Уроки английского

      «Первоклашка, первоклассник, у тебя сегодня праздник», — выводила рулады, хлопая себя по бедру, зрелая девица, туго обтянутая школьной формой. Певица прыгала по сцене в атриуме торгового центра, сотни подобий которого выросли в городах по всей стране, похожие как клоны, облицованные яркими плитками снаружи, полные стекла и парфюмерных запахов внутри. От движений юбка на заду певицы чуть приподнималась, демонстрируя зрителям синтетическое кружево ярко-розовых трусов. У сцены столпились зеваки, в основном семьи с детьми школьного возраста. В первый ряд публики протолкались пацанчики лет двенадцати, они вытянули вперед телефон, насаженный на какую-то телескопическую палку, явно надеясь при помощи этого девайса заглянуть девушке под юбку. Но песня закончилась раньше, чем они успели приступить к съемке. Певица прижала руки с микрофоном к груди, низко поклонилась, мазнув кончиками хвостов по полу, при этом продемонстрировав стоящему за пультом диджею явно больше, чем хотела, крикнула в толпу: «Я люблю вас! С праздником! Также напомню, что через двадцать минут мы разыграем нашу праздничную лотерею. Обещаем, что наш "Осенний розыгрыш" беспроигрышный. Каждый участник уже получает десятипроцентную скидку на новые коллекции», — и ушла. Диджей — толстенький парень с залысинами, в футболке «Даю за пиво», такие обычно носят бывшие кавээнщики, — тут же включил ремикс «Учат в школе». Выпускники очередной «Фабрики звезд» загнусавили на разные лады: «Буквы разные писать тонким перышком в тетрадь...»       «Перышко-хуерышко», — срифмовал Слава. Во Второй Имперской Федерации пером не учили писать в школе уже лет сорок, но песни остались все те же. Собственно говоря, почему? Разве Первое сентября — это праздник? Если да, то для кого? Учителям не хочется на работу. Школьникам на учебу. Первоклассники нервничают, ожидая неизведанного. Родители так вообще психуют. Какая же тут радость? Эти песни — некий ритуал перехода, сообщающий всем, что начинается страшное время дневников, контрольных и оценок. Кстати, все те же замшелые песни поют и на выпускных. Под них уже давно никто не плачет: те, кто не в хоре, пьют из-под полы протащенный коньяк, учителя обсуждают подарки родительского комитета. Всем хочется скорее перейти в столовую и чтобы началась дискотека. Но без песен нельзя. Они — скрепа скреп, гимн уже трижды поменялся, а песни остались. С ними ты приходишь в школу, с ними и уходишь. Таков круговорот жизни.       С балкончика парень в костюме мима разбрасывал желтые листья — рекламу нового салона красоты.       «Лето кончилось», — подумал Слава, наблюдая, как бумажки устилают пол первого этажа. «Зачем только все украшают в цветах листопада? Это же тупость какая-то! На улице все желтое, надо же чем-то удивлять посетителей. Можно ставить ёлки или, наоборот, шезлонги. Проявлять какое-то творческое начало». Люди шли сплошным потоком, как в метро. Это была обыкновенная предсентябрьская суета, еще даже не вошедшая в стадию бурного помешательства, которая случается вечером тридцать первого августа, когда дерутся за тетрадки в клеточку (12 листов, зеленая обложка) и за пару чешек (36 размер, белые). Тысячи семей привели своих детей в храмы потребления, чтобы одеть, обуть, собрать портфель, ну и взрослые тоже хотели щегольнуть по возможности после отпуска. Вокруг стоял невыносимый гул. Карелину казалось, что этот гул во всех торговых центрах сегодня одинаков: матери отчитывают детей, отцы бормочут в трубку, оправдываясь за прогул перед начальством, бабушки уговаривают не идти в «Макдональдс», а покушать котлеток дома, скрипят колеса перегруженных тележек, визжат младенцы, оставшиеся без дневного сна, ржут подростки, звенят сковородки на фуд-корте, кричат в громкоговорители менеджеры, приманивая покупателей «невероятными скидками».       Мама с Дашей наконец выпорхнули из магазина нижнего белья и колготок.       — Ну и что там можно было так долго делать? — спросил Слава раздраженно. Он больше двадцати минут катал тележку с покупками вдоль блестящих витрин ювелирных магазинов, которыми был забит весь первый этаж. Себе носки и трусы он купил за минуту — просто взял из торгового накопителя трусы «неделька» и десять штук носков по скидке. Носки, кажется, будут маловаты, но это не беда. За сто-то рублей. — Сколько можно было колготки выбирать?       — Тебе не понять, Славочка, — ответила Даша и заговорщически посмотрела на маму. Купили, поди, какую-нибудь дорогую ненужную фигню и рады. Вот и хорошо.       — Ну мне-то колготки после детского сада стали не нужны, а ты все носишь, — отбрил Слава, но это была формальность, сказано все было без огонька, просто чтобы в следующий раз они час не возились.       — Так, теперь у нас по плану одежда, — сказала мама, сверяясь со списком.       — Мне ничего не нужно, — быстро сказал Слава, представив, на сколько они застрянут у примерочных при таком-то наплыве покупателей.       — Не выдумывай. Во-первых, брюки...       — Не нужны мне брюки. В шараге нет формы. Джинсы куплю, и норм.       — Слава, ну а если тебе придется куда-то пойти? В театр, например?       Карелин хотел было огрызнуться, когда это они в последний раз ходили в театр. Кажется, классе в девятом, еще в Хабаровске, их повели смотреть то ли «Горе от ума», то ли «На дне» в местный ТЮЗ. После того, как попросили выключить «мобильные телефоны и пейджеры» и в зале погас свет, Слава еще с парочкой одноклассников утек из зала. Они пошли в кино на «Узника Азкабана». В фильме все было совсем не так, как в книжке, зато у Гермионы появилась грудь. После сеанса слонялись до конца спектакля рядом с ТЮЗом: ждали остальных, ели мороженое и пытались поджечь тополиный пух. За это им чуть не попало от ментов. Они потом даже домой к ним заявились. Читали лекцию о противопожарной безопасности. Короче, Слава хотел было этот случай и упомянуть, а то ишь какие театралы выискались. Посмотрел на маму и, вздохнув, ничего не сказал. Она выглядела уставшей, но очень воодушевленной. Это была их первая совместная поездка в Петербург, не связанная с лечением отца, за все время, когда они приехали за лучшей жизнью в Усть-Рыбинск.       — Для театра у меня с выпускного костюм есть, — уже чуть мягче сказал Слава.       — Он тебе коротковат, — за это недоразумение цвета мокрого асфальта мама чувствовала вину. Денег особенно не было, покупался костюм в спешке, когда Белла сказала, что простой белой рубашки на вручении аттестатов маловато будет. Слава на всю эту торжественную часть идти не хотел, но дома настояли. Отец уж очень хотел посмотреть сына на выпускном, про Славино фиаско с английским ему не сказали. Поэтому срочно метнулись в ближайший районный центр. Там был салон для новобрачных, где и нашлась костюмная пара, которую владелец втюхал им втридорога, выдавая полиэстер за шерсть с шелком. Пиджак был кургузый, брюки короткие, цвет напоминал арестантскую или солдатскую форму.       — Мне джинсы нужны, и точка. Кто мне будет на брюках стрелки наводить? Ты? Даша?       — Самому слабо? — спросила сестрица.       — Да ты сама-то стрелки только на глазах рисуешь!       — Хорошо, — мама быстро загасила назревавший конфликт, — джинсы, рубашки, футболки, свитер.       — А что не так с моим? — свитер был куплен еще на старом хабаровском рынке. Он был не китайский, на удивление, чуть великоват Карелину, что было редкостью, и Слава как-то к нему прикипел душой.       — Заплатки на локтях протерлись.       — Новые пришить можно.       — Слава, пойми, это просто неприлично. Ты же не бомж, в конце концов, — мама подняла руку, показывая, что спор окончен. — Ботинки.       — Патрули, — уперся Слава.       — Хорошо, кроссовки купим. Но и нормальная обувь тоже нужна.       — Патрули — нормальная обувь.       — Потом, что у тебя с осенней курткой?       — Все с ней хорошо, — Карелин представил, что его заставят сейчас в душном магазине мерить с десяток вариантов, а потом во втором — еще дюжину и ничего не купят.       — Разберемся. Ты поднимайся на лифте, на эскалатор с колесами не влезть, — скомандовала мама.       Слава встал в очередь к лифтам. Не одни они тут были такие умные, что утащили тележку с парковки у соседнего «Ашана» и складывали теперь покупки из магазинов, чтобы не потерять многочисленные пакеты. Только Слава попытался войти в лифт, как ему наперерез кинулась светленькая хрупкая женщина, толкавшая перед собой тележку. В ней сидел кудрявый ребенок, двое других, вцепившись в сетчатые бока, бежали рядом, как пажи у кареты. Слава еле успел затормозить, столкновение прошло по касательной. Даму немного занесло на повороте. Она впечаталась в край лифта, но с силой, которой на первый взгляд не могло быть в таком слабом теле, развернула груженый агрегат и затолкала его в кабину. Один из детей затыкал по кнопкам. Дама повернулась лицом к двери. Слава развел руками, типа «тётя, что за дела?». Дама горделиво фыркнула, мол, учись пацан, в шопинге, как на войне, каждый сам за себя. Слава показал ей средний палец. Ребенок, сидевший в тележке, зло посмотрел на него и крикнул, картавя: ««Пидалас! Пидол! Пидолюга!» Двери сомкнулись, и стеклянная кабина медленно поползла вверх. Слава оскалился в улыбке. И весело ему было не от того, что ребенок забавно и не по возрасту ругался, а от того, что, как говорят, «устами младенца истина глаголет».       «Пидорок, пидорок, пидорочек, сядь ко мне, дорогой, на хуечек. Хоп, пидорок, не шей мне срок. Пошумев моторами, выпустив дымок, через акваторию мчится пидорок», — рифмовал Слава, шевеля губами. Переделывание песен в гей-речовки не помогало изгнать непрошеные мысли, которые терзали Славу целый месяц. Он с ними засыпал каждую ночь и просыпался каждое утро. Вычистить их из головы совсем не получалось, получалось только иногда заглушить. Хотелось заткнуть уши и кричать: «Ля-ля-ля-ля-ля-ля, я тебя не слушаю». Только как можно не слушать самого себя? Чем заткнуть пасть внутреннему голосу?       Тогда, ну после инцидента, Слава доплелся до дома, напился компота из холодильника и завалился с плеером. Утром чуть не проспал работу, хорошо, батя проснулся рано, стал греметь на кухне и разбудил. Бросить форму в рюкзак, пара бутеров с собой, один в зубы — и бежать. Накрыло Славу осознанием масштабов трагедии, когда он курил в рабочее время, спрятавшись за штабелем лежаков. В голове как-то разложилось произошедшее, само собой: он поел веселых таблеточек в компании своего учителя английского — Мирона Яновича Федорова, которого сам накормил этими таблеточками, потом полез лизать Мирона Яновича и целовать, и трогать, и, кажется, был уже готов к «чему-то большему», но последнее не точно. Интересно, за что они еще друг друга потрогали бы, не попроси он воды?       «Я не пидор. Я не пидор. Я не пидор», — шептал Слава, пытаясь вдохнуть в себя побольше табачного дыма, но легкие как сковало цепью. «Целоваться под таблетками — это ничего не значит. Тема Жеке вон языком в ухо лазил, и ничего. Никто никого в жопу не ебет». Проблема в том, что Мирон Янович не был ни Темой, ни Жекой, ни каким-то обсосом с Дыбенко. Федоров был классный же мужик, такой необычный, явно в Усть-Рыбинск не встраивающийся. Как и сам Карелин. Только Мирон Янович был из Англии, а Слава из Дальневосточного имперского федерального округа.

