Уроки английского

      Сон — длинный и путаный — оборвался внезапно, как будто телевизор выдернули из розетки. Мирон проснулся. Боком почувствовал колючесть одеяла, а поперек груди — тяжелую мужскую руку. «Уснули вчера где-то на вписке с Хинтером», — мелькнуло в голове. Он был уже готов толкнуть соседа и закричать: «Подъем, Дима! Опять поезд проспим!» — а ведь правда уже раз проспали скоростной, пришлось трястись до Питера дневным плацкартом целых двенадцать часов. Шевелиться не хотелось, организм медленно подключал системы жизнеобеспечения. От приоткрытого окна тянуло холодом, мочевой пузырь сообщил, что он только наполовину пуст, в комнате пахло свечкой, мужским потом и спермой. В голове снова включили телевизор, правда, теперь показывали «краткое содержание прошлой серии». Мелькнули картинки вчерашнего. Маршрутка, педсовет, мытарства с переездом, отключение света, Слава на его кухне и секс. Надпочечники долбанули в кровь адреналином. По телу прошелся разряд. Мирон дернулся, приятную посткоитальную расслабленность как рукой сняло.       Карелин, кажется, тоже проснулся. Федорову казалось, что он ощущает чужой взгляд всей кожей. Лицо покраснело. Нужно притворяться спящим как можно дольше, по крайней мере, пока не выработается какая-то стратегия. Мирон покрепче зажмурился, хотя никто ему не оттягивал веки пальцами. Он не был готов к встрече с реальностью. Главное, выровнять дыхание: вдох и выдох, вдох и выдох. Можно попытаться подглядеть аккуратненько сквозь ресницы. Нет, хуйня какая-то. Не прокатит такое. Они же не в детском саду проверяют, не пришла ли воспиталка. Самый верный вариант — дождаться, пока нетерпеливый Слава его разбудит, и наорать на него, тогда враг обратится в бегство. А может быть, он все-таки сам уйдет? Хотя это было бы слишком хорошо. Что говорить девушкам, с которыми случилась «одноразовая ночь», Мирон знал. А Слава? Его же не в лобик утром надо было целовать. С женщинами все было привычно и нормально. Во-первых, с ними он не состоял в отношениях «ученик — учитель» или «начальник — подчиненная», и они не были молодыми мужчинами, только-только пережившими в объятиях Мирона кризис собственной гетеросексуальности. Девушки обычно просыпались первыми. Кто-то лез целоваться, кто-то причитал, что опаздывает на работу, кто-то, позевывая, медленно собирал по полу разбросанные вещи. Мирон на правах хозяина заваривал кофе, вызывал им такси, если девушка не могла оплатить транспорт, то делился карточкой на метро. Никаких претензий. Телефон на салфетке ничего не значил. Если кто-то из них рассчитывал на продолжение, можно было предложить ланч, но не более. Благословенная английская сдержанность и работа с полунамеками. Сейчас чашкой чая ограничиться не получится. Мирон почувствовал, что хмурится и поджимает губы, тут уже прикидываться спящим бессмысленно. Он открыл глаза, как в ледяную воду прыгнул.       Слава спал, накрывшись с головой, из одеяльного клубка только одна рука и торчала. Мирон глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Хотел встать, но решил пока не рисковать, нужно было придумать, что делать. Хотя бы примерный план. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и разглядывал тени на потолке. За окном уже был рассвет, но не яркий летний с красной полоской солнца, а почти осенний — бежевые утренние полусумерки. На потолке не было ни трещинки, ни пятна, взгляду не за что зацепиться. В голове почему-то всплыли строчки Северянина: «Вновь воскресаю я каждое утро, розовая в светлой пене простынь: блондных волос ручейки, — желтовинь, льются с висков — с чаши из перламутра». Желтовинь — какой дурацкий неологизм, наверное, в свое время казалcя интересным приемом. Сейчас же желтовинь — это яичница из польской «Икеи», не больше. Северянин весь какой-то съедобный. «Утро в сосновом лесу». В детском саду почему-то конфеты с вафелькой никто не любил, ощущалась в этом какая-то наебка. В конфете должен быть шоколад, орех, на худой конец, а тут хлеб какой-то. Мысль перетекла к конфетам. Совсем не о том надо было думать. Хотя… Северянинские строки как никогда к месту. «Ананасы в шампанском», правда, никому сейчас не грозили, но «Из Москвы — в Нагасаки! Из Нью-Йорка — на Марс!» — вот это было бы хорошо. Главное, подальше от Усть-Рыбинска. Мирон опять глубоко вдохнул, скинул с себя руку и поднялся. Карелин даже не пошевелился. Интересно, а он не притворяется? Очень сомнительно, что Слава, проснувшись, ощутил шевеление бабочек в животе и чувство переполняющего счастья. Может, тоже ждет, что Мирон уйдет и появится возможность сбежать, ничего не проясняя. Можно было сдернуть одеяло, увидеть напуганные или злые глаза, победно расхохотаться, подтверждая свою версию. Прям дело Шерлока Холмса на три трубки, но зачем? Они со Славой в одной лодке посередине огромного океана, и как-то им надо спастись, не поубивав друг друга. Если Карелин хочет лежать, пусть лежит. Может быть, и правда спит, мебель на девятый этаж таскать и жопу подставлять — дела сами по себе энергозатратные, а уж вместе...       Мирон дошел до ванной. Зубная щетка сгинула где-то в нутре чемодана. Пришлось возить по зубам пальцем. Оглядел себя в зеркале: щетина уже двухдневная, в глазах тревога. Вытащил из коробки серый худи с капюшоном, все равно футболок чистых нет. Поставил на кухне чайник. Потом быстро вернулся в спальню. Воровато огляделся. Сгреб презерватив, пустой тюбик пантенола, дошел до дверей квартиры, цокнул языком, вернулся в спальню. Рубашку он закинул куда-то за диван. Еле-еле удалось вытащить. Все полетело в мусоропровод. Не то чтобы Мирон уничтожал улики, но хотелось, чтобы ничего о прошлой ночи не напоминало. По крайней мере, из материального. От воспоминаний, увы, так легко не избавишься.       Чайник закипал медленно. Мирон посидел немного на табуретке, постукивая ногой по ножке стола. Открыл окно и закурил. Непонятно, почему его так проняло. Угрызений совести по поводу вчерашнего он вроде бы не испытывал. Секс — это вообще не то, чего стоит стыдиться. По крайней мере, он себя в этом давно убедил. Ради двух вещей нельзя ничем жертвовать. Ради творчества и секса. «Все же нормально прошло, по добровольному согласию. И ничего, что Карелин — парень, чай, не в первый раз, и, вообще, надо мыслить out of the box и...» Федоров варварски швырнул недокуренную сигарету в окно. Да что такое! Не его же выебли, в конце концов. Предстоящий разговор его не просто тяготил, а пугал. Он себе честно не мог представить, что в голове у Славы. Прочесть ему лекцию о нормальности влечения к мужчинам? Окей, в Лондоне такое, может быть, прокатило бы, но тут уже сам пейзаж за окном отбивал желание даже пытаться. Можно, конечно, швырнуть ему джинсы и сказать, чтобы выметался. Или уйти самому и дождаться, пока Слава не уберется. А если он в окно решит выйти? По непонятным причинам быть сволочью не хотелось. Не со Славой. Блин, ну он правда ни в чем не виноват. Слава вроде нормальный парень. Работал, семье помогал, стихами интересовался. Проскальзывало в нем что-то такое, Мирон не мог сказать что, тоска какая-то. Стеночка у него своя была, похоже. Но Федоров-то тут при чем? Он что ему, психотерапевт? Нет. Значит, ни при чем. Каждый взрослый человек отловом и каталогизацией внутренних демонов должен заниматься самостоятельно.       На улице прыснул дождик. Чайник кипел, подкидывая крышку, уже минут десять. Мирон опомнился, выключил конфорку. Чай кончился. Зато в стенном шкафу заботливой рукой Миши или Андрея — не Тиньковский же постарался — стояла початая баночка «Нескафе». Омерзительный кофе, но со «Стахановцем» шел в самый раз. Летом Мирон его не пил, а вот сейчас пригодился. Сыпанул пару ложек в пластиковый стаканчик, единственный оставшийся от вечерних возлияний, налил воды. Сахара не было. Глотнул. Горло обдало жаром. Выплюнул обратно. Стаканчик покоробился от высокой температуры. Пусть кипяток остынет немного, тогда можно будет выпить.       В комнате, кажется, заскрипел диван. Иллюзия спокойного утра улетучилась. Теперь Мирон стал охотником на зомби, который забрел в пустую квартирку перевести дух, а она возьми да окажись не пустой. Теперь нужно определить, кто же там за стенкой: мародер, зомби или голодный енот. Если все-таки там зомби, то какая у него степень разложения? А если это мародер, то есть ли у него огнестрельное оружие? Несмотря на утреннюю прохладу, лоб покрылся испариной, по спине сбежало несколько капель пота. Прислушивался, пытаясь представить из череды приглушенных звуков, что же происходит в комнате. Кажется, шлепнули по линолеуму босые ноги. Слава проснулся. Сидит, наверное, сгорбился так, что позвонки проступили на спине. Вид сонный, на щеке подушка отпечаталась, волосы торчат во все стороны, трет лицо руками. Водит лопатками. Думает, почему все тело болит, припоминает. Во рту, наверное, кисло. У Мирона промелькнуло несколько кадров перед глазами. Практически невинных, не тянущих даже на эротику. Слава смотрит на Мирона снизу, устроив подбородок у него на солнечном сплетении. И он же всклокоченный, мокрый, красный, с зажмуренными глазами, когда Мирон убирает подушку. И руки помнят, как подрагивало под ними длинное белое тело. Так. Мысль совсем не туда завернула, нужно определить, в каком настроении встал Карелин, чего ожидать: скандала или ухода по-английски.       Слышно шуршание, стул подвинул. Одежду, наверное, ищет. Это хорошо. Значит, стесняется. Не чувствует себя как дома. Скромность — украшение девушки, ну, юноши в данном случае. Чувствует неуместность ситуации, скорее всего, ощущает стыд. Больше всего Мирон боялся, что Карелин выйдет на кухню заплетающейся походкой, улыбающийся и довольный. Герой-любовник. Скажет что-нибудь такое в гоп-стиле: «Давай еще потрахаемся». Хотя «трахаться» — это что-то из лексикона старых дев. «Давай поебемся» — уже лучше, но это уже студентка филфака может такое сказать на вписке полузнакомому кавалеру. Карелин — он такой. Особенный. От него можно ожидать скорее: «Ты мне пиструн в анал запихнул. Я в принципе не в претензии, можем повторить». Плюхнется на табуретку, притянет к себе чашку с кофе. Джинсы полурасстегнуты, в просвете открытой молнии торчит несколько темных курчавых завитков. Голые люди имеют какую-то странную власть над одетыми людьми. Мирон это как-то почувствовал на собственном опыте.       Почти каждому человеку снилось, что он оказывается полностью обнаженным перед одетыми одноклассниками, коллегами или многочисленными родственниками. Крайне неприятное ощущение. Ужас, неловкость, стыд и невероятное облегчение, когда все оказывается сном. Но в реальности ситуация оказывается иной. Если представить голого человека в большой студенческой аудитории. Шум, смех, смущение. Многие будут отводить глаза, краснеть, чувствовать себя неуютно, особенно если голый человек начнет их рассматривать. Мирон как-то работал на выставке современного искусства. Приличная галерея, не задворки какого-то завода. Публика респектабельная: мужчины в твидовых пиджаках и ярких шелковых шарфах, дамы в темных платьях, чуть прикрывающих сухие колени, впихнули в уши неподъемные серьги с семейными брильянтами, официанты во фраках разносят шампанское. Белая буржуазная Англия. Мирон-то там был не в пиджаке и шарфе, а как раз в белом фраке. Руку за спину, чуть податься вперед и следить, чтобы никто не чувствовал себя обделенным, быть вежливым, улыбчивым, и в то же время незаметным, как обои в комнате.       Мирон подрабатывал официантом во время учебы, но в тот раз взялся от отчаянья. Шел четвертый месяц поиска нормальной работы. Хватался за любую халтуру, доходов Маши не хватило бы на оплату квартиры и еду на двух человек, про развлечения не было и речи. Так что когда Болеслав — владелец кейтеринговой компании — позвонил ему, Мирон был счастлив. Десятые числа декабря, время предрождественских вечеринок, рук не хватало.       — Эй, русский, не хочешь подработать? — раздалось в трубке как-то ранним утром.       Мирон согласился. И началась череда разъездов: модные галереи, офисы, вечеринка в больнице, старинный особняк, модный лофт, двухэтажная квартира в Сити, музей. Платил Болеслав хорошо, но к концу недели Мирону уже было все равно: ноги отваливались, спина болела, руки тряслись: таскать подносы с алкоголем — дело нешуточное. Его три раза ущипнули за попу, сделали одно неприличное предложение, от которого нужно было вежливо отказываться, а не дать в бубен, еще раз пять обливали алкоголем подвыпившие гости. Болеслав каждый вечер, раздавая деньги, вступал с Мироном в беседы на русском. Поляку было уже за пятьдесят, говорил он с акцентом, но на удивление хорошо. Выяснилось, что женат он был третьим браком на украинке, которая владела клининговым агентством. Сначала хваткая женщина нанимала туда своих соотечественниц, но потом поняла, что безответные тихие тайки и вьетнамки куда лучше тех, кто может послать тебя матом на родном языке. Дети Болеслава учились в Германии. Сын — на инженера, дочка — на врача. Их ждала хорошая работа, медицинская страховка и достойная пенсия в будущем. Мирон не мог даже знать, не выгонят ли его из квартиры в следующем месяце. Болеслав хвалился своими детьми, а потом спрашивал Мирона:       — Русский, а ты чем думаешь заниматься?       — Разносить подносы завтра, Болеслав.       — Я не про завтра, я про вообще.       — Жить, любить жену, детей заведем, — Мирон вдохновенно врал. Они бы не потянули такую огромную статью расходов, как ребенок.       — Русский, почему ты уехал из Германии?       Болеслава можно было понять: поляков редко воспринимали всерьез. Они считались в Соединенном Королевстве кем-то вроде эльфов из «Гарри Поттера», специально выведенных, чтобы драить туалеты, устанавливать антенны или мыть тарелки. Второимперцы пользовались чуть большим уважением, их хотя бы боялись: принадлежность к Второй имперской вызывала в головах англичан ассоциации с олигархами, балетом, икрой и, на худой конец, с мафией. Болеслав переживал несправедливость довольно остро. Он, выросший в советской империи, в том месте, где железный занавес был не такой плотный, привык ощущать себя немного более привилегированным гражданином империи зла, чем другие. На мир большого изобилия можно было посмотреть хотя бы в приоткрытую дверку и даже утащить себе что-то яркое, красивое, заграничное. С детства Болеслав припадал ухом к радиоприемнику, стараясь поймать западную волну. Он не понимал ни слова по-английски, но музыка и уверенный голос англоязычных дикторов делали все звучащее по радио похожим на сказку. В университете он познакомился с экономической теорией и с этого момента стал жить, мечтая о рынке, о свободном мире. В итоге сказка стала былью. «Европейские народы приветствовали освобождение Польши от тоталитарного гнета». Все это было похоже на новогоднюю вечеринку: куча незнакомых пьяных людей танцует вместе на площади под зажигательные ритмы. Все обнимаются, целуются, но вот три часа утра и музыка стихает. А наутро на площади ничего не напоминает о прошлом веселье, кроме куч мусора. И куда делись все те красивые и богатые люди, клявшиеся в вечной любви и дружбе? Исчезли после боя курантов? И кто оплатит весь этот банкет?       Вместе с занавесом пали и иллюзии. В мире свободной экономики и демократии поляк оказался человеком второго сорта, дикарем, которому только предстояло выучить, как пользоваться чековой книжкой, где платить за медицинскую страховку и сколько стоит отправить детей в хорошую школу. Болеслав, как истинный соотечественник Тадеуша Костюшко, не сдался, сжал зубы и пошел вперед. Освоил непонятный английский и еще более непонятные правила поведения в английском обществе. Его детей уже не считали отрыжкой советской системы. Они были безликими гражданами Европейского Союза, достойными членами европейского содружества. А вот Болеслав тосковал. Не по советской империи, ни в коем случае, а скорее по ощущению, что скоро, скоро все изменится и случится что-то необыкновенное. Мирон же был, с одной стороны, представителем страны-угнетателя, и перед ним можно было похвастаться: смотри, русский, я успешный, богатый человек, ты гнешь спину на меня. «Помогли тебе твои коммуняки, сынку?» А с другой, Мирон был одним из немногих, с кем Болеслав мог поговорить, если так можно выразиться, по душам, кто был в Англии такой же нездешний, другой, не вписавшийся, как ни старался.       Картинная галерея представляла два больших зала, между которыми поставили временную перегородку, оставив небольшой проход по центру. С официантами владелец, стремившийся подражать Стиву Джобсу, поэтому облачившийся в джинсы и водолазку, правда, не от Levis, а от Armani, провел инструктаж. Ни в коем случае нельзя было вступать в разговоры с гостями, трогать экспонаты, а самое главное, ходить через дверь между залами. Это только для критиков. Персоналу из зала в зал следовало ходить в обход, через маленький узкий коридорчик, который вилял вдоль всей галереи и был крайне неудобным. В коридоре было темно, в середине был подъем в три маленьких ступеньки, запнувшись о которые, усталый персонал мог покалечиться и перебить немало посуды, но владелец галереи был непреклонен.       Меньший зал галереи, куда стекались гости, был девственно пуст, даже стульев не было. Стены были задрапированы белыми полотнами и прихотливо освещены мини-прожекторами, стоявшими вдоль стен. Единственным украшением, хоть как-то напоминавшим о рождественском празднике в этом минимализме, была омела, повешенная ровнехонько в проходе. Сама экспозиция была пока закрыта, даже свет еще не включили. Мирон, впрочем, видел некоторые из «объектов»: ничего особенного. Много плохо нарисованной обнаженной плоти, несколько «кинетических» статуй из мусора, а на экранах, видимо, должен был демонстрироваться видеоарт, где дети-беженцы выстраивались, взявшись за руки, вдоль кромки моря, на волнах которого качалась резиновая кукла.       Первыми, как всегда, подтянулись жадные до халявы тусовщики, ко времени подошли критики средней руки и с небольшим опозданием приехали несколько крупных, по-настоящему значимых фигур арт-бизнеса. Официанты разнесли шампанское, виски и прочий аперитив, но еду и основные напитки было велено подавать в зале с экспонатами. Мирон и еще несколько работников остались в зале с подносами собирать стаканы, остальная часть удалилась через коридорчик в подсобку. Все уже было гoтово к началу выставки и, конечно, фуршета. Но галерейщик все тянул. Гости слонялись вдоль стен. Наконец, во втором зале зажегся свет. Несколько самых любопытных уже попытались сунуть туда свои носы, когда в проходе появились два совершенно голых человека: высокий толстый чернокожий парень и маленькая рыжая девушка с очень большой грудью. Парочка постояла в проеме несколько десятков секунд, дождавшись того, что все гости их заметят. Потом повернулись боком и замерли, как два атланта, которых забраковали в Эрмитаже, но добрые люди все-таки пристроили в мир искусства. Контраст темной, эбеновой кожи и бело-молочной, покрытый детскими веснушками, выглядел по-животному и рождал неприличные ассоциации. Голос владельца донесся из спрятанных в драпированных стенах колонок.       — Дорогие гости, выставка «Опыт переживания — 2005» объявляется открытой. Прошу.       От всего это веяло какой-то дешевой американской балаганщиной. Мирону, как и другим официантам, узкий коридорчик теперь не казался таким узким, как то «бутылочное горлышко», через которое предстояло протиснуться гостям. Возникло неловкое молчание. В соседнем зале играла музыка, хлопнула пробка шампанского. Наконец немолодой и видавший виды критик допил шампанское, дрожащей от паркинсона рукой поставил стакан на поднос, услужливо предложенный ему официантом, пошел вперед, не совсем, правда, к двери. А куда-то в стену, словно надеясь, что под кипенно-белыми простынями есть секретный проход. Некоторые гости принялись заглядывать за занавеси, но там был лишь гипсокартон. В последний момент старичок все-таки вывернул к проходу, не останавливаясь, громко вдохнул и просочился между двумя обнаженными телами. Модели были выбраны идеально: чернокожий и молодая девушка, которой еле-еле исполнилось восемнадцать. До кого ни дотронься — скандал. За критиком двинулась худощавая редактор из отдела моды. Она так старалась не задеть ни живот, ни грудь, ни тем более другие части тела, что уронила на пол телефон, который приземлился прямо у розовых пальчиков перформансистки. Редакторша замерла на секунду. Потом вырвалась вперед, резко развернулась, села на корточки, вытянула руку вперед и начала шарить по полу между телами. На лице женщины был написан отчетливый ужас. Модель переступил с ноги на ногу. Член качнулся из стороны в сторону. Редакторша кашлянула и зашарила еще быстрее. Гости замерли как соляные столбы, не спеша на помощь. Наконец телефон был найден. Женщина стала подниматься. Выбранные ею для вечера туфли от Vivienne Westwood были, несомненно, очень красивы, но крайне неустойчивы. Она качнулась и лбом заехала прямо в живот чернокожего мужчины. Раздался всеобщий выдох. Щелкнула одинокая вспышка фотоаппарата.       — Я прошу прощения, я очень прошу прощения, — залепетала женщина. Ее даже не удостоили взглядом. Модели, видимо, были проинструктированы сохранять полную неподвижность и невозмутимость.       Гости, кажется, немного пришли в себя и выстроились в очередь. Сначала это было похоже на маневры между Сциллой и Харибдой, аутентичности добавляли завывания видеоарта из зала, где находилась экспозиция.       — Простите, сэр.       — Извините, мисс.       — Надеюсь, я вас не потревожил.       — Мне очень жаль.       Однако минут через десять новизна ушла, публика освоилась и даже стала находить в происходящем определенную пикантность. Одна дама, пришедшая на вечеринку уже в легком построждественском подпитии, остановилась ровно под омелой, скинула с одного плеча ярко-красное пальто и повернулась лицом к фотографу:       — Сфотографируй меня, Джон. Сунем в отдел хроники…       Вспышка и женский визг. Стоявшие неподвижно модели вдруг подались вперед и чмокнули даму в обе щеки. Фотограф продолжал снимать. Дама задергалась, зажатая как в клещах между богато колыхающейся плотью. Ее поцеловали еще раз. Рывок и она вырвалась в зал, только не там, где шла презентация. Её, как персонажа компьютерной игры, отбросило на предыдущий уровень. А победа была так близка. Остальные гости снова умолкли, утратили игривость, поэтому и попали на выставку без эксцессов: они старались аккуратно пройти, подбирали полы одежды, поднимали вверх, чтобы не попасть локтем по голому телу. Несколько человек похитрее попытались воспользоваться путем официантов, но их выпроводили:       — Сэр, мэм, вам сюда нельзя. Это только для персонала.       Официантов, для которых этот фуршет был уже третьим за сутки, суета, крики и шум забавляли. Классовая ненависть — штука плохо изживаемая. Долго стоять с каменным лицом и смотреть, как очередная опоздавшая к началу жертва пытается протиснуться через проход, было невозможно. Многие, раздав стаканы, заскакивали в темный коридор, там, сложившись пополам, беззвучно хохотали, а потом возвращались в зал.       