве что можно понять, что поют любимые певцы. Но надо ли ради этого мучиться одиннадцать лет?       Слава что-то быстро чиркал на листке с тестом, Мирон подошел сзади и наклонился, опершись о спинку стула. Карелин ткнулся лбом в парту и вытянул руки вдоль листа, будто кланяясь. Мирон водил пальцами по строчкам:       — Неверно, неверно, верно, верно, верно, тут неверно. Agree не имеет формы в продолженном. Сочинение. «Моя квартира». Habe — это из немецкого, по-английски have... О, и тут ошибка, и тут, — Мирон автоматически потянулся левой рукой через Славино плечо за красной ручкой, стоящей в стаканчике. — Гм, гм, гм, — зачеркнул предложение, сверху написал, как надо. Потом подумал, перечеркнул все и быстро написал правильные пять предложений. Полюбовался на свою работу.       — Ну, неплохо для первого раза.       Карелин промычал что-то, не поднимая головы. Мирон постучал ручкой по краю заалевшей ушной раковины «тук-тук, кто в домике?».       — Что ты там бурчишь?       — Хуево все.       — Даже так? — Мирон отодвинулся.       — Все неправильные ответы — мои, правильные — девок. Бесперспективняк полный.       Федоров посмотрел на часы, висевшие над доской.       — У тебя сколько времени до работы?       — Маршрутка в час, — Слава все так же не поднимал головы.       Федоров закрыл дверь на ключ, открыл все окна, вынул из-под цветка с геранью блюдечко и сел на край учительского стола.       — Я покурю? — спросил он больше для проформы.       Слава махнул ладонью. Мирон затянулся, стряхнул пепел в блюдце, выцепил из стола пару чистых листов.       — Будешь заниматься, не будешь — дело твое. Но давай я тебе хоть про времена объясню.       — Без толку все будет, — ответили в стол.       Мирон подцепил пальцами воротник чужой рубашки и чуть-чуть потянул наверх. Карелин встрепенулся и выпрямился.       — Весь год мечтал это сделать. Твой хладный труп на парах раздражал, — Федоров зажал сигарету в уголке губ. — Короче, смотри: времен в английском три, как и в русском.       Слава слушал, подперев голову руками, казалось, английская грамматика давила на него непосильным грузом, и еще чуть-чуть и он замертво упадет на парту. Настоящее, прошедшее, будущее. Карелин уперся ладонями в виски, растягивая глаза в разные стороны.       Мирон, докуривая вторую сигарету, чертил на листе схему:       — Простое, Длительное, Совершенное и Длительно совершенное время. Все просто, главное, понять, в какой форме ставить глагол. Возьмем to be...       Через десять минут Мирон стал понимать, насколько тяжел труд учителя младших классов. Поди вдолби в детскую голову все эти разницы между пастами и перфектами и объясни, к чему этот паст перфект. Карелин, хоть и был лет на одиннадцать постарше, но вел себя примерно как восьмилетка.       — Ну это же практически аналог немецкого Perfekt! Ты же учил немецкий?       — Я помню, думаете, как все эти времена там называются? Мы наизусть тексты учили и со словарем переводили, — обиженно бычился Слава. — И вообще, в немецком одно настоящее время. Одно. А тут четыре штуки. Нахрена столько, если в прошедшем можно все сказать? Я ничего не понимаю. Я тупой.       О, Мирон уже слышал такие причитания. У него был опыт частных уроков. Приходилось подрабатывать во время учебы и простоя, чтобы не сидеть на шее у родителей. Ученики ему попадались довольно подготовленные, его задачей было довести с ними до продвинутого уровня разговорную и письменную речь, выдрессировать к собеседованию. Азы разжевывать было не надо. Дюжина занятий, и детишки отправляли свои мотивационные письма, сдавали экзамены и навсегда исчезали из жизни Мирона Яновича. Честно говоря, он не помнил ни их лиц, ни их имен: безликая масса умников и умниц, которых состоятельные родители, боящиеся нового, какого-нибудь «Платинового занавеса», запихивали учиться в любой мало-мальски приличный университет. Не все были довольны. Одна из его учениц, коренная москвичка, выезжавшая за МКАД только в Шереметьево, впервые в жизни увидела овец. Они паслись под окнами ее шотландского пристанища. Из всех развлечений в соседнем городке был только паб, куда не достигших двадцати одного года не пускали, и в воскресенье включали карусель. Ближайший кинотеатр находился в милях двадцати. Девушка грезила о Лондоне, поэтому гранит науки грызла остервенело, иначе пришлось бы утопать в овечьем навозе года четыре.       Единственным исключением стал мальчик лет одиннадцати. Его отец — какой-то полукриминальный авторитет — взял себе в голову идею, что его сын должен учиться в частной британской школе для мальчиков, чтобы форма, крикет и чай в пять часов. В каком кино или книге он это увидел — неизвестно, но его толстощекий сынишка явно не хотел вписываться в эту идиллическую картинку. Мирона наняли по двум причинам: Оксфорд — это не жук начихал, а во-вторых, он был русский. Одиннадцатилетний детинушка еле-еле освоил английский алфавит, и нанимать английскую бонну было бессмысленно. Полноватый круглолицый Игорек оказался самым тяжелым учеником. Выдернутый из привычной среды московской «понтовой» гимназии, где марка папиного авто была важнее оценок, он оказался буквально рыбой на песке: безголосый, никому ненужный, умирающий. В новой школе он не понимал ни единого слова, русских в классе не было, друзей он не завел. Игорек все больше и больше замыкался в себе. Отец, придерживавшийся принципа если бросить щенка в воду, то он научится плавать, понял, что полное погружение не позволяет его сыну освоить язык. В ход пошли угрозы, оскорбления и даже ремень. Наконец, когда все дедовские методы не принесли результата, через знакомых был объявлен клич о поисках репетитора. Мирон подрабатывал на одного мелкого миллионера, тот и «сосватал» ему нового ученика. Это были худшие уроки в его жизни. Заниматься полагалось в огромном кабинете, оформленном в мрачнейшем неоготическом стиле. Резные стулья, напоминающие трон, ноги даже у взрослого мужчины до пола не доставали, что говорить о мальчике. Он сидел, сгорбившись и уткнувшись взглядом куда-то под стол, как загнанный зверек. На Мирона он глаз не поднимал. На все вопросы, предложения, замечания, он вздыхал и говорил:       — Я ничего не знаю. Не понимаю. Я тупой! Папа говорит, что я дебил!       У Мирона, надо признать, были непростые отношения с отцом, и в чем-то он мог понять Игорька и даже ему посочувствовать. Но папа-профессор все-таки отличается от папы-бандита довольно сильно. Мирону, в отличие от его ученика, всегда была присуща любознательность, благодаря которой он и выживал. Мальчик был уже сломан. Игорь, стараясь подтвердить опасения отца, возвел вокруг себя прочную стену, которую пробить было по силам разве что только профессиональному психологу. Мальчик смотрел в книгу, пытался делать упражнение, у него ничего не получалось, это естественно добавляло «мелочи» в копилку с надписью «Из меня ничего не выйдет». Игорь в этот момент бычился и вернуться обратно к упражнению отказывался, хотя любой изучающий иностранный язык скажет, что главное — практика и открытость знанию. Игорек боялся английского, его даже отцовский ремень не пугал. После нескольких занятий Мирон соскочил, сославшись на смену работы и скорую женитьбу. Игорек, сменив еще пару преподавателей, был отправлен обратно в Москву. Английского лорда собирались лепить из новорожденного сына любовницы.       Вот и в Славе заговорил «внутренний Игорек». Кто уж внушил Карелину, что английский — не его стезя, разбираться было бессмысленно; скорее всего, некий эгрегор всего среднего образования, который объяснял школьникам, что они ничтожества и ничего путного из них не выйдет. Слава сложил руки на груди, осталось только захлюпать носом, и будет полное сходство с Игорьком. Мирон помнил это отчаянье и ужас, когда ты пытаешься что-то делать, а у тебя не выходит, и хочется все бросить и уйти в отказ, но нельзя. В таком случае работают шоковые методы.       Мирон забычковал сигарету в блюдце с отколотым краешком, достал третью и протянул Славе красную ручку:       — Пиши. Крупно и разборчиво.       Карелин вздохнул:       — Ну на фиг, поступлю лучше на программиста.       — Не поверишь, но там английский еще нужнее, чем в анимации!       — В армию пойду.       — Вот мама-то обрадуется.       — Диктуйте, а то мне скоро на работу.       Мирон выдохнул ровное колечко дыма, полюбовался и начал:       — «Слава дрочит каждое воскресенье». Это что?       Карелин посмотрел на него непонимающе:       — Хуйня какая-то?       — Повторяющееся действие это! Привычка, режим. Значит, простое настоящее время. Пиши дальше: «Слава сейчас дрочит». Теперь представь ситуацию: ты в банке спермы, и что тебе скажет медсестра? «Слава будет дрочить через десять минут». Талончик твой подойдет. Что за время? — вот так-то. Шок — это по-нашему.       — Континиус? — робко предположил Слава.       — Оно. Действие происходит в момент разговора, или действие запланировано в будущем по расписанию. «Слава уже продрочился на сегодня» и «Слава дрочил всего три раза» — это Present Perfect. Тут действие завершилось к настоящему времени. Также подходит, если тебе важен факт случившегося вообще, а не точное указание на время.       — Ясно, — Слава вывел «факт случившегося».       — И последнее на сегодня: «Слава дрочит уже три часа с самого утра». Это, как можно догадаться, Present Perfect Continuous. Действие, которое началось в прошлом, продолжалось в течение некоторого времени и все еще продолжается в момент разговора или только-только закончилось. Уложилось настоящее время?       — Уложилось! Встало, так сказать, в ряд, — заржал Карелин.       Мирон быстро написал на листочке английские глагольные конструкции.       — Вот так и образуется. Рад, что смог помочь.       — Невероятное напряжение упало с моих плеч. Так, мне бежать пора, — разбитый мобильник затренькал.       — Не смею тебя задерживать, — Мирон потыкал пальцами в блюдце с бычками, раздумывая, куда их выкинуть. В школе за мусором следили, выбросить их в урну на этаже или из окна было бы очень опрометчиво. Бдительный Тиньковский может и экспертизу ДНК провести, чтобы найти виновного.       — Туалеты школьные сейчас чинят, можно я тут переоденусь? На работе не успею. А в коридоре Тиньковский запалит, спросит, чего я тут трусами машу.       — Мне отвернуться, закрыть глаза? Я тебя смущаю? — спросил Мирон.       — Ну как хотите. Я типа предупредил, — Карелин стянул рубашку вместе с футболкой, порылся в рюкзаке, вытащил мятую оранжевую футболку с логотипом аквапарка, сдернул шорты, не снимая кед. Мирон тем временем пытался похоронить останки бычков в горшке с тещиным языком.       Дверная ручка повернулась несколько раз. Потом раздался стук:       — Мирон Янович, вы там? Я же знаю, что вы там! — раздался елейный голос Беллы Андреевны.       — Блядь, — одними губами произнес Карелин, путаясь в шортах.       Мирону добавить было нечего.       — С вами все в порядке? — послышалось из коридора.       «Заботливые, охуеть», — подумал Мирон, приоткрывая дверь на ширину носка кроссовка.       — Да, Белла Андреевна, чем обязан?       — Ну что же мы с вами через порог-то разговариваем? — директорша толкнула дверь и вошла в кабинет.       — Фу, какой запах! Мирон Янович, вы что, курили?       — Это с улицы нанесло.       — Здравствуйте, Белла Андреевна! — гаркнул Слава, собиравший со стола бумаги. Женщина вздрогнула. Федоров мысленно поблагодарил высшие силы, что Карелин хотя бы шорты натянуть успел, а футболка валялась на полу. Директорша развернулась к ученику всем корпусом. В этот момент Мирон плеснул в покрытое пеплом блюдечко из помятой зеленой бутылки, в которую уборщица набирала воду для цветов. Вылил все в кадку с монстерой, блюдечко запихнул обратно под фиалку. Все улики были уничтожены. Можно было выдохнуть.       — Карелин, ты что тут делаешь? — с нажимом и очень нервно спросила Белла Андреевна.       — Отдавал мне книгу, — Мирон выдвинул ящик стола и достал оттуда помятый томик Агаты Кристи на английском для студентов среднего уровня подготовки. Книжка эта валялась в кабинете английского с незапамятных времен.       — А зачем дверь закрывать? — Белла цепким взглядом смотрела то на Мирона, то на пакующего в рюкзак одежду Славу.       — Я попросил у Мирона Яновича разрешение переодеться здесь перед работой. Дверь закрыли, чтобы мелочь не залетела. А то увидит голого мужика, и травма на всю жизнь, — Слава выпрямился во весь свой немаленький рост и потянулся, поднял правую руку, потом левую, прогнулся в спине. Наконец натянул футболку и поддернул кромку шорт, которые уже практически свалились с бедер и грозили оказаться на полу.       — Это правда? — Белла как-то странно смотрела то на Мирона, то на Славу, словно искала какие-то неясные признаки. Федоров невольно чувствовал себя нашкодившим школьником. Ну покурил он, чего гестапо-то разводить?       — Правда. Карелин занес мне книгу, которую он брал читать в качестве отработки. Попросил переодеться. Дети только недавно ушли по домам. Я дверь на всякий случай закрыл.       Белла потерла переносицу.       — Ладно, Мирон Янович, я к вам по такому деликатному делу, — Слава был ей больше не интересен. — Вы деньги на ремонт кабинета, конечно, не собирали?       — Не вижу необходимости что-то здесь ремонтировать, — Мирон обвел глазами новехонький кабинет.       — А шторы?! — всплеснула руками директор.       — Мне и без штор хорошо.       — Зря вы это, Мирон Янович, очень зря. А вдруг комиссия, а у вас тут ни красоты, ни пособий, — покачала головой Белла Андреевна и выразительно посмотрела на Славу. — Как отец? На работу не опоздаешь?       Федоров понял, что сейчас Карелин уйдет, и его ждет лекция о важности поборов в сфере среднего образования.       — Мне бежать пора, Белла Андреевна. У меня еще отчет о летней практике у Тиньковского не заверен. Давайте о шторах и пособиях в другой раз. Я вас научу презентации делать, и никаких пособий не надо. Все проектором на стенке можно показать.       Белла еще раз покачала головой, окинув взглядом дознавателя кабинет, удалилась.       Из школы они оба вылетели, как пробка из шампанского. От кого бежали — непонятно, но за школьной оградой они оказались в очень короткий срок.       — Вы меня не передумали еще учить, Мирон Янович? — спросил Слава.       — Ты сам-то не передумал? А то еще полчаса назад ты проявлял куда меньший энтузиазм.       — Это была минутная слабость. У вас проблем с Беллой не будет? — заботливо спросил Карелин.       — Я тут птица подневольная, но и избавиться от меня нельзя. Как-то кардинально ухудшить мою жизнь очень сложно. Ты когда заниматься можешь?       — В понедельник я выходной, а в четверг всегда железно во вторую смену.       — Понедельник — четверг, по рукам. В полдень нормально?       — Отлично. В школу приходить?       — Тиньковский запалит и Белле доложит. Ты знаешь, где я живу. Тащи тетрадь и учебники, какие есть.       — Спасибо, Мирон Янович, — крикнул Слава. Он сорвался с места и бросился наперерез маршрутке с табличкой «Усть-Рыбинск — Красные Коммунары». — Командир, стой! Мне до поворота на Парк.       Из школы вышел Хованский и, увидев Мирона, побежал к нему, трясясь, как желе. За учебный год Юрий сильно поправился и опух лицом. Он выглядел не этаким розовощеким толстяком-пикником, а больше походил на завсегдатая привокзальных пивных.       — Здорово.       — Привет.       — Сплетню знаешь про Ларина? — Юрий пытался отдышаться. Его грузное тело ходило ходуном.       Мирон еле удержал себя, чтобы не закатить глаза. В школьном серпентарии сплетничали все, вне зависимости от половой и возрастной принадлежности. Ему все эти подковерные интриги были без надобности, но Юру уже было не остановить:       — Короче, вчера Белла с завучихой под вечер пришли в кабинет химии реагенты какие-то проверять. Может, спирту слить хотели. Не суть. А там, в подсобке, Ларин без трусов со своей ученицей.       Тут до Мирона дошло, почему так разнервничалась Белла, и он фыркнул, скрывая смех. Какой стресс теперь у бедной женщины, будет мучиться подозрениями. Юра же этих движений души не заметил и продолжал:       — Не пидорас оказался. Самое главное, что этому альфонсу ничего не будет, прикинь? Ей шестнадцать, возраст согласия, сейчас каникулы, она вроде бы как в колледж собиралась, а Ларин там не преподает. Так что даже на профессиональную этику не сошлешься. Белла повоет для проформы, ну и все. Это в городе такого бы на мороз выкинули. А у нас кадровый голод, все сгодятся. Директрисе на физрука вон жаловались, что он малолеток за трусы хватает. Не коров восемнадцатилетних, а первоклашек-второклашек, но кто же его уволит, школа недоукомплектованная останется.       — Жесть, — честно ответил Мирон. Если история с Лариным показалась ему умеренно смешной, то препод возможный педофил — это серьезно. — И никто его не заложил?       — Кто-то Белле донес пару лет назад, точно не знаю, но она сказала, что девочкам надо вести себя скромнее и не провоцировать взрослого мужчину. Физрук-то тоже не дурак. Щупал, трогал, но не насиловал. А позапрошлой зимой шел по льду, а в речку с завода сброс был большой, лед подтаял и треснул. Утонул он, короче.       — А потом тебя прислали? — спросил Мирон, словно уточняя, точно ли утонул.       — Да, прислали. Я детей стараюсь поменьше трогать. Мерзкие они, — Юра брезгливо поводил перед лицом пальцами. — Сопливые, в коростах каких-то, конъюнктивит у каждого второго, бородавки, а осенью так все еще вшивые от бабок своих деревенских возвращаются. После каждого урока раздевалку мыть приходится.       — Вши и клопы везде одинаковые. Сборная по поло в Оксфорде как-то с соревнования вся обовшивленная приехала. А там уж богаче некуда люди.       — Ну, может, английские вши деликатней будут? Наши-то кусаются адово, — Юра почесал кудри. — Выпить в честь середины рабочей недели не хочешь?       Мирон от предложенного Юрой пива отказался, сославшись на занятость, работу с бумагами и отчеты для Тиньковского. Сам же провисел два часа в чате с Димой. Они активно готовились к калининградской сходке. Можно было устроить развиртуализацию и в Москве, и в Питере. У Мирона, как оказалось, опыта в организации «ивентов» было больше, и он пояснял Шокку довольно-таки очевидные вещи. Дима смеялся и говорил, что всеми организационными моментами должен заниматься не творец, а концертный директор или литературный агент. Например, сам Шокк свои картины не продает, у него есть дилер, который занимается тем, что находит покупателей, а еще отправляет его работы на выставки и вернисажи. Мирон парировал, что ради десятка зрителей концертный директор не нужен, а если такой и появится, то платить ему будет нечем, и работать ему придется из любви к искусству.

