Уроки английского

      В середине первого урока поднялся обещанный синоптиками ураган. Деревья за окном трепало так, что пара отломанных веток ударила по окнам. Хорошо, что стекло не разбилось. Мирон постукивал карандашом по столу и смотрел на творящееся светопреставление. Курить хотелось просто зверски. Порадовать себя сигаретой удалось лишь утром по дороге в школу. О том, чтобы сейчас дойти до заброшенных мастерских, нечего было и думать. Даже зонтик не спас бы положение, ветер просто выдрал бы его из рук. Прятаться с сигаретой по туалетам было небезопасно. Тиньковский открыл на курильщиков настоящую охоту: врывался без стука, прыскал из пульверизатора и тащил к себе в кабинет читать лекции о вреде никотина. И ладно бы только школьникам. Хованский попался в женском туалете. Место было выбрано с расчетом, что хлопотун-завхоз туда-то уж не сунется. Но бдительность Тиньковского не знала ни возраста, ни пола. Хованский был препровожден куда следует и отчитан как мальчишка.              Мирон вздохнул. В классе пахло мелом, мокрой половой тряпкой — дежурные убирались — и пирожками. Пирожки (два с картошкой, один с капустой и один с яблоком) лежали в пакете на столе. Он купил их в столовой, чтобы было чем бюджетно поужинать. Мирону ответили протяжным вздохом. Ученик десятого класса Липин смотрел то на пакет с пирожками, то в окно — куда угодно, лишь бы не переписывать контрольную. Пытка длилась уже второй час. Мирон был поставлен надзирать за несчастными, которые не набрали нужное количество баллов за срез по английскому, а это означало верную двойку в четверти. Вот теперь пытались поднять свой балл хотя бы до тройки. С задней парты неслось поскуливание. Рыдала над листочками круглолицая девушка с двумя белыми косами, хорошо, что не его ученица. Это была жертва Оксаниной педагогики. Мирон делал вид, что ничего не видит, ничего не слышит, надеясь, что ученики догадаются списать. Но то ли они были совсем тупые и списывать им было не с чего, то ли уважение к преподавателю еще оставалось и передирать в открытую они стеснялись. Кончик карандаша был невкусным. Рот жаждал сигареты, казалось, вдохнешь дым и тело наполнится легкостью, воспарит, голова прочистится и все будет хорошо.              — Кто-нибудь готов? — Мирон поднял глаза на класс. Тишина. — Никто не готов, — неутешительное резюме. Опять молчание, кажется, даже как дышать забыли. Дерево хрустнуло под зубами, Мирон выплюнул на ладонь щепочку. Не хватало только еще зуб сломать, мало родители в свое время денег отнесли ортодонту. Федоров поднялся. Школьники вжали головы в плечи и уткнулись в свои листочки.              — Так, я сейчас выйду по делу. Вернусь минут через пять и соберу работы.              Поднялся шепоток, не успела закрыться дверь, шорохи сменились криками:              — Ребзя, у кого ГДЗ с собой?              Дождь все лил и лил. На крыльце Мирон курить не решился, а, прижавшись к стенке, стал огибать школу. Задачка была в духе Итона Ханта: нужно было не испачкаться о стену и при этом не высунуться под дождь из-под крыши. Три сантиметра не в ту сторону — и либо у тебя белая спина, либо ты мокрый с головы до ног. Приходилось идти боком приставными шагами. Мирон представил, что идет по карнизу небоскреба где-нибудь в Нью-Йорке или Куала-Лумпуре, нужно пробраться в особо охраняемый пентхауз, где одноглазый бандит международного уровня хранит чемодан с брильянтами. В голове сам собой заиграл мотивчик: пара-пара-пара-а-а-а-пара-пара. Наконец точка перелома была достигнута; заворачивая за угол, Мирон все-таки получил немного воды за шиворот, но вот они долгожданные ступеньки в полуподвал. Над дверью в столовую, куда грузовики подвозили продукты, был козырек, под которым можно было расположиться с комфортом. Из школьных окон стоящих под ним не видно, а в дождь Тиньковский вокруг школы не сунется. Мирон достал пачку. Сигарета осталась одна, тем приятней ее будет выкурить. Зажег, затянулся — о да, как будто душа расправилась в теле. Выдохнул дым. Теперь, когда организму дали понять, что все хорошо, можно и капсулу в фильтре раздавить. Из-за угла школы появилась фигура в длинной плащ-палатке. Желудок сделал неприятный кульбит. Недооценил он Тиньковского. Всемирный потоп охоте не помеха. Сейчас этот усть-рыбинский дементор выпьет из него всю радость. Потом еще выслушивай его ехидства на педсовете, Хованского он минут тридцать полоскал. Мирон готовился к метафизическому снятию скальпа, но у него была еще пара секунд, чтобы насладиться запретным. Фигура, шлепая по воде резиновыми сапогами, дошла до козырька, спустилась, держась за стенку, по ступенькам и сняла капюшон.              — Миро-о-он, — манерно спросила Оксана, — у тебя не найдется сигаретки?              Федоров закашлялся — настолько он не ожидал увидеть коллегу.              — Ну у тебя и костюм.              — Да, — Оксана подергала прорезиненный плащ за полу. — Это я у мужа забрала, и сапоги вот рыбацкие, я в них прямо с туфлями залезла.              — Умно. Сигареты, увы, нет, — Мирон показал смятую в руках пачку, — последнюю курю.              — Ну что за блядство, а, — вздохнула Оксана. — Я до «Десяточки» дошла, а там потолок протек, проводку закоротило, и ничего не работает. В палатке сигарет не продают. Только пиво.              — Не повезло, — ответил Мирон.              — Засада та еще. Оставишь тогда половинку?              В Федорове вдруг проснулась детская жадность, когда ты собирался съесть конфету как награду за суп и второе, а тут вдруг её забирают у тебя из рук и велят делиться. В этот момент мир остро кажется страшным и несправедливым местом. Впрочем, ему не пять лет. Оксана тоже после кучи уроков, надо помочь взбодриться, ну и это не последняя сигарета на земле. Купит сегодня новую пачку, и можно хоть весь вечер дымить. Он кивнул.              — Конечно оставлю.              — Ты чудо, — улыбнулась Оксана. — Что ты так поздно в школе?              — Да пересдачи принимаю.              — О, четвертная? И что, много кто пересдал?              Мирон неопределенно пожал плечами, ему не хотелось говорить, что он дал школьникам поблажку. Оксана бы не поняла.              — Пока не проверял. Решил перекурить для начала.              Сигарета еле-еле догорела на треть, а Оксана уже потянулась к ней пальцами. Спокойно покурить им не дали. Пожаловали еще гости, вернее, влетели, не разбирая дороги. Мирон с Оксаной успели отступить. Долговязый и поменьше, накрытые клеенкой, видимо, сдернутой со столика у столовой. Там обычно сидела тетенька, которая готовила богатеньким детям кислородные коктейли. Угол клеенки поднялся. Ну конечно, разве это мог быть кто-то другой.              — Здравствуйте, Оксана Викторовна, — поздоровался Карелин. — Мирон Янович, и вам добрейший вечерочек.              Мирон кивнул в ответ. Со Славой у него больше проблем не было. Ну, по крайней мере, формальных. Тот ни словом, ни знаком не намекнул, что между ними что-то было, даже частные занятия. Карелин пришел на уроки на следующий день после этической комиссии, не опоздал на английский, сидел, а не лежал за своей партой. Самое главное, Слава стал на его уроках говорить. Не болтать, а отвечать. По делу. Мирон сомневался, что это результат его летних трудов, скорее всего, Слава забегал по темам вперед и использовал ГДЗ. Факт оставался фактом: Карелин пер как танк, стремясь выбиться в отличники по английскому. Однокурсники, удивленные такой прытью, попытались даже постебать, но Слава их весьма витиевато послал, так что все подколки закончились. Единственное, что отличало Карелина от остальных учеников, на занятия к Мирону он являлся как мафиози — в черных очках. Причем у него явно была не одна пара, некоторые были женские. Удостаивался такой чести только Федоров или другие учителя тоже, Мирон не знал и знать не хотел. К Мирону Слава напрямую не обращался, если надо, поднимал руку и отвечал. Смотрел, наверное, куда-то над его головой, очки скрывали взгляд. Если задавал вопрос, то спрашивал как-то так: «А поясните, пожалуйста, разницу между accept и except». За два месяца ни разу не обратился по имени, Мирон чувствовал себя Воландемортом, которого русским простым магам требовалось называть «извините, пожалуйста» или «простите, я не понял».              Сам же Федоров старался о летнем безумии не вспоминать. Убрал в ящичек, ящичек задвинул в чулан, чулан закрыл на ключ, ключ выкинул. Все вышло не очень хорошо и едва не закончилось совсем уж плохо. Сильнее всего Мирон винил себя за драку, в которую Карелин попал в клубе. Казалось бы, вот уж в чем участие не принимал, но почему-то казалось, что их неудачный кухонный разговор и деньги, которые он занял у Ховы, привели Славу к проблемам. А вот секс, за это Мирону стыдно не было. Он никого ни к чему не принуждал. В итоге это все равно бы случилось, не сейчас, так потом. Учитывая Славину склонность сначала творить хуйню, а потом думать, это просто подарок судьбы, что первый любовник в гомоебле ему попался внимательный и ответственный. Не какой-нибудь нарик, который выебал бы Славу на продавленном диване где-нибудь в питерской коммуналке, а потом бы еще подсадил бы на иглу. Ну или что-то на первый взгляд менее драматичное. Ночной клуб, молодящийся пидарюга за сорок с напомаженными волосами присунул бы Славе без резинки прямо в туалете. Год спустя рутинные анализы для медосмотра и как снег на голову — СПИД.              Если совесть и фантазия у Мирона разыгрывались особенно сильно, то из-за секса с ним Слава никуда не поступил, уехал, а проще говоря сбежал из Усть-Рыбинска в Питер, перебивался случайными заработками и прятался от военкомата. Все это напоминало современную экранизацию Достоевского. Узкие улицы, заплатка неба, постоянная усталость, холод. Замерзающему Карелину покупает пиво в супермаркете какой-то мажор на дорогой иномарке, зовет его к себе домой погреться. Слава не против. Мажор не выглядит опасным, приятный ухоженный тип, не прочь перетереть за культуру.              Квартира мажора в фантазиях почему-то всегда напоминала бабушкину квартиру, только с новым элитным ремонтом и дорогой мебелью. Там Славу поят, кормят, почему-то пельменями. Карелин тихонько соловеет и растягивается на диване. Мажор предлагает уже совсем вялому гостю переодеться, а то шмотки надо простирать. Стаскивает со Славы вещи и помогает натянуть уже ничего не соображающему Славе другие, женские: чулки, лифчик с косточками, которые немедленно впиваются в ребра, трикотажное платье, белобрысый парик. Слава отворачивается, когда мажорчик лезет к нему с помадой. Макияж получается неровный. В вине, конечно, была наркота.              — Ну ты и соска, — говорит хозяин квартиры.              Слава засыпает, а просыпается от того, что его пытаются поставить в коленно-локтевую. У мажора гости. Слава вялый, на ногах стоит нетвердо, но сопротивляется, отмахивается, пинается, падает с дивана. Превосходящими силами противника (хватит на одну волейбольную команду и еще останется на две запасных) Славу раскладывают на диване, фиксируют руки и ноги. Хозяин готов поделиться подарком судьбы с другими. Обычно в самой сцене изнасилования Мирон представлял только лицо Карелина с размазанной помадой, с потекшей тушью, с приоткрытым ртом, торчащим кривым клычком. Сначала бы он кричал, матерился, плевался, а потом глаза бы закатились и голова, как голова дохлой птицы, качалась бы от толчков из стороны в сторону. Истерзанного Славу запихивали в багажник огромного гелика вместе с покрывалом с дивана, на котором все и происходило, и выкидывали где-то в питерской промзоне, прямо в платье, парике и босого. А кругом февраль. И на негнущихся ногах Слава брел куда-то сквозь пургу.              