То ли от стресса, то ли в отместку хозяину гости много пили и хорошо закусывали. Еле успевали приносить подносы с канапе и открывать новые бутылки. Пару раз кто-то из персонала все-таки растянулся в коридорчике. К счастью, разбив только бокалы с остатками алкоголя. Вечеринка, которая должна была кончиться в десять, продлилась до полпервого ночи. Гости не хотели, видимо, повторно подвергаться унизительной пытке протискивания через ворота плоти. Под градусом миновать проем, никого не задев, было практически невозможно. Поэтому тянули до последнего. Но мужчина и женщина, лишь иногда переминаясь с ноги на ногу, так и простояли до ухода последнего гостя.       Вечер завершился. Мирон не чувствовал ног. Лаковые туфли оказались очень жесткими и никак не поддавались разноске, к вечеру же ноги еще и опухли от постоянного стояния. Жаль, что в любимых, пусть и драных кроссовках было нельзя работать. Не подходили к форме. Болеслав занялся подсчетом боя, грозя вычитать из гонорара виновников. Мирон, к счастью, ничего не уронил, не пролил, повел себя как джентльмен и вежливо отказался от двадцати фунтов дамы в красном пальто. Она, еле стоя на ногах, предложила Мирону сопроводить ее в туалет и там «заняться чем-нибудь веселым». До туалета Мирон сопроводил. Усадил рядом с закрытой дверью, там-то она и продремала до конца вечера, иногда в полусне цепляясь руками за ноги проходящих мимо людей. Пока галерист не упаковал ее, не до конца проспавшуюся, с бокалом красного в руке, в такси.       Мирону страшно хотелось курить. Но пачка осталась дома, а покупать новую было бы чистым непозволительным расточительством. Не в его финансовой яме. Федоров сунул пластинку жевательной резинки и выдул пузырь. Отдыхать было некогда, все были уставшие и злые. Мирону тут же всучили несколько мешков с мусором. Он потащил их к выходу, который в галерее был только один. Из-за особенности планировки здания черной лестницы не было. Мирон хотел оставить мусор у двери, малодушно надеясь, что его унесет кто-то из оставшихся ребят. Не все, как он, вкалывали с самого утра. Но его с мешками увидел хозяин:       — Мусорка за углом. Не хлопайте слишком громко крышкой. Одна дама... — хозяин поморщился, — не важно, короче, потише.       — Может быть, лучше оставить мусор здесь? И убрать утром?       — Я улетаю на Бора-Бора завтра, галерея будет закрыта.       Мирон поволок по асфальту мешки, пытаясь вспомнить, где же находится эта Бора-Бора и кому продать душу, чтобы оказаться там. Контейнеры открылись со звуком гроба, выпускающего Дракулу на волю. То ли мешки были тяжелые, то ли к концу дня руки уже не держали, но все пошло не так. Мирон закинул один мешок на второй, стал упихивать мусор в контейнер, пытался тянуть крышку на себя. Из продранного асфальтом дна на него посыпались салфетки, картонки, полилась какая-то жижа.       — Стой! Не шевелись! — темные ладони с красивым перстнем на мизинце собрали с Мирона хлам, подняли упавшие салфетки и взялись за крышку. — На раз-два-три убирай руки. Раз! Два с ниточкой! ТРИ!       Крышка хлопнула так, что, кажется, весь квартал должен был проснуться.       — Спасибо, — Мирон обернулся. Перед ним стоял тот самый чернокожий парень из галереи. Уже полностью одетый: заниженные джинсы, украшенные большой пряжкой со стразами, рубашка с искрой, шейный платок и пальто, которое прикидывалось модным, но, судя по всему, было в лучшем случае из Zara. Кажется, парень не мог решить, кто он: стильный джентльмен или безумный тусовщик, по всему выходило — творческая личность.       — Устал? — спросил натурщик.       Мирон прислонился к стене, скинул наконец ненавистные ботинки, поставил ноги поверх них, пошевелил пальцами. От всей души посочувствовал жене, которая каждое утро надевала каблуки и убегала в офис. Женщины все-таки немножко с другой планеты.       — У тебя есть сигарета? — спросил Мирон. По-английски этот вопрос звучал довольно грубо, но сил на то, чтобы сформулировать предложение как положено, просто не было. Было даже больно думать, что сейчас надо будет еще идти к остановке, ждать ночной автобус и долго-долго трястись до дома.       — Я бросаю. Мне в мюзикле в январе пробоваться, в «Аладдине», хочу роль джинна. Но я бы тоже покурил. У Маргариты есть. Сейчас она придет.       — Маргарита — это твоя напарница? — Мирон отогнал непрошенные литературные ассоциации: рыжая обнажённая женщина на балу у Сатаны, а его собеседника, по логике вещей, должны были звать Бегемотом или как-то так, хотя бы из-за размера.       — Да, она. Папа у нее в парламенте, представляешь, — собеседник встал с Мироном рядом и тоже облокотился на стенку, — но тоже вот мыкается, как и мы все. Я, кстати, Джикони Бабангида. Да, тот самый Бабангида — мой троюродный дядя.       — Мирон Федоров.       Они пожали друг другу руки.       — Ты из Империи?       — Из Второй Имперской Федерации, — Мирону всегда казалось важным подчеркнуть, что он не имеет отношения ни к коммунистам, ни к чему такому. Что он выходец из более или менее свободной страны.       — О, ваш Прутин такой красавчик, — Джикони причмокнул. — Очень суровый. Фоточки топлес.       Мирон решил на всякий случай обозначить свою позицию касательно сексуальных предпочтений:       — Ну, если бы у Прутина была грудь хотя бы как у Маргариты, тогда да, было бы на что посмотреть топлес. А так обыкновенная игра в маскулинность, ничем не подкрепленная, кстати.       Бабангида посмотрел на Мирона с видом «месье знает толк в извращениях»:       — Хм, а как же эти ваши?.. Ну, фаллические такие... Ракеты. Искандеры?       — Они, наверное.       — О, Прутин на «Искандере» — что может быть лучше в качестве эмблемы гей-парада где-нибудь в Москве?       — Разочарую тебя, с парадами там хорошо, а вот с гей-парадами не очень.       — Ой, ну все милитаристы-гомофобы обычно латентные педики, только спят и видят, как кто-нибудь выебет их большим толстым членом.       — Джером, ты тут пытаешься снять официантика на ночь? — в проулке появилась Маргарита, в руках она несла большой желтый пакет, судя по звону, набитый бутылками. Одетой Маргариту было не узнать. Куда делась та вызывающая рыжая манкая женщина? Длинное пальто почти в пол, беретик и устойчивые каблуки делали ее похожей не на героиню фильмов Годара, которым она стремилась подражать, а на младшую библиотекаршу в провинциальной библиотеке, которая еще верит в любовь, но уже не ждет прекрасного принца, а согласна на приличного банкира или адвоката.       — Марго, а ты уже поработала ротиком, получила дозу ценного белка, и тебе отдали бутылки с алкоголем?       — Ну, во-первых, мы просто поцеловались и я потрогала его через трусы, а во-вторых, разве не для общей новогодней вечеринки я стараюсь?       Мирон хмыкнул. Он хорошо знал Болеслава, тот бы не отдал ни грамма алкоголя даже за все минеты мира.       — Ах, ты бы так на пробах старалась, — Бабангида снова повернулся к Мирону: — Мой псевдоним Джером Барнс, если в списке на кастинге видят нигерийское имя, то даже не зовут на прослушивание. А так хоть мизерный, но шанс есть.       — Если бы ты, Джером, не ломался и пошел бы со мной…       — О нет, Марго, хватит для моей семьи двух ударов: первый — что я гей, но это еще как-то можно пережить. У троюродной тетки как-то мужа застали с молодым стажёром, работником их магазина. Хуже этого, что я актер. Мой дядя-пастор это очень осуждает, говорит, что в актеров вселяются бесы, в меня, как он считает, вселился Бафомет. А у его подкаста двадцать тысяч прослушиваний в неделю. Карьера в порно разобьет моей мамочке сердце окончательно.       — Зато твоей мамочке не надо будет платить за твою каморку. И во-вторых, это не порно, это фетиш-видео.       Маргарита встала по левую руку от Федорова.       — Сигаретку?       — Спасибо.       Мирон устал. Стоял, прислонившись к стенке, курил и наблюдал за тем, как Марго и Джикони переругиваются. Выглядело это немного театрально, но ощущалось, что обоим это приносит большое удовольствие. Из их пикировок выяснилось, что Маргарита учится в театральной школе и подрабатывает в съемках эротических видео. «На лице маска, латекс, только грудь торчит или задница, это уж по желанию заказчика, но никакой пенетрации». Девушка старалась вести себя по-простому: жаловалась на безденежье, сыпала бранными словечками, отчаянно флиртовала то с Мироном, то с Джеромом, рассказывала что-то смешное про гостей вечера. Мирону Маргарита не казалась красивой, её избыточность во всем, в том числе и манерах, была не в его вкусе. Тон и манеру речи было ничем не скрыть. Маргарита родилась с серебряной ложкой во рту. И дело было совсем не в деньгах, маловероятно, что ее родители были очень богаты, зато они были элитой, а это связи. Маргарита с детства смотрела на мир своими большими глазами, зная, что он принадлежит ей, чтобы быть ее игровой площадкой. Все люди вокруг готовы ей помочь. Сейчас у нее увлечение искусством, театром, бунт молодости. Потом она уложит волосы в красивый пучок, сменит футболку с Эминемом на шелковую блузку и будет организовывать благотворительные ярмарки, ивенты, создаст стипендию своего имени для молодых художников, обладатель которой сможет три месяца жить в ее поместье и создавать современное искусство. Фетиш-съемки, выставки, галерея — это всего лишь жизненный опыт, чтобы потом было что рассказать пикантного за бокальчиком вина. Например, как она курила в предновогоднюю ночь в переулке с нигерийцем по имени Джером и русским по имени Мирон. Они статисты для ее выхода на сцену. Максимум что их ждет — это стать героями анекдота, возможно, не самого смешного.       Бабангида охал:       — Ты говоришь мне про угнетение женщин, но тебе за этот вечер заплатили триста фунтов, я знаю, а мне всего сто пятьдесят.       — Пришей себе грудь как у меня, и тоже будешь получать столько же!       — Ты слышишь ее, Мирон! И эта женщина на Рождество играла Деву Марию. Ты — воплощение порока!       — Ты играл волхва, а потом переспал с пастухом прямо в ризнице, я видела.       — Но я-то хотел сыграть Санту! У меня подходящее телосложение.       — Увы, Джером, — Маргарита выделила имя особым тоном, это не казалось оскорбительным, но в то же время чувствовалась насмешка, — черный Санта возможен только в США, а тут мамаши из чавов хотят сажать своих детишек на колени к толстому белому педофилу.       — Это несправедливо! Для Санты я слишком черный! Для порно у меня член как у белого!       — А! Все-таки ты не идешь в порно, потому что ты боишься, что все узнают, что у тебя член меньше, чем все предполагают. Это фигня, правда, Мирон?       Мирон, к которому обратились напрямую, к этому моменту утратил нить разговора. Он рисовал себе картинку длинной дороги домой, где в принципе его не ждало ничего веселого. У Маши разболелся зуб, а первый прием у дантиста был только третьего января. Она написала, что выпьет таблетку и ляжет спать сразу, как придет домой. В квартире холодно, с центральным отоплением в Лондоне не очень хорошо. Если Маша принимала ванну, а не душ, то бойлер еще не нагрелся, и придется мыться еле теплой водой. На кухне не пошумишь, они снимали студию. Кебабная у метро закрыта в честь праздников, хотя казалось бы — мусульмане, эти-то куда? Значит, лишний крюк до ночного магазинчика. Маргарита пощелкала пальцами у лица Федорова и погладила его по щеке:       — Эй, ты что залип? Это не травка.       — Нет, просто устал. Что ты спросила? Повтори, пожалуйста.       — Хм, тогда давайте поедем. Тебе куда? Закинем Джерома по дороге к его маме под бочок, и я тебя подвезу.       Мирон представил, сколько придется ждать ночного автобуса, вздохнул и согласился.       — Только учти. Я живу в плохом районе.       — Меня этим не испугаешь. Я летом ездила в Индию, — Мирон почувствовал, что перед ним просто дитя. Только-только выпустилась из школы, отгуляла каникулы и теперь вот играет во взрослую жизнь. Нехорошо пользоваться добротой девочки, она-то, видимо, рассчитывает на продолжение после того, как избавится от Бабана. Но усталость и любовь к халяве пересилили голос совести. «Юным девушкам влюбляться полезно», — это, кажется, цитата из Горина.       — Мне куртку надо забрать, — сказал Мирон.       — Мы подождем, — Маргарита притопнула на месте.       Свет в галерее уже погасили. Навстречу Мирону попалась парочка официантов:       — Болеслав еще тут.       Мирон пошел в подсобку. Болеслав что-то записывал в небольшой блокнотик. Поляк без разговоров отмусолил положенные деньги и даже накинул лишние десять фунтов:       — К Новому году, русский. Уже нарезал салаты?       — Еще нет. Не знаю, где буду справлять. Как ты отметил Рождество?       — Хорошо. Дети приезжали из Германии, но сегодня им на два дня на работу надо выйти. Ты будешь смотреть «Иронию судьбы»?       — Это совсем шлак, все эти советские новогодние фильмы. Не ложатся они на нынешнюю действительность.       Болеслав вдруг фыркнул:       — А я вот люблю «Морозко». И польские новогодние фильмы отличные.       Мирон пожал плечами.       — Прости, Болеслав, я пойду в польский магазин, куплю польскую водку и выпью ее под бой курантов.       На улице просигналила машина.       — Это меня. С Новым годом, Болеслав.       — И тебя, русский.       В подсобке горели всего две настенных лампочки. В коридоре расстилалась бархатная тьма, только в самом конце мигал красный огонек пожарной сигнализации, как чей-то всевидящий глаз.       Болеслав вдруг бросил в спину:       — Чего ты хочешь, русский?       — Глобально? Мира во всем мире? Не знаю, — Мирон попытался все как-то свести к шутке.       — Мира во всем мире? Может, ты еще хочешь фабрики рабочим, землю крестьянам? Для себя чего ты хочешь в новом году?       Вопрос был очень личный, он и сам честно не знал, чего бы ему хотелось в новом году глобального. Начать снова писать стихи?       — Не обижайся, Болеслав, но в новом году я хотел бы тебя больше не видеть. Хочу нормальную работу: страховка, жилье, все дела. Чтобы непыльная и по профессии. И съехать куда-нибудь в нормальное место, где есть центральное отопление и вода из крана льется горячая.       Свет мигнул несколько раз.       Болеслав усмехнулся:       — Ох, пусть так и будет, — и уткнулся обратно в блокнотик. — Но если что, я всегда тут. Можешь вернуться. Белое тебе идет.       — А ты чего хочешь, Болеслав? — было невежливо не задать вопрос.       — Чтобы прекратился бой посуды и непонятные люди перестали воровать бутылки с недопитым алкоголем, — поляк пожевал кончик карандаша. — Деньги не забудь.       Мирон согнул пополам белый конверт, в котором ему выдали гонорар, и засунул его под пояс джинсов, на всякий случай придавив резинкой от трусов. Совковый способ, да. Просто молодой комсомолец в городе греха. Зато надежно. Пару раз, когда он умотанный засыпал в автобусе, его обворовывали. И он оставался без потом и кровью (привет, мозоли на ногах) заработанных денег. Если опять проспит до конечной, то хоть заветные бумажки останутся в целости и сохранности.       Небольшая двухдверная машинка фырчала перед выходом из галереи. Джером сидел на заднем сиденье, почти доставая коленками до ушей. Мирону милостиво предназначалось место рядом с водительницей.       Марго водила несколько резковато, но неплохо. Мирон стал дремать, но девушка вернулась к животрепещущей для нее теме:       — Ну что, Джером не идет в порно, потому что он думает, что у него маленький член. Как по-твоему, у него ведь нормальный?       Бабангида засопел, готовясь отшучиваться и делать вид, что ему не обидно. Он, видимо, при Маргарите был кем-то вроде мальчика для битья. По крайней мере, в этот мир галеристов он явно попал по протекции своей рыжеволосой подружки. Что для Маргариты был необременительный опыт в познании собственной телесности, то для Джикони было унизительным способом выживания.       — Я, честно, не обратил внимания, — ответил Мирон правду.       — О, ты смотрел на меня? — Маргарита махнула волосами. Кокетничала она слишком… слишком кокетливо, если так можно сказать. Хотя, скорее всего — школа для девочек, на ком ей было тренироваться.       — Честно? Я смотрел, чтобы никто не стащил тарталетки с черной икрой.       Джером хихикнул:       — Не все рабы твоих сисек, Марго.       Встали на светофоре. Маргарита достала зеркальце и принялась поправлять размазавшуюся от излишней активной мимики помаду. Хлопнула зеркальцем.       — Порно — это мир для всех, кто не боится открыть собственную сексуальность, — сказала она с интонацией комсомольской активистки.       — Если не вслушиваться в то, что ты несешь, то по интонациям чисто монашка из католической школы, куда я ходил, — сказал Бабангида, который, Мирон это видел в зеркале заднего вида, сверлил глазами его затылок.       Маргарита не обратила на подколку никакого внимания.       — Вот, Мирон, разве тебе нравится работать официантом? А тут три часа работы и приличные деньги. Не хочешь попробовать хотя бы кастинг пройти? — Маргарита облизнулась.       — Боюсь, моя жена будет не в восторге, если я пойду работать в порно. А для хоумвидео сегодня уже поздно. У нее зуб болит, мне бы где-то тайленола купить. У тебя нет случайно?       Маргарита вдруг вспыхнула, как умеют краснеть только рыжие. Бабангида на заднем сиденье захихикал. Его можно понять, он отомщен, Маргариту — хищницу задвинул на место какой-то официант.       — Хм, так я же тебе не с женщинами предлагаю заниматься сексом. Знаешь, есть такие типы «национального порно», типа «пакистанец жестко выебал индианку». Очень популярны сюжет про национальную рознь. Вот тебе бы пошло что-нибудь в БДСМ-стиле: «арабы поймали молодого еврейского солдата». Если отрастишь кудряшки, вообще будешь деньги лопатой грести.       Мирон хотел было спросить: «А что, папа у нас из лейбористов?» — именно эта партия славилась особой нелюбовью к евреям и поддержкой Хамаса. Он и сам был не в восторге от отношений между Израилем и Палестиной, не любил сионистов, и, шокируя немцев и расстраивая маму, увлекался историей нацизма. Но нос ему расквасили именно за то, что он был евреем. Как-то он шел, еще во времена учебы, рядом с парком, где собралась лейбористская тусовка. Не рабочие какие, а, судя по всему, вполне образованные граждане. Тут-то ему и выкатили какие-то пьяные персонажи претензии: «А Газа чья?» За ответ «Иди на фиг» он и получил по морде. Ему на помощь, правда, тут же побежал охранявший порядок «бобби», но у Мирона в кармане было граммов двадцать травы, поэтому он предпочел зажать ладошкой нос и скрыться в толпе. Сейчас Мирону надо было бы огрызнуться, но с другой стороны, он использовал бедную девочку в своих целях. Тут его честь спас Бабангида:       — А если побреешься, то наоборот, можешь играть такого брутального, злобного начальника тюрьмы, где содержат бедных палестинцев, а ты их наказываешь.       — Вот реально, на такую херню есть спрос? — Мирон, конечно, смотрел порно, но о том, что существует порно в Пакистане, ему известно не было.       — На все есть, даже на людей, ебущихся в костюмах птеродактилей. Мне предлагали. Я пробовался, но в костюм не влез, — ответил Джером и грустно вздохнул.       — Я обязательно погуглю, — сказал Мирон.       Маргарита подкатила к небольшому двухэтажному домику. Мирон вылез из автомобиля, чтобы Джером мог выйти через переднюю дверь, сложив кресло. Маргарита все еще поглядывала на Мирона с надеждой. Приступ гнева прошел, и, кажется, она была готова попытать удачу еще раз. Быстрый отсос в тачке, наверное, все-таки не измена. Но в трусах шелестел белый конверт с портретами королевы. Объяснять, почему он там оказался, Федоров не имел никакого желания, как и садиться обратно в машину. Но, кажется, другого выхода у него не было. Они были где-то в жопе мира. Но вдруг, как в «Гарри Поттере», в начале узенькой и кривоватой улочки мелькнули автобусные фары.       — Тут ходит автобус?       — Конечно, вон остановка, — махнул рукой Бабангида.       Мирон прищурился. Глаза уже ныли от линз, но он смог рассмотреть номер. Это было настоящее новогоднее чудо. Им на встречу медленно двигался ночной автобус номер 550, который ехал до самого Кеннинг-Тауна. Как он оказался здесь, было неясно, скорее всего, перекрыли какие-то улицы на ремонт. Мирон был счастлив. Он засунул голову в салон:       — Маргарита, спасибо за сигарету и за то, что довезла, — резко распрямился, так что хрустнула спина, и протянул руку Джикони. — Спасибо и успехов на кастинге, — совесть все-таки немного покусывала Мирона, а автобус ехал медленно, так что он обратился опять к девушке: — Тебе в наступающем году обязательно повезет. Ты очень красивая, думаю, скоро ты будешь смотреть на нас со всех билбордов. Счастливого Нового года!       — А я буду смотреть со всех билбордов? — ревниво спросил Джером.       — Конечно, ты идеальный джин! Приведу жену смотреть на тебя.       Автобус проехал рядом.       — Счастливого Нового года, ребята, — Мирон бросился к остановке.       Вслед ему понеслось:       — Счастливого Нового года и у тебя пусть все сбудется!       В ночной магазинчик Мирон не пошел, а сразу отправился домой. Рубило страшно. Опять же, завтра утром ему предстояло решить, какую часть денег он готов потратить на подарок для Маши, и что хорошего можно купить тридцатого декабря в Лондоне на двадцать фунтов.       Маша не спала. Она, завернувшись в два одеяла, смотрела какую-то передачу про жизнь на ферме в Провансе.       — Привет, — Маша призывно вытянула губы трубочкой, но из-под одеяла не вылезла. Мирон подошел и поцеловал ее.       — Как твой зуб?       — Ты не поверишь! Я не хочу загадывать, соседка, ну та пакистанка, дала мне какую-то настойку с перцем. Их гомеопатия. Я с горя попробовала. Ты не поверишь, зуб больше не болит.       — Это точно перцовая настойка, а не опиумная?       — Попробуй. Кстати, пока тебя ждала, сделала киш, только вместо сливок — молоко, а вместо мяса — сосиски, зато яиц много.       Маша нечасто готовила, так что они питались полуфабрикатами. Киш был не самый вкусный, зато теплый, и Мирону было приятно, что его ждали. Он вытащил конверт и показал Маше.       — Завтра заплатим хозяину за квартиру.       — Болеслав заплатил?       — Да.       — А ты точно официантом у него работаешь? Почему деньги в трусах? Точно не стриптиз?       — Не поверишь. Сегодня в одной галерее как раз был стриптиз.       Мирон взял тарелку и кружку, повалился рядом с женой на диван и начал рассказывать, стараясь обрисовать случившееся как можно ярче и гротескней. Маша подкатилась к нему под бок. Смеялась. Вытерла крошки у него со щеки. У Мирона начали закрываться глаза. Маша забрала у него из рук тарелку и накрыла его одеялом.       — Я не сплю. Сейчас встану. Надо в душ.       — Спи.       — Да я не сплю, глаза устали, — Мирон принялся вытаскивать линзы. — Думала, где Новый год будем отмечать?       — К моим я не хочу.       — Не могу сказать, что я не рад, — встречать Рождество Мирон с женой отправился к теще и ее новой семье. Машина мама не любила зятя, считая, что ее девочка могла составить партию с приличным британцем, а не с русскоговорящим филологом-неудачником. Родители же Мирона уехали в Петербург навестить бабушку. Если в студенчестве билет Мирону выделялся отцом как почти не работающему, то как только он женился, папа категорически отказался оплачивать билеты. Мирон и без Петербурга был в долгах как в шелках.       — Так куда пойдем? — спросила Маша.       — Пошли в диаспору? Напьемся.       — Пошли. Я надену то платье с декольте, которое мама мне подарила, и сделаю блядский макияж.       Наутро Мирон чудом смог купить Маше браслетик со снежинкой за пятнадцать фунтов, до Рождества вещица стоила пятьдесят, но кто купит снежинку, когда первого января все примутся худеть к пляжному сезону?       Это был дурацкий и веселый Новый год. Много пили, пускали во дворе многоквартирного дома фейерверки, слушали поздравление Волкова по московскому времени, дышали гелием и пародировали «Голубой огонек». Короче, развлекались как могли. Потом два дня просто провалялись дома на диване. Мирон провалялся, Маша разок выпорхнула куда-то к подружкам и вернулась расстроенная. Те, видимо, опять намекали ей на мезальянс, и у браслетика застежка сломалась. Мирон сделал вид, что не заметил. А третьего января ему на электронную почту пришло сообщение, что он прошел собеседование, которое у него было еще в начале декабря, и его готовы принять на работу. «Ну что же, хоть Болеслава я в этом году, похоже, не увижу», — подумал Мирон, собираясь четвертого числа на новую работу. Быть офисной крысой ему не хотелось, но вдруг оплаченные вовремя счета простимулируют его вдохновение, и он снова начнет писать стихи.       Седьмого числа поздно вечером позвонил отец. Ян Федоров был человеком загруженным и общаться с сыном предпочитал по электронной почте. Мирон только по первому «Здравствуй» понял, что случилось что-то непоправимое. Он еще не виделся с родителями, хотя они уж пять дней как прилетели из Второй Имперской. Основные новости мама, конечно, пересказала. Но тут было что-то другое, не терпящее отлагательств.       Умерла бабушка. Ее нашла соседка, старушка божий одуванчик Зоя Тимофеевна. Ей было глубоко за восемьдесят, но она сохранила невероятную цепкость ума и старалась быть активной по мере сил, этакая мисс Марпл петербургского разлива. Именно она заволновалась, почему Лия Михайловна не пришла на рождественский концерт в музыкальное училище. Лия Михайловна любила посмотреть на молодые дарования, особенно по классу скрипки. Соседка звонила ей по телефону, стучалась в дверь, вечером в квартире не было света. Зоя Тимофеевна пила чай с пастилой, слушала на полную громкость «Радио Орфей» и успокаивала себя, что, наверное, Лия Михайловна уехала к родственникам, может быть, даже в Лондон к сыну. Но если она улетела к сыну, то кто будет поливать ее цветы? Кому она оставила ключи от квартиры? Уж не Таньке ли из квартиры наверху? Это зальет все кактусы, а алоэ засушит. Да и не говорила Лия Михайловна о скорых отъездах. Зоя Тимофеевна провела настоящее расследование: узнала, не приезжала ли милиция и скорая в их дом, выспросила у продавщиц в соседних магазинах, когда к ним в последний раз заходила Лиечка. Зоя Тимофеевна все больше и больше уверялась, что дело нечисто. Она призвала себе на помощь лысоватого зятя и велела залезть на балкон Лии Михайловны. Но, увы, сорокапятилетний пузатенький мужчина не мог подтянуться на руках и влезть на этаж выше. На помощь, к счастью, пришел сосед-студент, сын той самой Татьяны. Зоя Тимофеевна давно подозревала, что именно он выбил в 2001 году у нее стекло на кухне, но доказательств не было. Юноша ловко подтянулся на перилах, зашуршал на балконе. Потом он застучал по балконной двери. Именно через нее он увидел сидящую в кресле Лию Михайловну. Она не двигалась.       Бабушка умерла за чтением романа «Даниэль Штайн, переводчик», который на Новый год ей подарил сын. Улицкую Лия Михайловна не любила, называя «дояркой-рекордсменкой», которая, как стахановец, рубит все одну и ту же тему, но все ее книги прилежно читала. Правда, в домашней библиотеке они не задерживались. Тут же раздавала подругам.       — С похоронами поможет муж Зои Тимофеевны, у него племянник — похоронный агент. Похороны тринадцатого.       «На старый Новый год», — мелькнул у Мирона в голове этот оксюморон.       — Я оплачу тебе билет до Петербурга.       Мирон покашлял, помолчал в трубку.       — Я не смогу полететь.       — Если ты про деньги, оставь эти глупости. Хватит строить из себя гордеца.       — У меня новая работа. Официальная. Офис, страховка, сейчас прохожу испытательный срок.       — Все-таки решил стать планктоном, пошел по пути наименьшего сопротивления. Я думал, до тебя дойдет, что в твоем случае аспирантура — это единственный выход избежать корпоративного рабства. Думаешь, стихов много напишешь, работая с восьми до пяти?       — У меня семья и я должен платить по счетам.       — Маша беременна?       — Что? Н-н-нет.       — Тогда еще не поздно выбраться. Ты сам повесил себе на шею этот груз. Сбрось его. Будь свободным. Откуда в тебе эта мещанская тяга к браку?       — А что ты никак нас не бросишь? Таскаешь за собой из страны в страну!       Отец помолчал.       — Конечно, лучше бы сторчался в какой-нибудь питерской подворотне. Тебе дали возможность устроить свою жизнь в стране первого мира.       — Где я сторчусь в подворотне Кеннинг-Тауна.       — Ты любишь всех винить в своих проблемах. Ты в Германии ныл, ныл тут, потом у тебя еще образовалось какое-то «биполярное расстройство».       — Мне извиниться за это?       — Хорошо, не вялотекущая шизофрения. Ты просто ленишься что-то делать, ты ни разу не приложил усилия и не довел ничего до конца...       — У меня есть работа.       — В очередном клоповнике.       — Это нормальная фирма.       — Ты знаешь, Мирон, если бы я остался в России, то больше денег я бы не заработал, но был бы уже заведующим кафедры в СПбГУ или возглавил бы какой-нибудь профильный институт. Но я выбрал Европу, чтобы у тебя был шанс, было будущее... Я мать с отцом бросил...       — Я в твоем чувстве вины не виноват!       Отец фыркнул в трубку. Послышалась еще чья-то речь, которую невозможно было разобрать. Видимо, за разговором следила мама, сейчас она уговаривала Яна не обострять конфликт. Секунд через тридцать в трубке послышалось:       — Значит, ты не едешь?       — Я не могу поехать.       — Не могу или не хочу? А, ладно... Пока.       Мирона звонок застал на лестнице по дороге домой. Он открыл дверь, даже свет не зажигал. Сейчас он стоял посреди квартиры. Сумерки, на улице дождик, сквозь морось видно, как зажигаются окна в социальной многоэтажке напротив.       Старый Новый год. Мирон вспомнил. Странный праздник, даже и не праздник вовсе, раз не выходной. Наоборот, обычно выпадал на первую неделю учебы. Скучной и муторной, конфеты из праздничных подарков уже съедены, желанную приставку так и не подарили, а в школе новая тема по математике, какие-нибудь скучные дроби и множители. На улице солнце, но мороз теркой дерет щеки, от влажности на ресницах и бровях намерзают льдинки. Мирон добегал до квартиры деда, сразу шел в ванную греть руки под струей горячей воды, настоящие же пацаны не носят варежки со снегирьками, когда играют в снежки с одноклассниками. Бабушка предлагала погреть суп.       — Я ел после пятого урока. Не хочу.       — Может, хотя бы гречку с колбаской?       Мирон крутил головой. Бабушка вздыхала и протягивала вазочку с конфетами. Ее любимыми были соевые батончики и халва в шоколаде. Мирон же мог сгребать себе все остальное. Лия не могла все-таки допустить, чтобы Мирон ушел без «вкусненького»:       — Возьми халвичку.       Мирон не любил эту терпкую жирность и то, как шоколад прилипал к фольге, но не спорил. Можно побездельничать, например, дочитать книжку, пока родители не пришли и не заставили заниматься уроками. Он устраивался в большой комнате, хотя там было довольно прохладно, и бабушка охала, что он простудится, поэтому приходилось сидеть, не снимая колючий свитер. В углу огонечками мигала украшенная искусственная елочка, стоявшая на небольшом столике, который специально приносили из коридора ради такого случая. Елку бабушка украшала сама, не доверяя даже внукам:       — У вас своя елка есть, а я эту хочу украсить как мне хочется. А вы все хотите пластика какого-то напихать.       Бабушка признавала только стеклянные игрушки.       В середине декабря дедушка лез на антресоли и снимал оттуда елку, долго ополаскивал ее под душем, потом ветки сушились по всей квартире. Из-под шифоньера бабушка как величайшую ценность доставала две картонные коробки, где на вате лежали ее сокровища: стеклянные шарики, местами уже лишившиеся позолоты, бусы, гирлянда из флажков, пятиконечная звезда на верхушку и старенькая электрическая гирлянда. Почти каждый год приходилось перепаивать провода или расковыривать тюльпан, чтобы заменить лампочку. Хорошо, что дед в начале девяностых достал этих лампочек целую коробку. Светила гирлянда неярко, как-то запыленно, но бабушка наотрез отказывалась пользоваться кислотными диодными гирляндами, запрограммированными на разную скорость мигания. «Это все китайское, некачественное, а мою на заводе делали, где электронику для ракет выпускали, хоть и неказистое, но свое». В младенчестве Мирону мерно светящиеся огоньки казались припыленными леденцами, он даже их пару раз пытался облизать и потом долго ревел, потому что оцарапался об острые края «тюльпанчика».       После гирлянды наступало время священнодействия: развешивание шариков. Каждый бабушка любовно вынимала из коробки двумя руками, слегка протирала мягкой байковой тряпочкой, проверяла, не износилась ли скрепка, и вешала на елку. Часть этих игрушек была «трофейная» — прадед привез из Германии, пока все тюками везли добро. Романтичный Михаил (в рождении Михаэль) Федоров вез домой коробку с игрушками, на радость жене и детишкам. Берег ее как зеницу ока. Оказавшись в Ленинграде, он узнал, что семья была эвакуирована из блокадного города в Узбекистан. Он бросил все вещи в разоренной квартире, кроме коробки с игрушками, и поехал через всю страну искать свою семью. Посреди пыльной августовой степи, в маленькой деревеньке, где от жары пересохли почти все колодцы, он нашел жену, истощенную от недоедания и тяжелого труда, а более всего ее подкосила смерть младшего сына. Ребенок не пережил тяжелой, душной эвакуации и умер, схватив где-то по дороге воспаление легких. Бабушка — мать Михаэля — умерла в первый год, за ней ушел и ее муж. Остались только мать и дочка.       Лия лежала в тифозном бреду, местный «знахарь» — врач был далеко за сотню километров — сказал, что девочка не жилец. Везти по такой жаре было просто невозможно. Шины плавились. Да и кто бы стал тратить ценный бензин на умирающего ребенка, лошадей же всех забрали на нужды фронта.       Михаил сидел, не отходя от постели дочери, как ни пыталась отогнать его жена, боясь, что и он, измотанный долгой дорогой и непривычным климатом, заразится. Михаил доставал из коробки елочные игрушки, блестящие, гладкие, холодные, напоминающие ледышки, и водил ими перед лицом Лии. На второй день девочке вроде бы стало получше. Она тянула в полубреду руки к игрушкам, пыталась их лизнуть. Михаил нашел во дворе какие-то ветки, сухие и корявые, соорудил подобие елки и поставил эту конструкцию неподалеку от детской кроватки. Лия смотрела, как прорывающийся сквозь закрытые ставни лучик красиво отражается в стеклянных поверхностях. Девочка пошла на поправку, но даже садиться еще целый месяц могла с трудом, не то что ходить. Михаил сменял все бывшие у него ценные вещи на еду: хлеб, масло и козье молоко. В конце сентября они сели на поезд и поехали обратно в Ленинград.       Квартиру их во время блокады разграбили: мебель и книги пошли на растопку, все ценности, взятые с собой в эвакуацию, мать сменяла на дрова и хлеб в еще первую, холодную и негостеприимную зиму. Так что не было у них ничего, кроме этих игрушек, ставших для Лиички ценностью почище короны Российской империи и кремлевских «рубиновых звезд» вместе взятых. Всю жизнь ревниво оберегала она шарики от младших братьев, от собственных детей, и даже появление внуков, которых Лия очень любила, не поколебало ее уверенность в том, что ее елочные игрушки детям не игрушка. Единственное, на что согласилась со временем Лия, — это заменить красную звезду на елке на красивую золоченую «верхушку», которую мать Мирона привезла из Москвы в подарок свекрови. Та сначала отнеслась к подарку сдержанно, но потом решила, что раз коммунизма больше нет, то нечего и ставить на домашнюю елку красную звезду. Но в остальном бабушка осталась верна своим привычкам: гирлянда, шарики, на кончики веток укладывалась вата, чтобы придать видимость снега, а затем развешивался дождик.       Мирон сидел на диванчике с книжкой, читал, иногда поглядывал на елку, кидался конфетными фантиками в кота. Как в комнате наступали такие же вечерние январские сумерки, бабушка заходила в комнату:       — Мироша, надо поесть, — и ставила перед ним тарелку с обедом, сама садилась в кресло и включала телевизор.       Пока Мирон ел, они смотрели новости про то, как где-то бастуют шахтеры, как президент в очередной раз что-то отчебучил. Мирону это все казалось таким неважным, зато потом начинались полчаса мультиков. А если мама не приходила с работы и не гнала Мирона за уроки, то можно было посмотреть «Зов джунглей», «Звездный час» или «До 16 и старше». Но чаще всего мама все-таки приходила. Зажигала в коридоре свет и кричала:       — Мирон, опять сумерничаете с бабушкой, — и он, виновато глядя на бабушку, как будто предает ее, бежал к маме. Она, холодная от мороза, обнимала его, целовала в обе щеки и спрашивала:       — Ты ел? Что в школе проходили? Ты занимался скрипкой? Домашнее задание?       Магия сумерек исчезала. Начинались электрические будни.       А потом они уехали, бабушка осталась одна в большой квартире среди книг и вещей. Конечно, летом и часто на Новый год они с родителями выбирались в Питер, но магия бабушкиной квартиры исчезла. Скорее, появилось раздражение: бесконечные разговоры, воспоминания, что как было, толпа родственников, которых видишь раз в год, довольно бестактные расспросы. Ян каждый раз предлагал матери перебраться то в Германию — «фашисты эти чуть меня не убили в сорок втором, что же я к ним сама в лапы сдамся», то в Израиль — «там пустыня, я ее не очень люблю». Жару Лия не выносила и солнечному лету всегда предпочитала морозную зиму или промозглую осень.       Узнав о смерти бабушки, Мирон, как ему показалось, не испытал каких-то особенных чувств. Скорее досаду, что опять они поругались с отцом. Работы было так много, что он даже потерял счет дням. Мама позвонила ему из аэропорта, сказав, что они долетели, потом набрала из квартиры, сказала шепотом, что у них все нормально. Мирон буркнул в трубку «хорошо». Офисная волна накрыла его с головой, вынырнул он только поздним вечером, в кебабной, где пытался подключиться к халявному местному вай-фаю. Дома за интернет было не заплачено, а по работе срочно требовали отправить правки. За окном проехал черный катафалк, то ли неподалеку было похоронное бюро, то ли где-то в местных закоулках снимался очередной фильм в стиле Гая Ричи. Тут-то Мирон и вспомнил: сегодня же похороны, хотел было позвонить, но по московскому времени было уже за полночь. В голове пробормотал оправдательный голосок: «А почему сами не позвонили, я тут зашиваюсь», — но он загасил в себе это. Конечно, не позвонили! Это же похороны во Второй Имперской. На экране наконец-то загрузилась страничка почты, он быстро скопировал текст из Ворда, ввел адрес и отправил письмо на корпоративный адрес. Потом съел уже успевшую остыть шаурму, сунул ноутбук в рюкзак и пошел домой. Маша была у мамы, теща с новым мужем полетели во Францию: немного «погулять и пошопиться на сейлах», а ребенка оставили в Англии. Днем мальчик был в начальной школе, потом его забирала няня, а весь вечер, ночь и утро за ним бдила старшая сестра. Зачем платить кому-то, если можно использовать родную дочь.       Дома Мирон все-таки позвонил, но выбрал мамин номер. Она ответила сразу.       — Я не разбудил?       — Нет, мы еще не спим. Тут вот вещи... Смотрим. Папа елку разбирает.       — Как все... ну, прошло?       — Хорошо, о бабушке все очень хорошо говорили, люди пришли. Шнеерсоны прилетели из Израиля. Поминки хорошо организовали. Хоронили, правда, в Колпино. Но на «Красненьком» могилу не нашли, а на еврейском дорого очень. Зато такое кафе хорошее было.       Мама говорила мягко, спокойно, размеренно, Мирон понял, что говорит не для него, говорит для отца, утешает так его.       — Мам, я сочувствую очень. Мне так жаль.       — С папой хочешь поговорить?       — Ты его не отвлекай, — малодушно сказал Мирон.       — Да нет, он тут уже стоит.       — Привет, пап.       — Здравствуй.       Повисло молчание. Ян то ли устал, то ли ждал, что сын должен первым начать беседу.       — Как ты себя чувствуешь?       — Нормально. Простыл.       — Поправляйся.       Мирону вдруг представилась бабушка, как она сидит в кресле рядом с украшенной елочкой, как светятся огоньки, как на кухне играет «Радио Орфей». В руках у бабушки очередная книга, она держит страницы подальше от лица: старческая дальнозоркость, за окном зима и чахлое питерское солнце. В груди что-то сжалось, как будто ударили: ни вдохнуть, ни выдохнуть. Нужно было что-то сказать.       — Как погода? — вырвался самый тупейший британский вопрос. Один из немногих вопросов, которые смело могут обсудить два чужих друг другу человека, чтобы занять чем-то время.       — Холодно. Мороз ударил. Земля промерзла, — почти спокойно начал Ян и вдруг рыкнул: — Суки, гребанные суки, постсоветские выблядки, вырожденцы! Три дня оттепели было! Могилу заказали за четыре дня, а они принялись копать за два часа до похорон, после мороза в минус двадцать! Там все замерзло в камень! И мы спрашиваем: «Через сколько будет могила готова? Сколько ждать?» А они ржут: «Может, и до весны!» Они не пьяные, нет. «Что делать? Люди-то мерзнут, и Колпино не ближний свет». — «Ставьте на снег, как выкопаем, захороним». У них ни домика, ничего такого, куда гроб поставить. Агент говорит, так нельзя делать, они могут в общую могилу труп сбросить, а гроб!.. — в трубке послышался голос мамы: «Ян, успокойся, скорая укол сделала! Не взвинчивай нервы ни мне, ни себе». — Да не успокаивай ты меня! Пусть он знает, откуда мы его увезли! Это не совок! Это хуже совка! Там бы за бутылку водки... А тут за деньги не хотят! Им бандюганы отваливают за могилы браткам столько! Я сам попросил, люди просили — дайте нам заступ, мы сами разберемся, не зря мы в колхозах... А они только курили и говорили «Не положено». Пидорасы ебанные! — и опять голос мамы: «Не переживай так! Ну все же разрешилось! Петр Семенович позвонил!» — А без звонка в этой стране ничего не делается! Чтобы по инструкции! Далось ей это «лежать в кладбищенской земле». Это же труп! Просто труп! Какая разница! Нет ее больше! Зачем делать вид! — «Давай-ка мне сюда телефон».       Мама вновь стала главным голосом в трубке:       — Вот так все у нас, Мироша, непросто. Завтра вечером полетим домой. Ты на выходных к нам придешь?       — Конечно, мама, — Мирон все еще пытался выдохнуть.       — Посидим по-семейному, — выделила она. Это означало, что Машу в гости звать не стоило. Да и она бы не смогла — сейчас у нее была роль сестры-няньки.       — Вы там как себя чувствуете? К папе скорая приезжала?       — Дважды. На кладбище и тут уже к нам обоим.       — Сердце? Кардиограмму сняли?       — Сняли оба раза, на кладбище с нами лучший кардиолог Петербурга был. Это давление от нервов. Никак не могу спать уложить. Он вроде стал успокаиваться, игрушки вот собирал, разглядывал, — «а тут ты позвонил» отчетливо читался подтекст.       — Вы держитесь, пожалуйста.       Опять послышался папин голос:       — Погоди, мы не договорили.       — Ну поговорите в субботу. Дома. Мирон придет в гости.       В трубке опять зашуршало:       — Ты чем сейчас занят?       — Да дома вот сижу, работу доделывал.       — Маша с тобой?       — Нет, она у мамы.       — Я тебе сказать забыл, может, это как-то тебя утешит. Бабушка завещала квартиру тебе.       — Что?       — Тебе-тебе, я ей всегда говорил, что эта советская халупа, забитая книжками, мне не нужна. Так что тебе самому в Питер лететь придется, бороться с местной бюрократией.       — И что я с ней делать должен? — удивленно спросил Мирон.       — Что хочешь. Хочешь — живи, хочешь — сдавай, я бы советовал продать. Хватит денег на халупу тут. Или дачку прикупи где-нибудь в Болгарии. Решишь.       — Мне кажется, нам надо продать квартиру и деньги поделить...       — Делим шкуру неубитого медведя. Мирон, сюда тебе лететь придется. Заходи в субботу, отдам документы. Спокойной ночи.       — И тебе.       Заныли гудки.       Мирон так и не зажег в квартире света. Сидел на диване, глядя на экранчик мобильного телефона. Хотелось... Фиг знает, чего хотелось. Его присутствие ничего бы не изменило. Поступок Мирона был логичным: бабушку уже не вернешь, все эти пустые церемонии никому не нужны, а работу потерять можно. Надо жить. Но почему ощущаешь себя последней сволочью? Получил квартирку и даже цветочка на могилку не купил? Что бы изменилось, если бы он поехал? Могильщики чудесным образом выкопали бы могилу? Нет, конечно. Отцу было бы легче? Да он бы только в два раза больше бы кричал. Что Мирон мог бы сделать? Обнять его и сказать: «Папа я с тобой»? Это глупо и смешно. И... Мирон надавил пальцами на глаза, пошли круги под веками. Набрал Машу.       — Хелло! Как твои дела? — ответила она.       — Все нормально... — ему не хотелось вдаваться в подробности. — Как ты?       — Дописываю отчет. У мамы халявный вай-фай, значит, посмотрю что-нибудь и лягу спать. Этот ребенок просто сущий демон какой-то. Ему восемь, а он плюнул в меня брокколи.       Мирон откинулся на диван.       — Ты тут, Мир?       — Да, тут... Расскажи, как у тебя день прошел... Как тебя оплевали шпинатом.       — Брокколи. Да ничего интересного. Все одно и тоже.       Мирону захотелось проорать: «Просто поговори со мной! Скажи, что я жив. Ты поедешь со мной на похороны моих родителей? Ответь! Ты будешь держать меня за руку и капать корвалол? А когда я умру, ты приедешь на мои похороны, где бы они ни были?»       — Я тебя пять дней не видел.       — Ой, да мы и дома видимся тридцать минут в день...       — Я соскучился, — выдавил он из себя пустую сентиментальщину. На самом деле нет, он не соскучился. Работа его так выматывала, что не было времени думать о ком-то другом. Нужно было решать новые задачи, и здорово, что Маша сидела у мамы и не донимала своей пустой болтовней. Но сейчас почему-то хотелось именно этой болтовни: всего этого нытья, жалоб, чтобы можно было сгрести ее в охапку, ткнуться в шею, поцеловать, заняться сексом. Это лучший способ осознать, что ты живой, что ты кому-то очень нужен навсегда, пусть эти «навсегда» длятся полчаса.       В квартире было темно и тихо, соседи, обычно шумевшие, кашлявшие, двигающие столы, стулья и шкафы в самые неподходящие моменты, как будто затаились, ожидая, что же Мирон сделает. У плеера зарядки было минут на тридцать: старенький аккумулятор почти разрядился за день. Мирон заткнул наушниками уши и врубил первую попавшуюся песню. Выпал какой-то немецкий металл, не новенький, но прилично звучащий. Если очень постараться, то можно представить, что он в Германии, ему тринадцать лет, и завтра снова в школу.       Тогда он уснул, а вот сейчас бы предпочел проснуться.