***

      Слава, конечно, в Хабаровске примерным поведением не отличался, но и отпетым хулиганом его никто не считал. Ну было у него немного странное чувство юмора, так все привыкли. В школе даже учился нормально, когда не ленился. Панковал по юности. Менты пару раз ловили, но читали лекцию и отпускали. У них на рынках было кого трясти, что им полудурки-школьники. А потом все как-то испортилось, проще говоря, по пизде пошло. Сначала отца отправили в неоплачиваемый отпуск. Производство под Китай перестраивали. Пришлось ужаться. А тут и мать с работы попросили. Официальная формулировка — «сокращение штатов», а неофициальная — «губернатор новый, нужно закруглиться с расследованиями и петь осанну новой администрации». Много мама в газете написала неприятного: и про комбинат, и про проблему рынков, и расследование про пытки в ментуре провела, ей даже потом бандиты инфу сливать стали — зауважали. Стажа журналистского двадцать лет, а не взяли даже в «Из рук в руки». Хотела в Москву — она же с премиями. Да в Москве своих таких премиальных, пишущих о подрезке яблонь и открытии дороги в Химках, полна коробушка. И тут уже финалочка — батя заболел. Сказали, операция нужна, стоит — миллион, потом восстановление, санатории и прочие ништяки. Все за голову схватились, квартиру думали продавать, только в Хабаре все равно эту операцию не делают. Москва и Питер. Мать все свои знакомства подняла, уложила-таки по квоте в военный госпиталь, на билет до Пулково отцу по соседям собирали. А с работой все никак. Хорошо, что мир не без добрых людей. Нашелся батин бывший одноклассник, который после постреляшек в девяностые угомонился, отжал завод и теперь выиграл государственный тендер на поставку чего-то там. Ему нужны были «на линии» свои люди, чтобы рабочие не воровали, а то там за время «лихих» привыкли, что с завода тащить можно все. Короче, сдали они свою хабаровскую квартиру, упаковались и поехали.       Белла Андреевна Славу невзлюбила сразу: приезжий, чудной, наглый, языкастый. Не то чтобы к Карелину в родной школе относились как к принцу крови, но тут он себя почувствовал реально отбросом, мусором, ебанашкой, отмороженным. С педагогическим коллективом отношения не сложились. С одноклассниками... Ну бухать он умел, ржал громко, анекдоты травил, отчебучить мог что-нибудь на уроке, чтобы все поржали. Тусить его всегда звали — не мажоры, конечно, а такие, как говорят, мутные типочки. И никто из них не знал, что жил когда-то такой Славка Машнов: ездил к деду картошку сажать, обменивался с друзьями футбольными карточками, книжки читал, выигрывал конкурсы по анимации, за девочкой стеснялся ухаживать, взахлеб обсуждал с одноклассниками «Гарри Поттера», прыгал на дискаче под группу «Центр» и прочее, прочее, прочее. Тут он был Славой Карелиным, которому море было по колено. И оно было. Того, что в Усть-Рыбинске Слава задержится больше чем на год, он даже не предполагал. Сдаст Единый имперский и привет: Питер, Москва, ну или родная Хабара. А все не так обернулось. Английский провалил, отцу врачи прочили вторую операцию, и военком особенно широко стал улыбаться Славе на улице. Ну ничего, значит, отслужит, но в ножки Белле падать не пойдет. Ничего, за него упали. Когда мать сказала, что договорилась о том, чтобы Славу взяли в шарагу на испытательный срок, он реально думал, а не отпилить ли ногу. Ну удобно: учиться не надо, в армию не возьмут, государство пенсию даст, и на шее родительской сидеть не придется. Но пришлось вставать второго сентября и идти во всю ту же отвратительную усть-рыбинскую школу, которая теперь именовалась «колледжем». Учиться он совсем уж не бросил, потому надо было чем-то мозги занимать, выбирал предмета два-три и по ним что-то делал. А так балду гонял да троллил «мучителей».       Когда этот сын народа Израилева заявился, Слава подумал, что быстро его тут сожрут. И не таких сжирали. Ларин тут гоголем ходил первую неделю, потом ему быстро школота сопливая объяснила, что к чему. У здешнего народа культура общения была на зачаточном уровне: или ты их, или они тебя. Федоров, на удивление, тараканов проигнорировал, бычить ни на кого не стал, подошел к работе по-деловому. Короче, произвел впечатление. Яныча (его так звали за глаза) трогать не стали. Зауважали, наверное, хотя англичанин был по виду совсем не альфач, но аудиторию держать умел, до панибратства не опускался, но не лютовал почем зря, а главное, учил, а не издевался.       Славу Федоров сначала невероятно бесил почему-то. Вел бы он у них литературу какую или историю, Карелин, может быть, послушал бы умного человека. А тут, сука, английский. Вот нахуя он из Оксфорда приперся? Носом своим еврейским, что ли, какую выгоду тут чуял? Золото партии в болотах искал? Короче, бесился Слава знатно. До тех пор, пока не оказалось, что Мирон Янович не сука какая, не подлиза белочкина, как все тут, а нормальный мужик. Когда Ленка Крыгина Славе по телефону выговаривала и Верочкины сплетни пересказывала, он даже не поверил сразу. А как поверил, то сразу побежал бухой и обкуренный извиняться. Не хотел, чтобы его гнидой считали даже лишние двадцать минут. Ну и углядел тогда лишнего. Оксана на Яныче-то висла, а тот её как-то холодно, вежливо под локоток вел. И понял тогда Слава, осознал, — водка, наверное, помогла — что хуево здесь Федорову так же, как и ему, что он тут явно не добровольно оказался. И стал он чувствовать к нему ну уважение не уважение, а что вроде как они товарищи по несчастью, соседи по бараку. Только у Мирона, похоже, срок дольше намечался. Слава же собирался когти из Усть-Рыбы рвать по-любому.       За ночлег во время снегопада надо сказать спасибо Даше. Явно же одного Славу Мирон Янович в гости звать не стал бы, а тут не поверил в умение старшего брата обустроить себе и сестре безопасный ночлег. Вообще Мирона Яновича мелочь пузатая очень любила. Они к нему через полкоридора сломя голову бежали. Сам Федоров со всеми ровный был, но за мелких, оказывается, переживал.       Когда в квартиру зашли, Слава обалдел. Настоящая питерская интеллигенция. А книг-то сколько. У них тоже в Хабе много осталось, но тут видно, что с любовью подобранная коллекция. Вдоль полок ходил, выбирал, что почитать, чувствовал, как Федоров на него шокировано смотрит, глаза выпучил, но ничего не сказал. Думал, поди, что Слава-то из книжек читал букварь и синюю. А мы не пальцем деланные. Когда уж водки вместе напились, Слава Яновича и за английский простил. Их обоих девки киданули. Сучки, конечно. Но проедет и по их улице шлюхобус какой-нибудь.       Наутро Карелин понял, что про ночевку эту нельзя никому рассказывать. Не так поймут. Скажут, что Слава подлизаться к преподу хотел, или Федоров какие виды на Дашу имел, или еще чего. Начнутся все эти шутки, подколы, шептания. Ну их. Слишком личное это все какое-то оказалось, как будто Слава Мирона Яновича без привычной брони увидел: расстроенного, уставшего и даже потерянного какого-то. Плохо ему было настолько, что даже Славиной компании оказался рад.       После этого случая Слава потом долго с Федоровым воображаемые разговоры вел, про книжки в основном. Видно же, что Мирон Янович умный и про всякое умное поговорить мог. А сам Слава был дурак, потому что по-английски он ни фига не мог ни говорить, ни писать, а Мирону Яновичу от него только английский был и нужен. И еще таблеточки. Слава когда увидел его в коридоре, сначала не узнал — бомж бомжом, хотя всего три дня на работе не был. Глаза стеклянные, вид отсутствующий, как будто уже чем закинулся.       Когда Мирон его за шарф хватанул, Карелин понял, что про «не альфача» — это он погорячился. Умел Яныч быть жестким, оказывается. Даже мысль такая мелькнула, что таскай он Славу за шиворот к учебникам английского и объясняй, что нужно язык учить, то прогресс бы пошел. И шарфик этот еще. У Славы с ним своя история была. Он мягкий был такой, пушистый. Конечно, ремнем-то удобнее было бы, зато от шерсти следов не оставалось, да и удушиться до смерти им сложнее было. Слава накидывал иногда в шкафу петельку и дрочил. Собачий кайф, все пацаны так делают. Поэтому даже немножко смешно было, когда Федоров поверил, что чуть шею ему не сломал. Проверять полез. Видно, что из заграниц приехал. Что в Хабаре, что в Усть-Рыбе так не принято было, а тут такая забота, прям как будто Карелин пацанва зеленая, которому от пьяного бати прилетело, а теперь батя, протрезвев, его утешает.       С ментами, конечно, Слава перессал знатно. Чудом обошлось. Удивительно, что Федоров мусоров не боялся; те это чувствовали, поэтому смотрели как коты на огурец: не понимали, что за хрень, и обходили стороной. Слава дорогу до поселка точно бы не нашел, если бы Федоров укатил в теплой тачиле с мусорами до дома. Мозги у него тогда как-то перемешались. Вспомнил прошлый обыск в мусарне, тогда ему, наверное, только дубинку в зад не запихнули, а так по всей форме досмотрели. Раздели догола, надели наручники, протокол составили, потом еще в шарагу приходили с завучем разговаривать. Слава накрепко после этого запомнил, что с местными мусорами залупаться нельзя. Жизнь у них в ПГТ была скучная, и даже в рамках закона отыграться они могли так, что на всю жизнь запомнишь.       Смеяться Яныч не стал, когда Слава про спину сказал. У него это как отец заболел, началось. Понервничает сильно, и спину сводить начинает. Ничего не помогало: ни нурофен, ни мази; Слава даже косяк курить пробовал — весело, но спине легче не становилось. Невролог руками разводил и говорил не сутулиться и заниматься спортом. Совет был глупый, и Слава его проигнорировал. Но на лестнице скрючило, что ни согнуться, ни разогнуться было, и Карелин подумал, что зря по утрам зарядку не делал, может, и пронесло бы. Когда Мирон Янович трогать его за шею, за плечи стал, было больно, он явно не церемонился, но боль была не ради боли, а с намеком таким, что в финале должно стать хорошо. И Славе стало. Реально, как кончил, только лучше. Ночью потом все тело как будто жарило. Слава списал это на температуру, хоть от нее морозит обычно.       Тогда же Слава себя чуть сам себя не поколотил. Перепугался за Яныча, когда Яблокова эсэмэску прислала, что английского не будет. Он чуть босиком не бросился бежать проверять, что там с Федоровым случилось. Не наложил ли руки, потому что тот как будто по краю какому ходил. Но нет, не наложил. Болел просто. Слава себя клял за этот визит, и за больничку ему было стыдно, и вообще, что он такой дурак навязчивый.       В апреле девочку свою бывшую, за которую когда дрался, витрину разбил, в Питере случайно встретил на Невском, так она на него даже не взглянула, прошла, как будто он пустое место. Ну да, она-то в университете учится, а Слава-то где? Тролль под мостом. Понял, что надо что-то делать, выбираться. Работу нашел для начала. Мама, конечно, была против, потому что учеба и все такое. Но он слово дал, что только на лето (с мая по октябрь на самом деле). Поспрашивал у народа, узнал, что после второго курса шараги могут на второй курс вуза взять, если с документами подсуетиться. Он был готов куда угодно, только бы свалить. И опять все в английский уперлось. Тут даже не Хабаровск. Репетитора хорошего найти непросто. Яныч, понятное дело, отпадал: подумал бы, что Карелин его подкупить хочет. Спасибо, что зачет поставил, хотя таким взглядом тогда одарил, когда Славе индивидуальную ведомость подписывал, мол, что с тебя взять. Какой тебе английский. Оксана, конечно же, поиздевалась. Сказала, что частными уроками не занимается. Ага, как же. А то иномарочку свою она с зарплаты приобрела.       Так что все опять в Федорова уперлось. К нему даже просто подойти было боязно, он вне стен школы был как Снежная королева — весь в холодном панцире. Слава только на третий раз решился, благо в одной маршрутке по воскресеньям ездили домой. Честно, думал, откажет. А тот возьми да согласись. Славу тогда такое счастье разобрало. Сам не знал почему. Если бы Оксана согласилась, он бы так не радовался.       Яныч-то совсем не замороженный оказался, просто вежливый, культурный. И смеяться он любил, даже лучше сказать — ржать, и с юмором у него все в порядке было, и объяснял хорошо, с элементами шоковой терапии, зато точно запомнишь. Карелин жалел, что целый год так бездарно пробакланил. Может, полегче было бы английский в голову-то упихивать.       Язык шел туго, Слава чувствовал себя самым тупым человеком на земле, когда в десятый раз допускал одни и те же ошибки. Федоров на него смотрел как на собачку, тупенькую животинку, спрашивал, все ли понятно, не нужно ли еще раз что объяснить. Слава сразу шутить начинал, раз не может впечатление знаниями произвести, то пусть хоть посмешит. Мирон Янович смеялся, по волосам трепал — сочувствовал, короче, даже один раз за щеку ущипнул. Слава себя чисто песиком на дрессуре чувствовал, но обидно не было почему-то, приятно даже. Английский это не помогало выучить, правда. Вместо неправильных глаголов Слава всякие детали подмечать стал. Ресницы у Мирона Яновича были длинные, при этом светлые, белесые и пушистые, такие и у девчонок не всегда бывают. Профиль грубый, жесткий, а само лицо мягкое, почти детское. Курить Яныч любил, сам-то Слава от случая к случаю больше баловался. Федоров почти всегда на уроках дымил, но каждый раз разрешение спрашивал, не помешает ли Карелину. Мирон, оказывается, и по-человечески разговаривать мог, без сложноподчиненных предложений. По разговорам, но больше обмолвкам стало ясно, что жизнь-то у него была не сахар в его оксфордах с порриджами и файф-о-клоками. Славу от этого всего: от разговоров, уроков — так развозило, в хорошем смысле. Ему иногда хотелось сделать что-то такое, что сам не знал. Ну необычное, чтобы впечатление произвести на Мирона Яновича, показать «не лыком шит, не полный shit». Не Голицынского всего сделать за одну ночь, а глобальное такое. Зачем? Ну клево же было бы. Но только чем можно было Яныча удивить, не знал. Его разве что Карелинский уровень английского поражал так, что он бровь гнул. Слава-то быстро понял, что с языком у него не пойдет, но продолжал с упорством маньяка к Федорову таскаться. С другой стороны, деньги его, честно заработанные, на что хочет, на то и тратит.       А потом... А потом... Вот это вот все... И почему? Зачем? Что будет дальше, непонятно.       Два дня Слава жил в отрицалове, мол, ничего не было, да все в полном порядке, с кем не бывает. Потом ночью ему кошмар приснился. Стоит он почему-то в спортивном зале, около длинного стола в трусах. За столом комиссия: завучи, военком и Белла Андреевна. Директриса бумажки изучает, потом поднимает глаза на Карелина и говорит:       — Ну, что делать будем?       — Я тут, собственно, по какому вопросу? — Славе неуютно, он сутулится еще сильнее, чем обычно.       — Да с гомосятиной вашей что делать будем, спрашиваю?       — К-к-какой г-г-гомосятиной?       — Жалобу на вас преподаватель написал. За домогательства.       Мирон Янович стоит у шведской стенки и на Славу не смотрит, беседует с Оксаной.       — Отчислять пидора надо! — кричит Тиньковский.       Двери распахиваются, гром гремит, в зал заходит, кажется, вся школа. Все смотрят на Славу с осуждением и брезгливостью.       — Это все таблетки. Его таблетки. Это не я.       Все смеются. Вернее, никто даже не улыбается, а смех откуда-то сверху доносится, как в ситкомах.       — Что же за таблетки такие, от которых пузо другому мужику облизать хочется?       Толпа напирает, давит, оттесняет к стенке. Слава пытается взглядом найти Мирона Яновича, чтобы посмотреть, не стыдно ли ему. Но люди вокруг вдруг вытягиваются в размерах и тянутся к нему своими ручищами.       А потом как монтажная склейка. И нет никого в зале. Слава один, только уже совсем голый стоит. Идти домой надо. Сначала шмотки найти какие-нибудь. Дергает одну дверь — закрыто, идет к пожарному — закрыто. Да что же такое! Потом чувствует дуновение ветра спиной. Оборачивается. Яныч к лесенкам прислонился, руки на груди скрестил. Смотрит. Слава идет к нему и думает, что нужно уебать по его носатой морде, чтобы не смотрел так. Подходит. А Федорову хоть бы хны. Смотрит серьезно. Потом Славу за вихры берет. И как-то сладко Славе становится, томно, тяжесть во всем теле появляется. Двери в спортзал опять открываются. Белла, ученики, все снова окружают. Яныч вроде как трофеем трясет: забирайте, терзайте, выгоняйте, попался. Славе бы вырываться начать, а он не может. Все вокруг крутится, как в калейдоскопе. Стыдно только очень.       