На такие фантазии Мирон не дрочил потными ладошками, а воспринимал их скорее как что-то сродни утренним кошмарам. Дело было не в Славе, дело было в нем самом. Его заманили во Вторую Имперскую и имеют теперь во все отверстия, а он еще должен молчать, улыбаться и подмахивать. Его сознание, пытаясь как-то компенсировать стресс, вполне во фрейдистском духе вытесняло все в подсознание. Все как на зоне: когда ты унижен, хочется унизить кого-то более слабого, сломать, наказать... не съесть, так понадкусывать. Мирон понимал, почему Ларин или Оксана оскорбляют своих учеников: ими двигало не столько желание заработать много денег на репетиторстве, а потребность почувствовать себя значимыми, заглушить в себе это гадливое состояние жертвы. В своей работе Мирон за этим строго следил. Дети не должны расплачиваться за его проебы, как и коллеги, — оставались фантазии. Образ Славы был лишь оболочкой, над которой подсознание ставило свои эксперименты. Был бы последним сексуальным партнером Мирона кто-то другой, вполне возможно, именно в его шкурку рядился бы его ресентимент.       Напарником Славы по краже клеенки со стола был первокурсник колледжа Гена, тот самый, который подрисовывал его плакату рожки. Гена закутался в клеенку и стоял, несколько робея в присутствии преподавателей. Карелин, впрочем, времени не терял и вежливо поинтересовался у Оксаны:              — Мы вам не помешали?              Мирон хмыкнул.              — Совсем нет, — сказала женщина.              — Курильщик курильщику глаз не выклюет. Мы покурим? — Слава достал из кармана пачку.              Гена с надеждой посмотрел на Карелина, надеясь, что тот его угостит.              — Курите, — Оксана вдруг как-то жеманно мотнула плечом, — я не против. А вы, Мирон Янович?              — Вам уже есть восемнадцать, указывать я вам не могу, — отозвался Федоров. — Тем более я сам не без греха.              Гена, насколько позволяло пространство, постарался подальше отойти от учителей. Слава же стоял прямо напротив Оксаны. Пачка была новенькая, он открыл ее зубами, не отводя взгляда от преподавательницы. Такой стриптиз без раздевания. Отплюнул пластик. Оксана чуть прикусила губу. Карелин открыл пачку и протянул ее:              — Дамы вперед?              — Благодарю, — Оксана улыбнулась и потянулась пальчиками с красными коготками. Слава тоже потянулся к сигаретам. Их пальцы столкнулись.       Слава кинул пачку Гене, тут же чиркнул зажигалкой и, прикрывая рукой, протянул Оксане.              — О, а вы джентльмен.              — Да что вы. Я ж не англичанин. Простой русский парень. Как не поделиться сигаретой с дамой.              — Так уж и дамой? Неужели я такая старая?              — Это как в книгах девятнадцатого века: вы же классная руководительница, значит, классная дама. Дело не в возрасте. Дело в статусе.              Мирон смотрел на все это, и его осенило: «Он ее клеит. Карелин, сука такая, клеит Оксану». Гена, запахнувшись поплотней в клеенку, робко спросил:              — Слав, а ты мне зажигалку не дашь?              Карелин молча протянул ему предмет. Оксана очень красиво, как в рекламе, поднесла сигарету к губам, затянулась и выдохнула прямо Славе в лицо.              — Как ваше сочинение, господин Карелин?              — Пишу.              — Приносите, посмеемся всей группой.              — Я рад, что вызываю у вас смех. Это приятно — радовать женщину, — Слава кончиком языка потрогал верхнюю губу.              — Лучше бы вы вызывали у меня уважение своими знаниями, а не безумными ошибками.              — Зато я поднимаю вам настроение. Занимаю должность придворного шута при королеве, вернее, даме.              Гена смотрел то на Славу, то на Оксану, потом кинул непонимающий взгляд на Федорова. Мирон внешне сохранял полную невозмутимость. Но мысли в голове крутились всякие. Слава вообще всех учителей, с чьими предметами у него проблемы, будет кадрить? Мирон уже почти докурил, но уходить он не собирался: во-первых, тереться вдоль стенки на глазах у всех — ощущение так себе, а во-вторых, нужно было досмотреть это шоу, раз уж достались билеты в первый ряд.              Карелин стоял к Оксане слишком близко, в кино так близко стоящие герои начинали целоваться, здесь же просто прятались от дождя. Оксана облокотилась на стенку и развязала на шее завязки, плащ соскользнул с плеч. Из-под грубой прорезиненной ткани сверкнула прозрачная блузка. Карелин совершенно бесстыдно уперся взглядом в декольте. Оксана вдохнула и выдохнула и чуть прогнулась в спине, блузка на груди натянулась сильнее. Слава задергал собачку на своей адидасовке. Он выставил перед собой руку и пристроил около лица Оксаны, оперся о стенку и наклонился еще ближе. Но женщина не удостоила его даже взглядом, смотрела она куда-то вбок, грустно и томно. Звуки дождя делали сцену окончательно похожей на отрывок из нуарного фильма. Мирон докурил сигарету до фильтра, пальцы обожгло, кинул остаток под дождь, приложил пальцы к холодной стене.              — Мирон... Янович, вы же контрольные еще не проверяли? — в голосе женщины скользнула игривость.              Мирон посмотрел на Карелина, у того дернулся кадык вверх-вниз.              — Приходите, Оксана Викторовна, минут через двадцать. Мне отчет дописать надо, потом займусь проверкой, — Федоров надеялся, что к этому моменту ему удастся спровадить двоечников, и про его провал в качестве надсмоторщика никто не узнает.              Карелин пытался заглянуть Оксане в лицо:              — Оксана Викторовна, а вам моя помощь не нужна?              — В качестве кого? Юмориста? Клоуна? Подожду до следующей недели. Много смеяться вредно, морщины будут.              — Ну не знаю, а вы в каком качестве меня видите? Я вообще многое умею: полы мыть, например. Вам в кабинете шторы повесить не надо?              Оксана развернулась к Славе, окинула его оценивающим взглядом с головы до ног и хмыкнула.              Куривший как маленький паровозик Гена разрядил обстановку:              — Слав, пойдем, а то нам еще там все делать, пол мыть, цветы, а мы еще не... Он нас больше не пустит, ага... И где проект делать будем?              На лице Оксаны появился легкий флёр презрительности:              — Вот видите, вы уже к кому-то нанялись помогать. Так что торопитесь, Слава. Кактусам требуется ваша заботливая рука.              — Я буду с ними очень нежен, — улыбнулся Карелин. — Я очень нежен ко всему красивому, пусть и опасному.       Гена протянул ему край клеенки. Они накинули ее и тут же стали похожи на фантастическое четырехлапое создание, достойные представители усть-рыбинского бестиария. Как только они скрылись за поворотом, Оксана тут же подтянула плащ и крепко затянула завязки. Мирон понимал: спросить сейчас или не спрашивать никогда.              — Ты теперь Карелина к экзамену готовишь?              — Эту орясину? Ты что, нет. Я не камикадзе. С его-то пробелами он не сдаст никогда, а потом прибежит его мамаша. Я не возьмусь.              — Тогда что у вас... — начал было Мирон. На долю секунды ему вдруг в голову пришла мысль, что Карелин переспал с Оксаной. Мысль была нелепая, хотя своим поведением Слава явно демонстрировал неприкрытый мужской интерес к своей бывшей англичанке. Или это он назло Мирону. Хованский вполне мог сболтнуть, что между Мироном и Оксаной было.              — Да я его пожалела.              — Теперь это так называется? — Мирон не смог сделать интонацию нейтральной.              — Погоди, ты ревнуешь? Или ты хотел с ним заниматься? Да он тупой как пробка, школьный клоун.              — Я его преподаватель в колледже, не больше. Я же говорил, что частные уроки мне неинтересны, — солгал Мирон. — У вас просто такие... близкие отношения.              — Ревность, — Оксана прикрыла глаза. — Я его встретила после педсовета, он арку волок с Лариным. Карелин подошел, спросил про курсы подготовки к единому имперскому.              Оксана в этом году взялась вести кружок по английскому для потенциальных многобалльников (в условиях Усть-Рыбинска — тех, кто осилит единый второимперский по английскому на семьдесят пять — восемьдесят баллов). Обычно все ее частные ученики обязательно посещали этот кружок. Никого с улицы она не брала.              — Он так просился, говорил, что будет тише воды, ниже травы и...              — Ты не устояла перед его обаянием?              — Нет, мне просто нужен был мальчик для битья. Каждой группе такой нужен. А своих жалко. Карелин идеально подходит. Я все жду, когда же он сбежит, но нет. Стойкий оловянный солдатик.              — У него есть прекрасная балерина, ради которой он старается.              Оксана хмыкнула.              — Влюбляться полезно. Знаешь, говорят, способствует усвоению материала.              — Раз тебе нравятся такие обожатели, умолкаю.              Мирона терзала какая-то странная смесь ревности и обиды. Только он никак не мог разобрать, кого и к кому он ревновал. Но неприятное, едкое чувство его не покидало.              — О, а ты собственник, Мирош, собака на сене, — Оксана, шурша складками плаща, подошла к нему. — Ни себе, ни людям, да?              Мирон решил, что определился с персоналией, притянул Оксану ближе за талию.              — Просто как по нотам разыграла, да?              Мирон комкал прорезиненную ткань плаща. Оксана прижалась ближе, обхватила его за шею.              — Ты мне не муж.              — Я знаю.              — Или ты его ревнуешь?              Мирон больно схватил Оксану за руку:              — Чего его мне ревновать?              — Ну, мог бы брать с него деньги...              Мирон поцеловал ее, просто чтобы она замолчала, не ворошила, не потрошила ненужное. Оксана с удивительным пылом ответила. Как будто и не было ни этой полугодичной размолвки между ними, ни мужа у Оксаны. Они просто любовники, решившие немного пощекотать себе нервишки необычным местом для свидания. И это было правильно, привычно, нормально. Не надо было тянуться куда-то, стоя на пальцах, длинные волосы, выпуклости в нужных местах, вызывающие желание.              Сзади кто-то закашлял. Они с большой неохотой отодвинулись друг от друга, Оксана напряглась. Она не спешила поворачиваться, видимо, надеясь, что со спины ее не узнают. В этом был свой резон: плащ-палатка скрывала все детали фигуры. Мирон пригляделся. С зонтиком, нещадно выкручиваемым порывами ветра, стоял Тиньковский. Видимо, природная хищность натуры взяла вверх над благоразумием.              — Добрый день, Мирон Янович, — начал завхоз. — А вы тут с кем интересно время проводите?              — Добрый день, Юрий Олегович, да вот, вышел покурить на улицу. Блюду пожарную безопасность.              — Хм-хм, а с кем это вы тут...              Оксана обернулась:              — Здравствуйте, да вот Мирону Яновичу соринка в глаз попала. Я решила помочь вынуть.              «Языком через рот», — подумал Федоров.              Тиньковский оторопел, захлопал ртом, как рыбка, потеряв дар речи. В эти секунды Мирон понял, что он и не знал ни о какой другой жизни завхоза, кроме как о школьной. Тиньковский был человеком-функцией, роботом без личной жизни, очень странно, что ни одна из дам постбальзаковского возраста, которых в школе был основной контингент, не попыталась окрутить видного завхоза. А может быть, и пытались, но завхоз не сдался. Юрий Олегович смотрел на молодых учителей английского несколько растерянно.              — Ну, вы это, смотрите, да. Во внеучебное время... Дети...              — А что такого в том, что я помогла коллеге вынуть ресничку? — спросила Оксана, сдувая с пальца что-то невидимое.              Тиньковский покачался из стороны в сторону, попал под струю холодной воды с крыши, ойкнул.              — Дело-то, конечно, это самое и прочее. Не балуйте, короче говоря!              — Юрий Олегович, — Оксана опять потянула вниз завязки плаща, — мы что вам, пятиклассники, право слово? Я замужем, Мирон Янович тоже, как и вы, был женат.              Зонтик дернуло, вывернуло кишками наружу, Тиньковский не удержал, и предмет полетел куда-то в сторону кустов. Завхоз бросился за ним.              Оксана стянула с себя плащ и протянула его Мирону:              — Накройся и побежали в школу, а то этот старый сухарь нам еще вздумает мораль читать.              Мирону дважды повторять было не надо. В предбаннике Оксана цивильно стянула плащ, выступила из рыбацких сапог и взяла их за голенища. Из смешного гномика она превратилась в учительницу из эротических клипов. Зашла в пустую раздевалку для пятых классов (они учились в первую смену), пристроила сапоги у стены, развесила плащ, чтобы тот просох. Мирон стоял, цепляясь пальцами за крючки.              — Ты зайдешь после?              Оксана повернулась, повела плечом и улыбнулась:              — Конечно, Мироша, зайду, я же обещала. Помогу тебе с работами.              По дороге в класс Федоров решил зайти в туалет, чтобы дать двоечникам еще пару минут форы. Тем более только в этом туалете для мальчиков была кабинка с закрывающейся дверкой. Тиньковский сделал ее, скрипя зубами, по просьбе пожилого преподавателя черчения, которому бегать в учительский туалет на первый этаж явно не хотелось, как и не хотелось трясти спущенными штанами перед школотой. Ну и пока шла вторая смена, Мирон не очень хотел, чтобы рядом с писсуаром с вываленным наружу членом его застал какой-нибудь школьник. В Англии бы это вызвало скандал и обвинение в педофилии, во Второй Имперской это особенно никого не волновало.              Выйдя через минуту из кабинки, Мирон увидел у умывальников знакомую фигуру. Карелин, сложив с десяток пластиковых бутылок в одну раковину, пропихнул огромную бутылищу под соседний кран, откуда тонкой струйкой текла вода. Мирон подошел к третьему, свободному, умывальнику. Покрутил. Ничего. Рачительный Тиньковский подключал все краны только к приезду комиссии. Уходить с немытыми руками как-то не хотелось, да и чего ему уходить. Сейчас Карелин закончит со своей бутылью. Мирон встал рядом, щелкая ногтем по фаянсовому боку раковины.              — С облегчением вас, Мирон Янович, — сказал Карелин елейным тоном.              — Спасибо.              — Как там Оксана Валерьевна?              «Сам у нее спроси», — хотел было огрызнуться Федоров, но решил: зачем обострять конфликт. Они же взрослые люди.              — Расхваливала тебя за успехи в английском, какой ты хороший и старательный ученик.              Карелин посмотрел на Мирона, сощурившись, потом принялся двумя пальцами наглаживать горлышко бутылки:              — Серьезно?              — Ну, по крайней мере, ты ее веселишь. Хорошее начало. Располагает к себе женщин.              Слава опять посмотрел искоса:              — Мужчин тоже располагает?              — Ты, главное, старайся, а там и до пятерки за экзамен, может быть, досмеетесь.              Слава покрутил пластиковое колечко вокруг горлышка бутылки, повернулся к Мирону, намереваясь что-то сказать. Вода наконец хлестанула из бутылки, Карелин фыркнул, полез вынимать, отнес на подоконник. Мирон намылил руки. Слава стоял с бутылкой тут как тут. Мирон не торопился, мыл руки, как хирург перед операцией. Вода, оказывается, шла, если ее открыть, вполне бойкой струей, а не тянущейся соплей. Вымыл руки, можно и лицо умыть, и рот прополоскать. Он бы даже, наверное, попытался и нос промыть, как многие делают в ванной, но такую процедуру находил очень неприятной. Карелин стучал пустыми бутылками одной об другую.              — Да что вы там долго? Она вам на лице посидеть, что ли, успела? Вроде на три минуты вас оставили.              Мирон закрутил кран, повернулся всем корпусом к Карелину. Назревающий скандал испортил Гена, зашедший в туалет с ведром:              — Я все, — и взглянул на Федорова. — А ты только одну бутылку наполнил?              — Да тут... Ходят. Умываются.              Мирон смерил Карелина неприязненным взглядом и пошел в кабинет. Гена делился со Славой мудростью:              — Ты можешь из батарей воду наливать. Она все равно остынет на подоконнике.              — А если каждый дежурный так делать будет? Завоздушим систему.              Мирон долго дергал дверной ручкой в надежде, что его подопечные успеют убрать улики, зашел в кабинет — все сидели красные, с кипой исписанных листочков.              — Сдавайте работы, — сказал он спокойно, как будто ни он, ни ученики не поняли, что все было сделано специально.              — Еще пять минуточек, — завел кто-то привычную волынку, но без особой надежды.              Федоров постучал карандашом по столу и вздрогнул. Жест был совершенно не его, так делали советские учительницы в его питерской школе. Маска прирастала все сильнее и сильнее, к концу третьего года у него, наверное, появится шаль. Ученики зашуршали листочками и потянулись вереницей к учительскому столу.              — А за исправления снижать будете оценки?              — За замазку?              — Я зачеркивал только.              — Я не по порядку задания писал, так можно было?              — Когда оценки скажете?              — Можно я не буду сдавать, я плохо написал?              Листочки в клеточку, в линеечку и один лист А4 легли на учительский стол. Школьники еще немного прошуршали, собирая вещи, но уже к учителю не обращались. Ритуальное нытье было закончено. Через несколько минут кабинет опустел. Федоров сладко потянулся. Работы надо проверить сейчас, иначе дома он за них так и не возьмется. Мирон почти три недели не мог проверить работы одиннадцатого класса, откладывая чтение сочинений на потом. Дома его разбивала паразитическая лень. Иногда он читал, тупил в интернете, переписывался с несколькими чуваками из поэтической тусовки – Игорем и Женей, активно троллил на форуме. Раз уж в «Эксмо» ему не пробиться, то пусть хоть такие же любители «уличной» поэзии его читают. Мирон работал над набросками, но выкладывать их не спешил: надо делать так, чтобы бомбануло у всех, как на Чернобыле.              Разбирать прыгающий подростковый почерк было сложно. Ученики почему-то старались писать курсивом, хотя сами англичане, поддавшись американскому влиянию, давно уже «печатали». Курсив был еще к тому же написан по русским правилам. Мирон вздыхал, боролся с желанием запульнуть все эти бумажки в мусорное ведро и поставить рандомные оценки. Но так делать было нельзя. Теперь контрольные собирались и подшивались в специальное дело ученика. Новые правила. Федоров достал замазку и синюю ручку, воровато замазал несколько особенно вопиющих ошибок в контрольной, исправил на правильные ответы. Вывел натянутые, худосочные тройки. Топить несчастных в усть-рыбинском болоте ему не хотелось.              В дверь постучались. Мирон успел смахнуть замазку в стол. Оксана подошла к нему, встала за спиной, положила руки ему на плечи, погладила.              — Ну, как контрольные?              — Троечные.              Оксана наклонилась ближе, прижимаясь грудью к спине, взяла посмотреть случайный листочек.              — Н-да… Печальное зрелище.              — Хочешь обсудить уровень знания английского? Посетовать на молодежь? — Мирон накрыл ее руки своими.              — Если ты хочешь.              Мирон чуть толкнул Оксану затылком, поднялся со стула, повернулся и притянул женщину к себе.              — Ну, так ты хочешь?              Оксана улыбалась:              — Может, лучше обсудим новые материалы для внутричетвертной диагностики?              Мирон вдохнул, выдохнул, полез рукой под юбку. Хотелось здесь и сейчас, прямо на этом столе, без долгих предисловий. Но, скорее всего, Оксана поманит, поиграет, и надо будет звать ее домой. Купить бутылку вина, какие-нибудь «Рафаэлло» и, наверное, даже цветы. Оксана отыграется на нем по полной за полугодичный игнор. Мирон был не против поухаживать за девушкой, но денег было просто в обрез: пришли какие-то бумажки за квартиру, «налог». Мирон, не разбираясь, заплатил, а то еще отнимут в пользу какого-нибудь банка. Так что порадовать Оксану он мог разве что букетиком из осенних листьев.              — М-м-м, чулки, да?              — Да.              — Нравится чувствовать себя развратной училкой? — Мирон потрогал краешек прорезиненных кружев и на удачу повел уже между бедер.              — Нравится! — Оксана не отталкивала, не вырывалась, только чуть раздвинула ноги и потянула юбку выше.              А потом Мирон трогал пальцами там, где должна быть хоть какая-то ткань, но ее не было, даже намека. Только теплая, влажная, гладкая плоть.              — Ты что, и белье на работу не носишь? — надо купить «Рафаэлло», а лучше эклеров в «Севере».              Оксана уже вцепилась ему в пряжку ремня.              — Ну я знала, чем все кончится. Ты же, Мироша, такой... — Оксана облизала губы и потянулась к банту на блузке. — Такой похотливый.              Мирон задрал уже юбку так, что она скрутилась на талии, посадил Оксану на стол, прямо на работы, которые только что проверял.       Оксана быстро расстегивала мелкие пуговички, потом подняла глаза:              — Изголодался, да? Тяжело на два фронта играть?              Вжикнула ширинка. Блузка скользнула с плеч блестящей шкуркой на пол.              — Ты с московской подружкой своей скайпишься или дрочишь на светлый образ?              — А-а-а, Хова тебе растрепал, — фантомная когтистая лапа, пережавшая горло, растаяла. — Письма пишем.              — Голубиной почтой шлешь?              — Почтой Второй Имперской. Ревнуешь?              — Ты мужчина свободный...              Мирон полез её целовать, чтобы больше никаких вопросов. Скорее придется ограничиться чужой рукой, вряд ли его дама расщедрится на минет. Презервативов-то у него не было. Оксана вытащила из бюстгальтера квадратик из фольги.              — Не смотри на меня так, котик, это не мое. Это я в столе у Ларина нашла. Он, видимо, поебывает кого-то на отработках вечерами. Надеюсь, в этот раз совершеннолетнюю, — женщина стянула с себя кружевной пуш-ап и легла на столешницу, прогибаясь в спине.              — Что ты копаешься, Миро-ош, разучился за пару месяцев воздержания, да?              — С чего ты решила, что воздержания?              — Ну с кем ты тут будешь спать? Тут один колхо-о-оз... — Оксана помяла напоминающий вишню сосок. Мирон накрыл второй губами.              — Может быть, я тоже студенток трахаю, — Мирон поднялся до шеи. Оксана уже была достаточно мокрой. Она сама терлась о его пальцы. Мирон трогал ее, не пытаясь ласкать клитор или ввести пальцы глубже.              Оксана привстала вдруг на локте, посмотрела на него без поволоки:              — Ты хороший человек, Федоров, ты не ебешь студенток.              — Я ебу студентов, — шутка была так себе, очень на грани, но хотелось.              — Ага, английским прямо в мозг. Ну котик, ну не тяни, — хныкала Оксана наигранно, как в порно, но ей так нравилось. В своем воображении она казалась себе коварной соблазнительницей, секс-бомбой, что в целом соответствовало действительности.              