***

      Июль тянулся бесконечно. Мирон чувствовал себя как школьник, которого родители во время каникул оставили в городе, и он вынужден сидеть в квартире один. Все книжки прочитаны, по телевизору скучный взрослый треп, гулять не с кем.       Только вместо квартиры было здание школы. На Мирона повесили обязанность, вернее, «возложили ответственность» быть дежурным учителем в детском лагере. Работа непыльная, но утомительная в своей бессмысленности, да еще и не оплачиваемая сверх положенных отпускных. Детей из Усть-Рыбинска, тут Хованский не соврал, отправляли по окрестным деревням к бабушкам, там и воздух лучше, и речка чище; те, кто побогаче, покупали отпрыскам путевки к морю. Некоторым путевки в пионерлагеря Ленинградской и Тверской областей выделяли заводы, где дышала на ладан система профсоюзов. Лишь немногие счастливчики уезжали на лето окультуриваться в Питер или Москву. Оставшиеся до седьмого класса включительно вынуждены были посещать детский лагерь при школе. Лагерь организовывался с одной целью: чтобы малолетки не болтались бессмысленно по округе и не лезли в местные недострои. А самое главное, не ныряли в речку, в которой было много омутов и перекатов. В тихой на первый взгляд Рыбинке кто-нибудь регулярно тонул. Если ребенок в школьный лагерь не записывался, то к родителям могли прийти из опеки и поинтересоваться, где и как ребенок проводит летний досуг.       По будням в восемь утра дети собирались в спортзале на линейку, потом завтрак, прогулка, игры на свежем воздухе, иногда кино и разные мероприятия. За всю культурно-образовательную программу были ответственны две степенных учительницы младших классов, а вожатыми были девочки из краснокоммунарского педколледжа. Мирон же был кем-то вроде старшего по безопасности. Тиньковский отбыл в санаторий, Хованский залег в больничку поправить печень, Ларину доверия не было, так что остался Федоров, чьими единственными пороками в глазах директрисы являлись курение и аполитичность. Учительницы появлялись в школе к обеду, раздавая вожатым распечатки с планом следующего дня. По утрам Мирон пересчитывал детей, отмечал в журнале, кто пришел (если кто-то не появлялся в лагере вовремя, нужно было позвонить родителям и узнать причину), потом занимался тем же самым после возвращения с прогулки, после обеда, полдника, и вечером на финальном построении нужно было проверить всех еще раз. Посмотреть, чтобы сошелся дебет с кредитом, и отпустить по домам. Федоров ощущал себя кем-то вроде начальника зоны, не хватало только овчарки и пистолета. Из-за постоянных перекличек Мирону приходилось практически все время торчать в школе. Интернета там не было. Читать с монитора целый день надоедало, а написание стихов все-таки процесс интимный, в таких условиях дружить с музой не получалось.       Не хватало общения. Оказывается, шумные школьники, наглые птушники, бесконечные педсоветы и даже алкоголик Хованский и нервическая Оксана — это лучше, чем ничего. Сейчас же целые дни протекали в вынужденном одиночестве. С детьми ему не положено было возиться по инструкции, чтобы этим инструкциям провалиться. Даже с девушками-вожатыми не получилось позаигрывать. Утром их привозили в разбитой газельке сонных и заспанных, вечером же отвозили обратно в Коммунары. Да и стеснялись они Федорова, сразу почуяли, что птица не их полета. Мирон честно жил от выходных до выходных, когда удавалось выбираться в Питер. Надежду дарили только мысли об августе, отпуске, предстоящей встрече с Шокком и городе Калининграде, где помимо сходки с соратниками он надеялся познакомиться со своим давним недругом Бабангидой. Посмотреть в глаза чуваку, который его столько времени хуесосил на форуме. Перетереть за поэзию лицом к лицу с хейтером Мирону было не слабо, тем более он был уверен, что Бабан сдуется и будет мяться и жаться во время встречи, или вообще на нее не явится. Тогда с чистой совестью его можно будет затроллить на форуме.       Немного отвлекали от летней дремы уроки со Славой, который, по сути, был его единственным полноценным собеседником в будние дни. Их встречи напоминали смесь циркового представления и английской грамматики с элементами постмодернизма. Карелин на самом деле хотел учить английский, тут он не врал, и даже прилагал определенные усилия. Мирон своими глазами видел, как Слава, возвращаясь в трясущейся и полутемной маршрутке с работы, карябал в Голицынском. Другое дело, что наутро он уже не мог прочитать, что сам понаписал, и проверка упражнения напоминала игру «Сто к одному». Исправлять «грубое» русское произношение Мирон даже не брался, сам не без греха, да и некому в областной комиссии оценить красивый британский выговор. Тут бы разобраться с грамматикой и лексикой. Совсем уж дураком его ученик не был, но в знаниях Славы полностью отсутствовала какая-либо система. Они были хаотичны, неупорядочены, и половина из них была обрывками от целого. Часто от Карелина трудно было добиться: понял ли он, что ему объяснили, или нет. Отвечал Слава как-то неопределенно, с шуточками-прибауточками. Мирон в таком случае терпеливо объяснял еще раз, пока Слава не начинал бурчать: «А давайте упражнение порешаем». Значит, понял. Иногда, когда приходилось объяснять что-то совсем простое, Федоров хлопал ладонью по столу и восклицал:       — Ну я же это еще во время учебного года рассказывал! Даже совсем тупенькие поняли. Ты почему меня не слушал?       — Мотивации не было, — Карелин ерошил пятерней волосы и вздыхал.       — А теперь есть мотивация, какая радость! — злился Мирон. Он сам от себя не ожидал, но, оказывается, он перфекционист, и его раздражает, что его труд не оценили вовремя по достоинству.       — Не ревнуйте так, Мирон Янович. Я не на Яблокову смотрел, я спал.       — Яблокова-то тут причем?       — Ну, всем известно, что она в вас влюбилась.       — Пройдет, это у нее до первого вампира. Так ты ничего не понял про предлоги места?       — Понял, что главное найти свое место в жизни и успокоиться, а касательно английских предлогов все сложнее...       — Молчи. Не трать время. Объясняю еще раз.

***

      С Карелиным они пересекались еще и по воскресеньям, когда Мирон возвращался в Усть-Рыбинск из Питера, а Слава ехал домой с работы. Они кивали друг другу, но рядом не садились и в разговоры не вступали. Довольно странно было бы, если они кидались друг другу с объятиями или в подробностях рассказывали, как провели день. Точек соприкосновения у них все-таки было крайне мало. Пять лет разницы, когда тебе пятьдесят, — это почти ничто, а вот когда тебе девятнадцать, то и с четырнадцатилетками не о чем говорить, и двадцатичетырехлетние — это матерые ветераны. У Мирона уже было все, что положено иметь взрослому человеку в своем жизненном багаже: переезды, жизнь на три страны, Оксфорд, психиатр, родительское разочарование, женитьба, развод, нелюбимая работа, социальная изоляция, сомнения и нереализованные амбиции. Слава же еще не оперился и только делал первые робкие шаги, чтобы вылететь из семейного гнезда. Так что какие беседы? Карелин обычно устраивал свое длинное тело на сидении и либо утыкался в книгу, либо спал, заткнув уши плеером.       Тот июльский воскресный вечер не был исключением. Маршрутка подобрала Славу и бабульку с сумкой-тележкой у Красных Коммунаров и скоро понеслась по проселочным дорогам, благо дождя не было давно, лужи высохли, оставив после себя только колдобины. В открытые окна задувал летний ветер. Выходные были первыми по-настоящему жаркими днями за месяц. Вдруг маршрутку затрясло, она несколько раз чихнула и остановилась. Водитель выругался на каком-то языке малых народов Второй имперской федерации и полез под капот, минут десять чем-то там гремел, потом запихнул голову в салон и крикнул:       — Перегрелся. Это надолго! Идите к Сосенкам. Там через час рейсовый пойдет. Он вас подберет.       Пассажиры заохали:       — Час ждать!       — Так он же кругом пойдет через Битово. Это мы к двум ночи только до дома доберемся.       — А так вообще не доберетесь!       Пассажиры скоро подобрали свои пожитки и гуськом поплелись через сумерки к Сосенкам. Идти до них было добрых километра три.       Мирон цапнул рюкзак, достал оттуда бутылку пива, которой думал поправлять здоровье утром после бурных питерских выходных, и долго пытался сбить пробку о пластиковую ручку кресла. Выходя из маршрутки уже с открытой бутылкой, он зацепился за кого-то, кто решил далеко не отходить и завязывал кеды прямо на ступеньках.       — Бля, — выругался Федоров, плеснув пивом в дорожную пыль.       — Под ноги смотри, лопух, — огрызнулись, не поднимая на него головы. Тут-то Мирон признал своего горе-ученичка. Он-то думал, что Слава на своих длинных ножищах уже на полпути к Сосенкам во главе колонны.       — Профессор, конечно, лопух, но аппаратура при нем.       — Ой, бля, Мирон Янович, извините, — Карелин поднялся на ноги. — Реально не хотел. Само вырвалось.       — Ты меня прости. Не сильно ушиб? — ответил Мирон и пригубил бутылку.       — Пивком не угостите? — Слава облизнулся.       — Нет, я половину и так уже разлил по твоей милости, — беззлобно ответил Федоров.       — Я стакан, ты — стопка. Мы не одна тусовка, — вздохнул Слава.       Мирон расслабленно шуршал кроссовками по грунтовой дороге, цедил теплое пиво, смотрел на покрывающееся первыми звездами небо. В траве шумели какие-то кузнечики, пахло цветочным разнотравьем, вдоль дороги по пояс стояла то ли пшеница, то ли рожь. Было спокойно, в голове клубились алкогольные пары, только поэтому свои строчки он узнал не сразу. Узнавание накатило удушливой волной адреналина и схлынуло, оставив ощущение досады.       — Стихи, значит? — спросил Мирон довольно едко. — Давно интересуешься?       — Чем? — переспросил Слава, который давно был в своих мыслях.       — Стишатами увлекаешься? В твоем возрасте это похвально.       — Какими? — не понял или прикинулся непонимающим Слава.       — Которые ты мне цитировал? Про стакан и стопку. Сам написал?       — Вконтаче репост видел, — пожал плечами Карелин. — А что, годные стихи. Вы читали? Вам не нравится?       Мирон чуть не выбил себе бутылкой зуб от удивления.       — Автор-то кто? — поинтересовался он как можно нейтральней.       — Охумирон какой-то. Я его на форуме нашел. Интересно пишет. Хотя Бабангида мне больше нравится. «Светлогорск» у него отпадный текст, как из жизни все срисовано.       Мирон прихлебнул из бутылки, таких признаний сегодняшним вечером он не ждал. Занимаясь своими поэтическими делами, стремясь к успеху, он как-то не предполагал, что здесь это тоже может стать известно. Что делать в такой ситуации, он не придумал. Иногда Мирон представлял себя в большой белой телевизионной студии, дающим интервью, или получающим престижную литературную премию, даже свои книги в магазине на полке с бестселлерами казались большей реальностью, чем то, что его кто-то узнает в Усть-Рыбинске. Это место казалось таким далеким от всего, время тут застыло и никакие новые веяния не проникали, поэтому Мирон даже не придумал, как реагировать, если его «раскроют» в школе. Теперь придется импровизировать.       — Хотите, покажу? — спросил Слава.       — Что? — Мирон вынырнул из-под толщи своих мыслей.       — Форум, где стихи.       Ну если до этого можно было надеяться, что Мирона не узнали, то теперь-то точно троллят. Слава выудил из кармана мобильник, видимо, свежепочиненный. Пара кликов и он протянул телефон Мирону. На экране страничка форума. Троллинг зашел далеко. Если Слава бывал на форуме, то знает, что на аватарке некоего «охумирона» фотография Мирона Федорова. Однако телефон он взял. Первым Мирон не собирался раскалываться, если блефовать, то до конца. На экране была открыта текстовая версия сайта.       — А где картинки?       — Нафига картинки? Они грузятся долго и трафика жрут много. Я и так по две тысячи рублей в месяц за мобильный инет плачу, раз уж меня пожизненно отлучили от благ интернет-салона.       — Дорого.       — Ну, пока работаю, денежки-то есть, — в голосе Славы была слышна гордость. Он явно доволен собой. Добытчик.       Мирон покрутил ветку форума, посмотрел на свои же комментарии. Выловил свежим взглядом две опечатки. Позор. Филолог из него как из говна пуля.       — Сам стихов не пишешь? — Мирон спросил, чтобы хоть как-то отреагировать.       — Не, — Слава дернул плечом. — Это либо для умников типа Охумирона, либо для блатарей, как Ноггано. А я музыку люблю. Панк. Но конкретно этот стих мне понравился. У всех на форуме пуканы знатно подорвало от Охумирона.       — Оксимирона, — Федоров не смог удержаться, его коробило от неправильного произношения собственного псевдонима.       — Чего?       — Он Оксимирон, не Охумирон, по правилам чтения.       — Я вам о поэзии, Мирон Янович, а вы мне английскую фонетику в морду тычете, — Слава зевнул.       Они порядочно отстали от остальных пассажиров, которые, как табун лошадей, пылили по дороге далеко впереди. Спешить было некуда и незачем: рейсовые автобусы ходили с большим опозданием. Карелин, переставляя ноги, как цапля, зашагал по полю, подсвечивая себе дорогу фонариком. Федоров просто шел по кромке, где трава смыкалась с укатанной галькой. Джинсы тут же облепили иголочки дурнишника. Июльский вечер словно тек сквозь Мирона.       Остановка была довольно далеко от деревни. Кстати, ни сосен, ни каких-либо хвойных вообще в округе не наблюдалось. Как не было и навеса, под которым можно было бы укрыться от непогоды. Три блока, где голубями расселись старушки, обсуждавшие свои болячки и цены на продукты, и одинокий столб, около которого валялась сбитая табличка с расписанием. Мирон привалился к нему плечом. Ноги гудели. Он знал, что если сейчас сядет на землю, то алкоголь придавит его вниз, и в автобус он просто не заберется.       Карелин пришел последним, вернее, проломился через кусты, как лось. В руках у него был букет цветов. Девушку, наверное, завел. Он сначала сел на корточки, но довольно быстро плюхнулся на траву, вытянул ноги и залип в телефоне. Минут через двадцать он полез в карманы шорт, потом, не найдя нужного, уже в рюкзак, долго там копошился. Оглядел остановку и подполз ближе к столбу. Мирон, до этого дремавший, посмотрел на него сверху:       — Чего тебе?       — Закурить не найдется? Я сиги на работе оставил.       Шевелиться Мирону было лень, он сросся со столбом и растекся в сумерках:       — Из кармана достань.       Карелин двумя пальцами вытянул пачку из бокового кармана чужих джинсов. Зажигалка у него была своя.       — Вспомню я пехоту и родную роту,       И тебя за то, что ты дал мне закурить.       Давай закурим, товарищ, по одной! — довольно замурлыкал Слава.       Мирон вспомнил песню, такую невозможно старую и имперскую. Откуда Карелин ее вообще мог знать?       — Это теперь на уроках патриотического воспитания поют?       — Про курево? Нет, конечно.       — По телику крутят?       — Сейчас по телику все сигареты блюрят, поэтому кажется, что у всех во рту хуи.       С блоков донесся голос:       — Молодые люди, а можно без мата?       — Да ладно, Никитична, им-то про хуи можно. Они у них есть и, поди, рабочие. А у деда твоего, хрыча, один простатит и остался.       Мирон со Славой фыркнули, но перешли на шепот.       — Так где песню слышал?       — Дед пел. Мы на майские картошку к нему в деревню ездили сажать. Он всегда что-то напевал, чтобы не скучать. Песен знал много, но эта его любимая была. У меня день рождения девятого мая, вот он меня развлекал, как мог.       — Повезло. Выходной, — ответил Мирон.       — Да какое там повезло. Праздник-то есть, но не твой, а «со слезами на глазах», все на демонстрацию ходят и на концерт. Гостей не дозовешься, алкоголь не купишь. Так еще и родаки на огород вечно таскали. Но дед хорошо пел. Мне нравилось.       — Давно умер дед?       — Года четыре назад. Урожай собрал, в погреб сложил, лег спать и больше не проснулся.       — А я своего и не помню почти. Маленький был, когда у него инфаркт случился. Бабушка говорила, что я на него похож больше, чем на отца, но хрен проверишь.       — Это его книжки у вас в Питере?       — По большей части он собирал. Любил хорошую литературу.       — Значит, вы похожи, ну духовно хотя бы. Вы же любите книги, английский язык...       — Хрен знает, что я люблю, — честно ответил Мирон, темнота и стрекот кузнечиков настроили его на какой-то исповедальный лад, не то чтобы он душу был готов выворачивать первому встречному, но и врать не хотелось.       — А как же Оксфорд? Вы же филолог.       — Ой, ты-то хоть не начинай. Фиговый я филолог, если честно.       — Усть-Рыбинск — это не навсегда, — тихо ответил Слава. Он пальцами цапнул штрипку на джинсах Мирона. «Повисел» так пару секунд, касаясь костяшками бедра, а потом запихнул обратно в карман сигареты.       — Усть-Рыбинск — это всего лишь квинтэссенция моего жизненного ада, — Мирон замолчал, достал пачку и закурил сам. Бросит эту пагубную привычку он явно не сегодня.       — Когда совсем припирает, я себе говорю, что Усть-Рыбинск — это не навсегда. Я отсюда уеду: в Питер, в армию, в тюрьму, в больничку — главное, подальше.       — Тебе тут не нравится? — вырвалось у Мирона. Ему-то казалось, что Слава, несмотря на все свои закидоны, плоть от плоти местной фауны.       — Я когда мелкий был, думал, что Хабаровск — дыра, но оказалось, что есть места дырее. Первый год думал, вскроюсь. На каждый сук смотрел, примериваясь: выдержит ли, если веревочку на него накинуть. Потом ничего, пообвык. Но если я тут останусь, то уважать себя перестану. Лучше в коробке на Московском вокзале жить, чем тут.       — Холодно в коробке спать, — у Федорова в душе как-то ностальгически защемило, он вспомнил себя каких-то пять лет назад. Тогда была надежда, что что-то изменится в лучшую сторону, начнется настоящая жизнь, а не какой-то непонятный черновик. Но оказалось, что жизнь черновиков не предоставляет, и то, что казалось какой-то пробой, и было жизнью.       — Теплей оденусь. Зато тебя никто не знает, никому ты на хер не сдался, делай что хочешь, живи как нравится.       — Ты точно панк, — Мирон улыбнулся. Какое прекрасное подростковое желание, но вот когда тебе четверть века, то понимаешь всю невозможность такой позиции. Эскапизм в суровых условиях современного капитализма — это роскошь, доступная разве что миллиардерам с собственным островом.       Слава сделал из пальцев «козу», высунул язык и затряс головой, пару раз попав лбом по бедру Мирона:       — Хой!       Федоров полуотеческим жестом потрепал Славу по торчащим вихрам. Тот уселся по-турецки, подпер ладонью щеку и посмотрел на Мирона котиком из Шрека:       — Не угостите ли второй сигареткой, Мирон Янович?       Федоров легонько поскреб ногтями по русой макушке:       — Тебе палец в рот не клади, сразу по локоть откусишь.       Слава пригнулся к земле, выставил голову вперед и толкнулся лбом Мирону в колени.       — Ну Мироооон Яновиииич, что вы такой жадобушка?       — Корни еврейские, наверное, сказываются.       Слава только сильнее боднулся. Мирон уцепился одной рукой за столб, другой потрепал Славу по загривку:       — Хороший, хороший песик.       Карелин цапнул под коленку зубами, через джинсы было небольно. Началась дурацкая, детская возня.       — Фу! Плохой песик, — столб уже опасно накренился.       Карелин отодвинулся. Федоров протянул ему две сигареты:       — На, потом расплатишься натурой.       — Это как? — зажигалка чиркнула, освещая лицо ярким бликом. Чуть раскосые глаза Карелина на секунду стали рысьими. До полного сходства не хватало только кисточек на ушах.       — Упражнения повышенной сложности из Кэмбриджского учебника, — мстительно сказал Мирон. Слава этот учебник ненавидел.       — Я вообще-то одну просил, — Карелин откинулся назад, опершись на руку. Ладонью с сигаретой он водил по губам и улыбался.       — Ничего не знаю. Два упражнения сделаешь.       — Ох, чувствую, научите вы меня английскому, Мирон Янович. Белка обрыдается, когда я буду из шарашки уходить.       — Это будут слезы счастья, Слава.       — Вы тоже будете плакать?       — Я готов натереть глаза луком, чтобы не портить общую картину.       Автобус приехал, когда уже совсем стемнело, и ночь легла на землю плотным покрывалом. Мирон протрезвел. Пиво к этому времени прошло круг жизни в организме и было вылито в ближайшие кусты. Бабульки устроили настоящий захват транспорта. Только что мило беседовавшие, они расталкивали друг друга, запрыгивали на ступеньки, толкали в проход тележки и сумки, кидали на свободные места пакеты и страшно переругивались. Мирон и Слава зашли в автобус последними. Места остались только в самом конце, «на колесах», как тут говорили. Из-за плохих рессор подкидывало там неслабо. Федоров перелез через брошенную в проходе тележку, от которой тянуло подкисшей клубникой, и сел у окна. Славе повезло меньше, он ударился коленом об угол ящика, прежде чем устроился рядом. Одна его нога оказалась зажата передним креслом, в котором откинулся и храпел какой-то мужик, зато вторую можно было вытянуть в проход. Но на ухабах ее могло придавить клубникой. Хозяйка тележки за этим бдила и, как только автобус уходил в пике, вцеплялась в металлическую ручку, заезжая при этом Карелину локтем в бок. К груди Слава прижимал рюкзак, из которого торчал букет полевых цветов.       Автобус катился через черничную ночь. Фонарей не было, вообще не было ни одного огонька на сколько хватало глаз. Бескрайнее море тьмы, но не страшной, а такой, как в мультике про соседа Тоторо. Где-то впереди у водителя мурлыкало радио, но звуки почти не долетали до последних рядов. Мирон смотрел в окно на качающийся за стеклом мрак, он на удивление взбодрился. Карелин же уронил голову на грудь и стал посапывать, сползая по креслу в проход, пока не уперся ногой в тележку с клубникой. Тележка перестала раскачиваться. Хозяйка клубники немного успокоилась и начала искать себе жертву для разговора. Единственным бодрствующим соседом оказался Мирон. С ним она и попыталась завязать разговор.       — Вы в Битово?       — Нет, в Усть-Рыбинск.       — А я в Битово, — ответила женщина. — Не знаю, встретит, нет меня зять. Обещал ведь. Я тут клубники купила. Наша-то не уродилась в этом году. А как детишкам без варенья. Я ночью в Питер приехала, на вокзале переночевала, потом на оптовую базу, там цены дешевле, клубники тридцать кило купила, теперь вот домой везу. Дочка, правда, говорит, что варенье они и в магазине купят. Но в магазине — там не то, там химия одна. Американцы народ травят своей химией, от этого и дети больные рождаются. А у младшего внука плоскостопие третьей степени. Это все от излучения. Вышки телефонные кругом понаставили. От этого и весь рак.       Мирон слушал эти излияния, от него требовалось только иногда кивать по ходу «разговора». Из-за неровной дороги делать это было просто.       На одном из поворотов автобус качнуло, и голова Карелина упала ему на плечо. Федоров хотел было спихнуть его, но тетка зашептала:       — Ой, уснул, бедный, умаялся.       Мирон сообразил, что спящий сосед — прекрасный повод для сворачивания беседы, поэтому устроил голову Славы у себя на плече поудобней. Тетка, приглядевшись к форме, зашептала:       — У меня внук тоже в аквапарке работал, пока в армию не забрали. Сейчас на флоте служит. Ты-то, поди, служил. Кем?       — Подводником, — гулять так гулять.       — Ох, тяжело там, на подводной лодке.       — Зато тихо.       Слава задергал ногой во сне. Рюкзак выскользнул из рук.       — Да забери ты у него этот гербарий, — тетка сунула в руки Мирону чужую сумку. — Пожалел бы братика. У вас папки разные или мамки?       — Мы сводные, — Мирону было дико, что их с Карелиным кто-то мог принять за родственников.       — Это ничего, главное не кровь, а воспитание. У меня старшенькая дочь от другого отца, но муж мой ее как свою всегда растил. Он-то к тебе, смотри, как тянется. Будь примером. На подводную лодку его, конечно, не возьмут. Длинный больно. Но ничего. В пехоте тоже хорошо. Если военкому на лапу дадите, то служить отправят на север, а не на юг. Там безопасней.       — Он в институте учиться будет, — вдруг разозлился Федоров. Что же за желание у всех такое в армию человека запихнуть? Славу с автоматом он представлял еще меньше, чем себя. — Сейчас к экзаменам готовится.       — В вуз такие деньги нужны, чтобы поступить.       — Ничего, он умный, поступит. У нас все в семье умные, даже белка.       Тетка замолчала. Скоро на горизонте показалось Битово. На остановке стояла небольшая группа: женщина, двое подростков и понурый молодой мужчина, видимо, зять. Мирон видел через окно, как они окружили его соседку, стали что-то эмоционально выговаривать, видимо, ее поездка за клубникой привела семейство в большое волнение, если не сказать панику.       Мирон сидел, обхватив чужой рюкзак. Слава сопел ему в шею, от этого было немного щекотно. От его макушки пахло смесью пота, средства для дезинфекции и луговых цветов.       К Усть-Рыбинску подъехали уже во втором часу ночи. Мирон всю дорогу провел в размышлениях о русской тоске и мраке, который лишь отсутствие света. «Стишок, что ли, какой на эту тему написать? Но нет, пустое. Избито и пошло». Он потряс плечом, пытаясь разбудить Карелина. Тот лишь плотнее уткнулся ему носом в шею, мазнул мокрыми губами по коже и что-то забормотал.       — Карелин! Слава!       Он наконец-то проснулся, отодвинулся и затряс затекшей ногой.       Водитель грубо окрикнул их:       — Чё копаетесь, домой не надо? Или бухие, что ли? Я ща в гараж поеду. Высаживать никого не буду.       Карелин, держась за спинки кресел, попрыгал к выходу. Мирон, подцепив два рюкзака, пошел за ним. Нагнав Славу, он отдал ему рюкзак:       — Ты ничего не забыл? Осталась бы твоя девушка без цветов.       — Это не девушке, — Слава вдруг застеснялся и продолжил тихо, — это маме.       — Тем более, — Мирон вдруг подумал, что маме на день рождения цветы он сможет подарить еще очень и очень нескоро. Родители не могли приехать в Санкт-Петербург, они ожидали документов на гражданство и не хотели выезжать из страны.