Проснулся весь в поту. Кажется, даже орал во сне. Хуй стоял, аж больно было. Ну понятно. Девушки-то у него давно нет, организм молодой, а сны... ну снится всякая ерунда. Что на нее внимания обращать. Вон ему как-то во сне Воландеморт контрольную по математике решать помогал. Это что же теперь, он пожиратель смерти? Слава думал, что сейчас быстренько погоняет рукой и кончит в две минуты, потому что моченьки никакой не было. Ага, сейчас. Стоять-то стояло, но не кончалось. Сиськи попытался представить или девочку в ошейнике — хорошо, но не то. Сплюнул на ладонь, чтобы не гонять по сухому, слюна противная, тянущаяся, утренняя, и тут флешбечнуло его: Яныч над ним нависает и слюни пальцем с подбородка утирает. Смотрит так внимательно, серьезно, кадык у него под кожей ходит. И Слава даже понять как следует не успел, что он себе представляет, а уже обкончал себя: пузо, грудь, чуть ли не до подбородка долетело. Ну и что это за пидарасня?       В обед опять накрыло. День был вообще такой, что в петлю хотелось. Вроде и на работе народу немного, и начальство уехало на семинар по безопасности, сиди книжку читай и смотри, чтобы у горок никто не толпился. Лафа полная. Но хуево было, хоть вой. Это он что, педик, получается? Слава исподтишка рассматривал мужиков. Мужики ничего кроме отвращения не вызывали: толстые, пузатые, трусы в жопу впиваются, веревочки с крестом толстые шеи перерезают, есть еще тощие, скелетоподобные доходяги-губошлепы, у тех и у других волосы по телу мерзкие. Успокоился, не нравятся ему мужики. Вот у Мирона Яновича волосы растут красиво, по телу как газончик, упругие такие, трогать прикольно. Слава чуть себе леща не дал. Ну блин, что за дела. Целый день проходил, мужиков разглядывая, некоторые на него косились подозрительно. Самые рисковые пытались что-то спросить, но Карелин на них шикал: «Нарукавники ребенку наденьте! Уберите с лежака полотенце, занимать нельзя!». Хотя свободных лежаков было полно. Сам же ни к каким выводам и не пришел.       Вечером дыбенковские позвонили:       — Славян, мы на родину едем. Пошли бухать.       — Я в аквапарке.       — Мы тебя подхватим.       Забирали Славу из аквапарка с помпой. Пока все остальные автобуса ждали, всей толпой мялись на остановке, за Карелиным примчалась тонированная старенькая «ауди»: черная, заниженная, музон орет. Сразу видно, что серьезные люди домой едут.       Пахом и Серый вместе со Славой школу заканчивали. Учились так себе, но оба поступили в какой-то задрипаный вузик. Самое главное, серьезные дела мутить начали с серьезными людьми. Машины, кажется, краденые разбирали где-то на окраине Питера. Всегда при деньгах были. Из общаги съехали, квартиру снимали, за экзамены в кассу заносили, на занятия не ходили. Все хорошо у них было. Слава с ними корешился, когда в Усть-Рыбу переехал, но сейчас они зазнались. Большими людьми стали. Сейчас им он нужен был для массовки, чтобы было перед кем похвастаться. А Славе вот реально все равно, ему хоть с кем потусить, чтобы одному не быть. Потому что барабанчик в голове отбивал тревожный ритм: «Др-др-др, Слава — пидор».       Приехали на пустырь у песчаного карьера. Народ подтягивался: кто на великах приехал, кто на своих двоих пришел. Серый с Вованом из багажника три ящика пива подогнали, Славе еще в машине сказали, что «для своих» будет водка и коньяк, мангал поставили. Из колонок музыка орала: Ноггано вперемешку с Майдановым. Слава не слышал, его как гранатой оглушило. Он слонялся вдоль карьера, цедил пиво, ржал, опять пил и все думал, думал, думал. По нему видно, что он пидор? Или нет, он полупидор? Бывают вообще полупидоры? А на одну восьмую? Или там какое-то другое измерение — «на полшишечки» или «по самые яйца»?       Слава покосился на свое отражение в тонированной машине. Вообще непонятно, длинный парень, в руках пиво, нормальный пацан, а в башке гей-парад идет. Если сейчас к Серому подойти и сказать: «Слушай, я тут с мужиком целовался, чуть ему не отсосал, что думаешь?» — лучше сразу радужный флаг на балкон вывесить и перья в жопу вставить. Или к Пахому подойти и засосать, чтобы уж наверняка. Тогда он получит что заслужил. Отпинают его, потом обоссут для острастки и будет он жить пидором-опущенным. Из шараги уйти, конечно, надо будет, потому что с петухом никто сидеть за одной партой не захочет. Белочка еще что-нибудь затрет про моральный облик. Можно, в Питер махнуть на полгодика. Оторваться по-питерски, перед тем как его в армию заберут. Военком-то тоже к этому времени знать будет, что Слава из таких, особенных. Запихнет еще в какую-нибудь «дикую дивизию» на Север или на Кавказ, чтобы из Карелина мужика сделали. Там сделают, так сделают, что домой без зубов привезут, с порванным анусом и в цинковом гробу. Могут еще на юг послать, где Вторая Имперская помогает соседям бороться за демократию. Но туда вроде пока срочников не отправляют. Там как-то мутно все. Какие-то частные военные конторы всем этим делом занимаются.       Слава подошел к машине, вытащил припрятанную под одеялом в багажнике водку. Скрутил крышку и отпил глотка три. Мерзко, но должно отпустить. Пахом раскуривал самокрутку. Серый шуровал над мангалом. Если сейчас мужика поцеловать, все поржут, наверное, ну в морду дадут, бухие все скоро будут и укуренные. А на утро все забудут. Так что не видать тебе, Славочка, каминг-аута. Почему бы ему и про поцелуи под таблеточками не забыть? Не забывалось почему-то. Знал Карелин, что это не просто какая-то ебаназия пьяная была, а что-то другое, непонятное. От такого не отсмеешься, не протрезвеешь, не отмоешься. С этим теперь жить придется. Только как жить?       Пахом протянул ему косяк:       — На, расслабься, что-то ты такой стоишь груженый.       Слава долго смотрел на самокрутку. А если у него теперь только на мужиков стоять будет? И под наркотой особенно. Вообще, что ли, не бухать? И секса у него не будет тогда, по ходу. Потому что ну не с мужиками же ебаться? Мерзость какая.       — Алле, гараж, ты уже закинулся чем-то? — Пахом помахал перед Славиным лицом ладонью.       — Не, просто чё-то, — Слава схватил самокрутку и затянулся. То ли трава слабая была, то ли он от таблеточек не отошел, хотя уж третьи сутки пошли, но веселее не стало. Все тело болело, и муть какая-то в голове была. Хотелось лечь и просто лежать.       Вечерело. Народ собирался. Подъехало еще три машины. Это местные прослышали про тусу и прикатили. Серый с Пахомом пошли поручкались: все свои же, усть-рыбчане. Девчонки приехали накрашенные, в мини, как на дискач. Авто поставили в ряд и включили фары. Уже не Ноггано, а какая-то попсовая музычка играла: «Валера! Валера! Я буду нежной и верной» и «Танцуй, пока молодая, девочка Рая». Девки побросали сумки в кучу на траву и танцевали вокруг. Пара пацанов, кто поактивней и посмелее, терлись рядом. Остальные столпились у мангала и смотрели, пуская слюни. Пока еще не разогнались пивом и травой достаточно, чтобы яйца к телкам подкатить.       Славе же ждать не хотелось. Он сунул кому-то в руки водку, которую он после тех трех глотков не пил, так, таскал за собой почти полную бутылку, и вышел в круг. Два притопа, три прихлопа, потом покрутил «твист» в стиле Бывалого из «Кавказской пленницы». Девушки смотрели на него скептически. Слава поднял руку вверх, закинул голову — прям Фредди Меркури, а потом упал на землю и покатился ровнехонько под машины. Остановился, когда дотронулся до колес, вскочил, задрал руки вверх, как безумный осьминог, и задрыгался всем телом под нехитрый бит. Все заржали. Парни стали выходить в круг. Включили первый медляк. Время хапцанья-мацанья началось. Карелин сел, привалившись к автомобильному колесу, и пялился на появляющиеся звезды. К нему подковыляла девица: джинсы на бедрах, топик, открывающий пупок с висюлькой — короче, как положено.       — А ты ничего такой, — сказала она, присаживаясь на корточки. Девушка пыталась это сделать грациозно, но почва была песчаная, каблуки провалились в песок. Девушка аккуратно встала на коленки.       — Ты красивая, — ответил Слава. В темноте было уже не разглядеть, но раз девушка приехала на танцы, то точно не крокодил.       — Ты из Питера? — взяла быка за рога девушка. Явно искала влиятельных знакомств.       — Из Усть-Рыбинска, — охладил ее пыл Карелин.       — В школе учишься? — девица отодвинулась, не хотела зашквариться о школоту.       — В шараге. На программиста.       — Пахома знаешь? — вот и подошли к главной теме.       — Ну знаю.       — Так «ну» или знаешь?       — Знаю.       — Познакомишь?       — Что мне за это будет?       — Какие, мужики, вы все меркантильные, — притворно заохала девица.       — Давай хоть медляк потанцуем, — Слава поднялся и протянул руку. Потанцевать медляк на усть-рыбинском диалекте означало «я тебя немного помацаю, но без грязи».       — Окей, — девушка выдула пузырь жевательной резинки, хлопнула его и поднялась.       Из динамиков заныл Юра Шатунов: «Забудь его, забудь, уйдет любовь, как дым, ведь у него в мечтах не ты, не ты, не ты».       Девица положила руки Славе на шею и встала рядом. Он шлепнул ей руки на зад. Девушка фыркнула, но раз уж согласилась, то терпи. Они покачались пару раз, примериваясь. Ростом девушка, несмотря на каблуки, не вышла. Карелину было не очень удобно. Но он попытался как-то к ней наклониться. Девушка чуть придержала его рукой, вынула жвачку, приклеила ее за ухо и полезла целоваться. Слава подошел к вопросу поцелуев, как будто это был олимпийский спорт: «Быстрее, выше, сильнее». Бросил самому себе вызов: ну как, не хуже, чем с Мироном Яновичем? Было ну не так, но тоже хорошо: вкус табака, детского «Орбита» и пива. Расцепились, продышались, вернулись к лапанью. Тут Карелин не упустил возможность «пропальпировать» грудь: пушап, конечно, был знатный. Запустил в декольте палец и, кажется, зацепил сосок. Девица зашипела, вернула его руку себе на попу, и они снова принялись целоваться. Юра наконец-то допел про несовпадение мечтаний лирических героев. Слава же несколько утратил ритм и погрузился в поцелуй самозабвенно. Девица постучала по плечу. Карелин отодвинулся.       — Ты что, голодный? Прям не целуешь, а жрешь.       — Ты такой вкусный пирожочек, что от тебя нельзя оторваться, — дурные мысли из головы выветрились. Нравились ему девушки, нравились.       — У меня сегодня месячные, — ответила девица, надеясь, что Славу это напугает. Три раза «ха». Когда у тебя есть сестра, а у сестры есть подруги, весь ее ранний пубертат ты слышишь, как они сплетничают: «У нее начались меськи! — Неее, у нее же волос там нет! — Сама прокладку видела!». Отдельным поджанром были сплетни: «Она уже тампонами пользуется! — Что? Ты думаешь, она уже шпили-вилли?». Слава сначала от этих историй отмораживался, а потом понял, у парней про члены и жопы, у девчонок про месячные. Грозное, кстати, оружие. Пацаны «крови оттуда» жуть как боялись, и девушки часто на дискачах могли отшить особо неприятного кавалера: «Не трогай, у меня эти дни!».       — Да мне пофиг, если честно. Я крови не боюсь, — ответил Слава, зная, какая последует реакция.       — Фу, извращуга.       — Ладно, пошли с Пахомом познакомлю.       Девица засуетилась, кинулась поправлять прическу, потом вытащила из кармана джинсов маленький блеск, повозила им выверенным движением по губам.       — Ну, пошли.       Пахом и трое «статусных» усть-рыбинских пацанов стояли у мангала. Им танцы были ни к чему, девчонок они выберут сами без всех этих ухаживаний. Слава подошел, его тут не особо ждали, конечно, но он, не стесняясь, влез в беседу.       — Я тут познакомиться привел отличную девушку, — на свету Карелин смог рассмотреть, с кем целовался. Девушку можно было назвать очень миловидной и даже красивой, если бы не тяжелый не по возрасту макияж. — Это... Как тебя, милая?       — Кристина, — ответила девушка. Она вся выгнулась, стараясь продемонстрировать себя со всех сторон: и попу, и грудь, и тонкую талию.       — Вот, Кристиночка. Офигенно целуется, но сегодня у нее месячные, так что сразу настраивайтесь на минет.       Слава махнул рукой и пошел к автомобильной трассе. Оставаться на этом празднике жизни больше не хотелось. Зло какое-то взяло. Хотелось колеса у «ауди», например, проколоть. Но с собой ножа не было. Даже халявное пиво брать не стал.       Шел по обочине. Белые ночи уже отходили, и в полночь темнело по-настоящему. Пахом его больше на вечеринку не пригласит, а если пригласит, Слава не пойдет. Хватит ему приятелей из шараги. Надо Овсянкину, что ли, написать, а то он с мая с ним почти не виделся. Работа, а в выходные не всегда получалось. В выходные Слава к Мирону Яновичу бежал с английским. Это получается, что Федоров тоже типа как его друг был? Слава почесал нос. А круто было бы с Янычем дружить. По-настоящему. Типа два таких крутых бро. Впрочем, никакой дружбы между ними не было и быть не могло. За дружбу не платят тысячу рублей за встречу. Это уже проституция какая-то, вернее амикусстуция. Сам придумал, в словаре нашел латинское слово «друг» — amicus. Друг-то Славин куда-то умотал на целый месяц. И девушка, наверное, у него есть. В Питере. Не зря же он туда каждые выходные катается. При первой же встрече Федоров его пошлет далеко и надолго. Нужно как-то к этому привыкать. Наверное, пэтэушников еще и Оксане сплавит, чтобы со Славой не встречаться. Ссыкло еврейское, испугается в глаза смотреть. Будет шмыгать из учительской в кабинет, а в коридоре столкнутся — пройдет и не узнает.       С похоронной уверенностью, что при следующей встрече его выпроводят, Слава прожил несколько дней. Хорошо, если Яныч Белле жаловаться не пойдет. Ну не на пидарасню, конечно, а на Карелина, что он у него целый год на уроках ничего не делал. Вот директрисе подарочек привалит, она же его влёт отчислит. Все это Слава у себя в голове крутил, пока почему-то не надумалась ему вот такая мысль: «А что если Мирону Яновичу я нравился? Ну хотя бы внешне», — спросил он себя. И испугался. «То есть, получается, Федоров — педик, хоть и не манерный? Может, там, в Лондоне, такие педики — не как Шура и Боря Моисеев». Потом Карелин себя поправил, решил, что педиком как-то Мирона Яновича называть нехорошо. Ну гей. Пускай он гей, хотя вроде с Оксаной они спали. Хотя Оксана и мертвого заебет, если ей надо. Хорошо, мог ли Карелин ему понравиться больше чем ученик? Вернее, не как ученик, потому что с учебной программой он справлялся из рук вон плохо. Какой там кодекс красоты у геев?       Слава как-то улучил момент, когда дома никого не было, и долго вертелся голышом перед зеркалом. Рассматривал и оценивал. Последний раз он таким делом в классе девятом занимался. Думал, понравится он Наташке из 10 «В» или она не будет с парнем на год младше встречаться? Ну высокий, довольно тощий, но осанка неправильная, мышц особых нет, руки длинные, как у гориллы. Вместо жопы — плоская доска. Знал, что геям вынь да положь «красивые булочки». Слава явно такими не обладал. Девкам-то он заходил, потому что высокий, рядом с таким любая будет казаться Дюймовочкой. Яныч вроде сам не мелкий, зачем ему такая каланча? Ну член у него нормальный такой: большой, ровный, с крупной головкой. Стыдиться нечего. Может, это Мирон Янович как его без штанов увидел на озере, понял, что Карелин — мужчина его мечты? Слава сгреб в ладони яйца, постоял так, посмотрел на себя в зеркало, заржал. Какое же лицо дебильное, когда он хохочет. Прям умственно отсталый мальчик Игорек из психоневрологического интерната. Не, сомнительно, что он может попасть в какой-то топ 10 горячих геев. Но мысль как-то Славе покоя не давала. А вдруг придет он к Мирону Яновичу, а тот ему скажет: «Ну, Вячеслав, бери вазелины, бежим целоваться»? А Слава-то может только принести «сладких апельсинов» и всяких «рассказов длинных» нарассказывать, и больше ему ничего не надо. Как вообще ебутся геи, Слава представлял примерно: что там орал да анал. Ну орал в гей-исполнении явно отличался от женского неловкого посасывания члена, приятного, конечно, но и только. Это в порно только все красиво, а в жизни девушки-то не очень любили в рот брать, только отчаянные самые.