Стол мерно поскрипывал. Пот стекал со лба, падая в ложбинку меж грудей, где притаился золотой крестик и медальончик со знаком зодиака. Оксана мяла в ладони контрольные. Она начала тягуче постанывать. Сначала еле слышно, а потом уже все громче и громче. И если бы они делали это дома, то проблем бы не было. Мирон зажал ей рот ладонью.              — Тихо, ты что, хочешь, чтобы вся школа сбежалась...              Оксана назло, кажется, стонала ему в руку.              — Ты дверь хоть закрыла?              Оксана моргнула. Нарощенные ресницы описали траекторию вверх-вниз. Острые гель-лаковые ногти вкогтились Мирону в бедро. Он охнул, убрал руку. Мирон взял ее под бедра поудобнее и начал размеренно, как пишут в плохом порно, драть. Оксана красиво металась по столу. Честно говоря, Мирону было все равно, закрыта дверь или не закрыта. Это даже заводило. Хотя, если быть реалистом, Оксана же шла сюда с вполне определенной целью, значит, закрыла. Да и поздно уже, все в субботу должны были по домам разойтись. Но ощущение, что кто-то там, в коридоре, может быть, пялится на них в замочную скважину или, наоборот, прислушивается, добавляло остроты. Листочки с контрольными были безнадежно испорчены: порваны, пропитаны потом, непотребно измяты. Ну и хрен с ними. Никто и так больше тройки не заработал. А портфолио... Скажет, что забыл, потерял. Оно того стоило.              Оксана осоловелая сидела на столе в одном чулке, второй скатался к щиколотке, и держала в руках лифчик. Мирон чувствовал себя ничуть не бодрее, но довольным. Наконец-то он понял Оксану. Молодая, красивая, пышущая здоровьем и сексом женщина, и с кем ей тут в Усть-Рыбинске трахаться? Замужество явно носило статусный характер. Оксана пахала, как стахановец в забое, без передышки. В первой половине дня — школа, во второй и все выходные дни — ученики. Успешная бизнес-леди, но ее заслуги тут некому было оценить. А часики-то тикали. В столицу каждый месяц приезжают вагоны молодого «мохнатого золота», многие из которых еще не перешагнули порог совершеннолетия. А Оксана через три-четыре года на московском рынке невест будет покоцанной провинцией училкой, и в лучшем случае ей стоит надеяться на внимание сына маминой соседки по даче (Толик-импотент) или лысеющего разведенца — борца с алиментами. Молодость уходила сквозь пальцы, ускользала и рассыпалась, бег времени не остановить, можно было лишь урвать свое.              Оксана застегнула бюстгальтер под грудью, повернула его на сто восемьдесят градусов и надела лямки, потянулась к лежащей на полу блузке. Надела ее неторопливо, аккуратно застегнула все пуговицы, бант завязывать не стала, просто перекинула ленты друг через друга. На каблуках Оксана стояла немного неуверенно. Ноги дрожали. «Это я ее так!» — мелькнула в сознании Мирона самцовая мыслишка. Оксана раскатала обратно сбившуюся на талии юбку, попыталась пригладить ткань, но можно было не стараться. Мирон запихнул листочки в стол с надеждой, вдруг часть можно будет спасти.              — Я за сумкой схожу, — хрипло сказала Оксана.              — Я кабинет пока проветрю.              Женщина вернулась через пять минут: свежая помада на губах, припудренный носик. Мирон потирал бедро. Под толстой тканью джинсов саднило. По лестнице Оксана пошла первой, не терпелось добраться до оставленного в раздевалке плаща, чтобы скрыть «следы преступления». Мирон шел сзади, позвякивая ключом. У раздевалки в полутемном коридоре замерла неразлучная теперь парочка «Славочка и Геночка». Слава обернулся на учителей. Рот у него приоткрылся, лицо окрысилось, он разглядывал неприкрыто, как сказали бы в романе девятнадцатого века, бесстыдно. Геночка был увлечен телефоном. Мирон понимал, как они выглядят со стороны: пошло. Он весь изжеванный, а уж Оксана: мятая юбка, распущенный бант, обновленная дрожащей рукой и не совсем по контуру помада. Учись, малек, что такое настоящий секс. Не было у тебя никогда настоящей женщины, только твои ровесницы, поди, максимум какая-нибудь старшачка с третьего курса дала. Выкуси, Слава и не лезь к чужим самкам. Не ты тут альфа. Гена гыкал и похрюкивал, глядя на экран телефона. Карелин придерживал его за плечо. «Да-да, Слава, пухлощекие рыжие мальчики это твоя тема, настоящие женщины — нет. Подо всех бы лег, наверное, будь твоя воля, проблядушка ты. Оксанины бы туфли бы целовал и…» Оксана, шелестя складками плаща, по-королевски выступила из раздевалки.              — Мирон Янович, проводите меня по темноте до дома? — Оксана поправляла прическу, глядя на себя в зеркало. Это означало, что продолжение будет, но уже в удобной двуспальной постельке с хорошим ортопедическим матрасом.              Слава пихнул Гену в бок.              — Ну, пошли, что встал, а? Потом досмотришь.              — Да немножко осталось.              — Пошли!              Слава приобнял Гену за плечи и потолкал к выходу. Потом все-таки обернулся на учителей и, глядя на Оксану, со сладкой улыбочкой сказал:              — Добрейшего вам вечерочка, — а потом уже зыркнул на Мирона злобно. Ревниво, как будто Мирон был драконом, уносившим в свою пещеру принцессу, которую просватали за Карелина.              Федоров выпрямился, хотелось развернуть плечи, стать больше, надуться. «Иди-иди, мальчик, тут взрослые общаются про свои взрослые проблемы. И не залупайся на чужих женщин». Взгляд Мирона Карелин выдержал. Ноздри у него раздувались, губы дрожали, как будто он еще что-то собирался сказать — добавить, например, что слышал, как Оксана с Мироном занимались сексом. Носил, поди, ведра выливать в женский туалет и мог услышать. В голове немедленно возникла картинка: стоящий на коленях у кабинета английского Слава, вслушивающийся в происходящее за дверью и сжимающий себя через спортивные штаны. Картинка оказалась на удивление острой. Шибанула по нервам. Мирон почувствовал, что ко второму разу он будет готов уже совсем скоро. На Карелина он смотрел прямо, глаз не отводил. Слава же вдруг отвернулся. Были ли у него вообще девушки? Нет, явно были. Целовался Карелин вполне умело. Вдруг пахнуло в лицо фантомом жаркого лета. Мирон вспомнил, как стоял в этом же коридоре в мятой рубашке, с квадратной головой от жары и наркотического отходника. И память вдруг до мельчайших подробностей выдала запах пахучей хвои, колкость ледяной воды, жар песка, спину с проступающими позвонками, на которых фальшивыми веснушками налипли песчинки. И стало вдруг остро и пряно во рту. Все, что случилось в августе, в новой квартире, так зло и скомканно, должно было случиться июльским вечером в прожаренном солнцем деревянном бараке. И оправдаться было бы легче: «Наркотики, дружок, мы сами не ведали, что творили». И расставание на месяц воспринялось бы Карелиным проще, легче, и все кончилось бы без драмы и волчьих взглядов. И Мирон был бы нежным, да и вообще, может, дальше поцелуев дело бы не ушло, и не сидела бы вся эта история как гвоздь в ботинке.              Уползший вперед Геночка заныл:              — Слава, ну чего ты! Копаешься, а сам телефон забрал. Я бы уже давно все досмотрел. Давай скорее, а то нам еще идти, а мне мама сказала дома в пять быть. Ей в парикмахерскую, а мне с сестрой сидеть.              — Каблук ты, Гена. Пошли.              

***

      После второго раунда Оксана пошла плескаться в душ. Мирон лежал, подложив себе под спину вторую подушку, и пялился в телевизор. Там диктор вкрадчивым голосом рассказывал что-то про павианов, как они живут в стадах по сто особей, как хорошо во время эволюции приспособились отбиваться от жизненных опасностей сообща. Мобильный Оксаны затренькал.              Мирон крикнул:              — У тебя телефон!              Послышался крик из ванны:              — Я потом перезвоню. Сопляки, наверное, опять разболелись и завтра прийти не смогут. Все равно сдеру с них депозит.              Мирон смотрел на экран, где павиан Сол рулил своей стаей. А все-таки у них, пожалуй, честней, чем у людей, ебут только тогда, когда готовы потом помочь. На экране Сол с рычанием гонял обезьян-первогодок. Вот нагнал одного, прижал лапой к земле и, оскалившись, рычал. Проштрафившийся юнец полз, выставив зад. Стая с одобрением гоготала.              Оксана вышла из душа, завернувшись в белый халатик, пальцами похлопывала по лицу, чтобы крем лучше впитался. Без боевого раскраса и порнолоконов Оксана нравилась Мирону больше. Он вдруг вспомнил, как его раздражали многочисленные скляночки-баночки, которые жена расставляла у зеркала. Часовые красоты. Они занимали все пространство, его бритву и дезодорант было уже некуда приткнуть. Еще и пену для бритья его воровала. Мирон ощутил острый укол тоски. Теперь-то ему можно было хоть всю ванную заставить чем угодно, а было нечем и не надо. Обжитой мир чужой, семейной квартиры вызывал зависть. Не то чтобы он стремился к мелкобуржуазной жизни. Все эти поездки в «Икею» и прочие мероприятия по укреплению семейного очага были нудными занятиями. Одному с таким справляться легче. Никто не ебал ему мозг своей чепухой и обидками, таких проблем у него не было, но и заботиться ему было не о ком. Но все равно в душе после развода возникло удивительное чувство пустоты. Хорошо, что он во Второй Имперской, а то в Лондоне он привык ходить в магазин и покупать один вишневый, один манговый йогурт, который был на двадцать пять пенсов дороже, зато Маша его очень любила. А еще он без подсказки знал, что надо купить тампоны OB procomfort normal, если Маша попросила «Таблерон» и «Адвилл». Это какая-то вообще совершенно не мужская фигня, довольно омерзительная, если посмотреть со стороны. Но ему нравилось. По утрам его всегда ждал двойной кофе, и если Маша ходила в магазин, то всегда добиралась до самого дальнего — польского, где был творог, подходящий для сырников, которые она на дух не переносила, а Мирон любил. Сколько вообще непонятной и часто ненужной хуйни знаешь о человеке, с которым спишь и живешь, а потом, когда все заканчивается, ты все помнишь. Всю это хуйню, все эти ненужные мелочи, подробности, которые, как обрезки ногтей, впиваются в ворс твоей памяти.              — Ты чего завис? — Оксана с интересом разглядывала его.              — Да задумался про обезьян, — отозвался Федоров.              Оксана взяла с тумбочки тюбик крема, выдавила его себе на руки и принялась размазывать до локтей.              — Дроздов молодец, интересно рассказывает.              — Кто? Тут же про обезьян, какие дрозды.              — Ну диктор, Мирон! Он еще в «Мире животных» вел, такая передача была. Музыка такая: та-ра-ра-ра-а, — Оксана напела мотив.              Мирон опять чувствовал себя как проваливший задание шпион. Ну не мог он знать все, что творилось во Второй Имперской Федерации, несмотря на постоянные визиты в Питер. Какие-то куски культурного кода были им утрачены.              — Я Animal Planet смотрел.              — Ну он пару лет назад в реалити-шоу участвовал. «Последний герой». С каким-то современным поэтом, то ли Шкет, то ли Децл.              Мирон фыркнул, выскочку Толмацкого он презирал. Оксана взялась за телефон, вдруг она быстро переменилась в лице.              — Мирон, тебе, думаю, пора.              Федоров, которому хотелось полежать недвижимо, вздохнул.              — Слушай, правда, у меня муж. Мы хоть сейчас не вместе, но он приедет скоро. Так что ты иди, а? Чтобы без скандала.       Оксана пошла на кухню. Фыркнула газом плита, загремели в холодильнике кастрюли. Мужа готовились встречать ударной артиллерией — борщом и котлетами.              