***

      Скрипнула дверь, в коридоре раздались шаги: шлеп-шлеп. Замерли. Мирон вынырнул из утянувшей его трясины воспоминаний. Как старый дед, право слово. Поковырялся в прошлом, а что делать с настоящим, так и не придумал. Слава, впрочем, тоже не стремился являть себя «городу и миру». Стоял за поворотом коридорчика. «Вешалку он, что ли, рассматривает? Или тоже прислушивается, что хозяин делает на кухне?»       Мирон шумно громыхнул чайником, поджег конфорку. Он понял, что чувствуют ковбои в многочисленных спагетти-вестернах, когда надо сохранять внешнее спокойствие, хотя схватка, очевидно, уже неизбежна. Решил последовать их манере поведения: отошел к окну, открыл его настежь, уселся на подоконник, достал сигарету и принялся щелкать зажигалкой. Колесико проворачивалось, а пламени все не было. Можно было зажечь сигарету от конфорки, но такое отступление с заранее занятой позиции было нерационально. Слава появился в коридоре, как Клинт Иствуд в «Хорошем, плохом, злом». И как бы Мирону ни хотелось, он явно в этой сцене не был ни мистером Хорошим, ни мистером Злым. Он был мистер Плохой — Ли Ван Клиф в черной шляпе. Славе же прямая дорога в мистеры Блондины. Сейчас он достанет свой кольт, пятиминутная дуэль взглядов — и лежать Мирону в уже заранее выкопанной могиле.       Зажигалка выплюнула наконец порцию огня, сигарета начала тлеть, Федоров затянулся и повернул голову к Славе. Тот ничем не был похож на Клинта Иствуда, ну разве что ростом, а так Иванушка-дурачок. Он махнул пятерней, Мирон кивнул в ответ, не вынимая сигарету изо рта. Слава отвел взгляд и скрылся в туалете. Мирона можно считать победителем? Или это просто природа помогла выиграть первый раунд? Что это ни разу не нокаут, было очевидно.       Недавно уже кипевший чайник снова застучал крышкой. Мирон с наибольшим комфортом постарался устроиться на подоконнике. Занял высоту. От вероятного «противника» его отделял стол, кочки табуреток, коробки с кухонными принадлежностями. Так что дистанцию удастся сохранить. Окно прикрыл: вывалиться во время беседы, неудачно откинувшись назад, не хотелось; оставил щель, пластиковую палочку поставил на середину. Послышался шум воды.       Слава вышел из туалета мокрый, конечно — единственное полотенце осталось в спальне. Лицо все-таки протер краем футболки. Немного посмотрел на ладони, вытер о джинсы, стесняясь. Чайник грохотал, как канонада.       — Выключить? — вот и тема для разговора появилась. Нейтральная.       — Да. Хочешь, есть кофе. Только, — Федоров огляделся. Сам он пил кофе из последнего пластикового стаканчика. — Если не брезгуешь, сполосни...       — Я знаю, где посуда, — Слава сел на корточки и подтянул ящик к себе. — Так, тут сковородки. Не «Тефаль», конечно. Значит, чашечки в этой, — Слава зашуршал газетами, в которые Мирон не очень аккуратно заворачивал хрупкие предметы. — Ой, эта разбилась, — Карелин держал в руках отломанную ручку. Мирон вспомнил эту уродливую чашку сразу. Белая, с отколотым краем, по центру шла плохо пропечатанная надпись «Бардовский фестиваль "Север Империи" — 2003 год». — Можно склеить, если хотите, Мирон Янович. Как-никак раритет, — Слава улыбнулся. Положил газету на стол.       — Нафиг. Выбрасывай, — ответил Федоров довольно сухо. Он старался не поворачиваться к собеседнику, курил, выдыхая дым в щель. Его раздражали ковыряние в его вещах и Славины комментарии с потугой на юмор.       — Мусорки нет.       — Положи тогда, ну, на кухонный стол. Я потом... приберусь, — Мирон чуть не вставил фразу: «Когда ты уйдешь».       Слава все копался в ящике. Чайник гремел крышкой, грозя ее запустить куда-то в стратосферу. Шур-шур-БЛЯМС! Шур-Шур! БЛЯМС-БУЛЬ-БЛЯМС!       — Да выключи ты этот чайник! — громко сказал Мирон. В тишине утра это почти прозвучало криком.       Карелин дернулся:       — А , да, сейчас...       — Выкипит же все, — чуть мягче сказал Мирон, понимая, что второй раунд проигрывает всухую. Слава, казалось, вообще не испытывал никого смущения. Даже, кажется, какой-то мотивчик напевал. Не вставая, крутанул ручкой плиты. Чайник, казалось, выдохнул от облегчения: «Уф-ф-ф-ф-ф-ф». От коробок до плиты было приличное расстояние, Мирону пришлось бы вставать, а этот просто руку протянул.       Слава встал, хрустнули суставы, потянулся к чайнику, ойкнул. Обжегся, дурачок. Мирон дернулся, хотел встать, сам не понял почему. Карелин подул на ладонь.       — Сунь под холодную воду! — приказал Мирон.       — Угу, — дернулся сначала в сторону ванной, потом все-таки догадался включить воду на кухне. Долго болтал пятерней под струей.       — Больно, — немного смешливо сказал Слава.       — Ты зачем за чайник голыми руками схватился? Ты же видел, как он кипел! Какой ты неловкий! — Мирон почувствовал раздражение, какое испытывают родители гиперактивного ребенка.       — Да нет, от холода руку свело, — Слава опять улыбнулся. Глупо. Солнечно.       Мирон отвернулся. В отражении было видно, что Слава все-таки пытался подступиться к чайнику. Задрал футболку, все-таки взялся за ручку, налил кипяток в кружку с видами Петербурга. Насыпал две ложки кофе.       — А сахара нет?       — Нет! — отрезал Мирон. И тут же добавил: — Я не нашел.       — Я тогда сгущеночки плесну, — сказал Слава и полез через коробки к холодильнику.       Стратегия Мирона провалилась. Пришлось закинуть ноги за подоконник, чтобы Слава смог открыть дверь старенького, но все еще дребезжащего и старательно холодящего продукты уже четвертый десяток лет агрегата.       Слава вытащил банку, варварски открытую вчера кухонным ножом. Мирон и забыл про нее, а мог бы подсластить кофе, а не давиться этой бурдой, по вкусу напоминающей гудрон. Карелин держал в пораненной руке банку, другую положил на дверцу холодильника и смотрел на Мирона, собираясь что-то сказать. Тому было неудобно: ноги упирались в стенку, подоконник был узким.       — Ты долго холодильник держать открытым будешь? У меня потом нет желания его размораживать.       Карелин хлопнул дверцей так, что задребезжали сковородки в соседней коробке. Мирон сделал вид, что все нормально.       Ложек не было. Слава налил загустевшей сгущенки в кофе, попытался помешать пальцем, но напиток был все еще горячим. Взял со стола хлебный нож, им вчера резали колбасу и доставали шпроты, поднес к носу.       — Я его вымыл, — сказал Мирон.       Карелин помешал лезвием жидкость, положил ножик в раковину, отодвинул табуретку, сел.       Сигарета догорела до фильтра. Курить за это утро четвертую? Пятую? Не хотелось. Мирон спустился с подоконника, пробрался через коробки к коробке с кружками. Вытащил советскую кружку с потертой позолотой. Сделал себе кофе, налил в него сгущенки, помешал ножом. Очень хотелось вернуться на подоконник, но Мирон заставил себя сесть напротив Славы. На длинной белой шее расцветали темные пятна засосов и ожерелье следов от пальцев. Хоть сейчас в полицию с заявой. Мирон подумал, что вчера уж очень сильно отпустил себя, отдался настроению, было немного совестно. И этот еще. Совершеннолетний, а дебил, как вообще можно позволять такое с собой делать? Тут даже если о стоп-слове договориться, когда душат, не скажешь. Трахался бы Карелин с каким-нибудь качком, который жмет двести от груди, а не с преподом английского, который бумажки перекладывает, так уже бы лежал в канаве со сломанной шеей. Как вообще можно отдавать контроль в руки постороннему человеку? «А он тебя посторонним-то не считает, учитель ты наш. Научи глупыша», — ернически заявил о себе внутренний голос. «Я ему не мама и не тренер по секс-безопасности», — огрызнулся Мирон. «Интересно, "целочку" ты ему порвал, или без анальной трещины обойдется?»       Карелин пригубил кофе, поморщился, налил себе еще сгущенки. Поставил банку на стол. С голубого бока соскользнуло несколько белых, тяжелых капель, плюхнулись на стол дорожкой. Слава собрал их двумя пальцами и пихнул в рот. Мирону как будто в кровь прыснуло шампанское, запузырилось, запенилось, побежало к голове и не только к голове. Слава сидел, подперев голову рукой. Облизнул пальцы, вытащил изо рта. Ниточка слюны потянулась от губы и порвалась. Опять длинные пальцы завозили по столу. Тягучее белое молоко ползло на дээспэшную столешницу. И опять на автомате Слава стер капли и поднес их ко рту.       Федоров закрыл глаза, потер их. Это ведь могла быть не сгущенка, собственную сперму Слава бы слизывал. Лежал бы грудью на столе, широко расставив свои жирафьи ноги, а Мирон бы драл его так, что стол ездил ножками по линолеуму, то бился о батарею, то отъезжал назад. Звенела бы вся посуда в коробках, шлепки плоти, тихий стон. Карелину рот чем-нибудь заткнул бы, трусами, например. И шлепать можно было бы по тощему, незагорелому заду или веснушчатому боку. Смотреть, как наливается красным след, исчезает, и добавлять поверх еще.       А потом залить хуй сгущенкой и пихнуть ему в рот, на тебе мальчик конфетку. Пососи. Или лучше пусть сидит, сложив ручки на коленочках, как в аниме, а Мирон кончит ему на лицо, а потом уже пальцы в сгущенке в рот пихнет. Глубоко, чтобы глотка сокращалась. Держать за подбородок, чтобы зубами не щелкал. И...       Мерзкий внутренний голосок продолжил: «А дальше ты сделаешь из огурца анальную пробку, затянешь у него ремень на шее, привяжешь к кровати? Тоже мне доминант! Ты его за что решил наказать? За то, что хуй у него на тебя встал? Так он тебе подставился даже. Не полез сам».       Мирон смотрел в угол, узкую щель между стеной и холодильником. Картинки все мелькали перед глазами, замедляясь.       — Мирон... Ян... Мирон, с то... вами все нормально? — подал голос Слава.       — Что? А?       — Все хорошо?       — Да, — Мирон обернулся к собеседнику, натянул было вежливую улыбку, потом быстро нахмурился.       — Так в угол пялитесь, что я подумал, что... Короче, батя, у меня в Хабаре иногда по пьянке галюны ловил. Так же примерно выглядело. Вы точно там никого не видите, кроме меня?       — Нет, Слава. У меня нет галлюцинаций. По крайней мере, в данный момент.       Карелин пожал плечами и громко, с неприятным прихрюкиваением, отхлебнул кофе. У Мирона вдруг закрутило, как будто шилом, в виске. «Мигрень, как у дамы высшего света». Впрочем, и Карелин не выглядел цветущим. Помимо синяков, в глазах капилляры полопались, выглядел он уставшим.       — Ты как себя чувствуешь? - Мирон выдавил из себя этот вопрос.       — Меня всегда поражало, как в америкосовских фильмах герои: «Как твои дела, детка?» — «Хорошо, милый». А левую ногу детки уже дожирает тирекс. Почему так? Или мы это обсуждали?       — Я тебя конкретно спрашиваю, Слава. Что-нибудь болит? Шея, спина, задница?       — Да плеву вроде вы мне не продырявили. Крови не было... Простыни народу не показать теперь, позор-то какой! Девка порченная оказалась. Сонечка Мармеладова...       — Слава, прекрати этот балаган, — в висок по ощущениям вворачивали штопор. — Давай поговорим как взрослые люди.       Карелин выпрямился, его накрыло неприкрытое злое веселье:       — Да, Мирон Янович, конечно, Мирон Янович, поговорим как взрослые люди. Проставите оценки? Твердость хуя, артистизм стонов, узкость жопы?       Да, просто не будет.       Штопор в голове сменился раскаленным ломом. Надо было срочно принять хоть какую-то таблетку, иначе от головной боли его просто вывернет. Кажется, в чемодане осталась пачка ибупрофена или аспирина, которым они в Калининграде спасались от головной боли после весьма активных возлияний. Лом в голове повернули, левый глаз почти перестал видеть. Мирон встал. Слава что-то еще бормотал, упражняясь в низкопробном остроумии. Мирон поднялся с табуретки, кое-как переступил через коробки и ушел в комнату. За спиной, кажется, зашкрябала по полу табуретка, послышался звон стекла. На данный момент это его интересовало очень мало. Он бы, наверное, не заметил дракона в комнате, даже если бы тот лежал прямо на пути к чемодану. Мирон забросил его на диван. Вывалил вещи. Таблетки нашлись сразу же. О, славьтесь, красные капсулы ибупрофена. Мирон дрожащей рукой выдавил себе сразу три штуки на ладонь. Таблетки сухим комом прошлись по пищеводу, но, судя по всему, приземлились в желудке. «Если одна таблетка, если верить рекламе, действует через пятнадцать минут, то три таблетки могут подействовать через пять?»       Мирон сгреб в кучу футболки и штаны, которые явно нуждались в стирке. Отдельно выложил бритву, потер щеку — да, пора уже бриться, прыснул под футболку дезодорантом. Пара книжек калининградских писателей, счастливый билетик, афиша концерта — на самом деле публичных чтений — полетели на полку к Солженицыну. Невовремя он уборку затеял, на кухне же сидит бомба замедленного действия. Мирон повернулся и вздрогнул. Карелин стоял в проходе, как Ларч из семейки Адамс. По крайней мере, в утренних сумерках цвет и выражение лица были похожи. Федоров вздохнул: ну, сейчас начнется. Но Слава очень тихо, ковыряя пальцем дверной косяк, сказал:       — Это не чашка разбилась. Это осколки уже разбитой упали. Я подмел. Но вы все равно лучше по кухне босиком пока не ходите. Вдруг что. Лучше помыть. Если дадите тряпку, я, как хозяюшка...       Карелина вопрос с повторно разбитой чашкой сильно волновал.       Мирон махнул рукой, мол, пофиг. Лом в глазу сменился тремя маленькими, но очень активными дрелями, расположившимися от виска к глазу.       — Если вы ее склеить хотите...       — Слава, хватит. Хуй с ней, с чашкой. Она уже разбитая была. Молодец, что подмел. Ты можешь хотя бы три минуты просто помолчать? Без хиханек и хаханек. У меня дикий приступ мигрени.       Мирон закрыл глаза, открыл, постоял немного. Хотел было сесть на развороченный диван, а лучше лечь. Но скомканное одеяло, подушки быстро напомнили, чем они тут занимались. Карелин так в комнату и не вошел, стоял на пороге.       — Обычно голова до должна болеть, а не после.       — На кухню пошли.       Мирон сел на табуретку, долго тер висок. Карелин потряс немного совком с осколками, демонстрируя, что не виноват.       — Куда осколки деть?       — Ведра нет. Не знаю, забрали его ребята. Оставь совок.       — Я до мусоропровода схожу.       Мирон ничего не ответил.       Слава ушел в коридор. Возился там с обувью, потом с дверью, заскрежетал замок, и в квартире наконец повисла желанная тишина. «А если закрыть дверь?» — мелькнула в голове трусливая мыслишка. Мирон представил, как неприятно звучат пинки по металлу и что Карелин может орать. Нет, надо обязательно поговорить, когда мигрень немножко ослабнет. Заодно и мысли, может быть, толковые придут.       Мирон все-таки немножко надеялся, что Слава, вырвавшись из квартиры, уйдет, унеся с собой дешевый пластиковый совок. Федоров бы и веник ему отдал. Но нет. Снова стук двери, возня с кроссовками. Карелин зашел на кухню. Федоров ощутил, что одну дрель в голове наконец-то выключили, а вторая стала работать вхолостую. Слава барабанил пальцами по стеклу. Он стоял у окна и разглядывал панораму Усть-Рыбинска.       — Кофе еще хочешь?       — Нет, спасибо. Невкусно без сахара, — Карелин повернулся, теперь он нависал над Мироном длинной каланчой.       — Присядь. Поговорим.       Слава хлопнулся задом на подоконник и сложил руки на груди. Из-за туч начало появляться солнце, напоминая, что на календаре еще лето. У Славы свет пробивался через стоящие торчком волосы, создавая вокруг головы иллюзию нимба. Вторая дрель опять заработала на полную мощь. Мирон уперся взглядом в холодильник. Карелин мерно постукивал пяткой о батарею, наполняя кухню металлическим звоном, напоминающим то ли о волшебной кузнице гномов, то ли о мастерской Санты.       — Как ты себя чувствуешь, Слав? Только без паясничанья.       Карелин пожал плечами, потер подбородок о плечо.       — Хер знает, а вы?       — Я нормально. Голова только болит. Тебя дома не хватятся?       — Вы хотите спросить, знает ли кто-то, что я пошел к вам в гости? И если нет, то вы меня расчлените в ванной и запихнете в свой козырный холодильничек?       — Слав, я просил без паясничанья. Я не хочу на пороге увидеть твою разъяренную маму или отца с топором и вопросами, а что же их сыночек делал в этой квартире.       — Я родителям не отчитываюсь и в половую жизнь не посвящаю.       — Это радует, — Мирон почесал начавшую покрываться щетиной щеку. Fuck. Цивилизованно не получится. — Короче говоря, Слава, мы лоханулись, я лоханулся.       — Перепутали меня в темноте с телкой?       — Я бы тебя даже пьяным в темноте не принял за девушку. Это раз! Во-вторых, Слава, — Мирон повторял «Слава, Слава» так часто, как это только возможно, вспоминая заветы Карнеги. Больше всего человек любит свое собственное имя. — Во-вторых, Слава, никогда не называй девушек и женщин «телками». Это звучит ужасно и вербальное неуважение. Девушкам нравится, когда к ним относятся с уважением.       — Уроки пикапа от мистера Фёдорова? Мы как бы выясняли, что я вроде как не по телочкам теперь, по ходу.       Ну, вот и добрались до слона в комнате. Мирон поднялся, повернулся лицом к Карелину.       — Слава, во-первых, это не так работает. Ты когда-нибудь влюблялся в мальчиков, дрочил на них? Порно не считается.       — Блин, я пидорскую порнуху не смотрю!       О, как все запущено-то.       — Даже если бы и смотрел, это не значило, что ты гомосексуал. В определенном возрасте может хотеться экспериментировать, расширять горизонты, так сказать.       — То есть вместо тройничка с двумя тел... девушками я решил дать отодрать себя мужику? Ничё се эксперимент.       — Люди под адреналином делают странные вещи. Кто-то может поднять тяжелый камень, кто-то — заняться сексом с человеком не того пола...       Карелин сильнее застучал пяткой по батарее.       — Да не, хуйня какая-то. У вас это тоже был эксперимент?       — Понимаешь, Слава, — Мирон хотел было положить ему руку на плечо, чтобы создать более доверительную атмосферу, но передумал. — Понимаешь, в какой-то мере да, это был эксперимент. Я нечасто занимаюсь сексом с мужчинами. В империи так вообще ни разу. Ты у меня первый русский, — попытался улыбнуться Мирон, но Слава смотрел на него очень серьезно. — Вот такая хуйня.       — То есть вы себя пидором не считаете?       — Я люблю удовольствие, Слава. Я никогда не был в пассивной роли, но, думаю, палец в жопу или член, — Мирон постарался не поморщиться, — не изменили бы того, что я мужчина. С мужчинами я в отношениях не состоял. Обычно это были вечеринки, наутро после которых мы расходились в разные стороны. В качестве жизненных партнеров мне больше нравятся женщины. Ничего личного...       Карелин молчал и хрустел пальцами, глаза он отвел и смотрел куда-то на коробки.       — Слава...       — Охуеть ощущения, конечно... — в голосе скользнули неприятные гнусавые нотки. — Я, блядь, телка, которую выебли на вписке и теперь выставляют. Знаете, Мирон Янович, а я с девочками так не поступал. Ну, с целочками хотя бы. Спасибо, что сразу после не отправили в ночь холодную.       — Слава...       — Да знаю, что я Слава!       — Послушай меня, проблема в том, что ты парень, не самая страшная. Ты мой ученик, и я поступил совершенно неправильно, вступив с тобой в личные отношения. Собственно говоря, даже уроки частные были ошибкой, а уж это... Это просто прямое нарушение этики.       — Мне вас, может быть, еще пожалеть? Вы тут бедная жертва?       — Думаю, здесь никто не жертва, Слава. Все по добровольному согласию, или я не прав? Я к чему-то тебя принудил?       Карелин потер шею. «Господи, сколько эти синяки сходить будут? Мази есть какие-нибудь, которые процесс ускоряют? Вряд ли мой ученик будет носить длинные шарфы или водолазки. Такая белая кожа, как у благородной девицы». Мирону захотелось положить пальцы на шею так, чтобы следы совпали с подушечками, немножко придавить. Карелин выдохнет, шея теплая, пульс будет под пальцами стучать. Тут-то Мирон заметил, что Слава наизнанку надел футболку и рубашку.       — Так я тебя чем-то обидел? К чему-то принудил?       — Нет! — Карелин толкнул плечом Федорова и полез через коробки. — Спасибо вам, Мирон Янович, за науку.       Мирону было обидно. В чем он виноват? Но тут его заняло более насущное дело: синяки, одежда шиворот-навыворот. Да тут не надо быть Эркюлем Пуаро, чтобы определить, чем Слава занимался этой ночью. А если что, пойдут слухи. Так-то можно сказать, что подрался. А тут точно начнут злословить. Карелину и так не очень весело в Усть-Рыбинске живется. Он был уже в коридоре.       — Слава! — окликнул Мирон.       Карелин замер, повернулся, непонимание и надежда промелькнули на лице. Еще хуже.       — Слава, у тебя футболка и рубашка наизнанку. Переоденься.       Карелин отступил во тьму коридора, зашуршала ткань, потом быстрые шаги. Слава влетел на кухню, врезался в ящик, сковородки загрохотали по полу. Голова торчала из горловины футболки, а руки только пытались нащупать рукава. Вид у него был злой и решительный. «Так, а вот и вторая часть марлезонского балета», — подумал Мирон. Карелин с силой пихнул руку в рукав, затрещала ткань.       — Короче, я хочу денег! Услуги должны быть оплачены.       «Шантаж, как интересно. Требовать деньги за секс? Умно и хитро. Прошаренный мальчик оказался. Потом будет просить пятерку за полугодие и помощи на экзамене».       — Какие деньги, за что? За секс?       Карелин вдруг залился краской. Мирон понял, что ошибся, причем тотально.       — За то! Я на вас работал. Мебель таскал. У меня спина, кстати, болит. И парты носил. Я мобильник разбил. Чинил потом.       — И я должен тебе денег?       — Да! Пять тысяч! Вы этим кемеровским по две с половиной с носа заплатили, значит, мне столько же должны.       Федорову почему-то хотелось рассмеяться. Этот недошантаж был таким детским, что ли, он понимал, что обидел Славу и мог ожидать чего угодно, но не требования оплаты подневольного труда.       — Такие деньги я тебе платить не буду! Во-первых, у ребят была «Газель», во-вторых, я тебя не нанимал, ты нанялся сам.       — Похуй, — Карелин наконец попал конечностями в рукава футболки и теперь резкими движением встряхнул рубашку и принялся выворачивать рукава. — Пять тысяч.       — Полторы за поднятие тяжестей на девятый этаж и пятьсот за парты, — Мирон торговался исключительно из спортивного интереса. Денег у него было рублей двадцать максимум. Хватит на две пачки «Роллтона».       — Три тысячи! Иначе я…       «Что, Слава, ну что ты сделаешь?» — думалось Мирону. Карелин стоял, притопывая ногой и дыша, как будто он только что закончил те самые парты таскать. Хотелось подойти, погладить его по боку, успокоить. Сказать, что он ни в чем не виноват. Дело не в нем.       — Хочу свою трешку!       — Хорошо, завтра дадут аванс…       — Нет, я хочу сейчас!       «Как ребенок».       — У меня денег десять рублей.       — Займите.       — Утро раннее…       Слава топнул ногой так, что подпрыгнул рядом стоящий табурет:       — Вы мне жидовскую лапшу на уши не вешайте. Деньги гоните, или я ноут ваш заберу.       В своем праведном гневе Карелин был не страшным, он был умилительно смешным. Ну заберет он ноутбук и далеко ли унесет?       — Это уже уголовщина.       — А меня сейчас реально не ебет!       — Хорошо, Слава, я сейчас позвоню. Ты только присядь и успокойся.       Мирон набрал Ларина, тот был ранней пташкой, любил первые и даже нулевые уроки. Но трубку никто не взял.       — Вот видишь, никто не отвечает!       — Звоните кому-нибудь еще!       Мирон просто пошел по номерам из записной книжки. Пара человек из Питера тоже не ответили. Или спят, или мчатся в офис. Слава сел на стул и бухтел себе что-то под нос про «жидов, которые обворовывают русский народ». Звучали его бредни немного обидно, но больше смешно. Федорову показалось, что Слава бормочет все это вслух, чтобы не разрыдаться или не кинуться в драку. Хованского он набрал просто так, из спортивного интереса. Тот в выходные раньше полудня не просыпался. Но в трубке внезапно раздалось бодрое: «Привет, Мирон! Рано же ты поднялся, или ты еще не ложился?» Федоров прижал Карелину ладонь к губам, тот слишком громко рассказывал про жидомасонский заговор, пирамиды и треугольные анусы.       — Юра, привет. У тебя не будет три — две пятьсот до аванса?       Слава завозмущался, задергался, замычал. Мирон только поставил мобильник на громкую связь, положил на стол. Освободившейся ладонью вцепился Карелину в загривок, всем телом подался вперед. Табурет, на котором качался Слава, прочертил ножками, уперся в стену под углом, дернись теперь — табуретка скользнет под колени, и Карелин повалится в кучу коробок, из которых торчат неприятные металлические вещи. Слава попытался опереться на стол, но тот елозил по линолеуму. Чтобы не уползти на пол, пришлось вцепиться в Мирона. Федоров ладонью ощущал, как тяжело дышит Слава. Тот смешно сучил ногами, пытаясь вернуть баланс. Задевал коробки.       Хованский в трубке вдруг встревоженно спросил:       — Что это у тебя так шумно? Все нормально?       Мирон зажал двумя пальцами кончик Славиного носа, ладонь прилегала к лицу неплотно, так что дышать он сможет, но хоть уймется немного. Карелин засучил сначала ногами, стул еще глубже съехал под колени, он вцепился в Мирона обеими руками, обхватил за корпус.       — Юр, все нормально. Я тут коробки разбираю. Вчера переезжал из гнилушек. Хочу к вечеру все прибрать, невозможно жить в таком бардаке.       Ладонью чувствовал, как приоткрылся рот, язык прошелся по губам, задевая и его кожу, и теплое дыхание грело теперь центр его ладони.       — О, поздравляю. Переехал наконец из своей халупы в приличное место, — поздравил Юра.       Федоров даже как-то забыл на пару секунд, что он вообще-то разговаривает. Загляделся, нельзя сказать, что утонул в серых глазах с зелеными прожилками, однако член уже начал заинтересованно привставать. Мирон сравнивал ощущение прошлого вечера и нынешнего утра. Если вчера ненависть была двигателем — снять усталость, сбросить напряжение, а Слава оказался просто подвернувшейся возможностью, то теперь…       — Ты там уснул что ли, Федоров?       …Теперь просто хотелось обладать чем-то таким большим, теплым, нескладным, что крепко жмется к нему, понятное дело, чтобы не свалиться, но все же. Мирон аккуратно переместил руку с шеи на спину, прогладил до лопаток, чтобы Славе было удобней, смог хоть на что-то опираться.       — Все хорошо. Телефон просто тут на столе, а я в другом конце комнаты. Спасибо, Юр.       — Да без проблем. Подгребай, я отслюнявлю тебе, без процентов даже.       Сейчас они распрощаются и все. Странная, тягучая магия, повисшая в комнате, тут же исчезнет. Карелин вскочит, начнет орать что-нибудь про жидомасонский заговор. В драку полезет, наверное. Зато сейчас он сидит, как большая птица на жердочке, боится соскользнуть, получить табуреткой под коленки и сверзиться задом на пол.       — Ты что так рано встал, Юр?       — Я ж теперь уж месяц как за ЗОЖ. Печень отказывать начала. Теперь по утрам кефир, вечером пять километров вокруг дома хожу. Отвратительно. Вставать вот стал с рассветом.       — С петухами.       Юра захохотал.       Слава дышал ртом все быстрее. Все эти мечты про боль — это все фигня. Игра воспаленного ума. Просто положить бы его на диван. Шторы шире открыть, чтобы люстра горела, и трогать, и трахать. После ночи-то будет легче. Там все еще растянуто. Не давать отвернуться, смотреть, как меняется реакция от гримасы боли до экстаза. Чтобы стонал, кусал пальцы, облизывался, чтобы над губой выступил пот, и на лбу, и одна нога согнута в колене, и взгляд из-под ресниц, и хуй стоит… Зря он со Славой разговор завел, нужно было сначала… Да нет, херня какая-то.       — Минут через двадцать подойду? Горит прям. Ни рубля не осталось.       — Не вопрос. Адрес знаешь.       Хованский нажал отбой. Мирон отпустил пипочку носа, убрал аккуратно ладонь с лица, ощутив пальцами утреннюю щетину. Слава тут же обижено засопел.       — Давай ты встанешь, если с табурета сверзишься, то всю посуду мне перебьешь и стул сломаешь, а он на балансе у Тиньковского стоит.       Мирон дернул Карелина на себя. Табурет упал на пол, Слава выпрямился.       — Пойдем к Хованскому. Подождешь, я там тебе деньги отдам.       — Нет. Я у подъезда подожду.       — Да ты можешь и здесь подождать, — Мирону не хотелось, чтобы Слава, расписанный, как пасхальное яйцо, бродил, привлекая внимание людей.       — Ну уж спасибо. Вы переезжали, вещей каких-нибудь не досчитаетесь, меня обвините.       — Брать у меня нечего, но как знаешь.       На улице собирался дождь. Мирон пожалел, что не надел ветровку. Ветер по-осеннему пробирал до костей. Юра открыл дверь сразу. За месяц он сильно изменился. Алкоголическая одутловатость спала, и Юра оказался вполне по-детски почти еще пухловат. «А ведь он младше меня», — подумал Мирон. Хованский теперь жил не один: в коридоре выстроилась вереница миниатюрной женской обуви, на вешалке висел миниатюрный пыльник и кожаная куртка. Юрий достал стремянку и полез на антресоли.       — Заначка, — пояснил он.       Пока Хованский шарил по кастрюлям, Мирон смог ознакомиться со всеми последними сплетнями. Ларина выбрали в общеобластной комитет по этике. «Прикинь, что он там рассказать может? Как малолеток ебать? Как в нос кокаин пихать? Зато при галстуке, скотина». Юра вытащил пыльную стеклянную банку, из нее, старясь не потревожить слои пыли, достал пластиковый пакетик. «Оксана от мужа ушла. Жила все лето в Питере», — отсчитал купюры и подмигнул Мирону, мол, давай не тушуйся. Почему-то от перспективы отношений с Оксаной не стало веселее.       — Да я вроде как теперь в отношениях, — ляпнул Мирон, зная, что злобный Хова, не любивший англичанку, не откажет себе в удовольствии рассказать ей об этом.       — Да? Курортный роман?       — Почти. Она из Москвы. Так что, понимаешь, все пока на расстоянии получается.       — Да ладно, твоя в Москве, а Оксанку можно тут поебывать. Мне она не даст, да и не люблю я таких. К-к-кобыла.       Мирон хмыкнул. Хмык этот можно было трактовать и как «Да, кобыла!», и как «Что ты себе позволяешь?».       — Да ладно-ладно, я шутя, — быстро сказал Юра, протягивая Мирону деньги. — При всех только не возвращай, а то моя увидит, начнет мозги пилить, что ей туфли нужны там или кофточка очередная.       В Хованском удивительным образом сочетались пьянство и скопидомство. Официально получал он поменьше, чем Мирон, но явно проворачивал какие-то схемы. В одежде никак не светил, но у Юры был дорогой мобильник, отличный компьютер, да и мебель дома была явно не из комиссионки.       — Хорошо, — ответил Мирон. — Спасибо, Юр.       — Не вопрос. Заходи, если что.       На улице уже накрапывало. Мирон не торопился. Нужно было успокоиться, привести мысли в порядок. Продумать все-таки, что сказать, чтобы как-то сгладить случившееся. «Ага, прости, Слава, что я тебя выебал в жопу. Я бы еще не отказался, если честно, но не по-людски как-то это». На что мог Карелин рассчитывать? Да ни на что. Он и сам это поймет, когда первый шок его отпустит. А вот зачем ему, Мирону, понадобился Слава? Потому что большой? Сильный? Может в морду дать и при этом как овечка? Сам пришел, сам полез, так что не Мирона это вина. «А может, тебе, раз уж сила и мощь нравится, с баскетболистками начать мутить или с боксершами?» — едко спросил внутренний голос.       Дождь уже вовсю хлестал, прижимая к земле ветки деревьев. Карелина, естественно, у подъезда не было. Вряд ли ушел, скорее всего, сидит у квартиры. Ждет. Лифт в подъезде опять не работал. Федоров потыкал несколько раз в кнопку, но уханье лифта в шахте не раздалось. Пришлось подниматься по лестнице. С площадки пятого этажа доносился задорный женский смех.       Две девицы сидели на подоконнике, который по новым проектам находился на уровне человеческой груди, качали бесконечно длинными ногами. Федоров аж загляделся на секунду, потом понял: так это же выпускницы этого года. Он не учил их, зато видел в каждой самодеятельности. Девушки ойкнули, полезли прятать сигареты, потом вспомнили, что школа кончилась. Заулыбались:       — Здравствуйте, Мирон Янович.       — Здравствуйте.       — Здрас-с-сть… — рядом с девицами, закинув руку на подоконник стоял парень постарше, Мирон его раньше не видел. Гоповатый, но за культуру знает. Чуть поодаль в углу, ближе к мусоропроводу, еще чистому и не вонявшему тухлятиной, стоял, упершись ногой в стенку, Карелин. Он тоже буркнул:       — Здрас-сте…       — Как ваши дела? — девицы поводили плечами. Ощущение того, что теперь они могут говорить с преподом на равных, их, видимо, заводило.       — Хорошо, — Мирон скосил глаза на Славу, тот стоял с совершенно невозмутимым видом, не стесняясь ни засосов, ни синяков. — А ваши?       — Отлично. Мы в колледж поступили. Педагогический. На учителей начальных классов.       — Так что, мы теперь коллеги? Поздравляю.       — Ага, — девушки заболтали ногами еще сильнее.       Гопник раздраженно спросил одну — крашенную блондинку:       — Кристин, мы долго тут еще стоять будем?       — Ну вали под дождь!       — Сядем в машину и поедем. Наташка скоро там?       — Сейчас бабку покормит и к нам пойдет. Слав, ты с нами поедешь?       — Я? Да, — сказал Карелин.       Застучали по ступеням каблуки. На лестницу вприпрыжку выбежала Наташа. Тоже ученица усть-рыбинской школы, кажется, класс десятый. В застиранном летнем сарафане и босоножках, под мышкой у нее были туфли на платформе, на глазах стрелки.       — Ната-а-аш, ну наконец-то! — выдохнула безымянная девушка. — Леша уже заждался.       Гопник поиграл автомобильными ключами.       — Спускайтесь, я машину подгоню, — Леха кивнул Мирону и затрусил по лестнице вниз.       Федоров сам понимал, что делать ему тут нечего. Девицы заерзали на подоконнике. Обе были на каблуках, так что прыгать было небезопасно.       — Слава, сними нас! — капризно сказала Кристина.       Карелин подошел к подоконнику. Девица закинула ему руку на шею. Слава подхватил ее и опустил на землю.       — Ого у тебя засосище. А я думала, ты свободен, — сказала вдруг вторая, ерзая на подоконнике. Вместо шорт у нее была короткая юбка, и на ручки к Славе ей не хотелось, но сверкать бельем в прыжке тоже приятного мало.       Карелин спокойно притянул ее к себе за талию и так же снял с подоконника.       — Да это хуйня, по пьяни вышло. С милфой одной. Ничего такого.       — Милфа — это кто? — спросила Наташа.       Девицы заржали. На Мирона Слава не смотрел. Девушки поцокали по лестнице. Слава двинулся за ним. Удостоверившись, что они уже площадкой ниже, Федоров сунул в руку Карелина деньги. Тот остановился, демонстративно пересчитал купюры и пошел по лестнице вниз.       — Девки, вина хотите? Я угощаю!       — Я бы мороженого съела, — послышался голос Наташи. Опять захохотала Кристина.       Мирон хмыкнул. Вот все и уладилось. Молодая психика — штука гибкая. Он, если бы у него были деньги, поспорил, что этот вечер Карелин закончит не один. А учитывая, что гопник Леша был явно в отношениях с одной из девиц, на Славу могла претендовать пара красоток. И сразу стало как-то легче. Как будто грехи отпустили — Мирон, правда, не верил во всю эту историю про грехи. Но то, что Слава не собирался рыдать в уголке, оплакивая анальную честь, его порадовало. Сейчас трахнет кого-нибудь и все забудет, ну, может, через пару лет найдет себе подружку попрогрессивней и прикупит страпон. На улице громыхнул гром, да так, что окна задрожали.