***

      Славин пубертат жахнул, когда скорость интернета в Хабаровске была такая, что ролик в двести мегабайт грузился целую ночь. Какое-то допотопное порно, упрятанное родителями в недра шифоньеров, они с ребятами находили дома. Девушки там были с небритыми кисками, а мужики страшно усаты. Везло, если у кого старшие братья или отцы покупали Playboy. Короче, доступ к заветной информации был затруднен, приходилось жить рассказами бывалых. На счастье скоро появились телефоны с ИК-портами и Bluetooth, и порно стало передаваться из рук в руки, вернее с телефона на телефон. Ну и дома уже интернет появился. Можно было иногда на флешку сохранить видео с названием «Сиськи блондинка ебать туз». Гей-порно как-то ему не попадалось, разве что один раз в тройничке два мужика вместо того, чтобы пялить блондинку, вдруг начали целоваться и щипать друг друга за соски. Мужики были крупные, мощные, волосатые, а пищали как котята. Видео вызывало смех напополам с брезгливостью.       Этим летом после поцелуйчиков под марочками появилась возможность углубить знания, хорошо, что чисто теоретически. Случайно вышло. В Питере забрел в магазин, где фильмы продавались. Нарыл себе коллекционное издание «Властелина колец» (все на трех дисках, спасибо пиратам), «Дюну» и какое-то японское аниме про космос. Пошел было к кассе, как его взгляд упал на коробку с порнухой. Сверху валялись «Мокрые киски: части 1—12, bonus "Мокрые киски is back», знакомый диск «Пездных войн» — порнопародия на оригинальную лукасовскую трилогию. Кассир ушла в подсобку за дисками «Наруто» для двух школьников. Карелин разглядывал все это буйство силиконовых грудей и зазывных поз, пока не выцепил взглядом диск «только для парней». Взял в руки прежде, чем понял, что берет. На обложке крупный накачанный мужик пялил мелкого тощего парня в белых носочках. Слава посмотрел обратную сторону коробки, богато украшенную фотографиями рейтинга «Строго для взрослых». Все тот же парень в разных позах: сидит на мощном мужике, загоняет в себя огромный дилдак, а вот его с двух сторон имеют два спортcмена с животами как доска. В голове мелькнуло: «Не хочешь купить дивидишку или спереть и опидораситься окончательно?» Слава посмотрел на читающего газету «Жизнь» охранника. Можно вынуть диск и сунуть его в карман, а потом дома, дождавшись, пока все уйдут, запихнуть диск в DVD-проигрыватель, прислушиваясь, не провернется ли в замке ключ. Слава вспомнил, как в Хабаровске его одноклассник, еще мелкий, нашел дома заветную касету. Полез смотреть, а тут свет возьми и погасни. Подождав минут двадцать, не придумал ничего лучше, как пойти гулять и забыл. Мама пришла с работы, сестренку из садика привела, посадила в зале. Включился свет. Досталось на орехи всем. И Cлавиному однокласснику, и его старшему брату, который кассету и прятал. Так что только интернет, только конское бабло за трафик.       Знал ли Слава хоть одного человека нетрадиционной ориентации? Пидора, правильней сказать. Откуда они в Хабаре? Там даже за одно подозрение в таком можно было нехило поплатиться частью здоровья, если не жизнью. За обзывалку «петух», «голубец», «заднеприводный» любой, даже самый тухлый ботаник, кидался в драку, чтобы доказать свою мужественность. Пара синяков, полученных в драке, или выбитый зуб — это ничего страшного в сравнении с тем, что ждало того, кто зассал или легкомысленно решил проигнорировать оскорбление. Таких просто не считали за людей. Если толстопузый любитель аниме, играющий на фортепиано, мог еще в каких-то случаях считаться низкоранговым, но мужиком, то того, кто проглотил крик «шахтер», «говномес», ждала незавидная судьба. Таких даже девчонки пинать не считали зазорным. Хотя был один случай, после которого Карелин гомосеков вообще за людей считать перестал. Когда тусили с панками, ходили на «Дальдизель», где собирались всякие нефоры, нарики, алконавты и любители красивой и легкой жизни. Там можно было и курнуть, и музычку послушать, и девочку снять, и вообще всякое. Перед майскими дело было. Слава из школы еще утром утек. Пришел к котельной. Из своих никого не было пока. Но его завсегдатаи знали, не трогали. Он залез на металлическую балку, плеер достал, музыку включил и сидел. Мужик какой-то к нему подкатил. Молодой, одетый прилично, явно не из местных. «Хочешь, мальчик, пивка выпить?» Слава, которому уже пятнадцать было, от обращения «мальчик» прифигел и сказал, что пьет водку, а пиво ему на хер не сдалось. Короче, не законтачили они с мужиком. Слава пошел в палатку, колы купил два литра и шоколадку. Когда еще пожрешь. Пришел, а там этот мужик уже нашел какого-то постарше Славы. Собутыльником согласился стать Гена.       Гена приехал из Николаевска-на-Амуре. Проучился полтора года в Академии водного транспорта, и его выперли. Домой Гена не поехал, а жил свободной птицей в ожидании армии. Ночевал по впискам, разгружал вагоны, подворовывал, напрашивался в компании и никогда за себя не платил сам. Короче, вел жизнь дальневосточного хиппи, хотя был похож скорее на йети: длинноволосый, бородатый и все время в дубленке на тельняшку. Короче, медведь. Единственное, что в нем было не мужественного, – это пухлые бабские губы. И вот теперь Гена надирался с каким-то непонятным мужиком. Надеялся, наверное, потом у него и деньжат стрельнуть.       На заброшку уже прикатили панки. Тут Слава отвлекся. Притащили музончик, пиво, старшие решили костер развести, собирали горючий хлам. Когда Карелин пошел отлить за корпус, то наткнулся на «сцену», как говорят. Мужик, который предлагал Славе выпить, держал ужратого до невменяемости Гену за волосы и жестко имел его в рот. Гена кашлял, сглатывал, у него из глаз текли слезы, из носа — сопли. Он, кажется, пытался сблевать, но как только у него начинались позывы, мужик чуть оттягивал его за волосы и пихал ему хуй за щеку. Пережидал. Гена закрывал глаза, пытался отдышаться, пока мужик таранил ему членом рот, а потом спустя короткую передышку опять надевал Гену на себя поглубже. Со стороны это выглядело ну очень мерзко, но не досмотреть Карелин уже не мог. Он как в соляной столб превратился. Мужик прижал Гену лицом к паху, у того по горлу пошли предрвотные конвульсии, а насильнику того и надо было. Он с победным рыком кончил, отпихнул от себя Гену. Тот упал на спину, изо рта у него полилась белая струйка — слюна со спермой, он попытался отплеваться и фонтаном облевал всего себя: лицо, бороду, грудь. Мужик в это время культурно обтер член бумажными салфеточками, застегнулся. Потом подошел к пытающемуся подняться Гене. Пнул его в бок. Гена повернулся, со стоном попытался встать на колени. Мужик полез за спину, снял с Гены наручники, схватил его за волосы, ткнул лицом в землю, двинул по почкам. Гена, кажется, обоссался. Мужик наклонился и сказал: «Ну ты и соска. Хорошая соска. Но если бы ты мне штаны облевал, я бы тебя забил здесь до смерти». Гена застонал. Ему, кажется, было уже все равно. Мужик аккуратно убрал наручники в карман, бросил на Гену две зеленых бумажки с Ярославом Мудрым, поправил пальто и пошел прочь. Увидел ошарашенного Славу, подмигнул ему и скрылся за воротами «Дальдизеля». Больше ни мужика, ни Гену тут не видели. Говорили, что Гена попал в больницу с ангиной, а через месяц его забрили в армию. Оттуда через два года он вернулся бодрым, бродяжничать больше не хотел, получил права категории CE и устроился дальнобойщиком. Гонял фуры из Китая, зарабатывал неплохо. Про него, правда, слух ходил, что баб заставляет в рот под корешок брать, а больше всего пацанов любил на трассе подбирать и ебал их до полусмерти. Но это все слухи были. Никто на него в ментуру жалобу не писал.       Вот Слава совсем не хотел, чтобы с ним так же сделали, как мужик с Геной. Пидоры-то — это же мужики, у мужиков нежности между собой не приняты, значит, будет грубо. Девчонки сложнее пацанов, к ним подход нужен, ласка, а парням лишь бы заправить кому-нибудь. Мирон Янович вроде бы злобным на первый взгляд не был, но Слава помнил и про шарфик, и про то, как ему массаж делали. Пальцы-то у Федорова были довольно сильные. Карелин как-то залип на этих воспоминаниях. Они теперь такими далекими казались. Достал шарф с антресолей, куда мама убрала зимнюю одежду. Долго нюхал. Пахло немного нафталином, немного мокрой шерстью: Слава перед тем, как нюхать, попробовал шарф на язык. Вообще, удушалочку-то он бросил. Он баловаться ей начал, когда из Хабары сюда приехали. Дашка во вторую смену училась, мать на работе, отец в больнице. И первое время какая-то тоска его брала. Удушающая. Ни друзей, ни интернета, ни даже телека. Первое время электричество еще вырубали постоянно. Так что ходил, слонялся по квартире. Потом как-то ради прикола ремень к дверной ручке примотал. С его ростом неудобно было, еще на шее следы остались, прятать пришлось, но вот легче стало. Спокойней как-то. И уж когда и девушку нашел, все равно если один вечером был, во дворе сумерки, в квартире темно, рука сама к шарфу тянулась. Как отца выписали, тоска как-то прошла. Да и как не пройти. Дома все время кто-то был, мог зайти в комнату, так что некогда было макраме на ручках навязывать: либо в душе, либо ночью под одеялом и вцепившись зубами в подушку, чтобы не пикнуть. А тут как-то Слава вернулся домой с работы. Смена у него была утренняя, приехал домой к пяти. И никого: мама еще на заводе, батя в Питер поехал врачу показываться, Даша куда-то умотала. Слава быстро в душе вымылся. В маршрутке мальчик ехал с перевязанным ухом, так женщины его зажалели. Решили, что ребенка продует, и все окна закрыли. Еле доехали, мальчик весь малиновый к концу пути стал, а Слава пропотел и футболку, и шорты насквозь. Постоял под холодным душем, не вытираясь, вылез, шмотки в барабан кинул. Мама вечером придет, добавит что-нибудь из подходящего по цвету и постирает. Пошлепал в комнату. Подержал в руках шарф. Тепленький, мягонький. Открыл дверь шкафа. Перекинул через перекладину, сделал себе «виселицу». Лег на пол. Голову в петлю просунул, другой рукой за конец шарфа держал, контролировал процесс. Сначала как-то неловко пошло — отвык. А потом... ну дрочить — дело нехитрое. Давления, конечно, не хватало, тянул, тянул, а все без толку. Слава про массаж вспомнил, представил, что если бы Мирон Янович когда массаж делал, руки с плеч чуть на горло переместил. Погладил бы за ушами, потом ногтем под кадыком прочертил, а потом сжал бы так. Аккуратненько, и сильнее, сильнее. У Славы потемнело перед глазами. Он шарф из вспотевшей ладони выпустил, затылком стукнулся об пол, но ему уже все равно было. Кончил. Яйца погладил, потом зачем-то ноги развел и пальцем глубже полез. Какая мерзость. Его передернуло. Встал. Тут из коридора услышал отцовский голос:       — Есть кто дома?       Быстро шарфом сперму стер, его под кровать, трусы натянул и крикнул:       — Бать, я тут!       — Пошли арбуз есть. Я купил. Привезли на площадь. Уже не химозные должны быть.       Арбуз был большой, тяжелый, полосатый, как тигр.       — Ну ты зачем такой тяжелый один тащил? — спросил Слава, пытаясь ополоснуть скользкий зеленый бок в ванне. В кухонную раковину арбуз не помещался.       — Поучи меня еще, — отозвался отец. — Было бы чего нести, — он уже минут двадцать зашел домой и сидел, попивая квас на кухне, дышал тяжело. Слава пристроил арбуз на столе.       — Давай тонометр принесу.       — Нормальное у меня давление. Врач сказал: «Господин Машнов, вы здоровы! Больше гуляйте, тренируйте сердечную мышцу».       — И таблеток не выписал? — прищурился Слава.       — Выписал, но...       Слава пошел в зал. Тонометр стоял на видном месте у телевизора, где лежали пульты и мама хранила квитанции за квартиру. Отец натянул манжету уже привычным движением, у Славы от этой привычности сжалось сердце.       — Поди очки мои принеси, а то не увижу ничего.       — Я тебе скажу, какие цифры.       Тонометр неспешно накачивал рукав.       — Скажет он! — отец отделил манжету. Аппаратик тут же запищал, сообщая, что измерение прервано.       — Что такое-то?       — Очки пойду возьму.       — Я принесу, — сказал Слава. — А ты сиди мерь.       В куртке очков не оказалось, Слава нашел их на журнальном столике. Тонометр был уже выключен, манжета свернута.       — Померил. Давление отличенное, хоть в космос.       Слава маневр разгадал. Нажал на клавишу, память же есть встроенная на последние десять измерений. На экранчике высветилось 130/100. Высоковатое, конечно. Но может, правда от жары? Мама придет, пусть сама разбирается.       — Ты чего там залип с этой машинкой, как старая бабка? Арбуз-то будем резать или соседям отнесем?       Ни арбуз, ни дыню еще не брали. По телевизору много говорили про пестициды и отравления, так что появившиеся на прилавках уже в июне бахчевые были проигнорированы.       — Смотри и учись. На попке должен быть сухой хвостик и большое пятно на боку, значит, зрел сам. Полоски широкие, чтобы в два пальца минимум, — вещал отец. Слава эти арбузные мудрости знал с детства. Проблема в том была, что даже все соблюденные по отбору идеального арбуза правила не всегда давали положительный результат. Долго примеривались ножом, потом таки вспороли бок. В кухне сразу запахло летом. Отец отмахнул большой кусок по всей длине, протянул его Славе:       — Налетай давай, работничек.       Слава впился в красную плоть, укусил прямо в центр, арбузные края проехались мякотью по ушам. Ел прямо с косточками, жадно, сок тек по груди. Отец порезал свой кусок на небольшие части, сковыривал ножом кости в блюдечко и с видом гурмана смаковал. Рассказывал при этом что-то про автобус, на котором сегодня ехал: завод по их сборке продали китайцам, а они нам же из наших же советских запчастей гонят копии пазиков. Слава ел, слушал, и вдруг ему стало так хорошо и спокойно. Сидит он на кухне в одних трусах, на улице жара, а он ест этот прекрасный, холодный арбуз, а рядом батя привычно что-то про масонско-коммунистический заговор затирает.       Нет никаких проблем. Как будто они из Хабаровска не уезжали. Сейчас доест, поваляется немного на диване и поедет под закатное солнце кататься на велике. Лето, теплынь, все замечательно. Мама скоро с работы придет, может, принесет мороженое. К арбузу самое то. Как темнеть начнет, Даша прибежит ужинать с какой-нибудь своей подруженцией. Цапнут себе по ломтю арбуза, закроются в комнате и будут шушукаться. Выйдут в коридор, столкнутся с вернувшимся с велопрогулки Славой, захихикают. Мама выглянет из зала: «Слава, я молоко купить забыла, а хотела котлеты делать. Теперь хлеб размачивать не в чем. Сбегай купи, пожалуйста». Он, зажав сотку в мокрой от пота ладони, прыгнет на велик и опять закрутит педали. Замелькают перед глазами кадры. Мамаша держит ребенка за шкирку, помогая ему не свалиться с трехколесного велосипеда, подростки с криками гоняют мяч в коробке, которую на зиму заливают как каток, слышна громкая музыка: китайская лирическая попса перемежает песни группы «Ленинград». У небольшого ресторана кавалькада машин — корейские иномарки. Свадьба. Невеста, наверное, местная, муж — китаец. В магазине берешь молока и какой-нибудь колы. Вдоволь напившись газировки, рыгнешь и домой. Но сначала можно крюк к реке сделать. Рыбаки закинули удочки и переговариваются. Не горит ли за рекой лес, как в прошлом году? Не заволочет город дымом? То на одной, то на другой удочке дергается поплавок, но рыбаки так увлечены спором о методах пожаротушения, что даже Слава предпочитает им не мешать. Дома батя на кухне крутит мясо на ручной мясорубке. Электрическую никак не починят. Нет какой-то детали, так что приходится по старинке. Слава отдает матери молоко. Звонит домашний телефон. Это Славу. Договариваются на завтра пойти в интернет-кафе поиграть в «Варкрафт». Мама кричит с кухни, что денег даст только на два часа. А то они вместо солнца и воздуха сидят дышат миазмами подвала.       Воспоминания выключились, вокруг совсем другая реальность. Усть-рыбинская. Как круто было, он даже и не думал, что, оказывается, так хорошо жил. Беззаботно. Тогда-то казалось, что проблем у него больше всех в мире, а теперь совсем не так.       — Ты чего, Славка, притих? — поинтересовался отец. — Арбуз перевариваешь?       — Вспомнил что-то, как на велике гонял в седьмом классе. Жалко, что тут велосипеда нет.       — У соседей стоит без дела. Их сынок-то как в Москву укатил, так велик в тамбуре и пылится. Только дорогу занимает. И создает потенциальную пожароопасную обстановку.       — Не, ну че я попрусь... — начал отнекиваться Слава, припомнив, что, кажется, эта соседка несколько раз видела его пьяным.       — Сам спрошу, — ответил отец. Ему очень хотелось быть полезным. Последние два года он был обузой для семьи. Не работал, болел, жена и сын тянули семейный воз. Отец встал из-за столы, выбросил корки в мусорку, вытер рот кухонным полотенцем. Слава схватил его за руку.       — Пап, пап, пап, не надо, — быстро пробормотал он.       — Как маленький, ей-богу. Тебе нужен или не нужен велосипед? — строго спросил отец. — И что ты меня за руки-то хватаешь? Я что, пьяный? Ешь арбуз.       Слава давился куском на кухне один. Поджал пальцы на ногах, на них капал арбузный сок. Отец вернулся минут через пять. Веселый.       — Сказали забирать велосипед с концами. Уехал их сын жить на Гоа какое-то. Домой-то носу не кажет. Эх, хорошо, что ты тут с нами, Славка. Как я представлю, что ты где-нибудь будешь далеко, грустно становится.       Велосипед оказался хорошим. Колеса, правда, подсдулись, но накачать — дело плевое. И Слава решил, что должно же у него быть лето. Настоящее такое лето. С великом, с разбитыми коленями, с книжкой до рассвета, с Питером и футболом.       На следующее утро он встал ни свет ни заря и покатил на работу на велосипеде. Добрался туда мокрый и уставший, ног не чуял, пока ехал, два раза свалился в кювет. Обратно еле уговорил водителя взять его с велосипедом. Потом не выдержал. Вышел на середине дороги и покатил до дома с ветерком. В выходной поехал в Питер. Встретился с Овсянкиным. Тот ему, конечно, попенял, что Слава про него забыл, но погуляли вместе. Пива выпили, культурно просветились, даже в музей сходили военно-морской, где биржа. К моделькам кораблей Слава был равнодушен, как, впрочем, и Кирилл. Но оба делали вид, что им очень интересно. Больше всего запомнилась диарама обороны Кронштадта. Слонялись по городу. Забрели в какой-то из дворов-колодцев. Там оказалась настоящая баскетбольная площадка. Длинные мужики долбили мячик. Увидев Карелина, они обрадовались:       — Тебя-то, парниша, нам и надо. Играешь?       — Ну не особо, больше в футбик, — отозвался Слава. Ему не хотелось бросать друга.       — Да не ссы ты. Пошли. Ты длинный, дело плевое. А дружбану мы пива выдадим. Будет судить.       Кирилл довольно быстро освоился с ролью судьи, оказывается, он в какую-то компьютерную игрушку играл, где тренировал девушек-баскетболисток. Знал даже судейские жесты. Напрыгался и набегался Слава всласть. Получил по ребрам, разбил колено, но остался очень доволен. Потом Кирилл проводил его до маршрутки. Они съели по шаурме на дорожку.       О Мироне Слава не забыл. Он иголкой сидел в мозгу. Но Карелин на это внимания старался не обращать. Игнорировал. Потому что целый же месяц почти до их последнего урока оставался. Невозможно все время переживать и гадать, что да как будет. Слава впал в какую-то почти детскую беззаботность: катался на велике, книжки читал, даже в инет почти не ходил. Делал, короче говоря, себе «вино из одуванчиков» на следующую усть-рыбинскую зиму. Вино получалось чуть с горчинкой, но ничто не может быть идеальным.