***

      Июль подходил к концу, а лето решило показать себя во всей своей ужасающей красе. Над европейской частью Второй имперской федерации повис антициклон, принеся аномальную жару, которую местные болота не видели уж лет пятьдесят. На улице было как в духовке, солнце светило безжалостно, даже ночь не приносила облегчения. Хорошо, что лагерь кончился уже как три дня, иначе Мирон бы вскрылся сидеть в кабинете без штор. Оставался один день до долгожданного отпуска. Оставалось только заполнить все документы, отнести их утром в школу — и прощай на месяц, Усть-Рыбинск, здравствуй, свободная Балтика. Но для начала нужно было пережить палящий ад.       Дома Мирон завесил все окна одеялами, чтобы солнце не нагревало комнаты до безумных температур. В деревянном бараке было чуточку прохладней, чем на улице, и хотя бы была тень. Он проводил день, опершись спиной о холодильник, и на автомате заполнял формуляр за формуляром. Вишенкой на торте стало отключение холодной воды. До этого месяц не было горячей, и Мирон уже как-то привык начинать утро с ледяного душа. Но мыться кипятком в жару было выше его сил. Конечно, можно набрать ванну, подождать, пока она остынет. Но в такую погоду вода стыла плохо, а горячий пар делал пребывание в квартире похожим на отдых в сауне.       В дверь позвонили: два коротких, один длинный. Карелин притопал на урок. Мирон, одурев от жары, забыл о своем неугомонном ученике. Деньги — это, конечно, хорошо, особенно учитывая цену билетов на самолет, но голова была просто свинцовой. Слава стоял за дверью в одних шортах, футболку он перебросил через плечо, зато темные очки не снял, даже в помещении.       — Ночной Дозор, всем выйти из сумрака, — поприветствовал Мирон, распахивая дверь в квартиру.       Слава зашел в уже знакомую прихожую с выгоревшими обоями, разулся, прошел на кухню и положил на стол листочки с домашним заданием и чуть помятую тысячу. Мирон сел за стол, достал красную ручку и углубился в изучение чужих каракуль.       — Мирон Янович, вам не жарко? — лениво протянул Слава.       — Ты так хочешь уточнить, не жидорептилоид ли я? Мне жарко так же, как и всем остальным.       — А пойдемте окунемся, хоть на пять минуточек.       — В речку сброс был позавчера. Запретили купаться, но ты иди, если хочешь. Поплавай.       — Всегда хотел себе третий глаз, перепонки на ногах или паутиной стрелять, — мечтательно протянул Слава. — Но я не про речку. Тут озерцо есть, буквально три минуты ходьбы, там ключ.       Мирон малодушно уцепился за эту возможность не работать.       — Ладно, веди на свое озеро, и потом позанимаемся на прощание.       На улице не было ни души. Даже кошки и собаки, обычно шнырявшие у контейнеров в поисках еды, куда-то попрятались. На солнцепеке прогноз обещал под сорок, а вечером должна была прийти гроза, так что еще и знатно парило. Озеро оказалось на самом деле недалеко — минут пять ходьбы, если идти напрямик, но шли дольше, строя маршрут поближе к домам и деревьям, чтобы остаться в тени.       Озерцо было небольшое, берег его плотным кругом обступили елки, засыпав водную гладь и вообще все вокруг сухими иглами. Пляжа как такового не было. Одна ель подгнила и упала, повалив пару товарок, их оттащили подальше, присыпали пару метров песочком с соседнего карьера, вот и весь пляж. Вода была как зеркало, даже легкой зыби не было.       Слава швырнул футболку на песок и посмотрел на Мирона:       — Вы плавки взяли или в шортах купаться будете?       Мирон зажмурился и пробормотал ругательства.       — Раньше ты не мог напомнить?       — Я больше для себя интересуюсь. Я тоже плавки не захватил. Вы к нудизму как относитесь?       — К женскому — положительно.       — А к мужскому? — спросил Карелин, хлопая резинкой по животу.       — Пофиг.       — Вот и хорошо, — Слава стянул с шорты вместе с трусами и, виляя бледным незагорелым задом, потопал к озеру.       Мирон, недолго думая, последовал его примеру. Вода была холодная. Хотя нет, правильней будет сказать — ледяная. Сука, как на Титанике, аж дыхание перехватило. Пришлось буквально заставить себя упасть в воду, иначе так бы и стоял по колено, не решаясь шагнуть глубже. Сначала казалось, это из-за того, что тело перегрелось на солнце, но нет, вода сама по себе не была теплой.       — Теперь понятно, почему тут никто не купается, — Мирон сделал пару сильных гребков, чтобы как-то согреться. — Вода — лед.       — Не, не поэтому, — Слава нырнул, проплыл до другого конца озера, вынырнул и крикнул. — Тут просто змеи, говорят, водятся.       — Ядовитые?       — Разные, — последовал легкомысленный ответ. — Гадюки жары не любят. Попрятались они, сто пудов.       Мирон ничего не ответил, лег на спину, так что из воды только нос и торчал.       Из озера вылезли одновременно. Наплавались буквально до посинения. Жара, казавшаяся до этого непереносимой, сейчас ощущалась приятно. Упали на песок и стали обсыхать. Слава задергал своей бесконечно длинной ногой, поднимая пыль и сухие иглы.       — Чего тебе не лежится-то? — спросил Мирон раздраженно.       — Ногу свело, — Карелин сел и наклонился вперед, на спине тут же проступили трогательные позвонки, хоть на картину Дейнеки «Будущие летчики».       Мирон приподнялся на локте:       — На себя потяни, и пройдет твоя судорога. Это от холода. Мерзлявый ты какой, оказывается.       — Ну шерстью пока такой, как у вас, не обзавелся.       Мирон правда везде был довольно курчав и волосат. Конечно, есть во вселенной и более шерстистые экземпляры, да и цвет все-таки был не иссиня-черным, а довольно светлым. В подростковом возрасте он даже обрадовался, что внезапно стал весь так зарастать, это придавало его не очень крепкой фигуре хоть какую-то мужественность.       — Это называется тестостерон, Карелин. Он и волос дает, и греет. А тебе с мужским гормоном не так повезло, — волосы у него, конечно, по телу росли, но как-то неровно, скудно и какими-то клочками.       — А я думал, это потому что вы еврей. Но теперь я засомневался, — Карелин поболтал рукой у паха, намекая на то, что Мирон не обрезан. — Может, вы боксер в легком весе, и вам просто нос сломали?       Мирон цапнул валяющиеся на шортах солнечные очки и водрузил их Карелину на нос:       — Смотри не ослепни.       — От вашего сияющего великолепия? — Слава вытянулся рядом. Между ними была теперь всего пара сантиметров. Песка было мало, а лежать на ковре из сосновых иголок никому не хотелось.       Кожа, ставшая от холода гусиной, начала разглаживаться. Солнце слепило немилосердно, но пока его лучи казались приятно-теплыми. Мирон лежал, ощущая присутствие другого человека. Так бывает, когда просыпаешься рядом с кем-то, еще в полудреме, и понимаешь, что ты не один. Сразу как-то спокойнее и веселее становится. Скорее догадываешься, чем знаешь точно, ощущаешь телом тепло другого человека, слышишь почти фантомное дыхание. И дело тут не в сексе и вообще не в романтических отношениях. Проснуться можно и с приятелем, с которым вы напились до неприличного состояния и повалились спать, где пришлось.       Мирон никогда не выбирал быть один. Он не из тех, кому нужны отношения 24/7 или тусовки с друзьями нон-стоп, но всегда радостней, когда рядом с тобой есть кто-то, кому не все равно, кто похож на тебя, с кем можно побесоебить, кто тебя поддержит. Все детство ему пришлось быть «книжным мальчиком», но не потому что он этого страстно хотел. Просто выбора другого не было. Такой добровольный эскапизм от жизненного пиздеца. Даже ботаны обычно обсуждают прочитанное с другими ботанами, а Мирону и про книги поговорить нормально было не с кем. Окей, можно было обсудить с родителями, все-таки умные люди. Но сводить всю свою социальную жизнь до домашнего круга, когда тебе двенадцать, — это пиздец. Он поэтому и продолжал отправлять сочинения по литературе в свою питерскую школу, чтобы хоть с кем-то поделиться, блядь, «мыслями о прочитанном», с тем, кому по должности хотя бы не все равно. Потом, конечно, все наладилось. Только вот сейчас, конкретно в этот момент, что-то накатило воспоминание о том бесконечном ужасе, жизни во дворце Снежной Королевы, где он пытался сложить слово Eternity из букв P, I, Z, D, E, T и Z, а все удивлялись, почему же у него не получается.       — Мирон Янович, вы что, заснули?       Мирон открыл глаза, выныривая из волн памяти, над ним возвышался уже одетый Карелин.       — Пригрелся на солнышке, — ответил он, прыгая на одной ноге, пытаясь попасть другой в шорты. — Пошли, будем мучить английскую грамматику.       Хотя день уже клонился к вечеру, но солнце, казалось, стало еще злее. Кожу на лице, шее и руках стало неприятно пощипывать — завтра, похоже, все покраснеет и превратится в огромный солнечный ожог. Разболелась голова. В сумраке квартиры стало чуть полегче, но не надолго. Мирон провел рукой по ежику волос, в честь отпуска он постригся под машинку. Ладонь приятно закололо. Голова болела дико. Он вяло чиркал что-то в Славином сочинении, прогресс в которых наблюдался небольшой. Карелин сидел рядом с постным лицом.       — У вас таблетки от головы есть? — вдруг спросил он. — Башка болит дико.       — В шкафу возьми, у холодильника. Зеленые такие.       Слава полез в шкаф, зашуршал пакетами, потом покрутил кран с холодной водой, намереваясь запить. Но из крана ничего не полилось.       — А воды? — Мирон отодвинулся от холодильника вместе с табуреткой. Карелин вытащил бутылку минералки, сделал пару глотков. — Хорошо пошла.       — Мне тоже дай таблетку, — попросил Федоров, не отрываясь от исправления, а по факту от переписывания сочинения. Что он кладет в рот, рассматривать не стал, глотнул воды. Горло приятно обожгло пузырьками газа и холодом. Можно допроверить. Спустя несколько минут он сказал:       — Ну вот, любуйся на свои ошибки. Какие можешь объяснить сам?       — Дайте минутку посмотреть? — Слава взял листок и стал медленно шевелить губами. — Тут вот просто грамматическая ошибка. А здесь я зачем-то «инговое» окончание написал.       — Зачем-то написал.       Пока Карелин пытался продемонстрировать базовые знания грамматики, Мирон скользил взглядом по до боли привычному интерьеру собственной кухни: раковина, газовая плита, куча непонятных, неудобных и ненужных шкафов, полочек и вешалочек. На полу валялся пакет — видимо, выпал, когда Слава искал таблетки. Он цапнул его пальцами ноги, подтянул к себе. На пакете был принт одного известного питерского книжного, в который Мирон ходил крайне редко. Знавал он места и подешевле для покупки книг, да и половину можно было уже давно скачать в интернете. С этим пакетом у него была всего лишь одна ассоциация: холод, грязь, весна и полицейский патруль. Там оставался, кажется, блистер без надписей с шестью таблетками экстази. Пакет был пустым.       — Слав, ты куда таблетки из пакета дел? — спросил Мирон.       — На стол положил, — буркнул Карелин.       Мирон посмотрел на столик у раковины. Распотрошенный блистер зиял тремя кругляшками пустующей зеленой фольги.       — Ну это уже совсем ни в какие ворота не лезет. Таблетки назад верни.       Карелин поднял голову и посмотрел на него как на больного:       — Мирон Янович, вы перегрелись? Как я вам их отрыгну? Я что, пеликан, что ли? Да верну я вам парацетамол ваш, или что это такое.       — А спросить нельзя было, прежде чем тащить? — Мирона раздражал не сколько факт заимствования экстази, а то, что это было сделано без разрешения. Пустил козла в огород. С другой стороны, это прекрасный повод вообще отказаться заниматься с Карелиным осенью.       — Так я и спросил! — довольно зло ответил Слава, который явно не понимал, что происходит. — Вы что, забыли? Пять минут назад. Две себе, одну вам. От головной боли.       Тут картина стала проясняться. Мирону захотелось постучать головой о стенку, но он сдержался.       — Ты откуда пакет брал, горюшко?       — Из шкафа, — Слава показал на полку с дверцей, которая висела над плитой. Раньше в ней предыдущие хозяева хранили специи, до сих пор там стояли какие-то две банки с набором перцев. К ним-то Мирон и сунул пакет с остатками наркоты, и думать о нем забыл, если честно. В Питере хватало местного товара, а в Усть-Рыбинске упарываться было некогда, да и не с кем. Теперь вот компания нашлась.       — Ты их правда принял? — мягко спросил Мирон, на что-то еще надеясь.       — Нет, блин, в жопу запихнул. Голова болит дико, конечно, я их водой запил.       Мирон перегнулся через стол, под ребро больно уперся острый угол, локти шаркнули по клеенке.       — От головы, Слава, во-о-он там лежат, — Мирон ткнул в шкаф для посуды.       — А это что такое тогда? Виагра?       — Помнишь, мы с тобой за конфетками весной ходили? Так вот это они, те самые конфетки.       — Бля-я-я-я-я-я, — Слава почесал шею. — Хорошие хоть? До завтра отпустит?       — Ты как экстази переносишь?       — Не знаю. Я жрал, конечно, всякое. Но больше марочки, траву курил, бошечки, обезбол кое-какой. Я ДОБ всегда хотел попробовать, но глицинчик в нос пока занюхать не получилось. А экстази откуда у нас? Нет в Хабаровске клубной культуры, а тут и подавно.       — Будет тебе клубная культура. Через пару минут узнаешь, — Мирон положил голову на скрещенные руки.       — Я домой пойду, наверное?       — Под монастырь меня подвести хочешь?       — Тупанул, бывает. И что мне делать?       — Сидеть и ждать прихода, блядь. Слава, ты две штуки еще сожрал.       — Ну я же крупный. Мне даже антибиотиков больше дозу прописывают, так что две таблетки будет норм.       Мирон захохотал. Абсурдность ситуации превысила разумные пределы.       — Это уже от прихода так кроет? — поинтересовался Слава, раскачиваясь на табурете.       — От жизни меня так кроет, от жизни.       Карелин с силой качнулся, ножки табурета прочертили по линолеуму, не выдержали и хрустнули. Он полетел спиной на мойку, утягивая за собой клеенку, а за ней поехал и стол. Слава треснулся о край раковины затылком, впрочем, не слишком сильно, но сверху на него попадали лежавшие на сушилке ложки и вилки. Теперь расхохотался и он.       Мирон подошел к Славе и взял его за руку. Ладонь Карелина была вялой, пришлось схватить за запястье и тянуть вверх.       — Какой тарарам, — никак не хотел подниматься Слава.       — Вставай на ноги и пошли в комнату. Ты еще до ножей доберешься.       — И порежусь?       — Разобьешь.       Слава встал на четвереньки, прополз метра два, потом все-таки соблаговолил подняться в полный рост. Мирон вытолкал его в зал.       — Садись и ничего не трогай, я тебя прошу.       Слава сел на краешек тахты и сложил руки на коленях. Примерный мальчик. Мирон собирал разбросанные по комнате бумаги и запихивал их в один из шкафов, которые за прошедший год потихоньку заполнились книгами. Раздался звук оживающего ноутбука, который «спал» на тахте. Слава, видимо, пошевелил мышкой. Теперь на экране окно запрашивало пароль у пользователя MIF.       — Музычку поставьте какую-нибудь. А то в тишине сидеть скучно, — попросил Карелин.       Мирон сел на противоположную сторону тахты, притянул к себе ноут, постучал клавишами, заиграл какой-то британский хопчик.       — Отечественного ничего нет? — Слава подергивал головой в такт, похоже, ему нравилось.       — Предпочитаешь Аллу Борисовну?       — Непонятно, что поют.       Мирон вытянул ноги вперед и закрыл глаза. Накрывало мягко и приятно. Хорошие таблеточки были, правильные, без всякой сраной ненужной байды, от которой можно и отъехать. Тело ощущалось невесомым, килограммов на двадцать легче привычного веса. Пришло ощущение приятной прохлады. Стало вообще как-то хорошо и спокойно. Все проблемы исчезли где-то в закулисье подсознания. Экстази вообще делает из тебя немного Скарлетт О’Хару: «От вашей репутации и так остались одни лохмотья, так что один танец ничего не изменит». Вселенная вокруг испускала лучи мира, радости и добра. Мирон знал по собственному опыту, что за эту прекрасную иллюзию придется заплатить, и сутки спустя придет расплата, terrible tuesday — такой постнаркотический ПМС: грусть, тоска и апатия. Музыка приятно наполняла тело. Мир обрел гармонию и красоту.       — Ну вот, непонятно, что поют же! — расстроенно повторил Карелин. Он водил руками перед глазами.       — Зато ритм есть и качает.       — Качает, — Слава потерся затылком о валик тахты, потом чуть повернулся и попробовал потереться лбом. Из-за увеличенной дозы его пробирало явно сильнее Мирона, хотя была вероятность, что барыги вообще смешали всю партию таблеток с разными веществами, и эффект мог получиться вообще каким угодно. Привычные ощущения под эйфоретиками казались совсем другими. Мир был удивительно новый и интересный. Его хотелось попробовать, потрогать, лизнуть. Глаза бегали, пытаясь охватить, вобрать в себя все.       — Вообще, слушать англоязычную музыку полезно, — Мирона в состоянии наркотических трипов тянуло всегда или беситься, или философствовать. Сейчас вроде бы настроение было ближе к лирическому.       — Я вот думаю, Мирон Янович, зачем нам этот английский? Вы вот зачем его учили? Чтобы в Оксфорд поступить?       — Как же вы меня достали со своим Оксфордом, кто бы знал. Я его на низший балл закончил. Понимаешь? Спасибо, что не выгнали.       — Тогда английский вам зачем был?       Слава поджал одну ногу под себя и развернулся корпусом к собеседнику.       — Потому что как-то летним вечером мой отец позвал меня и сказал: «Мирон, пакуй вещички, в сентябре мы переезжаем. — Куда? — В Великобританию. И да, тебе бы английский подтянуть». Вот я и подтянул.       — В Лондоне?       — Школа моя была в Слау.       — В системе линейных алгебраических уравнений?       — Город такой небольшой. Там заводы, мигранты — красота, короче. А в Хабаровске дофига китайцев, наверное? — Мирон вспомнил, что Карелин оттуда.       — Это в Китае дофига хабаровчан. Все за шмотьем ездят, перекупают, бизнес. Народ отдыхать там любит: курс-то к рублю хороший. В Фуюане — это городок рядом с границей — вообще все на русском. Рынок огромный, торговые центры. А еще некоторые стариков своих отправляют в Китай жить. Снимают им там квартирку, пенсии хватает на еду, многим нравится.       — Офигеть. Я думал, что Китай во Вторую имперскую прется.       — У нас в школах китайский преподают. Типа готовят будущую бизнес-элиту для работы с Китаем. Заводы, мол, там будем открывать, выводить вредные производства. На самом деле, все эти ботаники будут потом сидеть в нотариальном бюро доверенности переводить или в Москве на Красной площади китайским туристам про Ленина затирать.       — Да, английский в таких условиях, конечно, не нужен.       Слава водил руками по узорам на обоях.       — Я только сейчас понял, для чего мы учим эту байду. Это же реально такой мировой заговор. Все должны говорить на английском, чтобы все друг друга понимали, любили, кино общее смотрели, пили кока-колу и жрали гамбургер. Все на благо транснациональных корпораций. Только русские сопротивляются. Не учат английский, не хотят дяде Сэму карманы набивать, поэтому все переводим: и игры, и виндоуз паленый, и книги.       — У половины мира с английским не очень, — охладил его пыл Мирон. — Не только у второимперцев. Французы тоже на нем ни бум-бум, а от Франции до островов переплыть можно на лодочке.       — Мы на ло-о-о-о-о-дочке катались, — вдруг запел Карелин. — Блин, хопчик, конечно, круто, но вы что другое слушаете вообще? — развернул к себе ноутбук. — Все под паролем. Какая паранойя. Вы от кого так прячетесь? Может, вы шпион? Агент двенадцати разведок?       Мирон ввел пароль опять и открыл папку с музыкой.       — Выбирай.       Они оба склонились к экрану, почти сталкиваясь головами.       — Это что за хрень?       — Немецкие металлисты. В детстве слушал.       — Не, металлюги нас всегда пиздили, когда я в школе учился, и сиги отбирали. На хуй металлюг.       — На хуй, так на хуй.       — Гра-грайм? Это что за покемон?       — Блин, как тебе сказать? Это, короче, гэридж и джанггл в новом обличье.       — Мирон Янович, не надо такие слова говорить. Беса вызвать можно. Батюшку потом звать придется.       — Регги под 138 ударов в минуту. Быстрый хопчик.       — А, ну так бы и сказали. Вы вообще как-то сложно любите все объяснять. Старайтесь проще, и люди к вам потянутся, — Карелин перетащил ноут к себе на колени.       — Зачем проще? Если вспомнить классиков, язык — дом бытия. Понимаешь, через поэта говорят музы. Это не он сам. Эта вселенная хочет облекаться именно в такую языковую форму. Мы размышляем, поэтизируем, и получается речь, — пустился в философские размышления Федоров, не совсем понимая, куда ведет его мысль и есть ли вообще у всего этого говорения какая-то цель. Но он казался себе невероятно умным в тот момент.       — О, вы тоже стихи Оху... Оксимирона скачали? — спросил вдруг Слава.       — Скачал? — Мирон захлопнул крышку ноута, придавив Карелину пальцы. Экран все еще горел. Слава скреб по клавиатуре, задевая ладони Мирона, которыми он обхватил ноутбук.       — Вы чего?       — Ты зачем полез в чужие папки?       — Я проводник открыл просто. Эта первой выскочила.       Они немного поперетягивали ноутбук, не сильно, больше играючи, и как-то сползли на пол. Ноут все еще был зажат между ними.       — Ой, да забирайте вы свой компьютер, — Слава вдруг выдернул руки.       — Прекрасно! — Мирон задвинул лэптоп под тахту.       Слава облизывал безымянный палец:       — У меня вообще кровь из-за вас, — пожаловался он, демонстрируя Мирону ранку на подушечке.       — Не из-за меня, а из-за любопытства.       — Вкус странный. Вообще все странное. Не как под травой. Лучше гораздо. Мир такой вроде бы тот же, а другой. Пальцы другие, кровь на вкус другая, стена другая, волосы другие, — Слава поочередно поперебирал пальцами, показал на стену, взъерошил прическу. — Волосы вообще, блядь, охуенные, – он потянул чуть сильнее. — Попробуйте!       — Я постригся, — Мирон разочарованно скользнул пальцами по стриженому затылку. Как маленький приятный электрический разряд.       — Бля, у вас же своих нет, — Карелин запихал ладони себе в вихры. Его, судя по всему, крыло конкретно. Он пропускал отросшие, пушащиеся после мягкой озерной воды волосы сквозь пальцы. — Как будто живого медведя гладишь.       Слава закончил с прической, погрыз немного свои губы, потом чуть наклонился вперед к Мирону и ткнул ему указательным пальцем ровнехонько в середину лба.       — Какая у вас тут складка. Думаете больно много, — Карелин попытался растянуть кожу, но Мирон из вредности нахмурился еще сильнее.       — Меня спасет только ботокс или волшебная пыльца фей.       Слава склонил голову к плечу, посмотрел, как скульптор на кусок мрамора, думая, что отсечь, а потом подался вперед совсем близко и лизнул Мирона прямо от кончика носа, через лоб и до макушки.       — Вот у вас глаза выпучились, и складка исчезла. Нос на вкус костистый, лоб кожистый и голова уже такая колючая, как маленькая ёлка. Ну или когда телке на третий день после бритья куни делаешь. Такое же ощущение. Хотя нет, у девочек мягонько, а у вас тверденько.       — Охуеть тебя развезло, — рука Мирона вольготно разместилась на Славиной шее.       Слава снова наклонился вперед и лизнул, но теперь уже от подбородка по щеке, виску и вновь по ежику. Слюна высыхала на воздухе, кожу холодило. Мирон взял подол чужой футболки, задрал его. Ткань скаталась в валик по груди. Свободным краем вытер собственный нос, щеку и лоб. Слава в этот момент пытался лизнуть другую щеку, но был остановлен.       — А как же «кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую»?       — Так ты бей, а не облизывай.       Слава развел руки в стороны, как обезьянка с тарелками, шуточно готовился нанести удар. Хотя какая он обезьянка? Кинг Конг — молодые годы. Дикое природное явление. Мирон еще крепче накрутил черную ткань футболки так, что она начала трещать и грозила разлезться по швам. Слава этого не замечал, он обхватил лицо Мирона обеими ладонями и лизнул ровно по верхней губе, выдохнул и провел по контуру нижней. Замер. Долго смотрел. Глаза в глаза, зрачки в зрачки, нос к носу. Идеальное совпадение.       Мирон поудобнее обхватил под челюстью, надавил. Слава заупрямился. Мирон нажал сильнее, упираясь кончиками ногтей в уголки губ. Должно было быть больно. Когда-то он так же пытался заставить пса своей девушки открыть пасть, чтобы запихнуть в глупую псину таблетку. Сейчас он пропихивал в Славино горло свой язык.       Слава принял его как лекарство. Отвечал, жрал чужие губы. От тактильных ощущений сносило крышу. Хотелось трогать, гладить, царапать, облизывать. Карелин запустил руки под футболку Мирону.       «Ребра очень прикольно пересчитывать. Забавно толкаться мизинцем между ними, пытаясь зацепить кость. На груди волосы, интересно их трогать раскрытой ладонью. Они щекочут центр. Можно упереться двумя пальцами в ямку у ключиц. Вылезти обеими ладонями через воротник к горлу кракеном, огладить руками шею, царапнуть кадык. Все, теперь ты как в наручниках, зато пальцами можно обхватить лицо Мирона и опять его поцеловать. Хуе-мое, почему так хорошо? От травы так не крыло никогда. От нее тупняк и расслабон, а тут тебе под кожу пустили светящихся рыбок, и они шныряют, разнося свет. И хочется, сука, нежности. Не траха какого, член вообще на все это как-то вяло реагирует, а именно чтобы тебя трогали, гладили, кусали. Самому хочется трогать, гладить, кусать».       Слава упал на спину, утягивая за собой в глубину, ближе к полу. Мирон все-таки вывернулся из футболки, сел Карелину на бедра и оценивающим взглядом окинул тело под ним. Слава попытался накрыть ладонями соски. Получил тычок в солнечное сплетение и полез опять. Его заставили вытянуть руки вдоль тела, как солдатик, ладони придавили коленями. Больно. Мирон прищурился. Давление исчезло. Ладони мягко огладили и отпустили. Слава закинул руки над головой, типа смотрю, но не трогаю. Бока покрылись бисеринками пота, со лба текло. Мирон поцеловал его. Поцелуй получился омерзительно-прекрасным: мокрым, зубы столкнулись, пропахав борозду по слизистой, отростки языка пытались ощупать друг друга. Встреча в верхах. Дышать все-таки было надо. Разлепились.       Мирон аккуратно, нежно вытер большим пальцем слюну у Славы на подбородке. Карелин поймал мизинец губами, лизнул складку между пальцами, взял ладонь и водрузил себе на глаза. Мирон поцеловал снова. Можно есть в темноте, а можно целоваться. Дыхания не хватало. Лбом Мирон прижался к тыльной стороне руки. Слава чувствовал, как грудь ходит ходуном — не его грудь, хотя и его тоже. Он выскользнул из-под ладони, поднялся вверх, цепляясь за плечи, и ухватился зубами за мочку уха. Аккуратно потянул. Они, как лошадка-качалка, качались из стороны в сторону. Слава подхватил вальсовым движением Мирона под спину и уложил на пол.       Мирон коленями сжал Славину талию, пока ему тыкались губами за ухо, вели носом по шее, чуть придавили кадык, проверили, как он движется под кожей. Слава прочертил линию по груди, сползая все ниже и ниже, пока не уперся лбом ровнехонько под пупок. Дышал он хрипло, заполошно, и это не от страсти, а от таблеточной химии. Карелин напоминал медузу: бескостный и безвольный.       — Пить хочется, — прошептал он и облизал губы, язык коснулся дорожки волос, уходящей за пояс.       Мирона как током прошибло.       — Давай я принесу, — он попытался подняться, но Славе нравилось бодаться с его животом. Все-таки его удалось отлепить от себя и привалить к тахте. Мирона потихоньку начинало отпускать. А вот Славу все еще штырило. Он стал очень вялым, но болтливым.       Минералка на столе нагрелась, и ее даже трогать было противно. Бутылка казалась липкой, пришлось доставать новую. По дороге натянул рубашку, сушившуюся в ванной. Влажный хлопок довольно неприятно чувствовался на теле, в котором обострен каждый нерв. Но надо было одеться. Это единственная здравая мысль, которая нашлась на тот момент в голове.       Слава пил жадно, поперхиваясь, он был весь в поту. Мирон помог снять футболку, вытер ей лицо, спину, руки. Карелин был похож на больного в горячке. Снова включили музыку на компьютере. В этот раз это оказался БГ. Что-то из совсем старого.       — Говорили, что нет русской музыки? Или я так английский нашпрехался понимать? — Карелин вытянулся вдоль тахты, закинул на нее ноги, но сам остался на полу. Мирон сел рядом. Слава довольно быстро переполз и устроил голову на его коленях. — Как же мне хорошо, — страдальчески сказал он. Мирон подул ему на лоб. Слава водил по клеточкам на шортах пальцем, дышал он уже ровнее.       Так они и просидели: музыка, сумрак летнего дома, солнце все-таки прорывалось через края одеял яркими стрелами. Кажется, что они даже о чем-то разговаривали. В основном о всякой ерунде. Иногда Слава целомудренно трогал губы Мирона. Тому нравилось, но он отплевывался. Пальцы мешали говорить.       Наконец Слава снова обрел свои кости, а на них мышцы. Это позволило ему принять вертикальное положение. Мирон вытащил из-под тахты Славину футболку, отряхнул от пыли и с извиняющимся видом отдал владельцу. Карелин с полминуты соображал, как вернуть на себя предмет одежды, но справился сам.       — Я пойду, — сказал он немного сипло. Это от холодной воды и двухчасового пиздежа.       — Дорогу найдешь?       — Да, все норм. Это же не ЛСД, руки из люков не полезут. Главное — не полезть обниматься с березками. Приятно, наверное, будет.       — С березками не надо, — ответил Мирон серьезно и пригладил Славины вихры, стараясь придать им менее безумный вид. — С ментами тоже не надо.       — Можно мне еще воды?       — Бери на кухне.       Слава выпил теплую минералку, поставил бутылку на стол прямо посередине собственного сочинения.       — Я тогда листочки потом заберу?       — Потом заберешь, — спокойно ответил Мирон. — Я двадцать восьмого вечером возвращаюсь. Тридцатого педсовет.       — Я в обед двадцать девятого зайду. Буду готовиться. Английский, неправильные глаголы, все дела.       — Готовься.       В прихожей Карелин долго пытался завязать кроссовки, Мирон щелкнул выключателем. Слава зажмурился:       — Блин, как стамеской в голову.       Федоров задушил в зародыше желание завязать ему шнурки и поскорее выпроводить. Мысли о незаполненных отчетах вновь начали его терзать.       — Я пошел. Хорошего вам отпуска.       — Тебе тоже хороших каникул.       Мирон захлопнул обитую дерматином дверь, быстро повернул ключ, накинул цепочку и привалился спиной к вешалке. Мысли уже почти прояснились. Нужно заполнить документы, отнести их в школу, отдать охраннику, собрать вещи и на попутке уехать в Питер. Утра дожидаться не нужно. Мало ли кто может прийти утром.       На кухне Мирон выкинул на треть полный зеленый блистер в ведро. Поднял табуретку, поправил клеенку — спокойная, монотонная деятельность помогала не думать о случившемся. Мирон достал отчеты, аккуратно заполнил одну строчку за другой. Положил ручку. Собрал все в стопку. На часах было девять вечера. Охранник еще не должен был закрыть ворота.       В школе на всем первом этаже окна были открыты нараспашку. По коридору гулял ветер. Охранник встретил Мирона дружелюбно, он явно скучал один. Сторож должен был прийти к десяти. Отчеты были приняты с благоговением:       — Я Белле Андреевне на стол положу, — охранник загремел ключами. — Документы все-таки.       — Можете у себя оставить. Завтра утром передадите Фирзовой и Рябининой.       — Вот как придут, так я кабинет директора открою, документы оттуда возьму и им отдам. А так им положено у директора лежать. Погодь, я сейчас.       Охранник зашаркал по коридору в сторону директорского кабинета. Из его каморки доносился звук портативного телевизора. Шел футбол. «Челси» против «Манчестер юнайтед».       Мирон стоял перед длинной вереницей зеркал напротив раздевалок. Светло-голубая рубашка — наследие офисной жизни — была застегнута кое-как, капилляры в глазах полопались, губы потрескались. Хотя никто ему и слова не скажет: жара, все выглядят плохо. Он тут сам себе строгий судья. И не во внешнем виде дело. Мирон рассматривал свое отражение. Поправил рубашку, застегнулся под горло, потом верхние пуговицы все-таки расстегнул. «Самобичевание к самоповреждениям не ведет» — вспомнился любимый афоризм учительницы математики из его питерской школы.       «Гребаный Макаренко, Песталоцци из средней полосы империи. Надо себя премировать за смелость и выдержанность. Молодец. Учитель года. Настоящий педагог. Угостил великовозрастную деточку конфеткой, но хватило сил не выебать, разложив на тахте. Тлетворное влияние Запада, плохое воспитание, незакрытый гештальт, половая невоздержанность? Что назвать причиной? — костерил себя Мирон. — Все начинается с семьи, кажется?»