***

      Английский первой парой — это особый сорт извращения. Мирон опоздал на десять минут. Проспал. Шел третий рабочий день и первый урок английского у второго курса колледжа. Мирон зашел в кабинет. Часть студентов сразу поднялась со своих мест, остальные, кряхтя, завозились.       — Здравствуйте, Мирон Янович.       — Садитесь, садитесь…       Крыгина тут же дисциплинированно положила на стол журнал, открытый на нужной странице. Лена блюла посещаемость, как пограничник — пересечение границы.       За неделю вся летняя радость из Мирона выдохлась. Слушая второго сентября инструкции в учительской, он вдруг понял, что это еще на два года. Год прошел, но еще два. И в этот раз к нему уже не относятся как к новичку, никаких поблажек. От него требуют поурочные планы, участие в конкурсах, творческие проекты и звезду с неба. Опять надвигалась мутная осень, а за ней — бесконечная зима. И стихи не шли. Дима — вот уж свет в окошке — выходил на связь практически ежедневно, и это не давало скатиться в хмарь окончательно. Впрочем, у Хинтера тоже дела шли не очень. Такая же бедность, проблемы с работой, с девушкой, квартирой. Мирон пытался поддерживать в себе уверенность, что вот пришла же на встречу с тобой сотня человек. И это здорово. Но что такое сотня в масштабах Второй Имперской Федерации? Ничтожное, пренебрежительно малое число, он просто сгинет среди таких же графоманов на «Стихи.ру».       Уроки раздражали. Дети за лето, кажется, забыли даже русский алфавит, что говорить об английском. Приходилось повторять все, на что убили весь прошедший год. А была еще программа, которую директор, глядя Мирону в глаза взглядом акулы-убийцы, рекомендовала выполнять. Санкции не были озвучены, но и так было понятно, как можно на него влиять: отобрать паспорт, запереть в этом чертовом Усть-Рыбинске с речками и алкоголиками. Два года маячили как два отрывных календаря перед глазами. «Что делать, когда все закончится? В Англии я буду еще меньше нужен».       В классе Мирон сразу взялся за повторение пройденного. Спасительный Голицынский не подвел и на этот раз. Студенты смотрели на уже несколько раз прорешанные упражнения как баран на новые ворота. Глагольные формы полностью стерлись из голов, из всех слов остались только fuck, shit and Bolshoy Theater. Дисциплина страдала: все пыхтели, фыркали, переругивались, привыкали к ярму. Мирон честно ждал перемены.       Карелина на уроке предсказуемо не было. Федоров не боялся встречи с ним. Виноватым он себя все еще не чувствовал. Впрочем, Слава будет пропускать его уроки, пока есть работа в аквапарке. Радовало то, что следующая их встреча состоится, когда с Карелина сойдут его засосы. Это казалась правильно.       К концу пары дисциплина совсем развалилась. Все переругивались друг с другом. Ни кричать, ни ругаться не хотелось. Мирон хлопнул учебник на стол.       — I'm done. Дома доделайте это упражнение и восьмое, разберем в следующий раз.       Все радостно загалдели, принялись запихивать вещи по сумкам, готовясь бежать кто курить, кто в столовую, а кто вообще вон из колледжа.       — Погодите, Мирон Янович, а перекличка! — Крыгина выставила руку вперед, как церемониймейстер при королевском дворе, намекая, что тот, к кому обращаются, совершил досадный фо па.       Мирон взял ручку и начал называть вслух знакомые фамилии.       — Афонин?       — Тута.       — Зубов, не кури в классе, поставили пожарную сигнализацию, ходи как культурный человек в туалет.       Взгляд скользнул по следующей фамилии, той, которая весь прошлый год была в конце списка. Это не было ударом под дых, просто неожиданно:       — К… Карелин. Нет, — Мирон начал выводить «н».       — Славян, первый урок, кто бы мог подумать, — фыркнул Джарахов. — А вы слышали, он же уходить собрался, английский сдавать будет? Только на английский он не ходит. Думает, что он ему сам в мозг уложится.       — Пасть бы закрыл, — раздался голос Насти Сидорчук — дочки полицейского. — В больнице Славян. В центр повезли кости черепа смотреть. МРТ у них есть.       Рука Мирона дернулась, и палочка «н» вылезла на три клетки вниз. Он вдохнул ртом, выдохнул носом и поднял взгляд на Настю. Класс сидел на низком старте.       — Крыгина тут, Игнатов тоже, — сказал какой-то особо страждущий.       Мирон почувствовал, что во рту стало кисло.       — А что случилось со Сл… с Карелиным?       Настя была уже занята пикировкой с Афониным, с которым они теперь сидели за одной партой и то цапались, то миловались. Федорову пришлось повторить вопрос второй раз:       — Что с ним случилось?       — Ой, там какая-то мутная история. Полиция разбирается, — пожала плечами Настя.       Мирону показалось, что пол проваливается у него под ногами, и он летит сквозь перекрытия, литосферные плиты, мантию куда-то к центру земного ядра, где, по поверью, находится ад.       — Да обыкновенная история там, что ты придумываешь, — сказал Афоня, гладя Настю по колену.       — Ты-то все знаешь, конечно. Мой батя справку составлял на Карелина. Отправлял в вышестоящие инстанции, — Настя вытянула губы трубочкой.       — Конечно, знаю, тут и батей твоим быть не надо. Поехал Славян на тусу с Лехой и бабами. Выпил. Короче, там к девчонке стали приставать какие-то обсосы, они с Лехой вписались. Леху-то просто поваляли, а у этого и по башке, и ножевой.       Вот теперь Мирон был бы рад, если его просто прибило штукатуркой.       — Какое ножевое, скажешь тоже, руку ему порезали. Еще неизвестно, кто там заводилой был, — сказала Настя.       — Думаешь, посадят? — спросил Зубов. — Мне Славян триста рубликов торчит.       — Ну, условку могут дать, и пролетит Слава мимо своего института, как «Зенит» мимо Еврокубка, — сказал кто-то из особо опытных. Мирон не разобрал кто.       — Его Белка из колледжа тогда попрет. Она в отделение звонила, выясняла, насколько все серьезно, — опять Настя показала свою близость к реальной власти.       — В армии его научат, как надо пиздиться, чтобы пиздюлей не отхватывать, — резюмировал Джарахов.       Кто-то заржал, кто-то зашикал, а кто-то заныл:       — Ну Миро-о-о-о-он Яно-о-о-о-ович, вы ско-о-о-о-оро?       Федоров моргнул и опустил глаза обратно в журнал, кончик ручки продрал насквозь несколько страниц: пострадали история, теория и практика коммуникаций, русский язык и информационные технологии. Быстро расставил оставшиеся «энки». Закрыл журнал и протянул его Крыгиной. Хотелось еще спросить про Славу, узнать все-таки, как у него дела, что случилось, но подобный интерес был бы слишком странным с его стороны, учитывая поведение Карелина на уроках английского весь прошлый год. Выглядело бы это чистым злорадством. Навестить в больнице? Вряд ли Слава обрадуется его визиту. «Конечно, не обрадуется, не ты ли его довел до этого состояния?» — «Я его не резал и не бил». — «А то только физически можно обидеть».       Так или иначе, даже если бы Мирон хотел навестить Славу, такая возможность ему бы не предоставилась. Все ближайшие дни он торчал в школе до девяти часов вечера, горбясь над отчетами и оформлением класса. Белла затребовала сдать кипу бумаг, на Мирона навесили кружок по профориентации и прочее, прочее, прочее. Он ощущал, что тонет в море бумаг, ему даже снилось, что он умирает, погребенный тоннами белых листов. Ощущение было как у Золушки из сказки, только ни феи-крестной, ни стеклянной туфельки на горизонте не было. Розовые кусты не заканчивались, и семь мешков с пшеном стояли неразобранные.       Мирон полюбил понедельники. Богиня расписания смилостивилась к нему и поставила ему первый урок аж с двенадцати часов. Можно было бы даже из Питера успевать возвращаться на первой маршрутке. Только о любых путешествиях пока можно было забыть. Он провел все выходные, заполняя отчеты по летней практике, составляя характеристики девушек-вожатых летнего лагеря, в которых надо было написать только хорошее, но по-разному.       Солнышко решило порадовать, изобразив вокруг лето, Мирон покурил, глядя, как лучи продираются сквозь неумолимо желтеющую крону. Для кого-то болдинская осень, багрец или, на худой конец, новая аватарка в контакте, а для другого медленное умирание.       При входе в колледж толпилась группка студентов, судя по новым джинсам и белым рубашкам — атавизму школьной формы — первокурсники. Они с интересом изучали что-то висящее на стене. Наверное, опять какой-нибудь конкурс стихов ко «Дню урожая» с призовым сертификатом на три пиццы, или приглашают на экскурсии в монастырский заповедник. Однако таких группок по колледжу стояло немало. В школьном коридоре каждые два метра у стены сгрудились студенты. Смеялись, перешептывались, фотографировали. Нет, три пиццы не могли вызвать такой ажиотаж, вон опять же Афоня снимается на фоне какой-то листовки. Зрение у Мирона было неважнецкое, то ли наследственность, то ли сказалось чтение с фонариком под одеялом, но к концу университета в медкарте уже было минус три, а летом окулист в Петербурге намерил минус пять, поцокал языком и посоветовал лазерную коррекцию: «Всего пятьдесят тысяч и о линзах вы забудете навсегда». Таких денег у Мирона не было, а попрошайничать у отца было каким-то зашкваром. «Вот разберусь с квартирой, сразу пойду к врачу», — решил он, тем более линзы уже много лет были привычной составляющей жизни да и почти не мешали.       Мирон подошел к Афонину, который корчил рожи на камеру телефона, фотографируясь рядом с листочком А4. Рядом хохотал, схватившись за живот, Джарахов. Мирон наконец рассмотрел объявление. Черно-белая печать, фотография, видимо, из личного дела: вихрастая голова, которую обкорнали в местной парикмахерской, длинная шея, завернувшийся воротник рубашки, плотно сжатые губы, прищуренный недовольный взгляд. Под фото шел текст, набранный жирным капслоком, который сообщал, что Вячеслав Карелин 9 мая 1990 года рождения отстранен от занятий вплоть до решения этической комиссии. В случае его появления в колледже или рядом с ним просят немедленно сообщить администрации, так как его присутствие здесь может нести опасность учащимся. Не хватало только подписи «разыскивается» и обещания награды за поимку, а так чистый Дикий Запад.       Мирон было подумал, что это кто-то из студентов так зло пошутил. Но на каждой копии была собственноручная размашистая подпись Беллы Андреевны. Судя по всему, по колледжу таких листов висело под сотню. И каждый, каждый из них Белла подписала, не понадеявшись на копир, плюхнула школьную печать. Позже Мирон понял, что листов было заготовлено, наверное, пара сотен. Их повесили в каждом классе, в учительской, залепили ими всю столовую, положили под стекло на учительских столах, даже двери туалетов украсили. Плакаты быстро стали предметом креатива. Срывать их никто не пытался. Зато подрисовывали все, что угодно: усы, член у рта, рога, выкалывали глаза и прочее, прочее, прочее. Часть плакатов уже нуждалась в замене. Видимо, их повесили ранним утром. Мирон почему-то представил, как сама Белла Андреевна ночью, держа в руках свечу, лепит на стенах бумажки. Хотя, что более вероятно, их еще с вечера развесил верный наймит Тиньковский.       Мирон так и не поднялся на третий этаж, где у него должен был идти урок. Он пересек спортивный стадион, где гоняли мяч семиклашки, и пошел к красивому, блестящему зданию школы. Портреты Славы висели и тут, но уже в меньшем количестве. Федоров зашел в приемную директора. Верочка щелкала мышкой, раскладывая пасьянс. Мирон прошел мимо, не здороваясь, в нем поднималась нехорошая, клокочущая злоба. Секретарша пулей вылетела из-за стола и встала у него на пути.       — Вас разве вызывали, Мирон Янович? Вам не назначено.       — Я по личному вопросу. Срочному.       — Беллы Андреевны сегодня не будет.       — Позвоните ей, мне надо с ней поговорить.       — Она на совещание в область уехала. Недоступна пока.       — А завучи где?       — С ней же.       Мирон тыкнул пальцем в листовку, лежащую на столе у Веры:       — Это что такое?! — вопрос вышел громче, чем нужно. Видимо, со стороны Мирон выглядел несколько пугающе, так как Вера отступила назад.       — Это Белла Андреевна сказала повесить. Еще в пятницу. Мы вчера с Юрием Олеговичем вешали.       Договорить им не дали: в приемную ворвались две старушки из тех, которые забирают внуков из началки. Выглядели они встревоженно.       — Добрый день, — поздоровалась первая, высокая и в шляпке.       — Добрый день, — Вера быстро обогнула Мирона и улыбнулась старушкам.       Вторая старушка, маленькая и в спортивном костюме, вытащила из кармана листовку с Карелиным:       — Это кто? Педофил? Наркоман?       — Мы хотели бы выяснить опасность этого человека.       — Что выяснять! — Вера попыталась нырнуть за спасительную стойку приемной, позволяющую возвышаться над посетителем, но Мирон не дал ей этого сделать, просто перегородил дорогу. Старушки напирали.       — Мы хотим поговорить с директором.       — Ее нет.       — Это маньяк? Он наркотики детям продает? У меня внук...       — Нет-не-нет, никаких наркотиков, — с ужасом произнесла Вера.       — Полицию с собакой надо вызвать, — отчеканила бабуля в спортивном костюме. — Пусть обыщет все.       — Это вообще не для вас. Это для охраны. Все нормально.       — Если какие-то проблемы, мы можем позвонить куда следует. У меня племянник там работает, сами понимаете где, — сказала, многозначительно мигая глазами, высокая.       — Не надо никуда звонить. Все хорошо.       — Может быть, хотя бы детям из первых трех классов в школу не ходить, раз у нас маньяк завелся? Ориентировки-то повесили. Охранник у вас никакой. Нужно патруль поставить. Родительский, на каждом этаже.       — Мы размножим фото и развесим по всему району, — сказала в шляпке.       Мирон взял в руки листок.       — Не беспокойтесь, в школе нет никаких маньяков. Это розыгрыш. Глупый розыгрыш. Ребята пошутили над одноклассником. Это наш студент.       — Наркоман?       — Нет, просто студент. Дети шалили. Розыгрыш. Как раньше на стенах писали «Васька — дурак», а сейчас вот клеят такое.       Вера закивала.       — Да-да. Это розыгрыш. Шутка! Виновные будут наказаны.       Старушки с сомнением переглянулись, для этого маленькой пришлось задрать голову.       — Шутка?       — Ну они же бегают со своими компьютерами и шутят вот так, — ответила, наклонившись к ней, вторая.       — Что же вы не снимете эти бумажки?       — Мы сказали убо-уборщице, — заикалась Вера.       — Да мы сами пройдем по школе посрываем.       Старушки ушли. Мирон, не поворачиваясь к Вере, спросил:       — Кто в школе сказал это повесить?       — Да просто, ну осталось, чего добру пропадать.       — Вера, это травля. На вас в суд подадут.       — Он совершеннолетний и сам виноват! Сам! От него все время проблемы. У Беллы Андреевны давление... — Вера перебирала бумажки на столе.       — Я думал, ты наша, а ты, оказывается... — Мирон вышел из кабинета, попутно содрав со стены портрет Славы.       Вера выскочила за ним:       — В колледже только делать этого не смейте! Не смейте! Белла Андреевна запретила! Имеет право. Он уголовник. Его гнать взашей надо.       Звонок уже минут десять как прозвенел, коридоры были пустые, пробежал только из спортзала паренек до питьевого фонтанчика и тут же назад. Мирон шел, сдирая и комкая листы. За ним шла Вера и подбирала обрывки:       — Тут мы все снимем, а там не смейте! Не смейте, Мирон Янович!       Мирон резко повернулся:       — Или что, Вера? Что мне может сделать Белла Андреевна?       — Напишет на вас заявление в министерство! Вас посадят в тюрьму за саботаж.       Мирон посмотрел на Веру спокойно, даже с сочувствием:       — Вера, от меня Белла Андреевна не избавится никогда, скорее разменной фигурой пойдете вы. Как бы вы ни старались добыть для нее компромат, Белла Андреевна знает, что главный ее враг — это вы.       — Не надо мне угрожать!       — Я вам не угрожаю, а предупреждаю. Обрисовываю вам ваше будущее. Любая ошибка в документах, смете — во всем этом будете виноваты вы, Вера!       Мирон наконец отодрал последнюю листовку у школьной столовой, сунул в руки Вере:       — С остальными помещениями справитесь сами.       Федоров поднялся в учительскую. В колледже преподавательской пользовались только преподаватели-совместители. Это было неудобное, холодное помещение с тремя колченогими столами, шкафом для одежды и советским электрическим чайником. В школе же были микроволновка, холодильник, два дивана, несколько уютных кресел, телевизор и даже кулер с водой. В учительской пили чай физичка и биологичка, развалившись на диване, читал (а скорее, рисовался) Ларин. В руках у него был номер Nature, который он демонстративно держал так, чтобы было видно обложку. На информационной доске в учительской, а также на журнальном столике лежали листовки со Славой. Мирон скомкал их в один большой шар и бросил в корзину для бумаг.       — Трёхочковый, — прокомментировал Ларин.       — Мирон, что вы делаете? — спросила встревоженная биологичка. Тихая женщина, любившая, кажется, в своей жизни только кольчатых червей.       — Выбрасываю предметы, способствующие травле.       Ларин неприятно улыбнулся:       — Мирон, ты выбрал не очень хороший объект для защиты.       — Дима, это травля! Ты в комиссии по этике, вам должны были рассказывать про буллинг и ...       Ларин поднял ладонь:       — Это у вас там рассказывают. У нас учат Родину любить. И что такого, что этого выскочку немного поставят на место?       — А тебе не кажется слишком, когда директор и весь педагогический коллектив отыгрывается на одном-единственном ученике? Это нормально?       — Это жизнь. Естественный отбор. Выживает сильнейший.       Услышав про естественный отбор, биологичка закивала.       Физичка посмотрела на часы:       — А вы что не на уроке, Мирон Янович? У вас окно? Садитесь, Марии Сергеевне подарили конфеты. Попьем чаю.       Мирон понял, что здесь он поддержки не найдет. По дороге в колледж он сдернул еще несколько плакатов, сделать это было совсем непросто. Приклеили на совесть.       В классе стоял шум. Странно, если бы было тихо, — преподаватель опаздывает на полчаса, хорошо, что не разбежались. Хотя Мирон предпочел бы именно это. Каждый развлекал себя в меру своих сил. На ушах не стояли и из окон не высовывались: все-таки колледж. Какой-то парнишка, рыжий, толстоватый, кажется, Геной его звали, не запомнил пока, разрисовывал от скуки ориентировку со Славой. Раздражение, подошедшее к критической точке, плеснулось и вылилось Ниагарой на ни в чем не повинных студентов.       — Р-р-распустились! Заняться нечем! Учебник уже весь прорешали?       Мирон ругал их за то, за что обычно не доставалось никому из его студентов. Со всеми он старался быть европейцем, либералом, приличным человеком. Его слушались, потому что он отличался. Сейчас же просто хотелось, чтобы исчезло чувство гадливости, беспомощности. Класс, в котором половину студентов он учил в школе весь прошлый год, смотрели на него с удивлением и недоумением. Хотелось заорать: «Чего вылупились?»       — Откройте учебник и решайте с седьмой страницы и дальше.       — У нас же сегодня доклады были.       — Я передумал, контрольный срез дам. А то вы скачаете свои доклады с «Википедии» и пытаетесь мне их по слогам читать.       Кто-то шепнул:       — Какая муха его укусила?       — Недоёб?       — Да Белла, поди, мозги взъебала.       Мирон уперся кулаками в столешницу:       — Еще один писк и я начинаю ставить двойки.       Класс затих.       Надо вдохнуть и выдохнуть, успокоиться, а то он тут дел наворотит. На глаза попался разрисованный плакатик со Славой. Ничего плохого. Никаких хуев или выколотых глаз. Гена пририсовал Карелину пушистые ресницы, маленькие рожки и клыки, как у вампира. Получился мелкий божок забытого пантеона. Мирон подошел к доске. Слава висел ровнехонько между пособиями «Происхождение славян» и «Маршалы Советского Союза», на него с неодобрением смотрел Жуков и с жалостью — Тухачевский.       Отлепляя бумагу со стены, Мирон наконец-то понял, как у него трясутся руки, просто ходят ходуном. О, это чувство, когда тебе одиннадцать лет, ты в новой языковой среде и не очень понимаешь, что творится вокруг тебя, а твои одноклассники при молчаливом согласии учителей издеваются над тобой. Формальности со стороны администрации будут соблюдены: психолог, беседа с родителями: «Это трудности адаптации. Все дети проходят. Конечно, ребенок будет жаловаться. У нас прекрасные педагоги». Все это напоминало какой-то бесчеловечный эксперимент, в котором учителя поместили его в стеклянную банку с пауками и смотрели, выживет ли он. Мирон так и не понял, за что его так.       Ему попались выдержки из речи Бродского, каждый начинающий поэт должен был переболеть «ВР». Так вот, одна цитата запомнилась ему очень сильно. Он даже выписал ее на белую картоночку: «Всячески избегайте приписывать себе статус жертвы. Каким бы отвратительным ни было ваше положение, старайтесь не винить в этом внешние силы: историю, государство, начальство, расу, родителей, фазу луны, детство, несвоевременную высадку на горшок и т.д. В момент, когда вы возлагаете вину на что-то, вы подрываете собственную решимость что-нибудь изменить». Не жалеть себя, не считать жертвой оказалось трудно, но он справился. Но непосильно видеть, когда жертвой, козлом отпущения делают другого. И ты почему-то винишь в этом себя.       К концу урока Мирон смог начать имитировать спокойствие, и оставшиеся три пары прошли более или менее тихо. Больше таких вспышек он себе не позволял. Кочуя из кабинета в кабинет, он видел плакаты со Славой. Их срывали, изрисовывали до полного безобразия, заклеивали наклейками. Это все напоминало творческий флешмоб, когда художникам дают пустую страницу с тремя линями и предлагают нарисовать им что угодно. Подростки фонтанировали креативом.       