***

      В середине месяца Слава укатил совсем далеко от Усть-Рыбинска и наткнулся в чистом поле на палатки. Это были то ли биологи, то ли геологи, то ли еще кто. Кучка шумных студентов, возглавляемых суровой женщиной в очках и моложавым сухопарым мужичком. Студенты тут же кинулись к Славе узнавать, далеко ли до города, есть ли там магазины и слыхали ли в Усть-Рыбинске про интернет. Слава расписал изобилие местных магазинов и подчеркнул, что интернет-салон у них работает круглые сутки. Студенты тут же заныли и запросились в поселок. С Карелиным отправили всех, кто был не на дежурстве. Студенты быстро взяли Славу в оборот. Засыпали его вопросами: где купаться, можно ли есть местную малину, сколько стоил Славин велик, где он учится, не скучно ли тут зимой и не ходят ли тут вообще люди с песьими головами. Потом позвали вечером приходить на костер.       Слава подумал-подумал и приехал. Студенты сунули ему невкусную перловку, сдобренную тушенкой. Их начальница зорко смотрела, чтобы перловку съели все и не налегали на чипсы, купленные в «Десяточке». Студенты пели под гитару, Слава даже смог им подпеть. «Алису» так он вообще знал лучше их гитариста. Играли в крокодила. Какая-то студентка — она у них тут была кем-то вроде активистки — напялила на Славу венок.       — Ну ты настоящий Пан.       — Это хиппи с цветами на башке ходят, — не понял Слава.       — Да не панк, а Пан. Бог был такой у греков.       — Пан, он же сатир, часто был покровителем плодородия и скотоводства у греков. Веселым и незлобным богом низшего пантеона, скорее даже волшебным созданием, а не жителем Олимпа. Олимпийцы Пана презирали и даже били, — начал мужчина-профессор, превращая все происходящее у костра в ненавязчивую лекцию. — Его звали Марсием. Он очень любил играть на музыкальных инструментах, даже сам их делал. Особенно он любил свою свирель. Однажды он поссорился с самим богом солнца Аполлоном. И у них случилось музыкальное состязание. Простак Пан играл на своей свирели, и она лилась чудесной музыкой. Но Аполлон в прекрасном венке взял в руки кифару — струнный инструмент — и запел. Песнь его была так величественна, сложна и прекрасна, что простая и светлая песнь Пана не могла с ней сравниться.       — Дальше, я чувствую, будет что-то неприятное, — сказал один из студентов. — Вы, Сергей Петрович, нос чешете, а вы всегда так делаете, когда кого-то на пересдачу отправляете.       — Ты прав. Судьи отдали свои голоса богу Аполлону. Только царь Мидас похвалил Пана. За это разозлившийся Аполлон превратил его уши в ослиные.       — Пан очень расстроился? — спросила девушка.       — Очень, Юленька, очень. Аполлон подвесил его на дерево и содрал кожу живьем, чтобы никто не смел с ним больше состязаться впредь.       — Ого! Вот уж действительно I got you under my skin.       — Это еще не конец. Пастухи подарили Аполлону флейту Марсия. И он перестал гневаться на флейту.       — А на Марсия?       — Марсия ненавидел, потому что тот дерзнул покуситься на то, что Аполлон больше всего любил. На искусство.       — Смотри, Слава, — обратилась к нему Юля, — не веди ни с кем споры об искусстве, чтобы с тебя не содрали кожу живьем.       — Я не долбаный гуманитарий! Куда мне разговоры о прекрасном, — Слава сдвинул венок набекрень.       — Правильно, Слава, — сказал Сергей Петрович, — иди к нам на биофак, ботаника — прекрасная наука.       — Ну энтомология ничуть не хуже, — заступилась женщина-профессор за свою дисциплину.       — Спасибо, конечно, но я в анимацию хочу. Или там компьютерные игры рисовать, — сказал Слава.       Домой Карелин так в венке и приехал. Даша, увидев красоту, тут же сняла его с брата и побежала фотографироваться. Нужно было утереть нос Таньке из параллельного класса, у той больно выпендрежная аватарка была. Слава же испытывал какое-то странное, непонятное томление. Он, не включая света, повалился в своей комнате на кровать. Пропитавшийся костром, уставший от бесконечной велосипедной прогулки, Слава чувствовал цветочный запах, ощущал фантомную тяжесть венка на своей голове. «Надо же, кожу содрал! И почему они договориться не смогли? Марсию — лес, Аполлону — Олимп. Зачем ссориться? Вот дураки». Он так и уснул, не раздеваясь. Сквозь сон слышал, как в комнату зашла мама и стащила с него носки.       — Слав, ты хоть куртку-то сними.       Карелин стянул через голову ветровку вместе с футболкой.       — Ты помнишь, мы завтра в Питер едем к Первому сентября закупаться?       — Помню, помню, — замычал Слава, утыкаясь носом в подушку. Мама еще что-то говорила про Павловск и какую-то квартиру, но он уже проваливался в сон.       Во сне был огромный Колизей, и Слава был гладиатором. Сражался на арене за свою свободу и жизнь своих друзей. Короче говоря, фильм «Гладиатор» на минималках. У императора, миловавшего Славу, был орлино-голубиный очень знакомый профиль, бритая голова и длинная шея.       — Ты пришел разрушить мою Империю? — спросили Славу строгим голосом.       — Я просто хотел выучить английский.