***

      Где бы они ни жили, к отцу всегда приезжали гости, обычно в период каких-нибудь симпозиумов и конференций. Портрет их был до боли одинаков: русский еврей, получивший образование в хорошем техническом вузе СССР, эмиграция, аспирантура за рубежом, профессорское место в каком-нибудь западном университете. Психологически они были как под копирку: уверенные в своем интеллектуальном превосходстве грубоватые ученые, придерживающиеся довольно странной философии. Больше повезло в жизни тем, кто успел жениться до отъезда. Тихие жены заботились о детях и любимых мужьях, пока те ковали науку. О личной жизни думать не приходилось. Не было нужды вникать в весь этот западный гендер-шмендер. Хуже приходилось тем, кто уезжал в далекие дали один. В этих людях цинизм просто клокотал. Они заводили романы со своими ассистентками, обещая место постоянного преподавателя после докторантуры. Девушки сосали и пахали на протяжении пяти лет. Потом место, естественно, не находилось, и они отбывали в поисках лучшей доли куда-нибудь в Китай работать «за плошку риса в китайском университете». На их место приходили другие. Высшим пилотажем считалось, когда у тебя было две-три таких одновременно. Еби все, что движется, главное, не жертвуй ничем ради хрени, которую называют любовью. Любви нет — это обман, придуманный капиталистами, чтобы продавать шоколад на день святого Валентина. Жертв достойна только наука. Иногда Мирону казалось, что его благополучие принесли ей в жертву. Впрочем, мысли он эти старался гнать от себя. Они же ехали за лучшей жизнью для всей семьи. Ведь так?       Как-то за столом, подвыпив, отец и двое его приятелей вспоминали общих знакомых. Мирона приглашали иногда послушать «умных людей», папа до последнего надеялся, что из него выйдет физик или математик, а не гуманитарий. Так вот вспомнили какого-то общего коллегу. Специалиста по плазме твердого тела.       — Он же в Бостоне сейчас? — уточнил отец.       — В Калифорнийском. Перевелся после скандала, — сказал один из гостей, математик из Мюнхена.       — С аспирантками надо было меньше спать, — ответил физик из Тель-Авива.       — Если бы с аспирантками, — математик поиграл бровями многозначительно. — С аспирантом.       — Ну если ты шпилишь, а не тебя, то с энергетической точки зрения, наверное, все равно с кем спать. Греки на этом целую культуру построили. Баб к ногтю прижали и сами философствовать начали. Кстати, великую цивилизацию создали, — почесал бороду физик. — Хотя нынешние пидоры мозг похлеще баб ебут.       — Моя вот мне не ебет, — похвастался математик.       — Ну ты себе из Тайланда выписал жену и рад, — сказал отец. — Потом она родственников своих притащит, и устроят они тебе веселую жизнь.       — Я ее обратно сдам и новую выпишу по каталогу. Система работает. Сбоев не дает.       — Пришлют тебе транса какого-нибудь подержанного.       И дальше все в том же духе и примерно об одном и том же: сплетни и выяснение, у кого индекс цитируемости выше.       Мирону нравились девушки. Ну очевидно же, что они классные: у них вишневые губы, мягкие груди, и они вкусно пахнут. Это простая биология, в конце концов: самец и самка, болтик в гаечку. Не сказать чтобы Мирона в подростковом возрасте девушки не часто одаривали своим вниманием, хотя скажите, кого они одаривали. Скобки на зубах и «Властелин колец» под мышкой не сделают тебя самым популярным мальчиком в классе. Но потом жизнь как-то более или менее наладилась. Первая подружка, первый поцелуй, первый довольно неловкий секс. Дело пошло. Оказалось, девушкам нравятся и умные парни. Мирон понял, что главное его достоинство не мускулы, которых особенно не было, а умение красиво ездить по ушам, быть милым и интересным. Потом оказалось, что его милость очень даже котируется: он нравился семьям девушек, с которыми встречался. Интеллигентный парень, который не полезет к их доченькам под юбку на первом свидании. Впрочем, внешность бывает обманчива, да и желание девушки залезть в чужие брюки тоже не надо сбрасывать со счетов.       В жизни каждого взрослого человека бывает определенный набор таких моментов, которые потом, много лет спустя, кто–то называет в кресле у психоаналитика «первым своим гомосексуальным опытом», а кто-то ржет, собравшись с настоящими пацанами в бане и вспоминая молодые годы под водочку и «Сектор Газа». Мирон мог припомнить не меньше и не больше других: членами мерились в подростковой раздевалке, дрочили в лагере для прикола на скорость, один раз засосался с парнем во время угарной пьянки в старших классах. Все. Мужики в стрингах не являлись ему во снах, гей-порно вызывало смех, он не пялился часами на точеный профиль однокурсника. А вот поди ж ты, случилось и с ним. Это был тот неприятный год, когда он поступил, уехал из дома и вылетел из Оксфорда. Официальная причина — биполярное расстройство. А неофициальная? Стеночка, тяжелая жизнь, невозможность прижиться в обществе снобов? Хрен знает. Возвращение в родительскую квартиру было болезненным ударом по самолюбию. Сколько таких ударов было до и сколько будет после? Полежав недельку под таблеточками носом в обои, Мирон выкинул все и начал как-то жить: пытался найти работу, гулял, ходил по каким-то впискам и вечеринкам. Делал все, чтобы не приходить домой, где на него, как казалось тогда, молчаливым укором смотрят родители. Бывало так, что шел на подработку, потом вечеринка, вписка, другая вписка, просыпался и ехал из чужой квартиры на работу. Алкоголь и легкие наркотики были элементом программы нехитрых развлечений. Впрочем, Мирон старался не злоупотреблять: никаких опиоидов и прочей страшной фигни. Он почитывал кое-какую литературку, а круче литературки были примеры двух одноклассников, которые уже получили свои «шесть футов под».       Так и жил. Как-то на одной из вписок он, уже хорошо принявший, плюхнулся на диван к незнакомому парню. Они разговорились. Парень был приезжим, откуда-то с территории бывшей Югославии. Мирон за давностью лет забыл, как его звали, поэтому про себя именовал его Милорадом в честь известного писателя Павича. Шот за шотом, слово за слово, народ потихоньку расползался. Они остались в комнате одни. Тут-то Мирона повалили на диван и принялись целовать. Целовали довольно-таки приятно, но дело было в том, кто его целовал. Три минуты таких поцелуев и его выебут. Он затрепыхался, задергался, замахал руками, пару раз попал в челюсть, заехал в солнечное сплетение. Его оставили в покое. Он сел, пытаясь отдышаться. Его несостоявшийся насильник, хотя в этом случае правильнее было бы назвать его любовником, обиженно тер челюсть:       — Мог бы и словами сказать, Мир, я думал, тебе понравится.       — Что понравится? — Мирон вцепился обеими руками в рубашку Милорада. — Ебля в жопу?! Нет уж, чувак! — он так резко приблизил лицо, что заехал лбом по лбу. Охнул, отодвинулся.       — Вот ты, оказывается, какой, — Милорад облизнулся и положил Мирону руку на ремень. — Знаешь, я буду не против, если меня выебешь ты. Ты злой. Мне нравится, когда пожестче.       Мирон взвился, и началась настоящая драка. Ну как настоящая? Они немного покатались по полу, награждая друг друга пьяными тычками. Пока Мирон не обнаружил, что сидит верхом на длинном Милораде и, вцепившись ему в волосы, шепчет какую-то нецензурщину на смеси русского и немецкого. Самое главное, что у него стояло хорошо и крепко, хоть сейчас в рекламу «Виагры». У Милорада закатились глаза, судя по всему, он был в восторге. Короче говоря, они поебались. Вернее, Мирон его выебал. Хорошо, что на вписке повсюду валялись презики, а вот смазки не было, так что пришлось попотеть.       Утром, мучаясь похмельем и предаваясь саморефлексии, Мирон смог себе признаться, что ему понравилось. Не в том смысле, что он стал теперь по мальчикам, а понравился сам процесс. Нравилось верховодить кем-то большим и сильным, нравился адреналин по венам, смесь страха и возбуждения. Когда-то в средней школе он мечтал хорошенько навалять по морде своим одноклассникам, но валяли обычно ему. Мирон мог только подняться, сжать зубы и идти дальше. Воспоминания о школе почему-то всплыли во время секса, наложились на алкогольное опьянение, и как-то все сошлось в одно. Он дергал Милорада за волосы, кусал за плечи и драл так, как никогда бы не решился оттрахать ни одну девушку, он же не зверь ебаться на сухую. То, что обошлось без серьезных травм для обоих – это чудо. Короче говоря, Мирон Янович посмотрел той ночью в глаза собственной темной стороне. Вот такая вот хуйня. Потом было подобное еще пару раз. Не с тем парнем, Милорада он больше не встречал, а с другими. Высокие, светловолосые, довольно языкастые, похожие на тех, кто задирал его в школе. Удивительно, что они отдавались ему безропотно, подчинялись, как сучечки. Довольно крипотная штука, кстати, получалась. Ему плевать было на то, что ему говорили эти лощенные дрыщи, он хотел ткнуть их лицом в подушку и выебать. Психотерапия годы спустя. Психодрама, закрытие гештальта. В привычку такой секс у Мирона не вошел. Мирон сам себе не нравился в этом взвинченном и напряженном состоянии, ну и понятное дело, что такие вещи должны были кончиться когда-нибудь плохо: СПИД, изнасилование, публичный скандал и много других неприятных вариантов. Например, вывоз в лес в мешке по частям. Мирон потом узнал, что Милорад был сыном какого-то балканского мафиози по прозвищу Психопат. Короче говоря, вернуться на тропу стопроцентного гетеросексуализма было легко. Мирон со своими девочками груб не был, ну если только просили. Но это так, ролевые игры. Сам мог позволить на себя и ошейник надеть, ну и отшлепать мог, но без крови и жести. В постели стыду не место, когда все добровольно и всем на радость. Но вот как это отозвалось много лет спустя.       Мирон успокаивал себя тем, что, во-первых, начал не он, во-вторых, в дело были вовлечены хрен знает какие таблетки, а в-третьих, этот инцидент, скорее всего, подведет черту под частными уроками английского с Карелиным. Он проспится, ужаснется, возможно, придет бить морду учителю-педику, никого не застанет дома, за месяц остынет и пойдет кланяться в ножки Оксане. Мирон был сам готов ее просить о том, чтобы она учила Славу. Потому что их совместные уроки стали сползать в какую-то не ту плоскость. Карелин, видимо, решил, что они с Мироном Яновичем друзья или по крайней мере кореша. Этого еще не хватало.

***

      Месяц отпуска пролетел после тоскливого прозябания в Усть-Рыбинске как целая жизнь. Дима, Кёниг, выступление, больше похожее на пьяную вечеринку, поездка к Балтике, троллинг Бабангиды, который зассал прийти посмотреть в лицо своим оппонентам, Москва, новые знакомства, общение с прекрасными девами. Мирон еще раз убедился, что он совершенно точно по девушкам. По крайней мере, он реагировал на них однозначно положительно, как и они на него.       Дима рисовал перед Мироном невероятные перспективы их творческого союза. Нужно было лишь написать совместную книжку, напечатать ее (лучше в Берлине), пихнуть пару хороших рецензий — и успех в кармане. Во Второй имперской федерации с культурой было не то чтобы очень хорошо. В телевизоре царили одиозные журналисты и надоевшие всем нафталиновые звезды эстрады, читательский интерес удовлетворяли низкопробные детективы или переводы иностранных бестселлеров. Молодежи предлагалось скакать под поп-музыку и радоваться жизни. А молодежь хотела слышать голос себе подобных, кричащий вместе с ними об их проблемах, мечтах и чаяниях. Пока в поэзии царила полууголовная эстетика и эстетика золотых бентли. Про свою тяжелую жизнь рассказывали богатые мажоры. Поэтому тексты Мирона так удивительно срезонировали в интернете. Конечно, успех их был почти случаен и серьезной материальной прибыли не принес. Но стихи некоего «Оксимирона» можно было найти в любом подростковом паблике.       Дима улетел обратно в свой Берлин. У Мирона оставалось несколько свободных дней в Питере. Можно было днем бродить по городу, а вечерами тюленить в бабушкиной квартире: все-таки нужно было отвыкать от балтийского образа жизни, на носу новый учебный год. Родители позвонили утром. Мама говорила взволнованным голосом, перекрикивая шум аэропорта:       — Мирон, мы к тебе с папой прилетим на четыре дня. В городе большой симпозиум. Папу позвали.       — А как же документы на гражданство?       — Четыре дня погоды не сделают, ну подождем решения на неделю дольше. Ничего, зато увидимся.       Мирон попытался отдраить квартиру, потом плюнул на это бесполезное занятие и уехал встречать родителей в аэропорт. Мама плакала, обнимая его. Отец поджимал губы и говорил, что если бы не симпозиум, то они бы, конечно, не рискнули прилететь, но тут будут все научные светила и... Потом замолчал и тоже крепко обнял Мирона. Вместе они провели эти несколько дней. Встреча получилась теплой, но неловкой и скомканной. Они старались не касаться болезненных тем: развод, Усть-Рыбинск, Великобритания, друзья по Оксфорду и т.д., и т.п. Поэтому больше молчали и виновато улыбались.       — Я пишу стихи, — сказал Мирон после робкого вопроса мамы, как он проводит свободное время.       — Это очень хорошо. Творчество помогает справиться со стрессом и разгрузить, — закивала она.       — Наверное, это здорово, — вынес вердикт Федоров-старший, — но я твоих стихов не понимаю. Это очень далеко от того, что я знаю, умею и люблю. Это хоть нравится кому-то?       Мирон хмыкнул, вспоминая перепосты во Вконтакте, но папа прибавил довесок:       — Этот поток депрессии нравится хоть кому-то приличному? Не школьникам? Ты лучше бы попробовал себя в прозе. Напиши что-нибудь на английском. Могут напечатать.       Мирон нахмурился, но ничего не сказал. Увы, в эстетических предпочтениях они не совпадали. Отец, почувствовавший повисший социальный холод, решил смягчить обстановку:       — Ты не читал Идова? «Кофемолка» — отличная история. Ты бы мог написать что-то такое про свою жизнь в Лондоне или Берлине.       — Для меня это сейчас как другая планета.       — Ну напиши про свой Верхнелужск, что-нибудь в довлатовском духе. Ты же учитель. Явно должны быть типажи.       — Усть-Рыбинск, — поправил Мирон. — Типажи, конечно, есть, но писать про них не хочется.       — Такие мерзкие? Пьянство, деградация и подростковые беременности?       — Они нормальные, — вдруг вступился Мирон за своих учеников. — Обыкновенные дети. О чем мне писать? Как я их учу, в чем разница между предлогами on и in? Про скучные педсоветы? В них нет ничего веселого. Обыкновенная унылая бюрократия. Никаких обсуждений типа в каком роде к нам обращаться к Саше, раз Саша — агендер, и нужен ли ему отдельный туалет?       — Девчонки к тебе не подкатывают из старшеклассниц? — спросил отец, пытаясь выйти на какую-то нейтральную тему для разговора.       — Я им кажусь слишком старым.       — Ну-ну. Смотри, притащится за тобой в Лондон с брюхом какая-нибудь доярка или упаковщица с фабрики. Ты думай головой там. Твой Мухосранск — это не навсегда. Досадная оплошность. Гримаса имперского произвола. Не позволяй себе жизнь испортить окончательно. Думай, чем займешься через два года. Если своим «творчеством», — Ян Федоров выдохнул громко через нос, — то хоть рынок изучи, посмотри, что сейчас печатают. На чем можно заработать. Журнал, может, какой начнешь издавать про поэзию? Короче, не просри свою жизнь.       — Уж постараюсь.