Почти нетронутыми ориентировки остались напротив раздевалок и в центральном коридоре. Там все время ходили учителя, уборщица, и прохаживался дозором Тиньковский. Так что особо рисковым удавалось черкнуть что-нибудь на листочке с краю и броситься бежать. Мирон, проходя по коридору, испытывал очень странное чувство. Он как будто находился под укоряющим взглядом одного человека. Слава с бумажных листочков как будто смотрел только на него.       Уроки закончились в восьмом часу вечера. Студенты похватали портфели — и их тут и не было. Когда Мирон закрыл кабинет, в колледже стало тихо. Свет в рекреации уже приглушили, лампы горели через одну. В коридоре что-то скреблось. Мирон с удивлением узнал Оксану, отдирающую со стены бумажку со Славой, не жалея своих наращённых ногтей. Получалось не очень хорошо. Тиньковский, видимо, дополнительно укрепил листовки. Оксана не сдавалась. Федоров подошел ближе, надо было что-то сказать. Оксана дернулась, почувствовав чужое присутствие, обернулась, видимо, боясь увидеть кого-то из других учителей.       — А, это ты...       — Я.       Оксана вернулась к отдиранию листовок. Ногти скользили, скотч поддавался плохо. Мирон подошел и тоже попытался подцепить краешек клейкой ленты. Ту как намертво присосало к стене. Шкряб-шкряб-шкряб. Не поддается. Хрустнул ноготь. Оксана вдруг изо всей силы саданула своим небольшим кулачком в стенку. Мирон хотел было спросить: «Что происходит?» — но инсайт снизошел на него. В нервных, чуть более, чем положено, резких движениях, раздувающихся ноздрях, плотно сжатых губах он узнал еще одну нежертву, такую же, как он. Это как невидимый лагерный номер на руке. Можно лишь спросить: «А тебя за что? Потому что худая, толстая, умная, глупая, нерусская, русская, дылда, коротышка?» Скотч не поддавался. Оксана опустила руки и повернулась к нему, обычно залаченная прическа растрепалась, волосы падали на глаза.       — У этого идиота ведь сестра есть. Ты знаешь?       Мирон кивнул.       — В моем классе. Умненькая такая девочка. Бегунья. И вот у меня сегодня первые два урока в этом классе. Я пришла, на эту развеску не обратила внимания, Белла и так мозг заебет. У меня дел и без этого... — впервые Мирон увидел в Оксане что-то такое нутряное, похожее, пугающее, как будто огромный страшный дракон вдруг показал из под панциря свой истерзанный бок. — Она на второй урок опаздывает на десять минут. Я ее спрашиваю почему, все ржут. Потом кто-то говорит, что братец-то у нее уголовник и алкаш, и она тоже алкашкой будет, а значит, проституткой и давалкой и... — Оксана попробовала стену обломанным ногтем, хлюпнула носом.       — У тебя линейка есть? Может, ей подцепим? — прервал ее Мирон. Позволить рыдать себе он не мог.       Кто-то кашлянул. Мирон обернулся. В коридоре у женского туалета стояла Лена Крыгина с маленьким металлическим чемоданчиком для косметики. Вечерами, по благословению Беллы, Лена вела то ли курсы красоты, то ли кружок маленьких леди — что-то такое, что не стыдно вписать в учебный план. На самом деле, просто учила девочек краситься.       Заметив Крыгину, Оксана повернулась и ушла на другой конец коридора в мужской туалет. Лена поставила на пол чемоданчик, открыла.       — У меня лезвие есть, попробуйте им, — она протянула бумажный прямоугольник Мирону. Второй оставила себе.       — Я с этого конца пойду, а ты с другого края, — предложил Мирон. Лена кивнула. Меньше чем за десять минут они управились со всем коридором и рекреацией. На стенах остались только прямоугольные рамки из скотча. Мирон убрал лезвие в томик Голицинского. Листочки аккуратная Крыгина сложила стопочкой, получился прям торт «Наполеон», скрутила в трубку и убрала в металлический чемоданчик. И никаких улик. Они посмотрели друг на друга. Да, из Лены бы вышла идеальная шпионка, русская Мата Хари, и не только потому что красивая, главное, умная и очень хладнокровная. Такая пилочку в глаз воткнет, три раза провернет и не поморщится.       — До свидания, Мирон Янович.       — До свидания, Лена.       Когда эхо Лениных шпилек наконец-то затихло, из мужского туалета вышла Оксана: плечи опущены, голова наклонена вперед. Она пошла к лестнице, не обернувшись на Мирона. Что им было сказать друг другу? Зато ему было что сказать Лене. Он сбежал вниз, надеясь догнать. Лена забирала из совершенно пустой и темной раздевалки свое пальто.       — У тебя есть Славин телефон? — спросил он прямо.       — Не работает. Я звонила. Аппарат абонента выключен. Разбил, наверное.       Призрачная надежда исчезла.       Мирон вышел из колледжа, придержал дверь для Лены, прямо на ступеньках достал сигарету и чиркнул зажигалкой. Придется идти в гости. Почему-то номер квартиры (семьдесят восемь) и этаж (десятый) врезались в память Мирону почти так же хорошо, как год основания Петербурга. Уж больно долго тогда они искали с обдолбанным Славой его квартиру. Зачем ему надо было увидеть Карелина, Мирон точно сказать не мог. Он не хотел отпущения грехов, ничего такого, может, просто хотел поддержать? Сказать, что есть люди на Славиной стороне.       Новенькая башня весело горела огнями. Вечер, все дома, ужинают, фоном работает телевизор, последние известия рассказывают, как выросла нефть и что мы закупили у «наших европейских партнеров». На двери висела бумажка, исписанная кривоватым почерком: «Замок не работает! Домофон тоже. Нужно было деньги на него вовремя сдавать!». Ниже уже другая приписка: «Ничего не покупаем». Мирон дернул дверь, она открылась — замок, видимо, тоже вышел из строя. Зато лифты работали в этот раз все. Картон из них вытащили, и они сияли зеркалами и металлом, правда, уже местами поцарапанными.       Десятый этаж, Федоров не дал себе времени на раздумья и нажал на звонок. За дверью раздалось шуршание. Мирон нажал еще раз. Ну конечно, если они ездили сегодня в больницу, Карелин, наверное, еще там, а его родители не стремятся открывать незнакомому мужику. Мирон сказал, глядя в глазок, будто это объектив кинокамеры:       — Здравствуйте, меня зовут Федоров Мирон Янович. Простите, что я беспокою вас так поздно. Я учитель английского в Славином колледже, — Мирон не был уверен, знали ли Карелины-старшие об их совместных уроках, так что решил не уточнять.       Заскрежетали замки. Дверь приоткрылась, и в коридор через цепочку выглянула Даша. Выглядела девушка по-домашнему: пушистый халат, из под которого торчали тонкие ноги в смешных легинсах.       — Мирон Янович, — она была явно озадачена его визитом.       — Как Слава? — спросил он.       — Слава с мамой в Питере сейчас...       — С ним так все плохо?       — С папой?       — С твоим братом, — не понял Мирон.       Даша поводила пальцем по цепочке.       — Славе МРТ сделали. Врач настоял. У них пациент умер после травмы головы. Отек мозга. Теперь всех в область на МРТ отправляет от греха. Сказали, что есть небольшое сотрясение. Жить будет: ходит на перевязки, ну, руки и... А сегодня Слава дома был. У него голова еще болит. Папа...       Мирон выдохнул. Все было не так страшно, но Даша продолжала. Рассказывала она, как будто урок отвечала, немного тараторя и отстраненно, смотрела куда-то поверх головы Мирона, но то по дернувшейся щеке, то по тому, как сжимались и разжимались пальцы на цепочке, было понятно, что тема эта для нее очень болезненная.       Слава зализывал раны дома, пока его отец пошел в магазин. Там он купил бутылку красного вина и стограммовую бутылку водки, взял шоколадку и колбасную нарезку и решил культурно посидеть в парке, осень проводить. Там его и хватил то ли инсульт, то ли инфаркт. В местной больнице врачи развели руками, реанимобиля не было. Мужчина уже идти не мог. Мама Славы прибежала с работы, вызвала такси, Слава помог загрузить «батю» в машину, и они уехали. Их готов был принять военный госпиталь в Питере. А в это время Даша принимала удары судьбы за своего братца в школе.       — Я ему пока еще не сказала ничего. Ну про эти плакаты — все равно у него телефон пока в вещдоках в полиции лежит.       Мирон подумал, что Слава, уподобившись пещерному человеку, принял мобильный за камень и кого-то им побил.       — Девушки на телефон видео снимали. И драка попала, — продолжила Даша.       Мирон не знал, что и сказать. «Сочувствую, мне очень жаль»? — все это звучало бы очень глупо и неестественно. Наверное, Даша пришла домой из школы расстроенная и подавленная, принялась звонить родителям — и еще одна трагическая новость, а пожаловаться некому.       — Ты одна дома? — спросил Мирон и понял, что вопрос дурацкий. Взрослый мужчина спрашивает у девушки-подростка, одна ли она дома. — Тебе лучше подругу позвать или к кому-то в гости пойти.       — Не-е-е, — Даша дернула плечом. Точно так же, как дергал Слава. — Я лучше дома посижу. Я заболела, — демонстративно попыталась хлюпнуть носом, не получилось. — Завтра в школу не пойду. Буду лечиться.       — Выздоравливай. Я надеюсь, что твой папа поправится и... — последнюю фразу пришлось сказать с усилием, — Слава тоже поправится.       — Я скажу, что вы заходили.       — Не надо. Я что зашел сказать. Плакатов больше нет. За колледж не поручусь, там их могут снова повесить, а в школе их точно больше не будет. Ни единого.       — Славу отчислят? — спросила Даша, впервые посмотрев на Мирона прямо.       — За что? Нет. Я не знаю. Мне бы не хотелось, — Федоров растерялся. Он впервые понял, что, видимо, довольно пустяковую драку Белла Андреевна решила использовать как повод для отчисления.       — Если он в армию пойдет и там умрет, мама не переживет, папа тем более, и я одна останусь, — тихо сказала Даша.       — Почему сразу умрет? — как можно бодрее сказал Мирон. — С дедовщиной борются, родители в часть ездят, мобильники все носят. Может, вообще распределят под Усть-Рыбинск Славу-то, — повторил он чеканные формулировки, которые неслись из каждого телевизора.       — Нет. В этом году все не так. В Хабаровске призыв был. Всех куда-то на юг перебросили. Мобильники сразу отобрали. Письма раз в месяц приходят, все как под копирку: «Мама, папа, я здоров, все хорошо». А папы, например, уже десять лет нет. А потом гробы пошли: подорвался на гранате на учениях, самоубийство, аллергия на арахис. Такие вот причины. Гробы свинцовые, открывать нельзя.       У Мирона по спине потек пот.       — Даша, я думаю, все будет хорошо. Возможно, это случилось в Хабаровске. Но тут Усть-Рыбинск, отправят Славу куда-нибудь в Тверь.       — Ему надо обязательно поступить в этом году в вуз. Иначе ему в армию идти придется.       — Можно по целевке на завод пойти, — вспомнил Мирон рассказы бывалых.       — Слава не пойдет. Ему тут не нравится.       — Никому тут не нравится, — сказал Мирон.       — Вам хоть армия не грозит. Можно абстрактно рассуждать.       — Не грозит, да...       Даша покрутила туда-сюда замок вхолостую.       — Извините.       — За что?       — Я вас обидела, наверное.       — Нет. Все хорошо.       Даша шмыгнула носом, теперь уже по-настоящему, вытерла нос тыльной стороной. Тоже очень по-славиному.       — Как поправишься, приходи в школу.       — Обязательно. Я в среду приду. Наверное. Если папа... — опять шмыгнула. Быстро натянула капюшон. Хлопнула дверью. Потом снова приоткрыла.       — До свидания, Мирон Янович.       — Спокойной ночи, Даша. Береги себя.

***

      До выходных Беллы Андреевны в школе не было. Она вместе с завучем укатила в Санкт-Петербург, где слушала очередные правительственные наказы на большой конференции директоров и, в свою очередь, делилась собственным передовым опытом. Портреты Славы вернули в колледж, но уже в куда меньшем количестве: у раздевалок, в преподавательской и у спортивного зала. В школе листовки больше не развешивали. Об их присутствии напоминали только следы от клейкой ленты, оставшиеся на стенах. Тиньковский не испытывал к Карелину каких-то особых чувств, поэтому в вендетте директора он был всего лишь слепым орудием. Сейчас ему некогда было заново увешивать всю школу листовками. В кабинет директора привезли новые трубы, нужно было следить, чтобы рабочие ничего не украли, ничего не испортили, а самое главное, проверять документацию. Казалось бы, чем были плохи старые, вернее, новые трубы — школе не было и пяти лет? Но Белла Андреевна не хотела довольствоваться простым. Ей нужны были батареи, в которых можно регулировать подачу тепла, опять же, директорский кабинет нуждался в кондиционере. Дождавшись августа и получив финансовые подарки от родителей первоклассников из соседних поселков, жаждавших, чтобы их чадушко пошло учиться в новую, «навороченную» школу, Белла Андреевна сделала заказ.       Без директорского всевидящего уха по школе поползли шепотки непокорности. Не всем нравился ремонт в самом начале года, да еще во время уроков. Особенно страдали кабинеты музыки и химии, они находились с директорским по одному стояку. Учительница химии жаловалась на головную боль и шум, который начинался ровно с первым уроком и длился до самого вечера.       Потом как-то в учительской случилось вообще небывалое. Физкультурница — высокая, крепкая женщина — громким тоном справлялась у замученной химички:       — Мария Степановна, у тебя же вторым уроком девятый «Б» был?       Химичка терла виски:       — Да, оксиды повторяли. Пытались повторять. В такой-то какофонии...       — Дашка-то моя была? А то в пятницу на уроке не была, в понедельник тренировку пропустила... Мы с ней на областной спартакиаде собирались бежать через две недели.       — Была-была... Вообще, что это было? Эти листовки. Я ничем этот клей с двери кабинета оттереть не могу.       — Я вам могу средство посоветовать, — встряла русичка. — У меня свекровь «Амвеем» занимается. У них средство есть, любой клей снимает. Я у себя все в кабинете оттерла.       — Это что была за охота на ведьм? — прихлебнула кофе историчка. — Всю школу ухрянькала. У меня прям на карту Европы приклеили эту разыскную грамоту.       — Выжить она его хочет, чего непонятного, — учительница музыки копалась на полке с чашками.       — Ну есть же грань. Сестра его опять же вся на нервах, — сказала химичка.       — Она у Оксаны на уроке разревелась. Та ее в туалете успокаивала, — учительница музыки нашла наконец свою чашку, вылила остатки чая в фикус.       Математичка сидела на диване, как Джабба Хатт, закрыв глаза. На ее огромной груди лежали две пары очков и крошки от печенья. На слове «разревелась» она открыла один глаз, посмотрела на химичку, закрыла глаз и снова погрузилась в летаргию. Мирон дождался наконец, когда вскипит чайник, заварил себе кофе и ушел.       Из Петербурга Белла Андреевна вернулась отдохнувшая, с новой сумкой и преисполненная новых планов. Первым делом необходимо было провести в этом году празднование Дня урожая более широко.       — Сейчас молодежь уезжает в города, где становится менеджерами. Мобильниками идет торговать. Мы должны показать, что сельское хозяйство — важный элемент экономической безопасности страны. Что работать на земле престижно и выгодно. Поэтому организуем фестиваль урожая. Покажем им красоту родного края.       — Завтра концерт, — отчиталась учительница музыки.       — Проведем его в спортзале колледжа, чтобы и наши ученики поняли, что быть ближе к земле важнее накопления временных материальных благ. Малая родина — наш райский сад.       В Усть-Рыбинске сельским хозяйством занимались лишь самые отчаянные бабульки. Кругом уже лет семьдесят рождались и гибли заводы разной степени токсичности. Местные жители всегда предпочитали турецкий пластиковый помидор его местному наливному собрату.       Все запереглядывались:       — Белла Андреевна, у нас вроде как колледж на инженерные специальности направлен, технические, информатику.       — К завтрашнему вечеру нужно оформить сцену. Колосья, корзины с фруктами, арку организуйте, — проигнорировала директор. — И все в спортзале делайте. Актовый зал маленький, все не поместятся.       — Да кто же из колледжа вечером на концерт пойдет?       — Не пойдут — пообещайте неуды по летней практике поставить. И подумайте, что каждый из вас может сделать тематического для недели урожая. По истории расскажите про переход от скотоводства к земледелию, трёхполье там. По биологии — животные родного края. Можем на лекцию пригласить ветеринара из местного совхоза. По химии — про удобрения. География, конечно, экономическая география. По литературе — Некрасов, про поля и луга. По английскому... — Белла Андреевна замялась. — Мирон Янович мог бы рассказать про сельское хозяйство в Англии и Германии. Там же есть фермеры? — немного неуверенно спросила она.       Мирон из сельского хозяйства знал только, что многие поляки ездят на сбор клубники в Испанию, а еще видел овец, путешествуя на поезде в Шотландии. На этом его знания о сельском хозяйстве заканчивались.       — Мы изучим лексику по теме «Ферма», — быстро сказала Оксана.       — По математике мне тоже вместо интегралов решать задачки про пшеницу? — открыла глаз математичка.       Тиньковский, быстро записывающий все в блокнотике, поднял на директора глаза:       — Мне помощь нужна будет.       — Возьмите парочку крепких старшеклассников, — начала было Белла.       — Не отдам, — опять выступила математичка, — я их к олимпиаде готовлю. По математике. В октябре областная будет.       — Тогда вот, Юрий Михайлович, Дмитрий Александрович и Мирон Янович, наши молодые кадры вам помогут.       Спорить с Беллой Андреевной никто не решился.       Мирон вместо того, чтобы пойти после шести уроков и одной пары домой, пошел вместе с Лариным на колхозное поле искать колосья. Их нужно было много добыть. Юра обещал помочь с автомобилем. Сам же он остался с Тиньковским пилить базу для арки. Мирон думал, что хуже слушать — лающе-приказной тон Юрия Олеговича или заносчивое нытье Ларина. Все происходящее казалось ему каким-то кафкианским фарсом.       Им накидали целую машину каких-то снопов, Мирон в сумерках уже не мог определить, что это были за снопы. В спортзале к их приезду уже стояла арка, украшенная пластиковой виноградной лозой, высилась сцена — помост, сколоченный при помощи трудовика. Осталось расставить по периметру зала тяжеленные, немного мокрые от дождя снопы, и все будет закончено. Провозились до одиннадцати вечера. Тиньковский еще заставил их подмести упавшие колосья.       — Их можно оставить для аутентичности, — предложил Ларин.       — Не положено.       Колосья пахли прелым.       На улице уже взошла луна, когда они вышли. Встали на крыльце все втроем, не таясь, закурили. Юра почесывался.       — Мне завтра еще какие-то веселые старты проводить. Эстафета «передай яблоко другому». Они у меня эти яблоки пожрут все.       — Лучше банан, — сказал Ларин.       — Дебик, ты где бананы у нас видел? Нужно что-то отечественное.       — Мне зато завтра про колхоз рассказывать вместо причастий. И все на английском. Конечно, детям полезно будет знать, как по-английски плуг.       На том и разошлись. Утром предстояло вставать рано: ожидалась торжественная линейка. Мирон проспал, так что пришлось выбирать: завтракать или гладить рубашку. Белла Андреевна не смогла уговорить Мирона Яновича купить себе костюмную пару, но рубашки со свитерами носить пришлось. Мирон выбрал завтрак.       И снова фонящий микрофон, «Ода урожаю», и такой же срывающийся детский голосок читает эти бездарные стихи. Мирон понял, что ровно год назад, всего лишь только бесконечный год, он за одни сутки из нормального, свободного человека стал практически заключенным, которого иногда выпускают в большой мир из колонии-поселения. И теперь впереди бесконечные два года. Он далеко от семьи, у него не то что жены нет, даже намека на какие-то нормальные отношения, он беден, помещен в унизительные условия кафкианского быта и конца-края этому не видно. Усть-Рыбинск был местом, которое не должно было существовать. Вероятнее всего, во Второй Имперской Федерации были места гораздо хуже. Но тут вся атмосфера, казалось, была пронизана безысходностью, которая проникала в тебя, разъедала душу и парализовывала волю. Мирон прекрасно понимал нежелание Карелина идти на завод. Лучше пуля в голову, чем пятилетняя каторга на отработке тут.       Линейка закончилась. Этим утром у Мирона первой парой был колледж. Мирон решил дать студентам минут пять перекурить и, не торопясь, пошел к аудитории. Около дверей старого директорского кабинета происходил скандал. Рыдала Верочка:       — Белла Андреевна, вы поймите, он в больнице...       — Вера, ты решай: ты хочешь по мужикам скакать или работать.       — У него остановка дыхания была.       — Ты не врач. Иди работай. У меня дети все с температурой дома всегда одни были, а этот в больнице, — Белла увидела Мирона. — Мирон Янович, как вы себя чувствуете?       — Хорошо.       — Голова не болит?       — Нет.       — Ничего э-э-э... не чешется? — шепотом спросила она.       — Не-е-ет, — Мирон подумал, что речь пойдет о вшах. Но все оказалось гораздо хуже.       Вчера вечером Юра Хованский пришел домой, поужинал, лег спать с Верочкой в одну постель, а ночью захрипел. Отек Квинке. Хорошо, что соседка по этажу — фельдшер на заводе. Она примчалась с каким-то уколом, и Юра дожил до приезда скорой. Сейчас все еще отекший, напуганный, но живой Юра лежал под капельницами. Вера рвалась к любимому, но Белла Андреевна не собиралась оставаться без секретарши, тем более в ответственный день.       — Так вы хорошо себя чувствуете?       — Да! — чуть громче положенного сказал Мирон.       — Это прекрасно! — Белла Андреевна подошла к нему близко-близко. — Выяснилось, — она перешла на шепот, — что это все от снопов. Были обработаны какой-то химией. От долгоносиков. В закрытом помещении концентрация увеличивается. Их надо до концерта... Детей, сами понимаете, мы использовать не можем. У вас и у Юрия Олеговича аллергия никак не проявилась.       — А Ларин?       — Он сказал, что очень болела голова ночью. Так что вы не могли бы как-нибудь побыстрее?       — Нам бы их к вечеру успеть вытащить! — у Мирона болела поясница после вчерашнего.       — Вы уж постарайтесь.       Юрий Олегович уже ждал в украшенном вчера зале. Его парадный китель, с которого были срезаны все военные знаки отличия, лежал на сцене, сам Тиньковский засучивал рукава и неприятно кривился. Переложить работу на кого-то другого не получилось. Мирон окинул взглядом поле работы.       — Куда же мы их потащим?       — Грузовик к черному ходу подгоним и будем таскать во время уроков. Не хватало только, чтобы узнали про биологическую опасность.       Им даже не выдали рукавиц. Таскать вдвоем тяжелые, влажные снопы было неудобно. Мирону стало казаться, что у него самого начались фантомные почесывания. Но к концу третьего урока все было вынесено, борт грузовика захлопнут, тент натянут, и машина уехала, петляя огородами, увозя подальше от колледжа смертельно опасные украшения. Оставалось только подмести пол в зале. Он снова был покрыт колосьями, похрустывающими под ногами. Тиньковский попытался сбежать:       — Ну, с уборкой, Мирон Янович, вы справитесь сами.       — Нет, Юрий Олегович. У меня что-то голова зачесалась.       — Ну что вы так. Сейчас большая перемена будет. Давайте отдохнем, а потом с новыми силами, — понуро согласился завхоз.       Мирон решил большую, получасовую перемену перележать на матах. Пусть и среди потенциально отравленной пшеницы. Если у него начнется отек Квинке, то это будет прекрасным завершением этого ужасного дня. Но для начала Федоров дошел до столовой, взял с собой стакан компота («Сладкий», — шепнула доверительно повариха) и ватрушку.       У КПП полноватая женщина с усталым лицом разговаривала с охранником:       — То, что вы не пускаете меня в колледж, незаконно! Он мой сын!       — Не велено!       — Мне нужно поговорить с директором! — напирала она.       — Не велено!       Тут к даме подскочила Верочка:       — Он совершеннолетний, и ваше присутствие здесь совершенно необязательно!       Мирон не заинтересовался очередным скандалом, без него разберутся. Поди, кто-нибудь опять разбил окно. Федоров вернулся в спортзал и откинулся на маты. Но полежать ему не дали. В помещение залетел Тиньковский и начал двигать на сцене столы и расставлять стулья. Вбежала Верочка. Принесла два графина, какие-то папки. Федорова не замечали. Он отошел подальше, к шведской стенке. Намечалось что-то интересное. Какой-то слет заговорщиков. Быстрым шагом, почти бегом, через черный ход в спортзал заходили учителя.       — Мы тут не отравимся? — спросила одна из завучей.       — Я проветривал, — ответил Тиньковский.       — Закройте окна, — сказала, кутаясь в шаль, психолог, — а то так и простыть недолго.       Белла Андреевна села во главе президиума. Компания подобралась интересная: директор, завуч по воспитательной работе, завуч по научной работе, военком, психолог, Ларин, Тиньковский и полицейский. Короче говоря, те же лица, что и тогда на «проработке» Мирона, когда ему пришло письмо из Англии, включая священника, не было только Оксаны.       Федорова не замечали. Белла Андреевна крикнула Вере, сторожившей центральную дверь:       — Запускай его! Только одного!       Вера выскользнула змеей в коридор. Мирон отметил, что от утренней истерики не осталась и следа, в ее глазах горел огонь мести. Давно не смазанные петли скрипнули, дверь открылась вновь и в зал шагнула знакомая долговязая фигура. Мирон одной рукой взялся за ступеньку шведской стенки, у него дрогнули колени.       Карелин медленно спустился по пяти ступенькам, ведущим в полуподвальный спортивный зал. Одет он был в какой-то кургузый, коротковатый деловой костюм с чужого плеча, который совершенно ему не шел. От тесноты непривычной одежды Слава сутулился больше обычного. Но выглядел в целом он хорошо, никаких синяков или разбитой головы, левая ладонь замотана бинтом, а так на первый взгляд здоров. Карелин подошел к сцене, отпинывая с дороги колосья, начал подниматься на сцену. Белла махнула рукой:       — Стой там! Не подходи ближе.       Карелин встал перед сценой, обвел всех взглядом, как режиссер провинциального театра смотрит на труппу в начале сезона. Возвел глаза к потолку. Все напоминало какую-ту плохую постановку из колхозной жизни. Прелые колосья на полу, президиум, быстро собранный из трех парт, два разномастных графина. Просто суд над тунеядцем. Слава наконец заметил Федорова, стоявшего у шведской стенки. И тут он вздрогнул, сильно, всем телом, как лягушка, подключенная к гальванометру.       Мирон кивнул, мол, ничего не бойся, Славе он от всей души сочувствовал. «Суд синедриона» он уже пережил, только тяжелые последствия ему не грозили — так, десять минут позора, потом даже смешно все закончилось. Здесь же комиссия готовилась растерзать Славу, как львы — христианского мученика. Белла Андреевна передвинула графин поближе к центру и раскрыла на столе красную папку с белыми завязками. Такие обычно использовали в ЗАГСе распорядители, но в данной ситуации папка выглядела не празднично, а пугающе. Как папка для приговора.       — Итак, Карелин, вы знаете, зачем мы вас сюда пригласили?       — Здравствуйте, Белла Андреевна, — Слава кивнул. — Добрый день, уважаемая комиссия. Меня пригласили на этический совет, как я понимаю.       — Все правильно понимаете, — желчно ответила Белла и зашуршала листочками. Повисла тишина. Карелин смотрел куда-то поверх их голов, на потолок. Завуч по воспитательной работе не выдержала, обернулась, задрала голову вверх, изучая, что же там такого. Белла покосилась на нее и, кажется, цыкнула. Завуч села прямо и, не моргая, уставилась на Славу. Тот дернул уголком рта, потом покосился на Мирона, которого все еще не заметили. Федоров попытался улыбнуться. Карелин опять вздрогнул, как током ударенный. Отвернулся и принялся смотреть в окно. Трудно было ожидать от него какой-то другой реакции.       Белла Андреевна положила ладонь на папку и спросила:       — Какое это по счету общение с органами правопорядка?       — Не знаю. Не считал. Я вообще с людьми люблю общаться, — Слава повел плечом.       — Прекратите паясничать! Сколько раз вы имели общение с полицией? Сколько она вас задерживала?       — Я не очень понимаю, что значит задерживала? Вот вчера на вокзале у меня паспорт проверили. Это считается? — Слава говорил очень спокойно. Ровно. Мирон был готов зааплодировать. Так их.       — У нас все про вас записано! Вот! — Белла потрясла папкой.       — Раз записано, то зачем вы спрашиваете меня, Белла Андреевна? Зачем этот фарс?       — Да хочу понять, бессовестный вы совсем или нет!       — При чем здесь моя память? Память и этика — это разные вещи. Если что, у нас тест на когнитивные функции в больнице проводили.       — Любой нормальный человек после таких выходок написал бы заявление по собственному желанию! Вернее, отчислился из колледжа.       Слава завел руки за спину, обхватил пальцами левой руки запястье, качнулся вперед-назад, с его ростом это выглядело впечатляюще.       — Это просто хамство какое-то! — подала голос завуч по воспитательной работе.       — Вадик, Вадим Сергеевич, доложите, пожалуйста, обстановку, — приказала Белла.       Полицейский почесал голову, полез в свою планшетку доставать листочки. Директриса на него неприятно зыркнула, мол, не мог подготовиться заранее. Вытащил, зашуршал, нашел наконец.       — Так. Ну, согласно протоколам, Карелин Вячеслав Валерьевич. Был остановлен 7 сентября позапрошлого года и препровожден в отделение для полного обыска. Обыск не выявил ничего запрещенного, также 20 ноября позапрошлого года Карелин Вячеслав Валерьевич был доставлен в отделение с группой лиц. Обвинения не предъявлены. 20 сентября прошлого в года 22.45 гражданин Карелин был задержан за драку около интернет-кафе «Адреналин». Нанесен ущерб имуществу, статья 167. Разбирательство было завершено в досудебном порядке. Ущерб был возмещен. Также 31 августа Карелин В.В. был задержан вызванным туда отрядом ОМОНа в клубе «Ангелок» в 02:17 во время драки, — полицейский закончил.       — Обыски? Драки? ОМОН? — завуч по воспитательной работе покачала головой. — Что вы делали в ночном клубе? Что это «Ангелок»?       — В ночном клубе я отдыхал с девушками, — начал свой ответ Слава.       Психолог охнула:       — И вы, не стесняясь, об этом говорите? Это ужасно!       — В моем общении с девушками есть что-то противоестественное? Я должен был там с кем-то другим отдыхать?       — Что за нравы! Вы так спокойно говорите о продажной любви! — психолог заломила руки.       — Вы что, Золя перечитали? Алё, какая продажная любовь? Я с подружкой в клуб пошел и ее подругами, что непонятно-то?       — Это аморально! Вы как ученик Усть-Рыбинского информационного колледжа... — начала завуч по воспитательной работе, которую Белла Андреевна пнула под столом, видимо, понуждая говорить.       — Я был там не как ученик Усть-Рыбинского информационного колледжа. Я находился там во внеучебное время. Нас там какие-то обмотки отп... поколотили, и я теперь виноват?       — Это уже не первый раз! Вы все время в ввязываетесь в драки, Слава! — вздохнула завуч по науке.       — Ну я не виноват, что у вас тут контингент такой, что хочет меня побить.       — Вы провоцируете! — крикнула психолог. — Вы провоцируете их специально! Нужно вести себя скромнее.       Белла подняла руку.       — Антонина, спасибо. Вячеслав, думаю, вы понимаете, что вокруг вас слишком много проблем. Драки, порча имущества...       — Вы слышали, что я вообще-то жертва в этом случае? — гнусавенько спросил Слава.       — Это неважно, вы поставили себя в такие условия, что вас побили. Полиция...       — Ничего себе, то есть если я у вас сумку после работы отниму, то это вы будете виноваты?       — Это угроза? Вы мне не угрожайте! Тут свидетели есть! — тоненьким голосом сказала директор.       — Я вам не угрожаю! Это вы мне угрожаете здесь! И вообще. Это вы в опеку написали?       — Что, простите? — спросила завуч по воспитательной работе.       — Мы с мамой были в Петербурге у отца, когда к нам приходили из службы опеки. Пугали мою сестру, что заберут из семьи, мол, у нас нездоровая атмосфера.       Завучи переглянулись с недоумением. Они-то точно никаких писем в опеку не писали. Антонина поджала губы:       — Это я написала. Девочка растет в гнезде разврата: мать сутками на работе, брат — наркоман, отец больной и алкоголик.       Карелин шагнул вплотную к сцене, лицо у него перекосила злобная, звериная гримаса:       — Что вы сказали про мою семью?! — Слава поднял руку и положил ее на край парты, до графина было всего несколько сантиметров. Длинные пальцы подбирались к сосуду.       — Мы сейчас не вашу семейную историю разбираем! — Белла попыталась вернуть беседу в нужное русло.       — Тогда при чем здесь мой отец? Почему он алкоголик? При чем тут моя мать и сестра?       — Яблоко от яблоньки, — пискнула Антонина, но Белла двинула её под столом ногой так, что парта поехала вбок.       — Это мы обсудим потом!       — Я думаю, мы обсудим это сейчас, — Слава неприятно осклабился. — Раз я наркоман и вообще криминал, мне терять нечего, — он потянул к себе край папочки.       Вдруг глаза открыла математичка, которую всегда приглашали на подобные мероприятия свадебным генералом. Она почти никогда не говорила.       — Слава, — обратилась она к ученику, — вы не могли бы сходить в мой кабинет в школе и принести мне мои очки? Они в столе остались.       На математичку все посмотрели с удивлением, Карелин несколько оторопел.       — Очки?       — Очки для чтения. Хочу прочесть все эти бумаги, — математичка дернула подбородком. — Но не могу. Вы тут самый молоденький, сделайте милость, сходите. Потом мы продолжим.       Слава попятился спиной назад.       — Анна Леопольдовна! Вы что, без очков не?.. Да я вам прочитаю, — зашипела Белла.       — Ключ не забудьте, — математичка пошарила рукой в маленькой косметичке-аптечке, протянула ключ. Слава потянулся через стол. Сцена напоминала микеланджеловское «Сотворение Адама». — Очки в верхнем ящике стола. Только там.       Слава толкнул дверь, Верочка заглянула в зал лисичкой. Видимо, подслушивала. Дверь закрылась снова. Батюшка подергал воротничок рясы и потянулся к графину. Но стаканов на столе на было, и он убрал руку. Директриса ловила ртом воздух и дергала завязки у папки:       — Это что такое было, Аня?       — Белла, ты умом тронулась на старости лет? Не рано? — математичка полностью открыла оба глаза. Мирон никогда этого не видел. Обычно она чуть поглядывала на окружающий мир то правым, то левым.       — Анна Леопольдовна, да как вы...       — Теперь мы на вы? Ты что тут устроила? У меня сегодня шесть уроков и кружок! А я вместо того, чтобы сидеть и пить чай в учительской, сижу и слушаю, как какой-то мальчик получил по голове в клубе за девочку?       — Это не про клубы и не про девочек! Это про лицо нашего колледжа, мы не можем позволить!.. — Беллу трясло. Все молчали.       — Ты мстишь ему за что-то? Замни все скорее. Ты опеку сюда вмешала, не дай бог, пронюхает пресса. Отец-инвалид, мать-рабочая, брат трудится, обеспечивая семью, — да тебя распнут у Салахова. Материала на три передачи, а, не дай бог, девочка с собой что-то сделает...       — Девочка тут при чем? — задергалась Белла. — Тут не про нее речь.       — Оксана говорила, что она плакала на занятиях.       — Опека разберется, почему плакала, может, ее брат бил, надо проверить. Может, она вообще уже не девственница, — ввинтилась в разговор Антонина. — Где доказательства? Ее англичанка, может, довела своим английским!       Щеки у математички заколыхались.       — Английский здесь ни при чем, — Мирона сначала не услышали, пришлось повторить второй раз. Тут на него все обернулись.       — А вы что тут делаете, Мирон Янович? — удивилась завуч по науке.       — Воюю с токсичными снопами. Но об этом потом. Даша, сестра Карелина, правда плакала. Но не от английского. Её травили в школе, видимо, при попустительстве преподавателей. Она боялась сюда идти даже. А ведь она призёрка по бегу, должна была в спартакиаде областной участвовать, — Мирон прицельно ударил в больное место: школьные успехи.       — Это не в вашей компетенции, Мирон Янович, — одернула его директриса.       — Отчего же не в моей? Разве я не преподаватель?       — Вы преподаватель без году неделя, — осекла его завуч по воспитательной работе.       — Я чего не могу понять! — вдруг заговорил Тиньковский. — А в чем, собственно, дело? Вступился парень за девушку. Так и молодец. Это только приветствовать надо. Защитил девичью честь. Не пидор. А вы его тут разбираете.       Брови математически издевательски дернулись.       — Вы-то куда, Юрий Олегович? — спросила Белла.       — Да нормальный парень ваш Карелин. Помог тут мне вещи перевезти. Бесплатно, хорошо таскал, — похвалил Тиньковский. — Старательный такой.       — Я бы хотел добавить, — подал голос полицейский Вадик. — По последнему делу Карелин проходит потерпевшим.       Завуч по воспитательной работе вдруг потерла лицо.       — Что-то мне нехорошо.       — Мне тоже, — отозвался батюшка, все это время молчавший.       И завуч, и священник были красными.       — Ой, кажется, у вас лицо раздувается.       — Это все пшеница.       — У вас аллергия?       — Скорее в медкабинет за медсестрой!       — Да у нее ничего нет! Скорую надо, скорую! — занервничал Тиньковский.       — Чтобы нас всех засудили, — задергалась Белла.       Математичка грызла дужку очков. Вторая пара висела у нее на груди.       — Ну, так что, вопрос с Карелиным считаем решенным? — спросила она.       — А, да пусть катится на все четыре стороны! — сказала Белла.       — Катится на занятия? — уточнила завуч по науке.       — Куда хочет!       Мирон вышел из спортивного зала. Верочка сидела на табурете у двери и пила кофе из термоса.       — Вызывай скорую. Там завучу плохо и священнику. Отек Квинке. А я сбегаю за фельдшером, — сказал Мирон.       Вера закручивала крышечку термоса.       — Она на обед домой ушла.       — Тогда вызовем скорую, — спокойствие Веры его удивляло.       — Да зачем? Может, лед приложить, раз отек?       Мирон кивнул, дошел до поста охранника и позвонил оттуда. Когда Белла Андреевна вбежала в зал с аптечкой, к дверям школы, мигая, подъехала карета скорой помощи. Охранник церемонно провел их в зал и тоже встал у дверей, не решаясь зайти внутрь. Пока все вроде бы были живы.       Мирон не пошел в спортивный зал. По коридору тек человеческий поток: кто-то бежал курить, кто-то несся в столовую, надеясь, что пирожки по двенадцать рублей еще не раскупили, кто-то переодевался к физкультуре прямо в коридоре, игнорируя раздевалки, какие-то подростки кидали о стенку мяч для пинг-понга.       — Здравствуйте.       — Здрас-сьте.       — О, Мирон Янович, здрас-сте.       — Ой-ой-ой, извините. Отдайте мячик.       — Мирон Янович, а пары завтра будут?       — Мирон Янович, а к кому скорая?       — А вы на концерт придете?       Мирон кивал, отвечал и смотрел на эти полудетские лица. Впервые за день он ощутил себя живым, как будто его выпустили погулять из склепа.       Из спортивного зала вышел Тиньковский, подошел к «пульту управления» и дал звонок.       — Чего?       — Еще же пять минут?       — Блин, я не доел.       — Ой, я не переписал...       — Пошли.       За несколько минут коридор опустел. Завуча из зала выводили всем педагогическим коллективом. Рядом немного безучастно шли врачи. Батюшку вел под руку верный друг — участковый Вадик. Процессия проследовала к черному ходу, автомобиль перегнали туда, чтобы не пугать бабушек первоклашек. Ларин не пошел с процессией к машине, а остался с Мироном.       — Довыступаешься, Мирон.       — Куда я денусь с подводной лодки.       Хлопнула входная дверь. Карелин, ссутулившись, прошелся по коридору, толкнул дверь спортивного зала и отпрянул. Наверное, ощутил себя на секунду как герой фильмов про постапокалипсис, когда просыпаешься утром, а все исчезли. Слава обернулся. Увидел Ларина и Мирона.       — А где все?       — На уроках. Сиди и жди, — царственно сказал Ларин. Себе он, наверное, казался вершителем судеб, цезарем.       На Федорова Слава даже не покосился, сел на Верину табуреточку. Мирону захотелось подойти, сказать, что все хорошо, ему ничего не грозит, помочь Славе снять этот дурацкий пиджак и галстук, принести ему компота из столовой.       Мирон просто сказал:       — Они сейчас придут. Не волнуйся.       Карелин смотрел на носки своих кроссовок.       По коридору быстро шла запыхавшаяся женщина, немолодая и полноватая, та самая, которую не пускал охранник.       — Слава, Слава, ты как?       Карелин вскочил, подлетел к ней:       — Мам? Ты чего не на работе?       — Как я могу на работе быть! Ты как? Меня не пускали. А теперь смотрю, скорая, я и зашла. Скажи, что это не ты.       — Что не я? Я тут ни при чем. Меня за очками отправили. Прихожу, а никого нет.       — Что они сказали?       — Сказали, что мы бандиты, алкоголики и проститутки — три в одном, как «Нескафе», — Слава дернулся. Мама погладила его по голове.       — Ты им не грубил? — женщина повернулась к Ларину. Он в своем костюмчике выглядел как человек, ответственный за принятие решений. — Простите, вы не знаете, что?..       Ларин фыркнул:       — Дождитесь директора, я не уполномочен.       Слава вдруг опять весь напрягся, расстроенное, почти детское лицо стало хищным. По коридору шла Белла Андреевна и устоявшие перед химической пшеницей остатки педагогического состава.       — Вы без меня все решили? — громко сказал Слава на весь коридор.       Белла Андреевна скривилась:       — Возвращайтесь к занятиям.       — И все? Так просто?       Мама шикнула на сына.       — Белла Андреевна, мне хотелось бы знать, к каким последствиям нам готовиться. Опека...       — С опекой мы разберемся. Напишем хорошую характеристику. Семейные, активные, психолог даст заключение...       Карелин возмущенно зашипел, мать дернула его за рукав.       — Слава может вернуться на учебу?       — Ну, вторая неделя идет. Уже долги, наверное, появились. С каждым преподавателем пусть сам разбирается, — Белла махнула рукой. — Вот, например, английский. Мирон Янович, что там у Карелина? На тройку может рассчитывать? — спросила директор.       Мирон посмотрел директрисе прямо в глаза, потом перевел взгляд на Славу. Тот смотрел на мать.       — К Карелину, — Мирон сглотнул подступившую слюну, — к Славе у меня никаких претензий нет. Я надеюсь, что он будет посещать мои занятия. А сейчас, Белла Андреевна, позвольте мне уйти на уроки. У меня сейчас одиннадцатый «Б» по расписанию, у них Единый имперский в этом году. У Дмитрия Александровича аллергия, смотрю, больше не проявлялась, так что пусть он поможет Юрию Олеговичу с мытьем полов.       Мирон пошел прочь. До него донесся голос Беллы Андреевны:       — Карелин, как ты себя чувствуешь? Голова не болит, лицо не чешется? Нам нужна помощь. Подмести помочь сможешь? Мыть полы просить не буду, вижу, что рука. Но нам бы арку еще отсюда в школу перенести.