***

      Утром встали чуть свет, отстояли очередь на маршрутку и выехали в Питер. Начался рейд по магазинам. Сначала пошли покупать отцу ботинки и рубашки. За два года он совсем обносился. Мамины попытки принарядить Славу в магазине фабрики «Большевичка», которая делила площади с «Ивановским трикотажем», не увенчались успехом. Слава категорически отказался мерить розовую футболочку-поло с крокодильчиком на груди, не повелся даже на уверения, что сейчас так носят. Пошел на фудкорт за газировкой. В центре на двух сдвинутых столиках возвышался календарь в рост человека, на котором шел отсчет дней до дня Х — Первого сентября. С двадцать седьмого по тридцатое аквапарк закрыли на чистку и мытье фильтров. Готовились к большому «заплыву» на Первое сентября.       «Осталось три дня!» В животе ухнуло. Цифры в голове как-то не складывались.       — Завтра двадцать девятое августа? — вдруг спросил Слава девушку, которая наливала ему газировку в «Ростиксе». Ему казалось, что он ошибается. Ему хотелось ошибаться.       Девушка в красной бейсболке устало посмотрела на Славу:       — Лёд класть?       — Да. А какая дата сегодня?       — Двадцать восьмое августа. Век, если что, двадцать первый, — Карелина точно сочли укурком.       — Спасибо, — взял стакан и чек. Долго искал глазами дату и время. Все точно. Завтра все закончится. Славе стало неприятно. Он как-то не был готов. Забыл, перестал следить, выпустил из сознания. А вот уже конец августа. Завтра днем он должен явиться на экзекуцию, с честью выдержать ее, и все закончится.       Канцтоварный магазин раскинулся от края до края третьего этажа ТЦ «Шоколад». Слава бродил вдоль полок как в лесу, собственно говоря, это и был лес, только переработанный на целлюлозно-бумажном комбинате в подходящую продукцию. Даша все никак не могла определиться, какие ей нужны были тетради:       — Эти с совами очень симпатичные, но зато вот на тех есть формулы. Но ими, боюсь, нельзя будет пользоваться на контрошах.       — Выбирай скорее! — Слава разглядывал лежащие под стеклом ручки «Паркер». «В заграницах, наверное, все такими ручками пишут. Это тут они предмет роскоши, а там средство письма. Интересно, Федоров тоже свои английские конспекты корябал такой? Ну не "корвиной" же задрипаной какой-нибудь».       — Даша, какой дневник с накрашенным мужиком? Ты с ума сошла.       — Ну ма-а-ам, нам все равно темные обложки сказали купить. Не будет видно.       — Это наркоман какой-то.       — Это певец.       — У него глаза в подводке!       — Даш, возьми лучше с Димой Биланом дневничок, — Слава протянул его сестре, на обложке молодой мужчина с темными волосами держал одну розу, на заднем плане из рояля вылезали балерины.       — Слав, ты все уже? — спросила мама.       Карелин помахал пакетиком: дюжина сменных блоков, ручки, линейка, а карандаши и ластики у него были еще с прошлого года.       — Не жди нас тогда, сходи с отцом в «Спортмастер», обувь посмотрите себе на осень. Только берите обязательно прорезиненную и с пропиткой. А то ноги мокрые будут. Все никак асфальт не положат.       Отец забыл дома очки, так что подходящий размер обуви в стопках коробок искал Слава. Батя зашнуровал очередные ботинки:       — Ну как, Славка, хороши?       — Нормальные.       — Легкие какие. Немцы делают?       Карелин посмотрел на коробку:       — Не, китайцы.       — Как так! Не может быть, чтобы китайцы и так хорошо, — отец, хоть и прожил много лет на границе с Поднебесной, не верил в то, что китайцы могут сделать что-то путное.       — Может, болгарские или румынские?       — Пап, китайские они.       — Давай болгарские посмотрим. Братушек наших поищем.       Слава сел на корточки и водил пальцем по рядам.       — Китай, Китай, Китай. Вот еще Индия и Бангладеш.       — Давай Индию.       — Тут только сандалии.       — Ладно, возьмем китайщину, раз ничего нет. Смотри себе обувь. Я сейчас пойду эти оплачу.       Слава притащил себе пару коробок с большими размерами. Вылез одной ногой из кроссовка, сел, и навалилась какая-то тяжесть. Хотелось спать, кругом стоял гул десятков голосов, между рядов носились на самокатах дети. Неужели он такой же, как Гена? Пидор гнойный, мечтающий, чтобы ему кто-то засадил по самые гланды? Нет. Быть такого не может! Слава — нормальный пацан. Девушки у него были. На мужиков он не дрочил никогда. Это все Яныч. Морда носатая. Это все он виноват, не Слава. В гости, сука, позвал, ночевать оставил, массажик на лестничной клетке, английским к себе заниматься заманил. Может, он маньяк какой. Педик-педофил. Правду же говорят, что на Западе таких полно. Завтра надо прийти к нему, взять за шкирку, потрясти хорошенько, а потом врезать этому жидку по его носатой морде, чтобы тот жидко обгадился и чтобы знал. Сука, по яйцам ему вдарить, чтобы на раз уж отбить, по почкам. Вряд ли филолух–хуелог знает, как драться, по морде бить — это не книжки же читать. В гимназиях обучался, там уж точно никто никого в унитаз башкой не макал. Культура, епта... Долго обрезанный не простоит, свалится, как мешок с навозом, и тут уже его по ребрам, по ребрам до хруста, чтобы понятно было: Слава не такой, этой всей пидарасни ему не надо. И пусть Федоров размазывает сопли за ушами, молит и плачет, как девочка. Так ему и надо. Слава представил голубые чуть на выкате глаза, наполненные прозрачными слезами. Его почему-то сильно проняло, запал уменьшился, как будто он картину про мучения первых христиан увидел или икону.       — Слав, чего сидишь спишь? Подошло что-нибудь? — мама стояла рядом со Славой. В руках было два пакета. Неужели сестра быстрее его обувь себе выбрала? Слава понял, что бог знает сколько времени сидит в одном кросовке, сжав зубы и стиснув кулаки.       — Что? Нет. Тут все мало, — внезапный порыв ярости как рукой сняло. Стало только очень грустно, потому что Мирон Янович уж точно был ни при чем. Не он Славу таблетками угощал, не он его на озеро купаться звал, и целоваться тоже не он первый полез.       — Пошли тогда. Папа уже поехал, а нам еще надо форму Даше посмотреть.       — Я тоже поеду тогда?       — Слав, ты себе что-то кроме тетрадок купил? Пошли, мы тут тележку в «Ашане» нашли. Вещи сложим, так ничего не потеряем.       По торговому центру ходили дотемна. У Славы уже в ушах начало звенеть и перед глазами мельтешить, поэтому он особо и не понял, почему они пошли к ближайшей железнодорожной станции.       — Три билета до Пушкина, — сказала мама в окошко.       — Мы разве не домой?       — Папа в Павловске нас ждет, — раздраженно сказала мама, близоруко отсчитывая мелочь, — я тебе вчера вечером все объяснила.       Слава пожал плечами. Накрапывал дождик. Карелин накинул капюшон. Мама зорко следила, чтобы не забыли ни один из пакетов и пакетиков. Народу в электричке было много. Даше с мамой повезло: втиснулись в разных концах вагона на скамейки. Слава же остался в тамбуре. У него тут же стрельнул сигаретку интеллигентного вида мужик с бородкой клинышком:       — Спасибо, молодой человек, вы меня чрезвычайно выручили.       Карелин пожал плечами, мол, да без проблем. Болтанка в тамбуре отвлекала от мыслей. В середине пути заиграл мобильник:       — Слава, я тебе машу-машу, а ты стоишь со стеклянным взором! Тут место есть!       — Да я постою.       — Нечего куревом дышать, иди сюда.       Слава пошел в вагон, сел рядом с мамой на скамейку. В отсеке чуть наискосок ехала группа ребят, Славины ровесники, три девчонки и два парня. Девчонки были по-питерски чуть серенькими, зато один из пареней был прям павлином. Крашенные в яркий цвет волосы, широкие рэперские штаны, в ухе серьга. Такие в Хабаровске не ходят: ста метров не пройдешь, как попросят «пояснить за шмот». Слава пялился на такое чудо из-под капюшона. Надо же — пацан, а крашеный, как девка.       — Ванюш, а Ванюш, — одна из девиц гладила крашеного по коленке, — ты меня пофоткаешь завтра?       Иван, видимо, знал себе цену:       — Насть, некогда мне, извини. У меня столько материала необработанного лежит.       — Да мне всего-то фоточка для «ВКонтакте» нужна, ну Ва-а-ань!       Вдруг встрепенулась вторая девица:       — Евстигнеев, ты же мне портфолио обещал! Меня в агентстве ждут.       — Агат, будет тебе портфолио.       — Вот как моделей снимать, так ты, Ванечка, всегда, а как нас, простых девушек... — первая девица притворно расстроилась.       — Насть, ну раз одна фотка, то сниму тебя я, сниму.       — И в шопе обработаешь?       — Обработаю.       — С меня триста рубликов тогда.       «Вот мажоры, — подумал Слава. — Платить за фотографии для ВКонтакта. Ничего себе». Кажется, компания начала замечать, что Слава на них смотрит, и чтобы не было предъяв, Карелин отвернулся к окну.       На перроне их встречал отец:       — Ну вы и припозднились. Я уже и сосиски отварил, и картошечку пожарил, вас жду, а вас все нет и нет.       — Бать, а ты что тут делаешь, — удивился Слава. Он-то думал, что из Павловска они поедут в Усть-Рыбинск. Маршрутка ходила и отсюда.       — Слава, я же тебе вчера говорила. На работе у нас женщина. Инженер. У нее квартира в Павловске. Она все равно сейчас в Усть-Рыбинске, дала ключи. Сказала, можем переночевать пару ночей, чтобы нам два дня подряд по четыре часа в маршрутке не трястись.       — То есть мы не домой? — спросил Карелин, глупо моргая.       — Нет, мы тут до тридцатого. Тридцать первого вечером домой поедем. Купим все к школе, по парку погуляем, на кораблике по Неве, может, прокатимся, Даша просила.       — Я завтра не могу, — вдруг выпалил Слава.       — Чего это у тебя завтра? Аквапарк же на ремонте.       — У меня дела.       — И это какие это у тебя дела, делец! Скажи еще, бизнес, — засмеялся отец.       — У меня встреча...       — Перенесется твоя встреча, чай, ты не президент у нас. Я тебе вчера весь вечер про Павловск объясняла, а у тебя все в одно ухо влетело, в другое вылетело. Вечно уткнешься в свой мобильник, — раздраженно ответила мама.       Фонарей по дороге было немного, но все же им каким-то чудом удалось найти нужную пятиэтажку, ключ к домофону подошел, поднялись на третий этаж. Пахло жареным луком. Квартира была большая однушка, сделанная из проходной двушки. Ремонт по канонам начала нулевых: подвесной потолок, пластик, мебель с позолотой.       — Ого, тут прям Версаль.       — Это у нее муж сам занимался: на станке мебель сделал, собрал, позолотил. Золотые руки у человека, — сказала мама.       — Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста! — громко сказал отец. — И мебель, кстати, вся вкривь и вкось! — похвала чужому мужу его явно задела.       Картошка, повторно разогретая в микроволновке, может, и потеряла часть своих витаминов и минералов, но было вкусно. Слава ливанул в тарелку кетчупа и майонеза. Даша поковыряла картошку, съела половину сосиски и принялась грызть огурец.       — Малосольный?       — Я на станции купил у бабульки, — похвастался отец.       — Переплатил, поди, дома-то банки стоят, только никто не ест. Для кого кручу — непонятно.       — Эти другие. Вкусные. Сладковатые такие, — легкомысленно сказала девушка.       — А у меня, значит, невкусные? — обиделась мама. — Хоть раз бы кто мне помог, а то у нас тут сборище ресторанных критиков, а помочь некому. Я вообще не буду тогда ничего закатывать. Ешьте магазинное, там вам полведра уксуса нальют и вместо грибов сою продадут. Радуйтесь.       — Мать, ну ты чего завелась? У тебя тоже вкусно все. Такие настоящие огурцы: крепкие, соленые. Ух, а не огурцы. А это малосольненькие просто, — отец положил ей руку на плечо.       Даша качала босой ногой, уткнувшись в телефон, и не понимала, какая бездна разверзлась.       — Я завелась? Да девке уж пятнадцатый год, а помощи по дому никакой. Придет, вещи бросит в комнате — стирайте. Я, между прочим, с ночной смены!       — А я не прошу! — огрызнулась Даша. — Это ты все время в мои вещи без спроса лезешь.       — Да как не лезть-то! Ты блузки белые после школы в мае постирала? Нет. Они у тебя месяц в шкафу валялись, рядом со спортивной формой!       — Слава, что ли, сам стирает? — сделала подлый выпад Даша.       Карелин замотал вилкой, одновременно пытаясь прожевать картошку:       — Не-не, во-первых, я свои вещи в машинку кладу сам, Дашенька, а во-вторых, я про огурцы ничего не говорил. Меня мамины полностью устраивают, — Слава незаметно закопал три огуречных попки под грудой картофельных поджарок.       — Ты брата не трогай. Он работает! Тебе кроссовки и джинсы на его деньги покупали.       Слава поднял вилку:       — А ты не ценишь!       — Так я тоже хотела пойти работать! В Усть-Рыбе негде, а в Питер ты меня не пустила.       — Девочку одну в Питер? И где бы ты работала?       — В «Макдональдсе»!       — Не смеши меня. Ты дома бы хоть начала помогать.       — Я пылесосила и полы мыла.       — Когда?       — В июле.       — Ну раз в июле!       — Мать, ну что ты на нее наехала? У нее экзамены были. Отдыхал летом ребенок.       — Она уже не ребенок! Я в ее возрасте летом на заводе работала в столовой.       — Так время другое было.       — Так я «еще девочка» или «уже не ребенок»? Ты бы определилась.       Слава незаметно сунул в уши наушники и включил плеер. В данной ситуации лучше всего «жевать, а не говорить», сидеть тихо и не отсвечивать, а то переключатся на него. Доел картошку, встал, вымыл тарелку, мол, смотрите, какой я хозяйственный. Достал из рюкзака пакетик с чаем, который привык носить с собой на работу. Там все пили зеленый, а Слава предпочитал черный, лучше с лимончиком и сахаром. Мама подергала его за штанину. Пришлось вынуть наушник.       — Ты что, опять своими дурильниками уши заткнул?       — Извини, ма.       — Чай, говорю, крепкий не пей, а то не уснешь.       — Почему, дома же нормально сплю.       — Тут место чужое, незнакомое. Не налегай.       Ко сну отходили долго. Сначала битый час пытались разобрать большой диван — получилось с трудом, пружина заела. Даше досталась раскладушка, а Славе — длинный, но узкий диван, на котором хозяйка хранила коллекцию вязаных животных. Животных аккуратно сгрузили в угол вместе с покрывалом, подняв в воздух нехилый столб пыли.       Уснуть и правда сразу не получилось, хоть и встали рано, и ноги гудели. Донимала Славу тревога. Как же так? Завтра он с Мироном Яновичем не встретится. Логика — или то, что ей прикидывалось, — вдруг подала голос: вот и хорошо. В шараге увидятся второго сентября, или когда там первая пара английского. Идеальное же решение проблемы — делать вид, что ничего не произошло и ничего не было. Вообще ничего, не только таблеточек и поцелуев, но и уроков или перетаскивания парт. «Здрасьте! — Здрасьте!» — и все, никаких точек над i. Гениальное решение, просто в стиле гордиева узла. Слава твердо решил, что с Мироном Яновичем ничего прояснять не будет, пусть тот думает, что все это ему привиделось, типа bad trip. Если сам спросит, Слава сделает непонимающее лицо, и взятки с него гладки. Хорошо все как сложилось.