***

      На педсовет Мирон опоздал на час: провожал родителей в аэропорт, а потом трясся по пробкам, которых в преддверии первого сентября было немало. Впрочем, никто и не заметил его опоздания. Коллеги, загоревшие и посвежевшие, разодетые по случаю, обсуждали, кто где отдыхал, и делились новостями. Еще полчаса сплетен и Белла Андреевна вплыла в актовый зал величественным белым теплоходом. Повестка была обычная: новый учебный год — к новым вершинам. Спланировали линейку, поговорили о новых возможных распоряжениях министерства и перешли к самой кровавой части представления — дележу нагрузки. Мирон надеялся получить свои «старые» классы и классное руководство в нагрузку, ну, может быть, какой-нибудь кружок на него навесят, но это неизбежность. Каково же было его удивление, когда половину его классов, особенно девятые и одиннадцатые, вознамерилась забрать Оксана. Он сначала не понял, что происходит. А потом дошло, конечно: на Имперском экзамене классы Мирона показали пусть не блестящие, но хорошие, крепкие результаты. А в классах Оксаны высокий балл получили те, кто оплачивал ее частные уроки, зато было много неудов. Премию же выплачивали по среднему баллу. И тут Мирона взяла такая досада. Все хотят на его горбу въехать в рай. Он отхлебнул чай из своей кружки — да, у него теперь была здесь своя кружка — и сказал спокойным тоном:       — Хорошо, Оксана Викторовна, хоть я и не вижу необходимости в такой рокировке, но давайте махнемся всеми классами. Вы забираете у меня второй курс колледжа. Мне надоело к ним таскаться по утрам к первой паре. Я лучше первоклашкам про алфавит расскажу.       Первоклассники были золотой жилой для Оксаны: во-первых, работать с ними по-серьезному еще было не надо, так, песенки пой, а во-вторых, родители часто нанимали репетитора по английскому для своих чад (а кто для этого подходит, как не родная школьная учительница?). Оксана сколачивала целые группы учеников из начальных классов и рубила на них неплохую капусту.       Белла Андреевна следила за их битвой, но не вмешивалась, как римский император: ждала победителя, чтобы не вызвать возмущение у «простого народа».       — Мирон Янович, боюсь, вы не сможете работать с такими маленькими детьми. У вас нет опыта.       — Ничего, я быстро освоюсь. Про вас же в колледже часто спрашивают. Скучают детки.       Оксана скривилась:       — Зачем этим птушникам английский?       — Положено по уставу, — ответил Мирон.       Внезапно Тиньковский, услышавший слово «устав», закивал, поддерживая.       — Боже мой, только не говорите, что они ходят на ваши пары и что-то делают? Я не намерена сидеть в пустом кабинете, пока эти где-то гуляют, а потом рисовать им тройки в полугодии, как вы.       — Оксана Викторовна, вы обвиняете меня в подлоге? — спросил Мирон, шипя, как удав Каа. — У меня практически стопроцентная посещаемость и строгая дисциплина. А у вас как-то иначе было?       — Скажете еще, что они что-то делают? — Оксана разозлилась не на шутку, и это должно было ее погубить.       — Не что-то, а что положено по программе. Доклады, выступления, проектная работа.       Теперь завучи закивали, как болванчики. Словосочетание «проектная работа» было модным и полезным. Его положено было использовать во всевозможных вариантах.       — И эти дурочки с маникюром что-то вам там на английском говорят?       — Не знаю, о ком вы. Девушки почти все отличницы. Впрочем, возможно, я гендерно пристрастен, и с маникюром ходят и юноши.       — И Карелин проекты делает?       У Мирона на руках вдруг волосы встали дыбом, но об их «особенных» отношениях со Славой просто никто не мог знать. Карелин тут просто кто-то вроде жупела, которым всех пугают.       — А что с ним не так? — похлопал глазами Мирон. — Ему, конечно, тяжело: у него первый язык немецкий, но он старается.       — Он же английский собрался сдавать в мае. Хочет уходить из колледжа, — сказала завуч.       — Ой, хоть бы сдал. Избавились бы от его идиотских шуточек, — сказала Белла Андреевна.       — Я не возьму на себя ответственность за его экзамены. Он отшибленный, — ответила Оксана.       — Это неэтично, Оксана Викторовна. Он же все-таки ваш ученик. Как можно так говорить? Тогда меняться классами мы не будем, — отрезал Мирон.       Белла Андреевна отвлеклась от листов с расписанием и постановила:       — Зачем эти перетасовки, пусть все идет, как идет.       В этой битве победил Мирон, но он прекрасно понимал, что война в целом им будет проиграна.       В мужском туалете Верочка привычно делилась сплетнями по телефону, прохаживаясь вдоль писсуаров. Новостей было так много, что Мирона она не заметила или решила не замечать. Он подождал секунд двадцать, ожидая, что болтливая секретарша удалится. Но не получив реакции, просто пошел в кабинку. Школа строилась по новым стандартам, так что двери в туалетах были. Не было только замков.       Вода была холодная, зато не поскупились на мыло и даже сушилки включили в честь начала года. Мирон сушил руки, когда Вера, перекрикивая шум, оторвалась от трубки и крикнула:       — Мирон Янович, а вы уже переехали из деревяшек?       — Нет еще.       — Так их сегодня же сносят. Вы не знали?       Мирон, месяц и один день отсутствовавший в Усть-Рыбинске, еще не заходил домой, поэтому не знал, что их бараки наконец-то расселили. Видимо, в тот день, когда он уехал, и повесили объявления, в которых говорилось, что нужно зайти за ордерами на квартиру и ключами в поселковую администрацию.       — Ваши документы и ключи у Тиньковского. Он, кажется, еще не ушел, — сказала Верочка, оттесняя Мирона от зеркала, намереваясь подкрасить губы. Телефон она зажала плечом и беседу так и не прервала.       Мирон, выматерившись про себя, бросился в кабинет Тиньковского. Правильно это было бы назвать «каморкой, что за актовым залом», но завхоз числил ее кабинетом. Каждого посетителя встречали огромный стол, обитый зеленым проеденным молью сукном, облупившийся сейф и три шкафа с папками. На стене были карта мира с булавками и портрет Волкова в обнимку с главой Федеральной имперской службой безопасности. Компьютер «во избежание» был накрыт одеялом из фольгизола. Просто кабинет директора ЦРУ, а не школьного завхоза.       Тиньковский любовно переставлял папочки:       — А, Мирон Янович, явились все-таки. Рад-рад, а то я уже думал составлять служебную записку. Штраф вам будет за мебель большой, конечно. Но ничего, через пару лет расплатитесь. Диван, тахта, два стола, кухонный гарнитур. У меня все записано.       — Я вывезу. Завтра утром.       — Какое там. Сегодня сносить будут. Часа через два-три подгонят бульдозер и привет.       Мирон чертыхнулся.       — Нехорошо ругаться, — Тиньковский указал на портрет президента Волкова. — Не положено.       — Хорошо, я вывезу вещи сегодня. Давайте ключ и назовите адрес.       Тиньковский издевательски медленно открыл верхний ящик стола и вытянул целую стопку листов.       — Я пойду с вами. Мне нужно сверить инвентарные номера.       Федоров не стал спорить, а подхватил свой чемодан и пошел в сторону деревяшек.       Удивительно, он жил в Усть-Рыбинске всего год, но оказалось, что вещами он зарос уже порядочно, хотя никогда не замечал в себе страсть к накопительству и умел обходиться самым необходимым. Книги, черновики, проверенные контрольные, посуду, зимнюю одежду — все это требовалось куда-то сложить. Он по дороге сообразил заскочить в «Десяточку» и попросить у скучающего охранника несколько коробок из-под бананов. Тот оставил их ему у черного выхода, где Мирон едва отбил их от посягательств какого-то дядечки-пенсионера. Тиньковский смотрел на все это с интересом, но помощь не предлагал. В квартиру он зашел сразу же, не спрашивая разрешения. Мирон решил, что будет ругаться потом, а сейчас время заняться вещами. За окном рабочие уже ставили два кузова для вывоза мусора. Книжки, одежда, мелочи — все полетело в коробки. Стулья, стол, подушки от тахты — все это можно было закинуть в любую легковушку и перевезти за пару ходок, но вот что сделать с крупногабаритной мебелью? Тиньковский педантично лазил под днища и вычерчивал что-то в своей книжечке.       — В Усть-Рыбинске есть грузчики? — спросил Мирон.       — Есть, но, боюсь, сегодня вам уже не найти никого. Суббота. Последние выходные перед началом нового учебного года. Все в Питер поехали за вещами.       — Справлюсь своими силами, — сказал Мирон и побежал по скрипящей лестнице.       Тиньковский не отставал. Своим поведением он напоминал занудную NPCишку из квестовой компьютерной игры, которая слоняется за главным героем по уровню и говорит приблизительно один и тот же набор фраз.       — Юрий Олегович, а вам не надо к Первому сентября готовиться? Китель гладить или пряжку на ремне полировать? — попытался слить его Федоров.       — Я хочу знать, что случится с вверенными мне вещами, Мирон Янович. Люди любят оправдывать свое разгильдяйство.       Мирон прошелся мимо магазинов, где обычно крутились колдыри, но ни одного там не было. Что же за невезуха. Вышел на площадь, куда прибывали автобусы. И о чудо, там под покрытыми серой пылью липами (привет от цементного завода по соседству) стояла грузовая газель с кемеровскими номерами. Из-под нее торчали две пары мужских ног и две пустых бутылки кефира. Мирон рванул к машине.       — Уважаемые, — начал он, используя классику местного обращения. Товарищами тут уже никого не называли, а над господами смеялись. — Уважаемые, а это ваша газель?       Длинная пара ног зашевелилась, и наружу выполз молодой, но уже довольно бородатый мужик.       — Наша.       — Мне вещи срочно перевезти нужно. Тут по городу. Но срочно. И грузчики нужны.       — Много вещей?       — Мебель в основном, но есть и коробки с книгами.       — Лех, поможем?       Из-под газели вылез Леха. Он был светловолос, поменьше ростом, но довольно крепкий. Было видно, что физической работы парни не гнушаются, но и на простых работяг похожи не были.       — Миш, да что же не помочь, если в цене сойдемся.       — Три тысячи, но если что, я в понедельник смогу на карточку кинуть. Мне как раз аванс придет. Реально, ребят, очень нужно.       — Да мы тут еще в понедельник будем. Зайдем сами за деньгами, если что. Но трешки хватит.       Первую порцию вещей загрузили лихо. Мелочь всякую: коробки с вещами, стол, полки, табуретки и колченогую вешалку. Газелька поплутала по соседним переулкам и вылетела к Новой стройке. Машину трясло. Дорога была засыпана щебенкой и ждала асфальтового катка. Ждала она его с прошлого мая, да так и не дождалась. Тиньковский полез в газель с остальными, но в погрузке участия не принимал, а больше мешал и лез под руку с советами. Алексей с Михаилом смотрели на него неодобрительно, но то ли из уважения к Мирону, то ли из-за нежелания ссориться посреди работы молчали.       Пока вытаскивали вещи из авто, Мирон поднялся в квартиру, чтобы открыть дверь и посмотреть, что ему досталось. Двушка. Свежие, безликие, «социальные» обои, такая же сантехника, довольно большая кухня, крошечная прихожая, балкона не было. Из окна вид на весь Усть-Рыбинск. Мелкие домишки, за которыми горбились цеха заводов, где-то вдалеке чернел лес. Зимой будет красивый белый холст за окном, прям Брейгель. А вот осенью захочется скинуться.       Мирон вернулся на лифте вниз, ребята натолкали в кабину коробок.       — Езжайте наверх, мы на втором лифте приедем с остатками.       Мирон согласился. Работать надо было быстро. Бульдозер должен был приехать в ближайшие час-два. Лифт вздрогнул и поплыл. Внезапно кабина завизжала, заскрипела, свет замигал и потух. Лифт остановился. Мирон потыкал во все кнопки. Никакой реакции. Фигово. Попытался разжать двери, но они, похоже, были противовандальные, и ничего не вышло. Пришлось орать. Обнаружили его быстро.       — Свет, похоже, выключился, — проорал Михаил.       — Включат, наверное, скоро, — подбодрил Леха. — Мы пока оставшиеся вещи перевезем.       — Вам третий грузчик нужен будет. Шкафы тяжелые.       — Думаете, ваш хрен с горы не поможет?       «Хрен с горы» — это про Тиньковского.       — Сомневаюсь.       — Ладно, по ходу разберемся, — утешили Мирона и парни ушли. Мирон уселся на коробки с книгами и стал ждать. Время тянулось нескончаемо медленно. Достал мобильник, полистал переписку. Сеть тут не ловила. Постучал по кабине, еще раз потыкал по кнопкам, больно ударился ногой. Опять сел на коробки. На какое-то время Мирон задремал.       Лифт заскрежетал опять. Кто-то пытался открыть дверь снаружи.       — Эй, — крикнул Федоров.       — Ты там? — послышался голос.       — Здесь я. Вы кто?       — Я ремонтник.       — Что с лифтом?       — Авария. Свет во всей высотке отключили. До утра, наверное.       — Двери мне открой.       — Сложно, — глухо отозвались снаружи.       — Ой, бля, тут ни поссать, ни посрать, ни пожрать. Я тут ночь, что ли, сидеть должен за здорово живешь?       — Потерпи, мужик. Не ссы, в смысле не бойся. Тут конструкция хитрая. Я домкрат принесу.       И опять тишина.       Мирон попытался как-то открыть двери изнутри, но куда там. Ударил рукой по кабине. Расшиб костяшку о какой-то выступ. Не его день, просто не его. Спокойствие, хорошее настроение и планы растворились во мраке лифта. Это же тюрьма, как есть тюрьма. Не лифт в смысле, а Усть-Рыбинск. Тюрьма, потому что он здесь себе не хозяин, даже для перевоза трусов и продавленного дивана за ним ходит соглядатай, причем не по служебной инструкции, а по зову сердца. Край вертухаев какой-то.       По коробу заколотили.       — Мы все перевезли! — это был Леха. — У подъезда выгрузили.       — Слесарь должен прийти скоро!       Сели ждать слесаря. Время текло, его не было. Алексей с Михаилом попытались открыть двери, но тщетно.       — Ребят, а Тиньковский где?       — Да у вещей стоит. Бдит, чтобы диван никто не спер.       — Позовите его сюда.       Мирон попросил Тиньковского заплатить ребятам и отпустить, но тот уперся:       — А что с вещами?       — На улице пока побудут. Дождя не обещали.       — Нет, так нельзя.       — Юрий Олегович. Заплатите, пожалуйста. Когда меня отсюда вытащат, я вам все отдам.       — Если не вытащат?       Мирон порадовался за Юрия Олеговича. Ему очень повезло, что между ними были толстые листы металла.       — Давайте без фантазий. Отдайте деньги. Меня достанут. Я найду грузчиков — они поднимут все.       — Если не найдете?       — Значит, мебель постоит на улице до утра! Пока лифт не включат! Никому трехногий стол не нужен, — нечеловеческим голосом проорал Мирон.       — На это я пойти не могу. Это должностное преступление, — ответил Юрий Олегович и, видимо, покинул лестничную клетку.       Мирон заскреб ногтями по металлу в бессильной злобе. Он остался один. Снаружи доносились какие-то звуки, а может, это заскучавший мозг подкидывал ему развлечение. Мирон чувствовал себя то Ионой, застрявшим в чреве кита, то младенцем, спрятавшимся в чреве матери. Впрочем, через какое-то время он стал ощущать себя мужиком, которому до зарезу нужно в туалет. Мочиться на пол было не вариант: темно, кругом вещи, и сидеть в луже мочи не улыбалось. Пришлось слепо шарить по коробкам. Нашелся какой-то то ли графин, то ли кувшин. Мирон вздохнул и расстегнул ширинку. Стало легче. Главное, в темноте не перевернуть сосуд.       Опять можно косплеить Иону, хотя Мирон ощущал себя скорее злобным джинном тьмы. Не повезет тому, кто выпустит его из заточения. Ох, не повезет.       Снаружи послышался скрежет, матюги, скрежет, крики, и двери наконец открылись. Мирон зажмурился от направленных на него фонариков.       — Мужик, хватайся, — сказали ему сверху. Пол был где-то на уровне шеи. Мирон молча взял коробку и пихнул ее наверх. Слесари решили не отказывать ему в помощи. Подняли коробки, потом вытащили Мирона. Тот вспомнил про кувшинчик, но лезть обратно во тьму не решился.       Лифт застрял ровнехонько на девятом этаже. Мирон хоть за это поблагодарил судьбу и затолкал коробки в тамбур.       На улице были уже плотные сумерки. Дверь в квартиру была открыта. Мирон шагнул в прихожую, заставленную двумя письменными столами. Парни, видимо, поднимали вещи на руках, интересно, с помощью Тиньковского или без? В ванной шумела вода. Мирон свернул на кухню. Сначала он увидел чью-то рубашку, пристроенную сушиться на открытом стеклопакете, а потом долговязую фигуру. Он не поверил своим глазам. На кухне, теперь обставленной советским гарнитуром, на табурете сидел в одних трусах Слава Карелин. Он что-то смотрел в телефоне.       — Так, — сказал Мирон, нервно облизываясь.       Карелин дернулся и поднял голову. С волос у него текла вода, и сам он весь был только из душа.       — Что тут происходит?       — Хлопчик нам помог вещи поднять, — донесся голос из-за спины. На кухню вошел Михаил. Он вытирал голову футболкой.       — Это я понял, а почему вы все голые и мокрые? — спросил Мирон. — И где Тиньковский?       — Оргия у нас тут была! — ответил из ванной Алексей.       Слава вдруг весь вспыхнул, аж до кончиков ушей. В сумерках это было не видно, но стоявший рядом Мирон это заметил.       — Тиньковский там бабу в мозг ебет. Она нас какой-то химозой облила за то, что мы слишком громко вещи таскаем и ей, бедняге, мешаем спать после смены.       — Смена у нее, видимо, на ликеро-водочном заводе была, судя по запаху, — из ванной вышел Алексей. — Жжется, кстати, — почесался. — Слав, ты как? На тебя же сильнее всего попало?       Карелин повел плечом и потянулся к лежащим на столе джинсам:       — Нормально. Уже не чешется. Это просто ацетон был.       — Мы у тебя в кухонном шкафу, когда отвинчивали со стены, «Фейри» нашли. Им помылись. А то непонятная едкая фигня, — сказал Михаил.       На кухню, расталкивая всех присутствующих, вошел Юрий Олегович. С него капало что-то белое. Сразу запахло кислым.       — Ванная там, — махнул Леха. На Тиньковского он смотрел со злобным умилением.       — Облила меня, сука такая, какой-то херней. А если это бактериологические отходы? — заныл Тиньковский.       — По-моему, это кефир. У вас кефирный гриб на плечах остался, — сказал Слава прищурившись.       — Карелин, что вы можете понимать в биохимической безопасности страны? Я все-таки не последнее тут лицо. Я выйду из строя, и вся школа останется беззащитной. Тогда враг сможет нанести удар.       Юрий Олегович посмотрел на Мирона и ушел в ванную.       — Твой начальник? — спросил Михаил.       — Завхоз школьный.       — Редкий мудак. Жаль, она его не кислотой.       — Если бы она его кислотой, то тут бы уже наряд ОМОНа был.       — Не удивлюсь, если она его сама вызовет. Скажет, что завхоз ее за сиськи хватал и пытался склонить к противоестественной связи посредством ножки табуретки, — сказал Михаил.       — Я выступлю свидетелем со стороны потерпевшей. Подтвержу коварные планы этого мудилы, — Леха сел на табурет.       — Ладно, пришел час расплаты. Сколько, ребят, я вам должен?       Леша и Миша переглянулись.       — К трешке накинь пятихатку, как и договаривались.       — Вы же тащили на девятый этаж!       — Во-первых, нам тебя чисто жалко, начальник у тебя редкий гондон, во-вторых, мы не одни тащили, Тиньковский нам помощника нашел, — Михаил ткнул в Славу. — Но с ним сам разбирайся. Он же тебя знает?       — Я его учу. Он мой студент.       — Свезло тебе, студент. Парашу за контрольную не влепят, — хохотнул Михаил.       Мирон подошел ближе к окну, чтобы достать купюры из кошелька, чуть запнулся о Славу. Тот вскочил, давая дорогу. Они оказались друг к другу очень близко. Мирон случайно задел рукой с кошельком по Славиному животу. Повисла неловкая пауза. Мирон взял Славу за плечо и аккуратно подвинул. Тот вздрогнул, пошатнулся, ударился бедром о стол, взял еще влажную рубашку и начал одеваться.       Тиньковский вышел из ванной мокрый, но немного успокоившийся:       — Мирон Янович, с вас магарыч. Новоселье надо отметить.       — Может, новоселье как новосел вселится? — подал разумную идею Михаил.       — Вы как не русский человек какой. Квартиру нужно обмыть, — твердо сказал Тиньковский. — А то я еще не смотрел, не обили ли вы углы у шкафов. Тащили-то кое-как.       — Ну без вашего ценного руководства как мы шкафы на девятый этаж подняли бы!       — Будет вам магарыч, — ответил Мирон.       «Десяточка» еще работала. Мирон купил колбасного сыра, шпроты, нарезку вялой докторской, половинку хлеба и две чекушки водки. Сегодня была праздничная акция «две "Урожайной" по цене одной». Народ гулял. Увидев алкоголь, Юрий Олегович завозился. Он уже расстелил на столе невесть откуда взявшуюся районную газету. Михаил и Леха сидели рядом. Слава подпирал холодильник. Мирон сгрузил продукты на стол и встал около раковины, поглубже в темноту. Сумерки были все гуще и гуще.       Выпили первую. Мирон закусил толстым куском сыра. Пьянеть он не хотел. Ребята вообще чуть-чуть пригубили. Бутерброды их интересовали больше. Зато Слава выпил залпом половину пластикового стаканчика. Тиньковский хлопнул полный до краев и тут же потянулся за вторым.       — Ну, за переезд!       Выпили, не чокаясь, все-таки пластиковые стаканы, а не стекло. Мирону казалось, что он на поминках. Хоронили его свободную и нормальную жизнь, хотя когда она была нормальной?       Вторую бутылку завхоз пил один. Его быстро развезло. Язык стал заплетаться. Он запел:       — Не для меня придет весна...       Однако поддержки в лице собутыльников он не встретил. Мирон жевал бутерброд, Михаил с Алексеем вымакивали кусочками хлеба масло из-под шпрот.       — Что же вы, ребята, народных песен не знаете?       — Не знаем, — ответил Михаил, вытирая бороду салфеткой.       — Как же вы жить будете? Ладно Мирон Янович, вы-то свою «Хава нагилу» под «Семь-Сорок» споете всегда. Но Леша, Миша. Эх вы, а еще из Кемерово.       — У нас на дискачах такое не крутят, — съерничал Леша.       — Как вы в стране-то будете жить! На кого я Родину оставлю? Ни песен вы не знаете, ни за безопасностью не следите.       — Зато мы знаем гимн! — Слава затянул, отбивая ритм о холодильник: - Могучие крылья расправив над нами, имперский орел совершает полет, и символ Отчизны — трехцветное знамя народы Империи к победе ведет!       Тиньковский тут же подскочил с табурета и, приложив руку, в которой еще был зажат пластиковый стаканчик, к груди, стал неровно подпевать, иногда, правда, путая слова и сползая в старый гимн. Завхоз утер слезу и спросил:       — А вы чего сидите, пацанва? Это же наша Родина! Песнь любви!       Алексей облизал пальцы, вытер их о штаны и поднялся, Михаил тоже встал. Гимн они не пели.       После финальной фразы «Предками данная мудрость народная! Родина, славься! Господь над тобой!», в которой Тиньковский спел вместо «предками данная» — «Сталиным данная», он схватился за бутылку, глотнул пару раз и вдруг тоненько завыл, заплакал, что-то забормотал:       — Я двадцать лет на благо... Граница... А он говорит... Капитан... Партбилет на стол... Табельный... Осечка... Я-то ни рублика себе...       — О как дядю распидорасило-то, — сказал Леха, пока Тиньковский заходился в самой настоящей истерике. Он что-то бормотал, качался из стороны в сторону, потом выхлебал остатки водки. Закашлялся и вдруг закричал:       — Марина! Мариночка!       — Это еще кто?       — Жена, — ответил Карелин. — Он всегда на любом празднике если выпьет и потом гимн, то вот такое вот с ним происходит.       — Так этой гниде и надо, — сказал Миша. — Задрал он нас всех.       Тиньковский, шатаясь, пошел в коридор, где обнялся с вешалкой и зашептал:       — Мариночка, родная!       — Домой бы его отвезти, — предложил Леша.       — Я знаю, где он живет. Подбросите? — спросил Слава.       Ребята согласились.       Мирон в их разговоре не участвовал. Стеночка тяжелым знакомым грузом придавливала его к полу. Он сам был бы не прочь обняться с вешалкой и завыть, если бы это не выглядело так жалко и бессмысленно.       Михаил тем временем подхватил Тиньковского под микитки и попытался направить в сторону двери. Завхоз вцепился одной рукой в вешалку, другой в Алексея. В прихожей что-то посыпалось на пол. Наконец все четверо вышли на лестничную клетку. Мирон провожал их молча. Тиньковский опять затянул песню. Его вели под руки. Он грустным голосом выводил историю казака, умершего в бою на Дону.       Мирон вернулся в темноту квартиры. Подсвечивая себе дорогу телефоном, нашел в кухонном столе свечку, оставшуюся, видимо, от упокоившегося химика, воткнул ее в пустую бутылку. Получился ничего себе такой подсвечник. Принял душ. Напор воды был так себе, но хотя бы теплая. Вытащил из чемодана последнюю чистую рубашку и трусы. Рубашка была та самая, в которой он «триповал» со Славой. В поездке он как-то хотел ее надеть, но Дима сказал, что цвет уж больно бабский и ему не идет. Посоветовал выкинуть. Мирон хотел, но стало жалко. Рубашка была хорошей фирмы из non-iron хлопка, не то чтобы он любил брендовые вещи, но это был Машин подарок. Она так классно смотрелась в его рубашках на голое тело.       Сейчас хотелось счистить Усть-Рыбинск с себя, побыть свободным человеком последний вечер, но тот, казалось, сильнее въелся под кожу. Аккуратно держа бутыль со свечкой, перенес ее в комнату. Та сразу превратилась в неярком свете из типичной квартиры в новостройке в кабинет Монте-Кристо. Стал расставлять книги по полкам.       Мирон испытывал какой-то жгучий стыд, смешанный с не менее жгучим раздражением. Историков и психологов много лет волнует вопрос, почему евреи так послушно шли на заклание в лагеря, почему никто не попытался спастись. Почему русские терпели Сталина и большевиков столько лет? Почему ничего не сделали? Не сопротивлялись. Мирон получил, видимо, эту нерешительность в своем генетическом коде в двойном размере. Почему он не пытался сбежать? Кёниг — это ведь анклав, неужели он бы не смог уйти пешком в Польшу, Литву, Латвию? Уплыть в Швецию или Финляндию? Почему он даже не подумал о таком варианте? Потому что он дурак? Скорее трус и ничтожество. А что если его поймают, посадят в тюрьму. Тут он как будто не в тюрьме. Мирон со всей силы запихнул книгу в уже укомплектованную полку. Корешок отлетел на пол. Поднял его, пригляделся: «Красное колесо» Солженицына. Это вообще откуда здесь взялось? Он точно не был большим поклонником Александра Исаевича. И ладно это был бы «Архипелаг ГУЛАГ», а не этот унылый труд про революцию, где дидактичность и антисемитизм превалировали над талантом и логикой. Выкинуть ее, что ли? Ладно. Пусть стоит.       Федоров собрал старые контрольные и потащил все к мусоропроводу. В прихожей под ногу попало что-то твердое. Мирону удалось не наступить на предмет всем весом. Поднял. Телефон. Интересно, кто выронил. Тиньковский? Мирон полез в галерею: самый верный способ установить личность хозяина. Десяток фотоприколов, несколько размытых фотографий кошки, усталая женщина улыбается, держа в руках полевые цветы, три парня и девушка в оранжевой форме строят рожи в камеру. Слава. Конечно, чей бы это телефон мог быть еще.       Мирон упихал контрольные в мусоропровод. Хозяин телефона должен был за ним явиться. Имело смысл подождать его здесь, с видом на город. Интересно, случайно телефон потерял или специально оставил? Мирон курил. Открыл окно на лестничной клетке и дымил в августовскую ночь. По лестнице кто-то бежал, видимо, перепрыгивая через ступеньки.       Слава крутил головой, пытаясь понять, на каком он этаже. Мирон потушил сигарету и выбросил ее в открытую дверцу мусоропровода. Хорошо бы бумаги не начали дымить. Дверца громко хлопнула. Карелин дернулся, как от выстрела. Мирон отошел от окна, спустился вальяжно по лестнице на площадку, протянул телефон:       — Ты потерял.       Слава забрал аппарат и сунул в карман рубашки.       — Молнию застегни, а то опять посеешь.       Карелин вжикнул собачкой. Он хотел что-то сказать, но никак не мог отдышаться. Видимо, бежал от самого дома Тиньковского.       — Спокойной ночи, — сказал Мирон сухо и спокойно и попытался обогнуть Славу, чтобы попасть в квартиру. Тот выставил в бок руку, загораживая проход. Мирон нагнулся и просто пронырнул между стеной и Славой.       — Чего тебе? — спросил он, понимая, что, похоже, одному из них не хватило ума забыть о событии месячной давности.       — Я вчера не мог прийти, — вдруг почти жалобно сказал Карелин. — Мы в Питере были. Нужно было вещи к новому учебному году купить. Мотались по ТЦ. Я только сегодня приехал.       — И что? Я тоже сегодня приехал, — Мирон не понимал пафоса.       — Правда? — радостно спросил Слава. — Мы же с вами просто договаривались на вчера. Я думал, что вы меня ждали...       — Если честно, не ждал, — сказал как отрезал.       Слава сглотнул.       — Почему?       — Тебе домой не пора? — вопросом на вопрос — это запрещенный прием.       — «Спокойной ночи, малыши!» уже прошло.       Откуда-то с первых этажей послышались пьяные голоса. Веселая компания поднималась наверх.       — Карелин, иди домой, — устало попросил Мирон.       — Что, даже спасибо не скажете? Мебель я вам перетаскал. Хренью какой-то меня облили. Тиньковского я домой увез. Не заслужил, не заработал? — голос звучал звонко, отскакивал от стен.       — Тон прикрути. Не в лесу. Спасибо тебе, Слава. Доволен? — у Мирона по венам побежало дистиллированное раздражение. Сейчас где-то в районе грудной клетки произойдет «возгонка», и раздражение станет яростью.       В темноте было не видно выражений лиц. Карелин все еще тяжело дышал, теперь точно от злости.       — Ну и сука ты! — проорал Слава громко. Компания внизу отозвалась раскатистым хохотом. Потом добавил шепотом: — Вы!       Пьяные голоса все ближе. Людей по лестнице шло много. Мирон ледяным тоном, не терпящим возражений, приказал:       — Разговоры разговаривать в квартире будем. Пошли, — развернулся и ушел. За спиной щелкнул замок тамбура. Наверное, не очень разумно оставаться один на один с подвыпившим птушником, но, удивительное дело, Мирон его не боялся, или ярость не давала ему почувствовать настоящую опасность. Почему-то ему казалось, что Карелин ему ничего не сделает.       В прихожей было темно, как под мышкой у шахтера. Они стояли у той самой пресловутой вешалки, она стала им ориентиром.       — Ну что, извиняться сейчас будешь? — начал Мирон. — Валяй! У тебя хорошо получается.       — За что?       — За «суку».       — Не буду, — пробурчал Слава. — Я поговорить пришел.       — Так говори скорее, кто тебе мешает. Расставь точки над i и вали.       — Я... — пауза. — Блядь. Сука. Ебаный в рот, — выругался Слава. — Когда дома готовился, было легче.       — К чему готовился?       Слава молчал, кажется, даже дышать перестал. Мирон достал из кармана мобильный и посветил фонариком. Карелин сощурился, закрыл лицо ладонями.       — Что вы как на допросе? — капризничал Слава.       — Пока пальцы не ломают, беседа допросом не считается, — ярость прошла процесс дистилляции. Время разливать по бокалам.       Слава отвернул лицо, потом замахал рукой, пытаясь отодвинуть невыносимый свет и случайно попал по телефону. Тот отлетел на пол, но фонарик работать не перестал.       — Ну, кто из нас двоих еще сука, Карелин? Свой телефон бьешь почем зря, мой-то пожалей, — Мирон попытался дать ему оплеуху, чисто в педагогических целях, небольную. Слава успел отскочить. Мирон в принципе знал, куда нужно бить противника, чтобы было больно, но не ударил. Карелин был явно крупнее и мог оказать ожесточенное сопротивление, но они мялись и терлись о стены. Действия добавила вешалка, которая от их прыжков упала, больно задев по ногам. Оба запнулись и повисли друг на друге, пытаясь не составить компанию вешалке. Короче, не драка, не воспитательный процесс, не плодотворный разговор, а какое-то недоразумение получилось, куча-мала.       — Ты-то мне хоть нервы не трепи. Ученичок, — попросил Мирон, желая только одного: остаться в квартире одному. Наклонился поднять вешалку. Слава полез помогать и получил деревянным рогом в глаз. Вскрикнул и забился в угол.       Мирон выволок вешалку в тамбур. Завтра же он выкинет это чудовище на помойку, и пофиг на Тиньковского с инвентарными номерами. Телефон светил у порога, батарея была уже почти разряжена, но удивительно, что от падения треснул не экран, а задняя крышка корпуса.       Карелин стоял у стены и прижимал к глазу обе ладони.       — Покажи.       Слава что-то замычал. Мирон зажал в зубах мобильник, буквально насильно отодрал Славины руки от глаза. Из левого текли слезы — видимо, реакция на боль, но ни красноты, ни крови вроде бы не было. Возможно, будет небольшой синяк под глазом.       — Это меня моментальная карма настигла, — пожаловался Слава. — И все опять из-за вас.       — Стой, просто стой и не шевелись, — попросил Мирон. — Тут где-то еще крючки были. Не напорись на них.       В ванной взял еще чуть влажное после душа полотенца, намочил его хорошенько под холодной водой, отжал и вернулся обратно. Слава привалился к стене и, наплевав на все рекомендации, тер кулаком глаз. Мирон шлепнул ему на лицо холодный компресс.       — А я думал, вы, как в кино, принесете мне замороженный горошек, — Слава попытался чуть отодвинуть от лица полотенце.       — У меня только консервированная фасоль есть, — Мирон старался не давить на больной глаз.       — В « Десяточке» летом по скидке брали?       — Да.       — Мы тоже.       Молчание повисло на пару минут. Мирон наконец убрал полотенце.       — Мне сейчас нужно будет посветить тебе в лицо, — предупредил он в этот раз.       Слава вздохнул, его дыхание прошлось Мирону по правому виску.       С глазом вроде бы все было нормально: зрачок уменьшался от света, и увеличивался в темноте, белок — белый, ничего не опухло и не покраснело. Ресничка только застряла у переносицы. Федоров вынул ее безымянным пальцем.       Слава вдруг подался вперед и обнял Мирона, как-то неловко прижался к нему всем телом, горбясь, стараясь стать меньше. Федоров одеревенел. Длилось это буквально мгновение. Слава отступил и закрылся, ожидая в этот раз настоящего удара. Но Мирон решил выбрать другой путь. Птичка попалась. Он потянул его к себе поближе, хотя, казалось бы, куда ближе. Слава замотал головой, то ли пытаясь отмахнуться, то ли хотел опять начать лизаться. Щеночек. Губы соединились в идеальном пазле.       Мирон целовался грубо и зло. Слава пытался подстроиться, но у него не получалось справиться с таким напором. Он довольно быстро сдался на милость победителя, невесомо уложил руку на талию Мирона. Тот засасывал его, больно ухватив пальцами за лицо. Они отпустили друг друга одновременно. Слава остался стоять у стены, стараясь не касаться ничем Мирона. Он бы мог подумать, что Карелину неприятно, противно или даже больно, но чувствовал, как длинные пальцы впились в его пояс. Карелин втянул воздух, пытаясь отдышаться, и это было больше похоже на всхлип, чем на восстановление дыхания.       Мирон придвинулся к Славиному уху и зашептал:       — Ну, не пора тебе домой?       Карелин покачал головой, отросшие вихры мазнули по лицу. Мирон с наслаждением сгреб их в горсть и потянул на себя:       — Чего же тебе нужно, Славушка? — имя прозвучало как оскорбление.       — Вас, наверное, — сглотнул сухой ком Карелин.       — Экий ты быстрый. Только хуй тебе, а не комиссарское тело. Хотелка не отросла.       — Хуй тоже подойдет, — выдохнул Слава еле слышным шепотом, кажется, офигевая от собственной дерзости.       Ярость и возбуждение прорвали плотину благоразумия и затопили Мирона с ног до головы. Злобное, темное, мрачное поднялось наружу привычной пеной и плескалось где-то у горла.       — Я ведь с тобой церемониться не буду. Ты понимаешь? — Мирон попятился в большую комнату, где еще теплилась свечка. Слава сомнамбулически шел за ним. Он был как крыса, идущая за гамельнским дудочником к обрыву.       — А может, этого мне и надо? — спросил он, пытаясь сохранить какие-то крупицы самоуважения.       — Тоска по твердой руке? — Мирон остановился в дверном проеме. Слава раздумывал над чем-то, а потом переступил невидимую разделительную линию и снова полез целоваться. С языком, которым шуровал по деснам что твоя метла.       — Штаны снимай, — холодно приказал Мирон. — Что время-то терять на облизывание, чай не малолетки.       Слава, не поднимая головы, дрожащими пальцами расстегнул болт на джинсах. Мирон прикрыл глаза. Под веками полыхал пожар. Привычное адское пламя. О да. Сейчас без всей этой романтической хрени из гламурных романчиков он нагнет Славу и выебет его. Будет, наверное, больно, но его предупреждали. Он сам ввязался. Зато Мирону станет легче, его отпустит эта ненависть к миру, к окружающей действительности, к себе. Он станет достаточно плохим в собственных глазах, чтобы перестать себя ненавидеть.       — Ну что ты так копаешься?       Слава никак не мог выпутаться из джинсов, они его словно стреножили. Мирон надавил ему на плечи, толкнул на разложенный, но не застеленный диван. Карелин сбросил один растоптанный кроссовок, потом второй и отполз от края, словно стараясь оказаться подальше от Мирона. Потянул джинсы вниз, они поползли, утягивая за собой трусы, но Слава поддернул резинку наверх. Ткань шуршала по коже издевательски-медленно. Мирону это надоело. Они так полночи провозятся. Он дернул за одну штанину, довольно грубо. Дело ускорилось. Слава растирал ногу.       — Давай, поскорее. Долго будешь возиться? — злость уже переполнила грудную клетку и разлилась по коже.       Карелин отбросил наконец джинсы. От свечки кругом легли тени. Непонятно было, какое у него выражение лица. Отчетливо виднелись только белки глаз.       — Ну что пялишься? Команды ждешь? На живот переворачивайся. Ноги раздвигай. Большой мальчик. Уж явно девок-то ебал. А теперь выебут тебя. Знаешь, что к чему.       Слава отвернулся, как от пощечины. Мирон подумал, что теперь-то этот лось встанет и либо уйдет, либо вмажет ему как следует. Но Слава послушно, вот уж неожиданность, перекатился на живот, неловко попытался примоститься поперек дивана. Ноги в черных носках свешивались с края белой рогатиной.       Ноги — длинные, икры — тощие, резинка носка перерезала щиколотку. У Славы были большие стопы. Минимум сорок пятый размер, а то и больше. Хороший обувщик бы точно определил, но Федоров не специалист. Носки дешевые, китайские, маломерные, они на ноге расползались решёточкой ниток. Даже ногти было чуть видно. Остренький безымянный, кажется, прокопал себе путь и готов был вырваться на свободу, проложив дорогу для остальных.       Мирон смотрел на эти носки, и ему захотелось завыть. Почти зарыдать. Злость и ненависть вдруг исчезли и превратились во что-то странное, еще не оформившееся, но уже нелепое и немного стыдное. Тело было пока в парадигме ярости, Мирон потянул Карелина за щиколотку на себя, тот сполз ниже, стукнувшись коленями об пол, но ему явно неловко было лежать на животе. Он сел на край дивана. На Мирона не смотрел. Потер себя по плечам.       Как можно было так облажаться? Ну, Слава вообще не был похож на тех, с кем Мирон спал, кому мстил за детские обиды. Разве что высокий, но не статный, а какой-то угловатый и некрасивый. У Мирона вдруг защемило сердце в каком-то отчаянном приступе жалости, какой-то трепетной нежности. Перед ним как будто сидел он сам девятнадцатилетний, только какой-то совсем поломанный и лишенный лоска. Квест, кем ты был бы в параллельной вселенной, выполнен. Совпадение найдено. «Какой же ты мудак, Миро, просто редкостная тварь, — подумал он. — Решил сорвать зло на пьяном подростке. Отомстить. Себе что-то доказать, мол, не слабак я. Да тебе с таким поведением в Бехтеревку нужно за таблетками, и срочно. Урод».       Карелин сидел сгорбившийся, печальный и потерянный. Мирон подошел ближе, встал между разведенных ног, поднял руку и раза с третьего решился аккуратно погладить Славу по голове. По Славиной спине прошла волна дрожи. Ну еще бы. Такой выброс адреналина они друг другу устроили. Мирон наглаживал его как кота: правой рукой от лба к затылку, и тут же левой, мягко, но настойчиво. Коту он, наверное, говорил бы что-нибудь хорошее, но человеку сказать стеснялся. В пидорской успокоительной риторике он не был силен. Карелин чуть раскачивался вперед-назад, потом неожиданно уткнулся Мирону лицом в живот и так замер. Только бы рыдать не начал.       Федоров пальцами шебуршал в волосах, мягко трогал шею. Слава так же неожиданно закинул голову назад и посмотрел на Мирона. Вроде не плакал. Чуть выпрямился, устраивая теперь подбородок где-то у Мирона под ложечкой, и смотрел. Федоров вытянул губы в трубочку, кивнул, мол, не держи зла. Слава прижался еще ближе, полез своими длиннющими руками под рубашку и начал оглаживать спину Мирону. Холодные пальцы добрались до лопаток и замерли.       — Лифчика у меня там нет, — Мирон чуточку улыбнулся.       Слава вдавил подбородок глубже, покачал головой из стороны в сторону и вдруг снова спрятал лицо, уткнувшись в ткань. Руки тем временем перебрались через ребра по животу вперед. Карелин аккуратно начал расстегивать пуговицы рубашки. Снизу вверх. Осталось всего три штуки под горлом. Федоров поймал Славины руки, ему не хотелось, чтобы дотрагивались до шеи. Она у него была чувствительная, а раз уж секс на сегодня отменялся, то не стоило и начинать. Слава носом раздвинул полы рубашки и поцеловал куда-то на ладонь выше пупка.       — Ну Слава, — Мирон чуть отстранился и положил руки ему на плечи, пытаясь то ли отодвинуть, то ли притянуть ближе, сам пока не решил, — что ты творишь, глупый?       Карелин пожал плечами и полез разделываться с тремя верхними пуговицами. Мирон сжал губы в тонкую полоску. Сильные копошащиеся пальцы у горла — слишком острое ощущение. Вдохнуть-выдохнуть и:       — Слава, давай прекращать, я тебя не хочу.       — Я это прям чувствую всем телом, как вы меня не хотите, — Слава повел плечом между ног у Мирона, задевая пах, и только тогда Федоров понял, что возбужден, и очень сильно. Он попытался выдраться, отодвинуться, это уже какой-то бред. Не хватало им еще косички друг другу начать плести. Но Слава подхватил его руками под зад и опрокинул на себя. Мирон едва успел выставить руки вперед, чтобы не ухнуть лицом в диван. Карелин раскладывал его на диване с видом энтомолога-любителя, целовал ребра, плечо, лизал шею, мокро дышал куда-то в ухо.       — Слав, я же не девочка. Ты мне еще соски потереби, — проскрипел Мирон.       — Ну я же должен был рискнуть? — Карелин снова провел языком у кромки ткани.       Так, все. Мирон оказался сверху. Слава лежал под ним морской звездой. Стянуть чужие боксеры проблем бы не составило, но Карелин вдруг вцепился в резинку, как будто это не трусы, а спасательный круг.       — Ну что? Ты передумал?       Слава потянул Мирона за рукава рубашки.       — У нас что, покер на раздевание? Ты один предмет одежды, и я один? Ладно.       Рубашка комком оказалась на диване. Мирон продемонстрировал руки, как дилер казино.       — Теперь можно?       Карелин, как тогда под таблетками, водил пальцами по его груди, но уже запомнил, что не надо слишком сильно давить и царапать. Умный парень. Мирон опять полез к трусам, но Слава явно не был готов с ними расстаться. Ну что еще может быть? Слава расстегнул пуговицу на манжете своей рубашки.       — Мы так быстро не потрахаемся, — констатировал Мирон.       — Хотел бы быстро, уже бы выебал меня, так что сопли по стенам летали, — сказал Карелин. — А я, может, еще не готов.       Федоров улыбнулся. Сверху-то ему хорошо было видно чужое возбуждение, но сперва рубашку, так рубашку. Помог расстегивать пуговицы, приподнял Славу, придерживая за шею, снял с него рубашку. Начал аккуратно складывать её, чтобы было как в магазине. Издевался, короче говоря.       Карелин выдернул у него из рук вещь, бросил её куда-то с дивана и запустил ладонь Мирону в шорты. Молния разъехалась в стороны. Коротко остриженные ногти приятно царапали лобок, запястье изворачивалось, пытаясь пролезть ниже. Мирон предупредительно хлопнул Славу по бедру.       — Ну нет. Давай ты теперь. Мне тебя готовить надо. Я потом.       Слава закусил губу, но ничего не сказал и больше не протестовал. Мирон стянул боксеры аккуратно, как будто это игра такая, типа «Хирурга», где заденешь не то — и загорается лампочка. Член у Славы был большой, стоял крепко. Природа одарила щедро, хотя это в сексе скорее помеха, чем достоинство. Яйца, покрытые мелким пушком, отяжелели.       — Ты смотри не кончай раньше времени, — предупредил Мирон. Карелин втянул воздух сквозь зубы. Федоров наклонился к валяющемуся на полу рюкзаку. Там были презики и почти полный тюбик пантенола. Он после озерного купания обгорел так, что лицо первые дни было цвета свинки Пеппы. Пришлось идти в аптеку за мазью, чтобы не поехать в Калининград вождем краснокожих. Пару раз намазал и забыл, а тюбик пригодился.       — Смазки нет, есть только мазь.       — Заживляющая? Пойдет, — выдавил из себя улыбку Слава, его заметно трясло. — Мы же калечим, мы же и лечим.       — Ты не слишком много выпил? С тобой все нормально?       Слава ответил, что все хорошо, но его била уже крупная дрожь, он опять притянул Мирона к себе, словно защищаясь им от чего-то, и поцеловал. Поцеловал спокойно, вдумчиво, медленно, по-взрослому. Славин член, зажатый между их животами, тек предэякулятом. Мирон понял, что его визави долго не продержится.       — Эх, рано, Слава, рано. Хотя надо, чтобы тебя отпустило, — Мирон выдавил на ладонь немного мази и опустил ее на Славин член. Двигал рукой медленно, уверенно и спокойно. Карелин извивался под ним и довольно быстро кончил со слабым, полупридушенным стоном, похожим на выдох.       — Дома стены тонкие? — спросил Мирон, вытирая пальцы о скомканную рубашку. — Тут можно громче, если хочется.       Слава уткнулся лицом в сгиб собственного локтя. Мирон погладил его по бокам и бедрам, не очень нежно. Скорее экзаменовал: подходящий ли объект. Объект оказался подходящий. Карелин решил, видимо, отплатить добром за добро, и нашарил пантенол.       — Решил помочь взрослому дяде рукой? Мануальной терапии мне не нужно.       — Ну сосать я не буду, — задиристо заявил Слава.       Мирон опять рассмеялся. Ему вообще было как-то весело от происходящего. Потрогал Славины губы, провел пальцем по зубам. Карелин открыл рот шире, пробуя языком пальцы.       — Знаешь, для минета нужно обоюдное доверие. Я вот не уверен, что ты мне член не откусишь или сам не подавишься. Так что давай я тебя просто трахну, как и обещал. Это технически проще.       Слава, видимо, распробовал вкус своей спермы на пальцах или просто обиделся, он опять отвернулся. Мирон поцеловал его висок, нашел пульсирующую венку, прошелся поцелуями по шее, изучил крепость мышц на руках, груди, животе. Слава косил на него одним глазом. Ему явно было интересно, но и страшно тоже. От прикосновений к внутренней стороне бедер Карелин весь опять дернулся. Мирон просто как всегда хотел получить свое. В этот раз, правда, придется чуть постараться против обыкновения. Он сполз ниже по дивану, погладил волосатую голень. Слава вдруг резко сел. Федоров убрал руки. Насильно он ничего делать не собирался. Карелин снял с себя носки, кажется, даже порвал один, и откинул подальше. Мирон спросил светским тоном:       — Слава хочет быть красивым в постели?       — Носки просто вонять будут, — Карелин вытянул ногу в пародии на балетное па.       Федоров провел ладонями от ступней до поясницы. Славе было щекотно. Мирон поцеловал его в ямочку под левым коленом, где с начала лета белел маленький шрам. Карелин охнул и поджал ногу к себе, чуть выворачивая стопу. Тем самым облегчив доступ к собственному заду. Впрочем, никто не торопился. Можно было поцеловать вторую коленку. Мирон взял наконец тюбик и надавил что есть мочи. Горка маслянистой мази оказалась на ладони. Немного получил в руки и Слава.       — Поможешь мне по ходу дела, — пояснил Федоров и уже без лишних церемоний запихнул палец в зад. Провел туда-сюда. По пантенолу шло хорошо, по крайней мере, лучше, чем без. Слава, умничка, закусив губу, терпел. Спустя какое-то время можно было попробовать прибавить второй, но мышцы не пускали.       — Ну чего ты нервничаешь? Я же еще ничего не делаю.       — Мне стоматолог тоже так говорил, а потом зуб выдрал, — просипел Слава, честно пытаясь расслабиться.       — Я тебя пока готовлю. Простату ищу. У уролога был? Вот такой же смысл.       — Был у уролога. В военкомате. Не возбудило совершенно, — Слава широко расставил ноги, уперся ступнями в диван. Мирон подпихнул ему под спину подушку. Без наволочки, в одном напернике.       — Так легче будет. Совсем не как у уролога.       Слава положил вторую подушку к себе на лицо. Стыдился, что ли? Однако член на все манипуляции Мирона реагировал положительно. Молодость, тестостерон и недотрах сделали свое дело. Ну и еще массаж простаты помог. Карелин, кажется, выл и грыз ткань, пока Мирон двигался в нем тремя пальцами уже довольно свободно. У самого Федорова звенело и в голове, и в яйцах, но хватило сил раскатать по члену презерватив: дешевый контекс, который на удивление оказался со смазкой. Это хорошо. Еще немного пантенола и можно попытаться втиснуться. Слава бил кулаками по подушке, закрывавшей лицо, когда Мирон толкнулся на пробу, не глубоко, и быть больно не должно было.       Мирон убрал со Славиного лица подушку. Карелин был мокрый, красный и задыхавшийся. Федоров навис над ним нос к носу:       — Если тебе нравится, когда тебя душат, я тебе помогу. Но потом. Сейчас ты нужен мне тут. Хорошо?       Слава согласился.       — Поднимись, — Мирон потянул его за руку. Переложил лицом в диван, устроил под животом обе подушки, заставил встать в какую-то пародию коленно-локтевой. Развел ноги чуть шире. Слава дышал ртом и сдерживал стон, явно не стон удовольствия. Скорее стон страха. Мирон аккуратно придвинулся, проводя членом между ягодиц, погладил по бокам, как лошадь, и зашептал:       — Не бойся. Я не хочу тебе делать больно.       Слава хмыкнул, явно не очень уверенный в этом.       — Честное слово, больно не будет.       Слава упал лбом на скрещенные руки, интуитивно догадавшись приподнять зад наверх. В этот раз наконец-то получилось проще. Слава был все еще очень узким, но хотя бы сам старался не сжиматься, скреб пальцами по обшивке дивана, но молчал. Мирон аккуратно увеличивал амплитуду толчков. Движения мерные, ритмичные, пару раз он, кажется, довольно удачно проехался по простате. По крайней мере, надеялся, что Карелин что-то шепчет от вспышки удовольствия, а не боли. Честно говоря, шансов на то, что он кончит от того, что его имеют в задний проход, пусть и со всеми предосторожностями, было крайне мало. Мирон это понимал, и можно было бы так не аккуратничать, а двигаться быстрее и жестче, чтобы все поскорее закончилось. Потом можно было бы собрать языком слезы со Славиного лица. Если слез не будет, то выдавить на пальцы остатки пантенола и пихнуть сразу два в растраханную дырку, ощупать вывернутые горячие края, провернуть пару раз внутри, чтобы уж точно слезы прыснули. И винить Карелин его не будет, его же предупреждали, что будет больно и жестко. Мирон представлял себе все эти радости секса по сомнительному согласию, но вместо их реализации он гладил Карелина по спине, даже пару раз поцеловал в выступающие позвонки, бормотал что-то про флейту-позвоночник. Чуть царапал ногтями бока, не больно, а довольно нежно, пытался потрогать член, но Слава лежал животом на подушках.       — Привстань. Я хочу тебя трогать везде.       Карелин выпрямился на трясущихся и разъезжающихся в разные стороны коленях, чуть подался, насаживаясь сам и до конца, притерся спиной к груди и животу. Мирон поцеловал его куда-то в плечо, еле сдерживаясь, чтобы не укусить до крови. Член Славы все-таки полупривстал. Это прям праздник.       Они заново приноравливались теперь уже к совместному ритму. Слава одной рукой упирался в стопку подушек, другой пытался подрочить себе, но никак не мог поймать ритм. Мирон накрыл его руку своей и провел вверх-вниз, как учительница в музыкальной школе. Карелин уловил наконец, как надо, и дело пошло на лад. Мирон еще несколько раз задел простату, и Слава подал голос: громкий, надсадный, чуточку противный.       Последний раз Мирон испытывал такую гордость от чьих-то стонов, когда заставил кончить одну свою знакомую, с которой они временно дружили телами. Девушка приехала в Оксфорд на короткую стажировку из Франции. Славная стриженная под мальчика вертлявая милашка. Они довольно быстро сошлись, но не на почве любви к британской литературе. Француженке хотелось посмотреть город в приятной компании, а Мирон не сильно обременял себя посещением занятий. После прогулки, пары пинт и чего покрепче девушка призналась Мирону честно, что он ей нравится, к сексу она тоже относится хорошо, занятие приятное, но оргазма не получала ни разу: ни от члена, ни от вибратора, ни от струи в душе. Мирон воспринял эту задачу с энтузиазмом естествоиспытателя. Но девушка не кокетничала. На любые ласки она отвечала охотно, по всему можно было сказать, что она возбуждена, но долгожданная разрядка не наступала. Мирон тогда с ней намучился, чуть было не разочаровался в своих силах, но француженка была уж очень хороша, да и после Нового года ей нужно было уезжать. Недолго, короче говоря, оставалось. Не бросать же девушку из-за того, что она не может кончить. Как-то поздней ночью, вернее, ранним утром, они ехали в пустом автобусе и целовались. Возвращались с какой-то предрождественской вечеринки. Мирон полез рукой ей в трусики, видя, что его находившаяся в подпитии спутница уже порядочно возбудилась. Пальцы у него были ледяные. Они добрых двадцать минут, выйдя из бара, играли в снежки. Короче говоря, казалось, все против них: алкоголь, ледяные пальцы, колготки с утяжкой не давали маневра. Тут еще автобус затормозил на остановке, подбирая гуляк, распевавших рождественские гимны. И под «Ночь тиха» Мирон почувствовал, как сжалась вокруг его пальцев женская плоть, как задрожали бедра. Еле успел зажать девушке рот, ткнув лицом себе в пальто, иначе она своим криком весь автобус бы перебудила. Рецепт удовольствия был найден: холодный предмет, сильное давление в позиции сидя, отсутствие мыслей в голове — и оргазм готов. Звучало все просто, но Мирон был первопроходцем и, услышав эти стоны, почувствовал гордость тренера, чей ученик-аутсайдер внезапно выиграл золото на Олимпиаде. Когда француженка уезжала, она долго целовала его на прощание, а потом сказала: «Миро, — ударение в его имени она ставила на последний слог и «р» смешно грассировала, — Миро, в тебе есть редкое качество: с одной стороны, ты перфекционист, но с другой, ты не боишься трудностей. Знаешь, сколько альфа-самцов думали, что, потыкав в меня своим членом, они доведут меня до неземного наслаждения? И как они сбегали, поджав хвост, после двух-трех раз? Ты же не отступал, испробовав все, и когда даже я решила, что ничего не получится, добился все-таки своего. Такая настойчивость и трудолюбие — это редкое качество. В будущем ты добьешься больших успехов». Мирон это «гадание на пизде» воспринял скептически, но все-таки ему было приятно, что его старания оценили.       Как было приятно и теперь, когда Слава пытался подмахивать ему. Мирон держал его за бедро и предплечье. Карелин вдруг обернулся и сказал:       — Обещал же придушить меня? Сейчас самое время, — и запрокинул голову, давая полный доступ.       Мирон, не ожидавший такой просьбы, ощупал длинную шею, придавил одной рукой и легко сжал.       — Блядь, да я сам так могу. Мало, — прохрипел Карелин.       Федоров уложил вторую руку, не переставая двигаться. Слава подался вперед-назад, укладываясь грудью на подушки. Мирон давил сильно, раз попросили, вбивался, уже не заботясь о ритме или аккуратности. Слава дрочил, подсунув руку под себя. Кто кончил первым, это точно мог бы сказать только фотофиниш, если бы такой был. Слава начал сжиматься слишком сильно. Мирон ускорился, почувствовал, что сдавил горло до белых костяшек, и слетел в оргазм. Хорошо, что пальцы успел разжать, а то удушил бы до смерти, наверное.       Сознание накатывало волнами, как прибой. Мирон упал на диван ничком. Потом стянул презерватив, завязал и положил у прогоревшей свечки. Слава перелег на спину, искал, чем вытереть живот. Голубая рубашка оказалась под рукой. Мирон полез смотреть Славину шею, но что в темноте увидишь? Подобрал с пола шорты и натянул сразу, вместе с трусами. Слава попытался поискать трусы рукой на полу, но нашел джинсы. Сил ему хватило только на то, чтобы уложить их себе на живот.       — Ты как? — спросил Мирон.       Слава поднял вверх большой палец.       — Который сейчас час? Тебя дома хватятся?       Карелин помахал рукой, мол, не хватятся, потом смог все-таки выдавить из себя:       — Они в Питере еще. Сказал, что мне на работу сегодня.       — Может, я тебя до дома провожу? — малодушно предложил Мирон, понимая, что если Слава у него заночует, то утром их ждет разговор, а так была надежда, что само все как-то рассосется. Исчезнет, как ночной кошмар.       Слава пошевелился, оперся рукой о диван, приподнял голову:       — Я сейчас, кажется, сблюю.       Карелин скатился с дивана, зажимая рот рукой. Мирон бросился ему помогать. Довел до унитаза. Славу вырвало. Тут-то в квартире врубили свет, почему-то лампочка оказалась включенной на кухне и в туалете. Карелин всхлипнул, и его вывернуло во второй раз. Мирон выключил свет в туалете. Принес с кухни воды. Слава сидел, обхватив руками унитаз и устроившись щекой на стульчаке. Воду ему пришлось буквально вливать в рот.       — На фиг. Это шпроты или колбасный сыр, сто пудов. Выпью, опять рвать будет.       Мирон, евший те же самые продукты, не испытывал никакого желудочного дискомфорта.       — Нет, Слав, ты просто устал. Это стресс. Ты чувствительный, вот организм и реагирует.       Карелин замычал что-то и остался сидеть на полу. Мирон оставил его в покое. Сам пока нашел простыню и зимнее колючее одеяло. При свете это сделать было куда легче. Бросил на кровать. Вернулся в коридор. Слава смог натянуть джинсы и пытался открутить краны в ванной. Пальцы соскакивали с металла. Получалось не очень. Наконец вода полилась в раковину. Слава сунул голову под струи, набрал в лодочку из ладоней воды, попил, прошелся руками по груди, расстегнул ширинку, вымыл пах. Мирон подобрал с пола прихожей еще мокрое с одного края полотенце, принес его:       — Другого нет.       Слава не думал вытираться, он замер в какой-то кататонии. Мирон подошел к нему, усадил на край ванны, пахнущего потом и сексом, в расстегнутых джинсах, и стал вытирать голову, как маленькому. Карелин не сопротивлялся.       — Болит что-нибудь? — спросил Федоров.       — Нет. Да. Все болит на самом деле. Я ваш блядский диван на девятый этаж пер, между прочим, и шкаф, и холодильник.       — Ты молодец, — похвалил Мирон, растирая ему шею махровой тканью.       — Да не. Я пидорас, по ходу, а не молодец, — Карелин вздернулся и посмотрел на Мирона. Тот повесил ему на шею полотенце, посмотрел на дело рук своих: синяки явно будут, и много.       — Тебе нравятся мужчины?       — До вас не нравились, — спустя долгую паузу ответил Слава.       Мирон тяжело вздохнул, не скрывая разочарования. Его больше бы устроил ответ: «Еще как нравились. Все руки стер на гей-порно. Дать готов был любому, тут-то вы мне и подвернулись». А тут получается, что он в чем-то виноват. Конечно, Карелин совершеннолетний, но... Так, хватит того, что он совершеннолетний и девушки у него были. Все.       — У тебя же вроде бы девушка была? — спрашивает Мирон осторожно, понимая, что ходит по минному полю, и вот сейчас шанс умереть в своей квартире насильственной смертью или от отвращения к себе как никогда велик. Если Слава впадет в истерику, дело может кончиться плохо. Если он ответит, что девственник, то Федоров, пожалуй, пойдет и утопится в местной речке.       — Была, и не одна. Только мы расстались.       — И тебе больше девушки не нравятся? Ты больше их не хочешь?       — Почему не нравятся? Нравятся. Хочу. Ну, может, не двухсоткилограммового бегемота или бабку вонючую... А так-то... Сиськи... — пустился в размышления Слава.       — Вот. Значит, ты не гей, Слава.       — А кто я тогда? Жопа болит, кстати.       — Возможно, ты бисексуален, или это вообще был одноразовый опыт.       Слава задумался, глаза у него стали пустыми, он вернулся в комнату, пару раз влетев по дороге то в мебель, то в коробки. Его штормило. Лег на диван. Мирон накрыл его одеялом. Славе не понравилось сначала: колючее, но его начало опять трясти, как от холода. Он постарался свернуться калачиком. Калачик получился большой. Мирон стоял рядом, думая, что Слава опять начнет либо рыдать, либо блевать, либо обвинять его во всех смертных грехах. Скорее всего, все вместе взятое. Слава же выпростал руку из-под одеяла, потянул Мирона за шорты вниз. Он наклонился, ожидая угроз в свой адрес. Карелин обхватил его рукой за шею, приподнялся и полез целоваться. Во рту у него было еще чуть кисло от рвоты. Мирон коротко ответил, погладил щетинистую щеку. Карелин вдруг натянул одеяло так, что только глаза остались, лукаво посмотрел на Федорова и сказал:       — Ты себя растлителем малолетних не чувствуй, тоже мне, Гумберт Гумберт. Все ок. Я просто за целый месяц надумал себе всякого. Все нормально, короче.       Мирон покачал головой и встал. Слава расстроенно дышал: он-то надеялся на ответное признание. Федоров щелкнул выключателем. Свет погас, несколько секунд искорки бегали по энергосберегающим лампочкам. Мирон обошел диван, лег на противоположный край и притянул к себе подушку. Предусмотрительно перевернул ее другой стороной. Еще не хватало измазаться чужой кончой.       — Не содомит, значит... Знаешь, а мне понравилось, за исключением некоторых деталей. Это типа спасибо, — донесся голос из темноты.       — Я рад. Типа пожалуйста, — ответил Мирон.       — В следующий раз давай ебаться лицом к лицу.       — Спи давай. Утром поговорим.       — Опять мозги будете компостировать, — промямлил Слава.       Мирон думал о том, что утром придется что-то решать. В голове крутились вертолеты. День был длинный: ранний подъем, прощание с родителями, дорога в Усть-Рыбинск, педсовет, внезапный переезд, незапланированный секс. По-хорошему, надо было встать и пойти спать в другую комнату. Утром так будет проще объясняться, прежде всего с собственной совестью. Однако он лежал в темноте, слышал чужое дыхание и не мог себя заставить подняться, и не только потому, что устал. Внутри пузырилось варево из противоречивых чувств. В Усть-Рыбинске он впервые засыпал не один. Впервые уложил с собой спать мужика, которого трахнул. Впервые этим мужиком оказался его студент. Даже стеночка отодвинулась. «Я подумаю об этом завтра», — голосом Кларка Гейбла сказало подсознание.       — Если что, я не буду во сне лягаться, — совсем детским тоном произнес Слава и перекатился Мирону под бок. Заснули они почти мгновенно.