***

      Двадцать девятое августа прошло как-то по-дурацки. Сначала они проспали, потом долго не могли собрать многострадальный родительский диван, Слава сжег яичницу, долго проветривали квартиру. От осенней куртки все-таки удалось отвертеться. Но пару зимних пуховиков померить пришлось. Нашел себе кроссовки, правда, дорогие, зато рубашки шли по скидке. В книжном, пока Даша покупала контурные карты и рабочие тетради по предметам, Слава разорился на пособие по компьютерной анимации, красиво изданное, переводное, с диском. Подарок самому себе, зарок, что сможет он поступить на анимацию, и для этого ему всякие хитрые носатые британскоподанные не нужны. Все вроде бы было хорошо. Денек солнечный, вся семья в сборе. Но как-то все было неправильно. С утра Слава умудрился поссориться поочередно со всеми домашними. Каждые пятнадцать минут непроизвольно смотрел на часы. Одиннадцать утра, полдень. Все ближе и ближе час X, когда он должен был встретиться с Мироном Яновичем. Он, наверное, уже дома. Вещи, поди, разобрал. Сидит на тахте, уткнулся в ноутбук, или чай на кухне пьет, или листочки со Славиными сочинениями разложил на тахте, поверяет. Лоб хмурит, качает головой. Карелина почему-то от этих вполне невинных картинок прошибал пот, особенно от вида тахты.       Обедали в столовке, в Питере такие на каждом углу: чисто, сытно и недорого. Слава сделал заказ и сел, чтобы занять столик. Во время обеда с Дашей чуть не подрались. Та после вчерашних ругачек с мамой была злая, еще и целый день по примерочным проходила, а в каждом зеркале она, как и большинство подростков, видела толстое прыщавое чудовище, а не ладненькую девушку, какой ее видели другие. Отец принес поднос, уставленный тарелками с супом. Слава подвинул к себе ближайшую и безучастно начал хлебать.       Даша ткнула его в бок:       — Ты чего? Это мое!       Слава, съевший уже треть тарелки, посмотрел на сестру:       — Ты чего руки распускаешь, мелочь? Целебного леща давно не получала?       — Мама, — со слезинками в голосе сказала Даша, — он ест мой суп.       — Ой, ну подавись, очень надо! — Слава двинул по столу тарелку, почувствовав во рту наконец грибной вкус. Немного жижи вылилось на стол.       — Я не буду эти объедки! — Даша скрестила руки на груди. Нижняя губа у нее предательски подрагивала.       — Ну борщ мой ешь.       — Там капуста. Я хотела грибной, с гренками, — Даша возила мизинцем в тарелочке с сухариками.       Слава полез в карман:       — Вот тебе сто рублей, купи себе суп с этими волшебными грибами, может, жизнь заиграет яркими красками.       — Это последняя порция была.       — Ну купи себе какой-нибудь другой, — Слава злился. Дуреха развела скандал из-за какого-то супа. Истеричка. У Славы вон какая ситуация, но он-то кремень.       — Я этот хотела! — громко сказала сестра.       — Даша, прекрати, веди себя прилично, — вмешалась мама.       — А почему это я веду себя неприлично? Я, что ли, из чужих тарелок ем? Это он виноват!       — Ты что, в блокадном Ленинграде, или это были последние грибы на земле? — огрызнулся Слава.       Даша резко отодвинула стул:       — Вот вечно вы Славочку покрываете. Он у вас такой хороший, а я вам как не родная, нужна только чтобы посуду мыть. Вот и ешьте с ним втроем, наслаждайтесь обществом друг друга! — Даша вскочила и убежала в сторону туалетов.       Батя выругался тихонько:       — Слав, что за цирк педальный?       — Я-то причем? Что передо мной поставили, то и ем!       — Внимательней надо быть.       Мама ушла за Дашей. Слава доел, морщась, грибной суп, который был изрядно пересолен. Съел второе. Борщ стоял нетронутым. Мама потерпела фиаско.       — Закрылась в кабинке, плачет.       — Ну пусть сидит, раз дура, — огрызнулся Слава.       — Вообще-то она младше, у нее переходный возраст. У девочек это тяжелее проходит, хотя по сравнению с тобой... Ты вообще себя всегда ведешь, как будто тебе пять лет.       — У меня просто старческий маразм.       — Матери не хами! — строго сказал отец.       — Вы теперь меня решили повоспитывать? Не поздно?       — Выпороть тебя никогда не поздно будет! — опять батя решил показать, кто тут альфа.       Слава встал из-за стола.       — Ты-то куда собрался?       — Я теперь чтобы отлить, отпрашиваться должен?       — Ты как с отцом говоришь? Меня не жалеешь, его пожалей. После двух операций!.. Хамло! Дорастили тебя до двадцати годов, выкормили на свою голову!       Туалета в кафе было два: две маленьких комнатки, на одной из которых было написано «М», на другой «Ж», и рядом два умывальника. Карелин вымыл руки, ополоснул лицо. Постучал в дверь. Ответа не было.       — Дашка, кончай дуться. Есть пошли.       В дверь, кажется, ударили ногой, мол, уходи.       — У тебя запор, что ли? Выходи давай, тут очередь. Десять человек китаянок, — соврал Слава. — Не создавай международный скандал.       — Пусть в мужской идут! — глухо донеслось из-за двери.       — У них коммунизм и дисциплина, они только в женский могут.       — Я никуда не пойду.       — Я дверь выбью.       — Тем более не пойду.       — Ну извини, Даш.       — Что извини? — шмыганье за дверью.       — Извини, что у тебя такой плохой старший брат, съел твой суп. Я, может быть, упас тебя от страшной смерти. Вдруг суп не с белыми грибами, а с бледными поганками, не хочешь попрощаться со мной перед тем, как я паду смертью храбрых?       — Дебил, — послышался скрежет замка.       Зареванная Даша выглянула в дверную щель.       — Иди, я сейчас приду, — девушка вытирала лицо клочком туалетной бумаги.       — Нет уж, я тут подожду, вдруг ты решишь, что твой плач Ярославны достоин второго действия, так-то у тебя хоть будет благодарный зритель, а не злая посетительница кафе, которой приперло.       Даша долго умывалась, сморкалась, попыталась даже причесаться. Слава терпеливо ждал.       — Ну все, красавица. Пошли, все остыло уже.       Даша рассматривала себя в зеркале. На девушек и молодых женщин большие зеркала почему-то всегда действуют гипнотически. Слава встал за спиной, состроил жуткую рожу, Даша поджала губы, стараясь сохранить скорбную маску, но левый уголок губ дернулся. Карелин ухватил сестру за нос.       — Эй, ты чего? — загнусавила Даша.       — Проверяю, все ли ты сопли высморкала, или еще можно чего-то надоить?       — Пошли.       Родители пили кофе. На столе стояла дымящаяся тарелка грибного супа, мама не иначе постаралась. Заставила повара по сусекам поскрести. Папа весело сказал:       — Я-то думал, вас там вдвоем в Неву унесло.       Даша села за стол, размешала гренки в супе, съела пару ложек, подперла голову рукой, задумчиво поискала что-то ложкой на дне, потом взяла в руки Славину сотню:       — Я пойду борща куплю. Мне не нравится грибной. Он какой-то соленый.       — Бери скорее, пока не кончился, — мама решила конфликт не обострять.       — А мне теперь можно пойти поплакать в туалете? — спросил Слава.       Час Х, как для себя его обозначил Слава, начался с семейного скандала и закончился семейным примирением. После столовой пошли гулять вдоль Мойки. Рядом с пафосной кондитерской «У Вольфа и Беранже» сажали на кораблики. Решили покататься. Слава катание запомнил смутно. Это была его первая речная прогулка по Неве, но внимание все время переключалось с внешнего мира — яркого, залитого нежданными лучами августовского солнца города, на внутренний — на грязный жирный секрет, которым ни с кем нельзя было поделиться. Из экскурсии он не запомнил ни слова. Зато думал, а не написать ли Крыгиной — спросить, нет ли у нее телефона Мирона Яновича. Скорее всего нет, в колледже телефоны преподов учащимся не раздавали. По всем вопросам нужно было обращаться в учительскую или к секретарю. Даже если у Ленки есть телефон Федорова, то что тогда Славе делать? Позвонить, долго дышать в трубку, а потом быстро сказать: «Извините, Мирон Янович, я сегодня не могу к вам прийти, меня мамка не пускает, но не потому что я пидарас, а потому что у нас день семьи, любви и верности сегодня»?       Домой, вернее в Павловск, вернулись поздно вечером. Ужинали в «Макдональдсе», чтобы не готовить. Слава почти сразу юркнул на свой диванчик. Батя еще с полчаса щелкал каналами телека, то новости смотрел, то рекламу слабительного. Наконец из ванной пришла мама в ночной рубашке, голова вся в бигудях, и погнала отца спать.       В голове у Славы играло кино. Десятки самых невероятных вариантов, как могла бы пройти встреча с Федоровым. От любви до ненависти, от удивленного взгляда до драки. Слава заерзал, в бок колола пружина. Умом-то он понимал, что не прийти — это самый верный вариант, но сердце — или что там отвечает за принятие тупых решений — считало иначе. «Поступишь без английского в свой институт, Слав? — спрашивал ядовитый голосок. — Ты ведь не только пидарас, ты будущее свое похерил. Не будет с тобой никто английским заниматься, хорошо, если не отчислят, а сам ты не сможешь, потому что ты тупой. Сгниешь в Усть-Рыбе. Не выберешься ты из него. Сопьешься. Сдохнешь в сугробе, потому что просрал ты, Слава, все. Ни друзей у тебя нормальных нет, никого. Ничего больше не будет в жизни хорошего».       Заболело, затянуло, засосало под ложечкой. Закрутило в животе холодно и склизко. Заныло под левой лопаткой. Лежать было невозможно. Слава вылез из-под одеяла и, стараясь никого не разбудить, ушлепал на кухню. Сел за стол и водил в темноте пальцем по узорам на клеенке. Разволновался, как перед экзаменом. Может, и хорошо, что он не пришел на урок? Тогда у Мирона Яновича никаких вопросов к нему не будет. Зато у Славы они останутся. Ну поживет как-нибудь с вопросами. А если он его ждал? Сидел на кухне своей, качал ногой, барабанил пальцами по столу, курил одну за одной сигарету. Решил, наверное, что Карелин трус и маменькин сынок, даже прийти поговорить не может. Слава потер лицо сжатыми в кулак пальцами.       В коридоре заскрипел пол. На кухню вошла мама:       — Славушка, ты чего не спишь? Изворочался весь. Тебе диванная пружина в бок колет? Давай я одеяло подстелю под простыню. Пойдем.       — У меня живот болит, — почти всхлипнул Слава, ему так хотелось, чтобы его сейчас пожалели.       — Справа болит или слева? — испугалась женщина, предполагая у сына аппендицит как минимум.       — Желудок скорее.       — Это все эти фастфуды бесконечные и чипсы. Я тебе ношпу дам, — мать вытащила из сумки кошелек, вынула из маленького кармашка желтые таблетки. — Пей и ложись спать.       Слава вдруг как-то жалобно сказал, сам от себя не ожидая:       — Ма, посиди со мной чуть-чуть, — и ожидал услышать что угодно: «Хватит дурить, иди спать» или «Я вызываю скорую». Но мама подошла, подвинула табуретку поближе и обняла. Слава лбом уткнулся ей в плечо и засопел расстроенно. Мама гладила по голове, как в детстве, когда ночью проснешься, наплачешься, и мама придет отгонять кошмар.       — Славуш, что с тобой?       — Все нормально, мам, — Слава хлюпнул носом, совсем расклеиваясь.       — В колледж не хочется идти?       — Не хочется, — честно ответил Слава.       — Ничего, придешь первого сентября, а там все твои дружки вернулись. Тебя дома к ночи не дождешься. Опять будешь шлындать с ними по заброшкам.       Слава вздохнул тяжело, отвернулся, потер лицо кулаком, утирая непрошенные слезы.       — Короче, мам, я в мае экзамен сдавать буду. По английскому.       — Что ты опять выдумал? — устало сказала мама. Даже не спорила.       — Я в институт хочу. Если экзамен сдам, меня возьмут. Сразу на второй курс.       — Слав, ну сложный же английский. Может, доучишься? Потом по целевке поедешь в Питер? Линию скоро компьютеризировать начнут. Программисты на заводе нужны будут. Это уже минимум пятьдесят тысяч зарплата.       — Смотри, — Слава подцепил под столом рюкзак, вытащил оттуда Голицинского и "Cambridge english" для среднего уровня. — Я всего Голицынского сделал за лето. Сам. Смотри. А это Кембриджский учебник. Купил. На свои деньги. Половину сделал. Он куда сложнее наших тестов.       Мама испуганно смотрела на Славу:       — Ты не заболел?       — Нет. Ну живот болит. Я в Усть-Рыбе больше не выдержу, мам. Клянусь, мне тут так плохо. Я куда угодно хочу. Выучу я этот английский сам. Умру, но выучу. Просто. Я не дурак потому что.       — Никто же не говорит, что ты дурак. Белла Андреевна тебя сильно не любит. Ей тебя милое дело с волчьим билетом выкинуть.       — Не выкинет. Инфа сотка.       Мама помолчала. Погладила еще раз Славу по голове.       — У тебя там девочка, да?       — Где?       — В аквапарке. Ты такой веселый весь июнь-июль бегал. Она питерская, что ли? Ты за ней хочешь? Если она любит тебя, на выходных встречаться будете. Тут недалеко на маршрутке-то. К нам в гости позови.       — Да нет у меня там девочки, — взбрыкнул Слава.       — Нет так нет, — спокойно сказала мама. — Только что ты нервничаешь так последние три дня? Я же вижу, все видят. Дерганый хуже Дашки. Ты как не с нами все время, — вдруг тон стал строже: — Слав, ты ничего не принимаешь? Не вляпался в криминал какой? Сразу говори, будем решать.       — Мам, ну нет никакого криминала. Клянусь. Весь мой криминал — это курение за лежаками в аквапарке. И да, я курю.       — Я знаю, — спокойно ответила мама.       — Откуда? Дашка рассказала, — разозлился Слава.       — У тебя в джинсах еще зимой сигареты нашла. Ты вынуть забыл, а в машинку бросил. Хорошо, что я всегда карманы проверяю, а то весь барабан был бы в табаке.       Слава покраснел. Он вспомнил, как нашел пачку в свежепостиранных джинсах, но и подумать не мог, что это мама её туда положила, думал, сам положил и забыл.       — И что не прочитала лекцию? Компьютер там не отобрала?       — Ты же сам знаешь, что курить плохо, — спокойно сказала мама, и вдруг голос ее наполнился такой нежностью, которая бывает только у матерей, безусловной и вечной любовью: — Ты у меня вон какая орясина, а иногда такой глупенький, Слав. Почти двадцать лет, а ведешь себя как тринадцатилетний.       Мама чмокнула Славу в макушку, он поднял глаза:       — Так всегда будет?       — Что всегда будет?       — Сомнения все эти, ощущение, что я все упустил, прое... просрал. Что вчера было лучше, чем будет завтра, но вчера я этого еще не понимал и на что-то надеялся.       — По-разному будет. Ты выбрось из головы всю эту меланхолию, — строго сказала мама. — Ты что, в поэты теперь собрался?       Слава цокнул языком и закатил глаза. Понимающая мама кончилась, началась мама поучающая.

***

      Спал Карелин плохо. Диван был узкий, пыльный, одеяло — короткое, подушка — жесткая. Утром опять магазины, но уже по мелочи. Отец поехал с ними.       — Ну что, теперь в военно-морской? — спросил он.       — Мне кажется, лучше в Русский. Детям по программе полезно.       — Может, вы с Дашей на картины смотреть, а мы — на гордость русского флота?       Славе не хотелось ни разглядывать творения передвижников, ни второй раз за месяц любоваться на пыльные модельки кораблей. Придется врать. Слава похлопал себя по карману:       — О, вибрирует, — вытащил телефон. — С работы звонят, погодите, — Карелин отошел в сторону и начал имитировать беседу: — Здравствуйте, Светлана Петровна. Завтра? В первую смену? Хорошо. Я приду. А сегодня инструктаж? Буду, хорошо. До свидания, — вернулся к родителям, которые, конечно, слышали весь спектакль. — Мне в Аквапарк надо. Сегодня совещание по безопасности.       — Совещание по безопасности. У вас там ООН, не меньше, — сказала мама.       — Ну ма, что я сделаю? Скоро первое сентября. У нас толпа детей будет с прибухнувшими родителями. Нужно бдить.       — Мать, пусть едет, если вызывают, — сказал отец. — Дело правда серьезное. Помню, когда служили, у нас один дух утонул в крошечной луже, а тут целый аквапарк.       — Езжай, Слав.       — Я пельменей куплю к вашему приезду.       — Только «Дарью» и «Сам Самыча» не бери, возьми «Иркутские», а если акция будет, то «Сибирскую коллекцию». И сметану возьми, только жирную.       — У нас еще мазик кончился, — сказала Даша.       — Он вредный, от него прыщи.       — Какие, мать, от него прыщи, — поддержал дочь батя, — бери, Славка, майонез. И хлеба купи.       — Я еще икры возьму кабачковой. Она вкусная была, — Карелин старательно изображал рачительного хозяина.       Мама очень внимательно посмотрела на него, как будто в чем-то сомневалась, но никаких улик у нее не было, а подозрение к делу не подошьешь.       — Езжай, позвони из дому тогда, хорошо?       — Ага, — Слава, не прощаясь, рванул к метро.       — Какое у него рвение к работе появилось, — задумчиво сказала женщина.       — Вырастили мы с тобой сына. Не все же ему дурью маяться, вот за ум парень взялся. Скоро и Дашка из гнезда вылетит, и останемся мы с тобой вдвоем куковать, — вздохнул отец, то ли притворно, а то ли и нет. — Я уж тогда с вами погуляю, посмотрю на голых нимф всяких. В военно-морской мы потом со Славкой вдвоем как-нибудь сходим.

***

      Маршрутка всего минут тридцать простояла в пробке на выезде из города, а Слава был уже готов бежать сотню километров, потому что время казалось вечностью. Но чем ближе был Усть-Рыбинск, тем слабее становилась уверенность. Ну зачем ему куда-то идти, что-то там выяснять? Кому это надо? Он же не девка! Так что, выбравшись наконец из маршрутки, Карелин пошел сначала в «Десяточку», долго ковырялся в морозильниках, выбирая то одни, то другие пельмени. Продавщица даже сделала замечание: «Ты мне сейчас все заморозку разморозишь. Определись наконец». Слава решил никуда точно не ходить, может, только вечером написать кому-нибудь из одноклассников и сходить бухнуть пивка на стадион.       Дома зачем-то решил помыться, потом побриться, получилось только щеки поскоблить. Лезвия совсем затупились, а новые он купить все забывал. Потом, воровато оглядевшись, взял Дашин станок. Пополоскал его под краном и, стараясь не думать, что она этим венусом бреет, поводил по щекам. Натянул сначала шорты с футболкой, в которых приехал. Потом достал покупки. Оторвал бирку с новых джинсов, достал новую рубашку. Гладить, не гладить? Вроде всего два залома? Включил утюг, шоркнул пару раз. Трусы и носки надел новые. Почему взрослый мужик не может пойти погулять? Может, он с телочкой какой познакомится. Они у Дома культуры всегда вечерами крутятся, там светло, скамеечки есть, не страшно им там, короче. В кино можно сходить, пососаться на последнем ряду. Или даже домой позвать фильм посмотреть, раз родаков нет. У Славы фильм был даже для такого случая заготовлен — «Дневник памяти», девки такую романтическую фигню любят и после всегда дают. Полез искать одеколон, так-то он им обычно не пользовался, дезика хватало. Но раз уж сегодня он «завидный жених», то надо соответствовать. В прихожей вступил во что-то мокрое. Пельмени потекли. Чертыхнулся, запихнул пакет в морозилку. Пока закрывал дверь, в тамбур вошла соседка, вернувшаяся с прогулки со своими двумя собачками. Именно она пожертвовала Славе велосипед своего сына.       — Здравствуйте, Любовь Леонидовна.       — Здравствуй, Славочка. Мама дома?       — Нет, она в Питере.       — Жалость какая. А я ей хотела помидорчиков дать на закатку, а то у нас наросло, девать некуда.       — Спасибо.       — Пусть зайдет, как приедет, — соседка окинула Карелина взглядом. — А ты сегодня такой нарядный, Слава. В гости собрался?       — Ага, в гости. На день рождения.       — О, к девочке?       — Ну да, к однокласнице.       — Что подаришь? — соседка, которая теперь не работала, была крайне любопытна до чужой жизни.       — Э-э-э-э, англо-русский словарь. Она просила.       — Интересный подарок. А цветы? Ты что же, к девушке и без цветов?       — Не, я куплю, ну на площади. Розы.       — Розы — это мило, но пошло, они опять же завянут на утро, вот и вся любовь. Зашел бы ко мне, мы бы сходили на фазенду, у меня там такие прекрасные гладиолусы растут. Может, сходим?       — Спасибо большое, но мне уже пора, Любовь Леонидовна, правда. Но спасибо.       Лифтом пользоваться не стал. Из дома вышел, но свернул почему-то не к Дому культуры, а пошел к деревяшкам. «Что, я уже ходить не могу, где хочется?» — спросил Карелин сам себя и ускорил шаг. Около деревяшек выстроились рядком три самосвала и экскаватор с клин-бабой. Из подъезда два мужика, один, бородатый — повыше, второй, белобрысый — поменьше, тащили знакомый кухонный стол.       «Иди мимо, иди мимо. Тебе тут делать нечего», — зашептал внутренний голос. Но Слава остановился как вкопанный. Почему вещи тащат? А где Федоров? Вдруг Карелин испугался. «Он же на море собирался Балтийское, вдруг утонул, и теперь его вещи перевозят? Не, если бы утонул, уже весь Усть-Рыбинск в подробностях смаковал бы смерть преподавателя английского. Может, новую работу нашел и переезжает. Наверное, деревяшки сносят, а его переселяют», — вдруг понял Слава. Можно идти. Ноги как к полу приросли. Надо все-таки на него посмотреть. Просто для общего развития. Яныч его даже не заметит.       Грузчики запихнули в газель знакомые кухонные шкафчики, потом подушки от тахты. У Славы вспотела спина. Закурили. Федорова все не было. Один, бородатый, увидел Славу, который тоже дымил, стоя в тени самосвала.       — Эй, парень, ты не поможешь нам? Нам тахту надо спустить и диван. Делов на три минуты, максимум пять.       — Помогу, — отозвался Карелин, прежде чем понял, о чем его просят. Хотя раз таскают мебель только эти двое, то Федоров, наверное, на педсовете еще.       Слава вошел в знакомый сумрак деревянного барака. Скрипела лестница. Белобрысый обернулся к Славе:       — Спасибо, что решил помочь, а то пидорас этот сидит ножка на ножку, и хрен от него помощи добьешься. Хули, белая кость.       Они уже зашли в квартиру. Слава замер. Это что же, получается, Мирон Янович здесь? Нет, так они не договаривались. Бородатый толкнул Карелина в плечо:       — Пошли в зал. Это туда.       На ноги, как будто гири повесили. В комнате Карелин сначала даже подумал, что его глючит:       — Юрий Олегович? Здравствуйте? — то ли поздоровался, то ли спросил он.       Тиньковский оторвался от перелистывания огромного гроссбуха, посмотрел на Славу, прищурился, очки завхозу уже давно бы не помешали:       — Аааа, Карелин, решил помочь родной школе?       — Я вообще думал, что Мирону Яновичу помогаю.       — Федоров сейчас в лифте сидит. Застрял. И вещи это казенные, так что смотри аккуратно, за каждую царапину спрошу.       — Угу, — кивнул Слава.       Белобрысый театрально закатил глаза.       — Ну, пошли подумаем, как ловчее эту громадину сдвинуть, — сказал бородатый.       Тиньковский и белобрысый, которого звали Лешей, сели в газель, Славу, как самого крупного, посадили в кабину:       — Ты очень торопишься? — тактично спросил Михаил, крутя руль.       — Помочь разгрузить надо?       — Да, еще и поднять бы. С лифтом-то беда. Электричество джокнулось. Думаю, быстро не починят. Ты Мирона-то, смотрю, знаешь. Препод он твой? С виду мужик хороший, думаю, тебя тоже в обиде не оставит. Просто от Юрия Олеговича вашего вреда больше, чем помощи, а вдвоем мы с Лехой не выдержим, и прилетит по голове Юрию Олеговичу каким-нибудь торшером.       И тут бы Славе сказать, что в гробу он видал и Леху с Мишей, и Юрия Олеговича, и особенно Мирона Яновича с его английским. Он страшно занят. И вообще у него мать-инвалид, отец-алкоголик и умственно неполноценная сестра, и всех ему нужно кормить сегодня, и некогда. Дела у него. Жизнь личная. Не для того он во все новое наряжался, чтобы таскать мебель времен, когда его дед еще безусый ходил. Девка у него течет, срочно присунуть надо. Отечество в опасности, вызывают на службу, на орбиту лететь, сражаться с флотом армии клонов. Короче, отмазку можно было придумать любую, но Карелин лишь дернул плечом:       — Если лифты не работают, то я вам помогу мебель поднять. Почему не помочь-то хорошим людям.       Миша улыбается и показывает Славе большой палец:       — Вот это речь не мальчика, но мужа. А то я тут подумал, что у вас в Усть-Рыбинске вашем все пидорасы конченые, как завхоз.       — Так я не из Усть-Рыбинска.       — А откуда?       — Хабаровск.       — Ого, я-то думал, это мы тут забрались далеко от дома. Кемеровские мы.       Слава проводил взглядом в окне мелькнувший Дом культуры. Нарисованные от руки афиши приглашали посмотреть «остросюжетный боевик «Полиция Майями: отдел нравов» и «мелодраму «Дом у озера».       — О, тут у вас кинотеатр есть?       — Есть.       — Отлично. Разгрузим, а потом в киношку на последний сеанс. Сговорчивые у вас девушки?       — Это смотря на что сговариваться будете.       Миша рассмеялся. Газель подъехала к свеженькой многоэтажке на окраине Новой стройки.       — Ну, давай разминайся, Слав. Я пойду с Мироном побалакаю, а потом таскать будем.