То ли температура на улице сильно упала после дождя, то ли у Мирона после теплой постели зуб на зуб не попадал. Он дрожал. Еще и есть хотелось страшно. Мирон бы и сам от борща со стопочкой водки не отказался. К русской кухне он презрения, свойственного многим эмигрантам, не испытывал. Борщ, блины, котлеты — нормальная еда. Не говоря уже о расстегаях и пирожках. Кстати о них. Пакет из столовой остался в школе. Нужно было забрать. За воскресенье они запарятся, и кабинет пропахнет капустой.              Был седьмой час, но в спортзале горел свет. Младшие классы готовились к районному строевому смотру. Послышался баян, кто-то долбил ногой об пол, чтобы был слышнее ритм:              — И раз! И два! И три! Пошли! Расцветали яблони и груши...              — Поплы-ы-ы-ы-ли-и-и туманы над рекой, — нестройно затянул хор детских голосов.              Мирон взял ключ у охранника и поднялся в кабинет. Пирожки он съест сейчас, пойдет в учительскую, вскипятит чайник и съест. Пакета на столе не было. Ни в мусорке, ни в столе, ни под батареей. Последний раз злосчастные хлебобулочные изделия радовали его своими ароматами, когда он собирался пойти покурить. А после он пакета и не видел. «Сожрали, как есть сожрали! Липин, гаденыш, поди, первый начал! То-то они такие тихие были и покладистые. А еще им тройки хотел поставить! Все пары получат, сучата». Мирон долбанул ладонью по столу. Но злость пришлось унять. Это было даже смешно: объели его, троглодиты. Наверно, ждали пересдачи с утра. У них-то тут утром два урока: физ-ра да ОБЖ, на столовку денег родители не дают, вот и проголодались. И как докажешь, что это Липин? Может, та двукосая хныкалка или еще кто.              Мирон закрыл кабинет и побрел домой. «Десяточка» все еще стояла во мраке. Придется выбирать: или соевые сосиски с какой-нибудь овощной консервой, или прогулка по полутемным улицам, залитым водой. Мирон набрал банок летом по акции впрок, почему не догадался купить сигарет? И что же он не покурил у Оксаны? У той-то, поди, дома блок припрятан. Он шел вдоль человейников, разглядывая зажигающиеся окна. Семьи садились ужинать, сбредались к столу любящие, ненавидящие, раздражающие, волнующиеся друг за друга люди. И вон в том доме на десятом этаже в семьдесят второй квартире тоже, наверное, садились ужинать. Сначала суп, потом горячее, а затем уже десерт.              Дома Мирон перебирал банки: оливки с косточкой — это откуда взялось тут, белая фасоль — жесткая как черт, хоть и консервированная, кукуруза — слишком хорошая для Второй имперской, надо поберечь, зеленый горошек. Мирон провел по знакомой вмятине на боку. Карелин уронил банку, прикладывая к многострадальному глазу. Криворукий во всем, как есть. Мирон с раздражением задвинул горошек в глубь шкафа. Фасоль можно на крайняк с кетчупом пожарить. Как оказалось, белая фасоль плюс кетчуп плюс нагревание не делает блюдо похожим на английский завтрак. Мирон давился, но ел, стараясь побольше закусывать хлебом. Тосты ему хотя бы удались.              Весь вечер Мирон промучался резями в желудке. Хуже стало ночью. Часа в три утра Мирон, легший час назад, проснулся. Он стал задыхаться, подскочил, открыл окно, долго дышал. Сердце колотилось как безумное. «Ничего-ничего, в понедельник к третей паре, значит, часам к трем дня меня хватятся, если помру». Ему рисовались в воображении инфаркт и остановка дыхания. Воздух шел в легкие с трудом. Мирон смотрел в темный потолок и думал, что если он умрет в Усть-Рыбинске, да еще так глупо, то родителей это добьет. Наверно, тут какие-то выхлопы с заводов, и у него теперь рак. Или это сердце? Под левой лопаткой щемило и отдавало под левую ключицу. Уснуть не получилось. Лежал с открытым окном. Все воскресенье провел праздно: читал симптомы рака легких, под это дело подошел еще и саркоидоз и проблемы с сердцем. К сигаретам не прикасался. Вторую половину дня, с ужасом понимая, что день утекает в песок, поехал в районный центр и слонялся по городку. Ночью опять спал плохо. Представлял, как он лежит в усть-рыбинской больнице, у него выпадают волосы, брови и почему-то зубы, а вот уже по устоявшемуся декабрьскому снегу его несут на унылое кладбище. Священник читает по нем псалтырь. «Так он же неверующий был», — шипит на ухо психолог. «Положено так!» — отвечает Белла. Неровные ряды скучающих учеников. Никто не плачет. Конечно, похороны лучше, чем школа, но лучше бы дома поспать. Речи, венки. А вот у кладбища тормозит машина, и из нее выходят папа и мама. А его уже закопали. И снежинки ложатся на комья глины.              Утром Мирон встал до рассвета и пошел сдаваться к терапевту. В понедельник, после выходных, страждущих было много. Мирон тихо сказал, потому что было стыдно до жути:              — Кажется, у меня сердце болит.              — У такого молодого? Сердце? Пили?              — Я еще и задыхаюсь.              — Ой, не делайте мне голову, — медсестра сортировала карточки быстрыми движениями, как у крупье. Но талончик Мирону дали.              Терапевт долго елозила холодным стетоскопом по груди.              — Курите?              — Курю.              — Бросайте, но задыхаться будете полгодика.              — Вы что, я не могу. Я учитель в школе. Мне спать надо.              — За сном — это к психиатру, а у вас недолеченный бронхит. Это точно. Сдайте рентген. Температура есть?              — Есть, — соврал Федоров, понимая, что тут его лечить, кажется, не будут.              — Дам вам на неделю освобождение. Дома посидите, поделаете ингаляцию.              — Это точно не легкие, не рак?              — Ну, за это может ручаться только ПЭК.              Мирон в этот раз сидел в рентгеновский кабинет часа два. Потом его на двадцать секунд прижали к холодному металлу и готово.              — А когда за результатом.?              — Дня через три.              Хотелось курить. Под лопаткой болело еще сильнее, уже и не повернуться было, левая рука онемела. Хованский позвонил Мирону.              — Деньги дают, ты придешь?              В конце туннеля появился свет:              — Да, заскочу, я из поликлиники.              Мирон набрал маму.              — Привет, да ничего не случилось, просто я хотел узнать фамилию того кардиолога, что на бабушкиных похоронах был. Мне коллеге по работе мужа нужно отправить.              Мирон получил зарплату, сказал о больничном, выслушал холодное пожелание здоровья от завуча (программа-то летит) и побежал на маршрутку.              Кардиолог Эдуард Евгеньевич имел практику в дорогой частной клинике Петербурга, конечно, к нему можно было попасть и государственным образом, но месяца так через три. Мирон выложил четыре тысячи за прием. Эдуард Евгеньевич был в кабинете не один. При нем крутился какой-то юный рыжий врачик и медсестра как с плаката советской поликлиники: плотная, дебелая, улыбчивая.              — Так-так-так, на что жалуемся, молодой человек?              Мирон начал рассказывать. Кардиолог посмотрел на листочек с данными.              — Федоров? Янович? Простите, вы не родственник Яна Федорова?              — Да, это мой отец.              Кардиолог улыбнулся:              — Знаю вашего папеньку, но видел его последний раз, — улыбка сползла с лица, — при печальных обстоятельствах. Как он?              — Да все неплохо, — ответил Мирон. — Лекции, студенты.              — Он говорил, что вы в Сити теперь работаете.              Мирон кивнул. Рассказывать о своей позорной жизни в Усть-Рыбинске не хотелось.              — Сюда приехал наследство бабушкино оформлять.              — Правильно-правильно. Дело нужное.              У Мирона сняли кардиограмму, опять отправили на рентген, проверили сахар, сделали дыхательный тест, УЗИ сердца, и после того, как у него в кошельке осталось только пятьсот рублей (Мирон отдал всю зарплату и остатки денег, полученных за переводы), Эдуард Евгеньевич сказал:              — Рука — это, конечно, защемление нерва. Вы тут физической активностью не занимались никакой?              Мирон вспомнил, что именно левой рукой он упирался в стол во время секса с Оксаной.              — Сердце здоровое, нужно бы сделать холтеровское суточное мониторирование и тест с нагрузкой, но...              Рыжий врачик подобострастно подсунул ему документы.              — Так, ну легкие чистые. У вас бронхит, а как постоянный курильщик задыхаться вы будете месяца три.              — Может, мне тогда курить?              — Бронхит нужно лечить.              — Как?              — Ингаляции вам помогут.              — А сон? Я же задыхаюсь.              — Ингаляции. Можете спрей для астматиков попробовать. А за сном — это к нашему прекрасному сомнологу. Мониторинг сна. Таблеточки. Хотите, я вам валиум пропишу?              — Э-э-э, спасибо.              — «Спасибо, да» или «спасибо, нет»?              — Да, прописывайте, — Мирон махнул рукой. За рецепт с печатью с него взяли в кассе еще сто рублей.              — Когда в Лондон?              — По обстоятельствам.              — Передавайте привет папе.              — И от меня, — вдруг подал голос рыжеватый доктор.              — Хорошо, а вы кто?              — Я Кирилл.              — Кирюша мой сын. Ян в свое время отговорил Кирилла учиться в Лондоне. Ну и правильно, сейчас он у профессора Секацкого стажируется, а вечерами вот у меня. Поедет в аспирантуру в Израиль.              Мирон готов был укусить себя за руку. Кирюша, конечно, кто бы мог подумать! Они тогда приехали в Петербург на каникулы, Мирон должен был идти в выпускной класс. Отец вернулся из гостей, чуть подвыпив, но пошел помогать маме на кухне. У них был семейный ритуал: папа мыл посуду, мама вытирала. Яна успокаивали простые механические действия, во время совершения которых можно обсудить прошедший день. Тогда отец жаловался на какого-то врача, который буквально требовал с него написать рекомендательное письмо его сыночку, который грезил о Лондоне. «Но у того никаких математических знаний, да и вообще никаких знаний ни в одной области. Полный ноль», — возмущался отец, не любивший захребетников. Так еще и бабушка потом давила, что «Эдику надо помочь», но отец, дороживший собственной репутацией, наотрез отказался. А вот теперь Кирилл Эдуардович и его папенька обогатились на двадцать тысяч рублей.              Мирон вышел на улицу Марата. Уже было темно, в Усть-Рыбинск возвращаться поздно. Он пошел пешком, через облетающий сад на Пионерской площади вышел на Гороховую, вдалеке блеснул кощеевой иглой шпиль Адмиралтейства. Потом какими-то задворками он добрел до Юсуповского сада, а там и до квартиры было уже рукой подать. В голове впервые выкристаллизовалась не просто мысль, а мысль-действие. Ему нужны деньги. Нормальное количество денег, если они не решат все его проблемы, то хотя бы язву он под конец своего злоключения не получит. Квартиру нужно продавать, а чтобы продать, ее нужно оформить. Для оформления нужны деньги, и опять замкнутый круг. На глаза попалась размокшая газетка «Сниму-сдам». Утром он набрал номер.              Риэлторша была полная, но для восьми утра очень бодрая. Она осмотрела квартиру, проверила краны, залезла прощупала батареи.              — Ну, если эти хоромы отмыть, отремонтировать, то можно сдавать как элитное жилье.              Мирон вздохнул:              — Максимум, что я могу обещать — это генеральную уборку и спрячу все личные вещи в большую комнату.              — Может, эти книжки вообще выкинуть? Чего пыль копить? Тогда поставите нары и сдадите мигрантам.              — Этого я тоже не хочу. Две комнаты из трех сдам каким-нибудь студентам.              — Только славянам. И лучше студенткам, но чтобы были из госвуза, и просите копию зачетки.              — Зачем?              — А вдруг проститутки. Можем показы хоть завтра начать.              — Дайте мне все-таки два дня на уборку.              Мирон решил провести больничный с пользой. Устроил себе маленькие каникулы в Питере. Сходил к нотариусу, начал сбор документов. Два дня, закупившись дешевой бытовой химией, отмывал квартиру. Запылилась она порядочно. Пылесос дала Зоя Тимофеевна. С ней он попил чаю. Старушка сетовала на дороговизну билетов в консерваторию, поражалась наглости министра Серебринского, который губит музеи, и вспомнила молодость, когда молодежь хлебом не корми, а дай сходить в Эрмитаж. Расспрашивала Мирона, видел ли он, как поет павлин, и был ли в золотой кладовой. Он заверил, что, конечно, как настоящий петербуржец — не был. «Надо сходить, позовите девушку на свидание: красиво и недорого, а в зале искусства Индии никого нет и можно целоваться».              Вечером после установки замка на комнате, куда Мирон стащил все личные вещи, риэлторша привела трех девушек и папу одной из них. Студентки — первокурсницы университета промышленных технологий и дизайна, в общаге им было плохо и шумно, они были готовы заехать хоть сейчас. Мирон сторговался на следующее утро. Полночи собирался, отбирал книги, которые возьмет с собой. То набивал спортивную сумку, то выкладывал обратно. Это расставание было необходимо. Это развяжет ему руки. Соскучится по городу, будет приезжать, если надо, на первой маршрутке, а потом уезжать домой. Есть же хостелы, наконец, друзья и родственники. Так будет легче оборвать связь с квартирой. Сейчас сюда вселятся эти студентки, и призраки прошлого покинут это место, разве что будут иногда залетать в заставленную вещами библиотеку. Куда ее потом девать? Не тащить же в Лондон.              Девушки приехали со своими баулами, фикусом и крыской в клеточке ровно в три часа. Они с восторгом пялились на прихожую, тренировались открывать и закрывать замок, спрашивали про газовую колонку. Мирон забрал с собой все-таки с десяток книг, не самых важных, но самых любимых. Девушки толпились в прихожей, улыбались, приглашали их навещать. Они были в восторге от обретенной ими практически бесконечной свободы.              Мирон попросил остановиться водителя маршрутки у больницы. Вышел. Терапевт еще принимала. Он поднялся к ней без талончика:              — Выписывайте меня, пожалуйста.              — Что так?              — Температуры нет, по работе скучаю.              — Похвально в вашем возрасте. А то бездельники кругом.              Мирон на самом деле понял, что без работы за три дня стеночка поглотит его. Шумный ток ученической крови заставит его сердце биться веселее.              В пятницу Мирон обедал в столовой. Верочка, победившая пятиклашек в борьбе за пирожок, пробиралась к столам. Увидела свободное место рядом с Мироном и жеманно спросила:              — У вас свободно, Мирон Янович?              После того скандала из-за листовок между ними сохранялось отстраненное перемирие. Федоров понимал, что мстительная секретарша только выжидает возможность, чтобы пырнуть его в бок.              — Пожалуйста, — Мирон подвинул ей табурет поближе.              Вера разломила пирожок, понюхала начинку, прикусила:              — А вы, значит, на каникулах в Нижний поедете?              — М-м-м, — Мирон удивленно повел бровями.              — Ну вы же отбор прошли, детишек повезете.              Федорову разговаривать не хотелось, он отбалаболил три урока, ощущал себя как будто вышел из шахты, и больше всего ему хотелось тупо жевать челюстями и слушать столовский белый шум.              — Я болел, возможно, что-то пропустил.              — Вы же отправили документы на конкурс. Вот на вас именное письмо пришло.              Мирон наконец вспомнил. В начале сентября к нему подскочила завуч по научной работе и напрямую потребовала, чтобы Федоров больше не отлынивал, а поучаствовал в конкурсе «Будущее Второй Имперской Федерации». Там были номинации для школьников, учащихся колледжей, а также для молодых преподавателей до тридцати лет. («Вот и проявите себя!»)              Мирон покивал. Ему было не до этого. Нагрузка и бумажки его поглощали, а еще он занимался переводом документов для одной маленькой фирмочки. Он решил, что конкурс — дело сугубо добровольное, и забил. Однако завуч стала преследовать его, заходить к нему почти ежедневно в кабинет и интересоваться, отправил ли он работу. Мирон стал от нее буквально прятаться, но женщина была неотвратима. Ей ничего не мешало являться прямо на урок, садиться на заднюю парту, а под конец вопрошать про «должок». Наконец он плюнул и за два дня написал довольно едкую и не очень лестную статью, в которой описывались все косяки, которые допускает второимперская образовательная система в области преподавания английского. Далеко ему ходить было не надо, обобщил прошлогодний опыт. Оформил документы, приложил статью и отправил электронной почтой. Утром в понедельник он сам нашел завуча, которая пила кофе в учительской:              — Я отправил статью.              — Как? Уже? И не посоветовавшись со старшими товарищами?              — Я думал, это только мое дело.              — Мирон Янович, здесь все дело школы. Вы должны понимать. Пришлите мне, что вы там понаписали.              После второго урока завуч поймала Мирона в коридоре, отвела его в сторону и строгим голосом скорбно сказала:              — Ну, Мирон Янович... Такие вещи... Это какой-то саботаж. У нас прекрасная методологическая школа, а вы... Не удивляйтесь потом. Белла Андреевна… Премии…              Мирон развел руками:              — Не я хотел участвовать в этом конкурсе, это была ваша инициатива.              — Мирон Янович, Мирон Янович, зачем вы заводите здесь врагов?              Теперь оказалось, что его статья не просто прошла отбор и будет опубликована в рецензируемом сборнике, а его пригласили выступить на конференции с докладом.              После седьмого урока Мирона ждали в кабинете директора. Был педсовет.              — Как вы, Мирон Янович? — участливо спросила Белла Андреевна.              — Много лучше, спасибо.              Каждый раз, оказываясь в кабинете Беллы Андреевны, он ощущал себя словно в советском фильме по мотивам какой-то британской книги. Кругом была попытка создать атмосферу, но вместо «чиппендейла» стояли предметы интерьера фабрики «Столплитстрой», а на стенах были не шелковые полотна натянуты, а фотообои — короче говоря, уровень эклектики зашкаливал. Белла Андреевна позволила себе штрих — дорогие турецкие занавески, которые сделали комнату декорацией к дорогому чешскому порно. Вместе с Мироном в кабинет Беллы зашли Ларин и учительница биологии. Завуч подала Белле листы.              — Итак, коллеги, поздравляю. Мария Сергеевна, вы и ваша тройка хорошо придумали с исследованием болота. Отличная работа.              Мария Сергеевна покивала. На весеннем педсовете ее высмеяли за исследования биоценоза усть-рыбинского болотца, которое было в пяти минутах ходьбы от школы. Но биологичка в компании трех семиклассниц мужественно проползала вдоль болотца с банками, пробирками и контейнерами, и теперь была вознаграждена.              — Дмитрий Александрович, браво, второй раз поедете. В этот раз с работой про навыки критического мышления.              — Стараюсь, — сухо улыбнулся Ларин. Его раздувало от гордости. Мирон мог точно сказать, с какой англоязычной книжки его коллега передрал свою статью.              — Мирон Янович, — Белла провела вдоль листа ногтем. – Хм, я ознакомилась с вашей статьей. Она очень дискуссионная. Но она была высоко оценена комиссией. Надеюсь, вы расскажете, что вы применяете самые новые методики для преподавания в нашей школе.              — Да, разумеется.              — У нас здесь еще два кандидата, — сказала завуч.              — А, Фарфаронов и, — директриса поморщилась, как будто ела дольку лимона, — и Карелин.              Ларин фыркнул:              — Этих-то за что?              — Они там какой-то проект сделали. Анимация в обучении.              — Фарфаронов – это у которого отец инженер? – спросила Белла.              — Да, — ответила биологичка.              — Ну, наверное, он им и сделал эту анимацию, — резюмировала директриса. — Гена тоже вроде как в Питер собирается.              — Их отобрали, чтобы они представили проект.              — Не пускать бы их. А то опять чего-нибудь учудят, — сказала завуч.              Повисла тишина. Биологичка тихо прихлебывала чай, блямкнул чей-то телефон, оповещая об эсэмэске. Ларин стучал пальцами по папке с документами. Директриса посмотрела на Мирона.              — Не отправим, так Мирон Янович опять прочтет нам лекцию о западных методиках преподавания, — завуч зашуршала бумагами.              — Да, будете опять защищать своего любимчика, — сказала директриса.              Мирона как кипятком обдало с ног до головы. Хорошо, что он краснел не очень сильно.              — Карелин не мой любимчик, скорее наоборот, — сказал он первое, что пришло в голову.              — Ого, хотите на него пожаловаться в этот раз? — спросила Белла Андреевна заинтересовано. — Есть надежда, что удастся его из колледжа выпереть.              — Этот конкурс ему хорошие баллы даст для портфолио, — сказала завуч.              — Опозорит он нас.              — Тогда Фарфаронова одного отправим.              — Он без своего дорогого друга не поедет. Они спелись. Гена так к этому липнет, — сказала завуч. – А ведь они в одиннадцатом классе вроде даже не дружили.              Ларин ухмыльнулся:              — Убогие тянутся друг к другу.              — Не говорите так, Дима, сейчас наше политкорректное лобби возбудится, — сказала вдруг молчащая до этого Оксана. Мирон удивился. Вот уж чего никогда она не делала, так это ни с кем не пикировалась на педсоветах. Где-то он серьезно оплошал.              Учителя уже обсуждали Гену. Тот, оказывается, прекрасно заканчивал школу два года назад. Был одним из лучших учеников, шел на медаль. Только вот с учителем физкультуры не сложилось. Гена был толстым и неповоротливым подростком. У его класса вела занятия физкультурница — мощная женщина, чемпионка восемьдесят пятого года по гребле в Ленинграде и Ленинградской области. Гена ненавидел физкультуру: он физически не мог прыгать через козла или лазать по канату. Футбол еще туда-сюда, но явно не бегать кроссы по пять километров и лыжи. Гене так надоели подколки учительницы и насмешки одноклассников, что он бросил ходить на физкультуру. Демонстративно сидел в столовой. За что получил в конце полугодия двойку. Из-за этого Гена получил двойку по физкультуре и в итоговом аттестате. Родители были заняты выращиванием двух погодок, поэтому всполошились поздно. Экзамены Гена сдал блестяще, но двойку по физкультуре было не исправить. Вечером после вручения аттестатов, где серебряную медаль получила дочка завуча, его нашли с веревкой на шее. Крючок, на котором он собрался вешаться, оторвался. Месяц Гена лежал в психушке, вышел оттуда немного похудевшим. А за год, во время которого он посещал дневной стационар, Фарфаронов уменьшился на треть.              — Я сама видела, он в психдиспансер ездит.              — Он на нас с ножом не кинется, интересно?              — Может, и кинется, в армию-то не забрали, с белым билетом, поди.              — Да симулянт он. Хотел бы умереть — сиганул бы с крыши дома.              — Ой, избави боже от таких детей. Психи кругом сплошные.              — Зажрались просто.              Несколько голосов захихикали.              — Мозги жиром заплыли.              Мирона вдруг замутило. Он ощутил что-то вроде приступа панической атаки, но без паники: воздух вокруг стал серым и каким-то прогорклым, голоса зазвучали как карканье ворон. Опять закололо под лопаткой, хотя утром он, как положено, натерся мазью. Он встал и пошел к кулеру с водой. Там было пусто.              — Надо сказать Тиньковскому.              — Я скажу, — Мирон вышел из кабинета. По спине тек омерзительно холодный пот. Такое ощущение, что он вернулся в собственные восемнадцать: «псих», «выдумывает», «зажрался», «стресс у него».              Тиньковский сидел в своем кабинете. Увидев Мирона, он встрепенулся:              — Что, Белла Андреевна позвала?              — Нет, мне бы бутылку воды, в кулере кончилась.              Тиньковский нахмурился.              — Не положено, я сам должен устанавливать.              И Федоров хотел было возмутиться «Что за порядки», но вдруг понял: Юрий Олегович тосковал. Он был ненужен. На педсоветы его приглашали редко, поэтому он и выдумал эту «охоту на курильщиков». Завхоза никто не любил, за глаза над ним смеялись, даже Белла Андреевна могла пустить шпилечку-другую в его адрес. И оставалось проверять раз в неделю шпингалеты у всех дверей и выговаривать уборщице за не слишком хорошо вымытый пол в рекреации.              — Не дам я вам никакую бутылку с водой! Вы кулер поломаете, а он под моей ответственностью.              — Юрий Олегович, — сказал Федоров очень спокойно и мягко, — я думал, мы с вами уже боевые товарищи. Перевезли вместе мои вещи. Я вот хочу вам добром за добро отплатить. Отдохните, пасьянс разложите на компьютере.              Тиньковский нахмурился:              — ЭВМ здесь не для этого стоит. Это стратегически необходимый аппарат.              Бутылку Тиньковский выдал под расписку. Мирон вернулся в кабинет, там начались организационные вопросы, как покупать билеты, на чем ехать, где селиться, кто оплачивает дорогу и прочее. Мирона неприятно удивил тот факт, что билеты на поезд он должен был покупать за свои деньги, возможно, им потом все возместят премией, «если результаты будут удачными».              — И ехать только купе. Там же дети.              — Я, Ларин, Фарфаронов и Карелин можем и в плацкарте потрястись, — сказал Мирон.              Ларин фыркнул:              — Ну уж нет.              Гостиницы обещала оплатить школа.              — Но, разумеется, наш бюджет не сможет позволить себе Нижний Новгород, поэтому посмотрим, что есть в округе.              После совета к Мирону подошла Оксана. Выглядела она очень недружелюбно. Он мог только гадать почему. Обиделась, что он не написал ей после секса?              — Поздравляю, Мирон Янович. Форум «Будущее» — отличное место.              Федоров даже не успел ответить, а Оксана почти убежала за завучем. Хованский потрепал Мирона по плечу.              — Милые бранятся?              — Я не очень понимаю, что случилось, — Федоров пребирал в голове всевозможные причины размолвки.              — Да она туда два года подряд ездила, на форум этот. И в этом году собиралась. Ищет там, кого охмурить своими талантами педагогическими, чтобы ее обратно в Москву забрали. Целый год статью готовила. А ее не позвали.              — Я за вечер написал, — ответил Мирон расстроенно.              — Тут не только в этом дело. У тебя диплом Оксфорда, всем интересно на тебя там посмотреть.              — Я что, собачка, что ли? Что на меня смотреть!              — Да не переживай так, ну или переживай. Оксанка-то, может, пару месяцев подуется. Как там твоя заочная любовь?              — Юра, ты где! Долго ты там? – Верочка строго стояла у дверей уже в пальто.              Хованский засуетился. Мирона удивляла та власть, которую хрупкая Верочка имела над пьяницей и сексистом Юрой. Бьет она его, что ли. А что, вполне возможно. Некоторые любят погорячее, другие пожестче. А ему в ближайшие месяцы, видимо, придется дрочить в кулачок. Оксана на него в смертельной обиде. Эх, поторопился он сдать квартиру. Так хоть можно было бы поехать в Питер, познакомиться с кем-нибудь, привести девушку к себе. Культурные петербурженки и перебравшиеся в культурную столицу провинциалки всегда восхищались и местом расположения квартиры, и библиотекой, и было приятно потом, завернувшись в одно одеяло на двоих, курить на балконе. А теперь... ну можно попытаться перепихнуться с кем-то в клубе или на вписке. Но Мирону обычно такого было мало.              Теперь оказалось, что надвигающиеся осенние каникулы не выглядят прозябанием в Усть-Рыбинске, но грозят обернуться очередной тратой денег. Мирон вместе с биологичкой продавили обыкновенный поезд. На него билеты стоили значительно дешевле, чем на экспресс.              — Зато чистенький, судя по отзывам, — Мария Сергеевна перекатывала конфету за щекой.              — Там вагона-ресторана нет, — Ларин раздраженно хлопнул ладонью. – Мне что, прикажете тащить с собой курицу в фольге?              — Дмитрий Александрович, да поезд там всего двадцать часов идет. С голоду не умрете. На станциях что-нибудь да продают. Голодным не останетесь, — парировала биологичка. Внезапный успех ее окрылил, и она теперь смела выражать свое личное мнение.              

***

      На педсовете было решено, что в день отъезда все должны прийти в школу к семи утра, чтобы расписаться в книге по безопасности, а потом сесть в специально нанятый автобус и поехать в Петербург. В последнюю неделю перед каникулами как-то все закрутилось на форуме. Пошла активная движуха. Опять вылез Бабангида. Мирона позвал приехать в гости приятель с форума — Игорь, но получалось только во вторник и следующий за ним день отъезда. Белла Андреевна строго-настрого запретила Мирону присоединяться к делегации в городе.              — Все собрались в Усть-Рыбинске, все вместе поехали. Никакой самодеятельности.              Так что Мирон, насладившись горячительным дыбенковским гостеприимством, вернулся из гостей последней маршруткой, приходившей в два часа ночи. Быстро собрал сумку и повалился спать. Будильник он проспал и прибежал в школу с пятнадцатиминутным опозданием, не успевший побриться. Ничего, в поезде время будет. Однако в школе не было даже сторожа. Вернее, он был, но, видимо, в честь каникул крепко спал. Все уже к этому времени колотили в окна и двери добрые четверть часа. Наконец заспанный сторож в спортивном костюме строго спросил их через дверь:              — Чего ломитесь?              — Белла Андреевна сказала зайти расписаться в книге по безопасности и прослушать инструктаж.              — Вам что, не позвонили? На восемь назначено. Тиньковский придет, прочтет лекцию. Велел кабинет открыть.              — А сейчас нам что делать? — спросил Ларин.              — Не знаю. Не моя печаль. Но раньше восьми я вас не пущу. Не положено сигнализацию снимать.              Прозябать под осенним ветром сорок минут никому не улыбалось. Поползли к колледжу. Там охрана не спала, но не была рада их видеть.              — У нас начало рабочего дня в восемь.              — У нас дети замерзнут, — настаивала биологичка.              Охранник сжалился и пустил в предбанник. Там мигала лампочка, зато была скамейка и не дуло. Школьницы тут же взгромоздились на нее, как на жердочку, и защебетали между собой. Мирон облокотился о стенку и дремал, надеясь, что у Тиньковского в аптечке найдется парочка таблеток аспирина. Гена и Слава, тоже невыспавшиеся, стояли у противоположной стены и смотрели что-то на мобильном телефоне Гены. Один Ларин замер в центре помещения и, скорбно заламывая руки, клял Тиньковского.              — Как так можно было! Перенести! Ведь мы же договаривались!       — А разве вам никто не сообщил? Вас же Белла Андреевна назначила ответственным? – сказала Мария Сергеевна, протирая краешком шарфа очки.              Ларин и правда вызвался быть главным, раз этого его вторая поездка на форум, он может проконсультировать и возглавить.              — Мы же в пятницу на педсовете договаривались на семь утра, я не понимаю, что могло пойти не так.              — Сегодня уже вторник, — сказал вдруг Карелин, не отлипая от телефона и Гены.              — Уговор есть уговор! – вспыльчиво сказал Ларин. — Мы хотим жить как в Европе, значит, должны начинать с себя. Правильно я говорю, Мирон Янович?              Федоров, которого мучали еще остатки вчерашнего похмелья, рыгнул. Гена со Славой заржали. Ларин фыркнул.              — А вам никто не звонил вчера? — спросила биологичка, водрузившая очки на нос.              — Вчера? Я в выходные телефон отключаю, у меня личная жизнь, — сказал Ларин гордо, как мальчик четырнадцати лет объявляет своим одноклассникам, что он уже того, познал радости женской плоти.              — Так вы проверьте, Дмитрий Александрович, включите телефончик, несмотря на… личную жизнь, держать руку на пульсе событий надо. А то, не ровён час, ЧП на заводе, а вы и не в курсе. Противогаз не достанете, в убежище не побежите. Так и сгинут принципы критического мышления, — последняя фраза была сказана с таким количеством сарказма, что умер бы и слон. Карелин смотрел на Ларина и улыбался своей хищной косой улыбочкой.              Мирон впервые прочувствовал, почему Оксана с такой охотой сбыла с рук колледж. Вся группа программистов была непростой и наглой, но Слава был просто какой-то особенно мерзкий. Если Афонин просто неизобретательно хамил, а Джарахов мерзко подхихикивал, то Слава выворачивал любую фразу, бил по больному, превращал все происходящее в фарс, где его оппонент выглядел жалким дурачком. Мирон вдруг подумал, почему Карелин вел себя на его предмете довольно прилично, еще до всех этих частных уроков, сейчас же его можно было отнести к образцовым студентам. Боялся, уважал, доказывал, что может? В самом начале, когда Мирон только приехал, Карелин как главный шут мог бы прилепить ему обидное прозвище. Дразнить в лицо «жидким», например. Слава был из тех, кто за словом в карман не лез, и вносить энтропию в окружающую действительность ему явно нравилось. Мирон никогда не задумывался, почему только у него да у математички не было к Карелину никаких особенных претензий. Думать об этом больше положенного не хотелось. Им и так предстоит торчать друг с другом вместе почти неделю. Радовало одно: программа у педагогов и студентов колледжа была разная, так что пересекаться будут только вечерами.              Ларин судорожно жал на телефон.              — Ну и сколько там пропущенных? — спросил Слава участливо.              — Это не ваше дело, Карелин!              — Хм-м, ставлю, что больше тридцати. Думаю, Юрий Олегович даже к соседям сходил, чтобы они эсэмэску вам написали. Сам-то он не умеет. О, судя по изгибу вашей брови, и не одну эсэмэску.              — Мог бы позвонить, вот, — Ларин обвел руками вокруг себя, – коллегам!              — Дмитрий Александрович, но вы же по документам главный! — всплеснула руками биологичка. — Юрий Олегович человек военный. Он как сказали, так и сделает.              — Солдатня.              — Да! Куда там солдатне до архангельской интеллигенции, — поддел Слава.              Биологичка вздыхала, семиклассницы не обращали внимания на взрослые разборки. Дима полыхал злобой. Карелин лыбился, как будто снимался на обложку хлопьев. Один Гена втянул голову в плечи и начал дергать Славу за рукав, как жена подгулявшего на чьей-нибудь свадьбе мужа:              — Ну-ну, ты чего… Ну…              Слава похлопал Гену по плечу. Ларин весь нахохлился, кутаясь в пальто. Мобильник Ларина зазвонил.              — Алло, да. Здравствуйте. Мы в предбаннике колледжа. Нет, не мог. Это мое нерабочее время, Юрий Олегович. И по вашей милости, — Дима весь напрягся, юлил и потел. Вдруг в его голосе появились стальные нотки: – Вы должны были со мной заранее обговорить все, господин хороший. Я этого не потерплю, буду на вас жаловаться. Вы феерически некомпетентны! — взмахнул полами пальто и вышел на улицу.              — Он же понял, что мы поняли, что последняя часть телефонного звонка была постановой? — спросил Слава громко и отчетливо, эхо только усилило его слова. Школьницы перестали щебетать, биологичка закашлялась, дверь побыла открытой еще несколько длинных томительных секунд и грохнула захлопнувшись.              — Слава, Слава, ты чего? — шипел Гена, буквально вися на Карелине.              — Ну а что, я ж только спросить. В этом нет ничего плохого, правда, Марья Сергеевна?              Биологичка хмыкнула. Мирон вдруг вспомнил, что Мария Сергеевна только по второму, дополнительному образованию была учителем биологии, а по первому — химиком. Химия для нее была, как защита от темных искусств для профессора Снейпа, вожделенной, но недоступной мечтой. Дима был препятствием.              Дверь снова с ржавым скрипом открылась, Ларин дернул прижатый дверью край пижонского шарфа, и снова громыхнуло железо. Из своего закутка в стекло выглянул охранник.              — Вы там чего? Не балуйте, а то ишь. Еще педагоги, — погрозил он строго.              — Мы уже уходим, спасибо, — сказала Мария Сергеевна, поплотнее затягивая шарф. На лице ее играла улыбка сытого крокодила.              Тиньковский распекал Ларина добрые четверть часа. Потом еще двадцать минут был инструктаж. После отставной вояка удалился и вернулся со священной книгой безопасности, где должен был заставить каждого расписаться. Все полагали, что роспись — это чистая формальность. Но Тиньковский вдруг перед этим учинил допрос, что делать в той или иной экстренной ситуации.              — Н-да, нельзя таких отпускать, — сказал он после того как Мирон что-то промямлил на тему астероидной опасности. Единственное, что Федоров помнил по этой теме, был фильм, где герой водил по животу своей девушки печеньем в виде животных. А Брюс Уиллис всех в конце спас.              — С терактом вы не справитесь, конечно, с захватом заложников тем более.              — Юрий Олегович, — мягко сказала биологичка, — мы справимся, тем более жить мы будем не в самом городе, там безопасней.              — Опасность может подстерегать везде. Поезд, автобус…              — Подворотня, мужской туалет на вокзале, — продолжил Слава, улыбаясь. Он-то про ядерную угрозу ответил на пять с плюсом.              — Вот, верно говорит молодой человек! Вы не подготовлены! Я не могу вас пустить! — Тиньковский захлопнул книгу и прижал ее к груди.              — Юрий Олегович, эт-т-то чт-т-то такое? – у Ларина помимо картавости прорезалось и заикание. Хотя на вопросы он до этого отвечать отказался, сказав, что у Юрия Олеговича нет прав его допрашивать.              — Не отпущу вас, вы как дети малые. Случись с вами что дорогой, да с таким руководством. У-у-у. Я себе этого не прощу.              До всех наконец дошло, что завхоз совершенно, каменно серьезен. Семиклассницы испуганно зепереглядывались:              — Но билеты…              — Поездка.              — Меня родители отпустили, — сказала одна самая смелая, — мне ваше разрешение ни к чему.              — Вас, милая барышня, на поезд без подписанного мною ордера не посадят, — сказал Тиньковский.              — Юрий Олегович, заканчивайте этот балаган, — сказала биологичка.              — Мария Сергеевна, я бы под вашу ответственность передал, но не могу. Вы женщина. А женщин мы все сами знаете что... Уважаем. Так что нет.              Мирон вдруг понял, куда клонит завхоз. Ему хотелось скинуть с пьедестала Ларина, что ж, придется помочь Тиньковскому в этом грязном деле. Дима ему, конечно, этого не простит, но зато дети поедут на свой конкурс.              — Юрий Олегович, — сказал Мирон, — не нервничайте! Справимся! Доедем! Нижний Новгород — город безопасный. Туда полиции из-за этого форума понагонят. ФСБ будет под каждым кустом. Нам бы только в поезд в Петербурге сесть, а там все будет хорошо.              Тиньковский смотрел на Мирона, не мигая.              — Мирон Янович, согласны стать ответственным?              — Так вроде бы Дмитрий Александрович… — Мирон развел руками, понимая, что его маневр не обманет даже пятиклашек.              — Белла Андреевна, — начал было Ларин.              Тиньковский отмахнулся от него, как от мухи:              — Решать не Белле Андреевне, а мне. Вы как иудей, — Тиньковский с сомнением окинул Мирона взглядом, — еврей, сбережете детей и женщин. Я слышал, ваш народ к ним хорошо относится.              Ларин засмеялся. Его никто не поддержал. Мирон первым расписался в гроссбухе, хотел передать ручку Марии Сергеевне, но Ларин влез вперед. Юрий Олегович старательно выписывал новый ордер.              — Вот и прекрасно, — сказал завхоз, любуясь на каллиграфическим подчерком выведенное «Старший группы Федоров Мирон Янович».              — А во сколько у нас автобус? — спросил Гена.              — Это пусть Мирон Янович вам скажет, — ответил надутый от обиды Ларин.              — Кажется, говорили про девять часов?              — Сейчас уже половина десятого, но я что-то не вижу никакого автобуса, — Гена привстал на носочках, выглядывая на улицу.              Тиньковский убрал документы в сейф, потянулся вверх, сделал пару поворотов корпусом:              — Так не будет автобуса, вы не знали? Постановление вышло, нельзя возить школьников транспортом старше пяти лет, а наша газелька при Горбачеве родилась.              — И что же нам делать?              — Не знаю. Я хотел сказать Дмитрию Александровичу, только он трубку не брал. Кстати, — Тиньковский кивнул, — Дмитрий Александрович, передайте Мирону Яновичу деньги. Оплата гостиницы, мелкие расходы на группы.       — О, Мирон Янович теперь банкир, — сказал Карелин с вызовом.              Ларин вспыхнул:              — У меня деньги на карте, я не рассчитывал.              — Придется обналичить, как раз банкомат у автовокзала есть. Вам напомнить сумму? — Тиньковский наслаждался унижением химика.              — Нужды нет, — Ларин смотрел на Федорова с отвращением.              — Я все же напомню, двадцать тысяч сто тридцать пять рублей. Из которых за гостиницу и питание пятнадцать тысяч. За остальные выделенные средства школа просит предоставить чеки и квитанции.              Мария Сергеевна прервала их расчеты:              — Господа, но последняя маршрутка перед двухчасовым перерывом уходит через пятнадцать минут. И мы можем не успеть.              — Или вас могут не посадить с чемоданами, — сказал Тиньковский.              Все подхватили свои пожитки и опрометью кинулись из школы, хорошо, что до автовокзала асфальт был более или менее в приличном состоянии. В маршрутку им удалось втиснуться только после того, как Мирон накинул водителю лишние пятьсот рублей, и трех девочек запихнули на переднее сиденье. Пробки начались на подъездах к Петербургу. Водитель не торопился, во время длинных простоев попивал кофе из термоса и чатился с кем-то в аське.              — Где мы сейчас? — нервничала Мария Сергеевна. — Если мы опоздаем, то билеты нам не вернут, да?              — Царское Село, — сказал Слава. Всю дорогу он проспал, привалившись на мягкого Гену. Теперь проснулся и тер глаза. Место он узнал первым.              — Сколько у нас времени? – спросил Мирон.              — Чуть больше часа до отхода поезда.              — Уважаемый, уважаемый, — Мирон постучал водителя по плечу, тот был увлечен игрой в змейку.              — Э-э-э?              — Что там, поедем?              — Да перекрыли подъезды пока, стоим. Едет кто-то. Правительство, наверное.              — А сколько стоять будем?              — Сколько скажут, брат. В прошлый раз три часа отстояли.              Бабулька из первого ряда достала из сумки книжечку с надписью «Расписание электричек»:              — Эх, поезд через тринадцать минут, не успею.              — Так, ладно, подъем всем! — в Мироне проснулась деловая решительность. — Друг, если что, мы к тебе вернемся.              — Э-э-э, возвращайтесь, далеко я не уеду, — водила закинул ноги на панель.              — Мы не успеем на поезд, — сказал Ларин. — Еще билеты.              — Быстрее двигайтесь, Дима! — пыхтела Мария Сергеевна: помимо чемодана с собой она несла гитару. Дети тащили с собой кто спортивную сумку, кто сумку-тележку. У одной был почти в ее рост чемодан на двух колесах. У Гены и Ларина были чемоданы на четырех колесах. Одни Мирон и Слава обошлись рюкзаками. Мирон пихнул одежду комком, рассудив, что она и так, и так помнется, а в отеле будет утюг. К кассе Мирон и Слава подскочили одновременно.              — Добрый день, нам до Витебского пять взрослых и три детских.              Карелин пихнул в окошко студенческий билет.              — Нам три взрослых, два среднеспециальных и три детских, — перебил он Мирона.              — Это только из Питера можно купить туда и обратно. Мы не продаем.              — Как так-то, это же закон, нам скидка положена?              — Молодой человек, не спорьте со мной.              — Слава, кончай торговаться, — на платформу объявили прибытие поезда. — Пробивайте.              — Что пробивать?              — Пять взрослых, три детских.              — Да это грабеж.              — Дмитрий… — Мирон от стресса забыл отчество. — Дима, — вдруг всплыла из подсознания летняя память, — кидай карточку.              — Мы карточки не принимаем.              Мирон выгреб кошелек.              С Карелиным они выскочили на платформу, когда все уже колготились около вагона. Мирон замахал руками:              — Давайте, давайте, не спите! — в нем проснулся азарт.              Карелин сориентировался первым, запрыгнул в соседний вагон. Мария Сергеевна помогала перетаскивать девочкам их сумки. Мирон и Гена тоже участвовали. Один Ларин стоял, сложив руки на груди. Поезд зашипел, закрывая двери, кто-то дернул стоп-кран.              — Немедленно отпустите стоп-кран, — раздался голос машиниста. — Поезд обслуживается нарядом полиции.              Две последних ученицы запрыгнули в электричку. Двери закрылись. Карелин пришел в тамбур из другого вагона. Дети долго не могли успокоиться. У Мирона побежало по артериям летнее вино из одуванчиков. Так же они с Хинтером носились из поезда в поезд: опаздывая, просыпая, но почти всегда успевая. Жизнь — это приключение. Девочки вместе с Марией Сергеевной пошли усаживаться в вагон. Карелин с Фарфароновым закурили, Мирон смотрел на мелькающий за окном почти отзолотившийся пейзаж. Ларин зашипел на него:              — Мирон Янович, я прошу без фамильярности!              — Простите, Дмитрий Александрович, — Мирон широко улыбнулся. Ему вдруг стало плевать на Диму, на Усть-Рыбинск, на Тиньковского. Вдруг впервые за два месяца он вдохнул полной грудью. Ничего не давило. У него путешествие. Он едет работать оксфордским чудом-юдом, ну что ж, он не разочарует зрителей. А если и правда при помощи этой конференции можно выбраться из Усть-Рыбинска, то он уж сделает все от себя зависящее, чтобы это произошло. И никакой Ларин ему в этом не помешает.              — И напоминаю, Мирон Янович, что билетов вам не хватит! Для отчета нужны квитанции.              — Дим, тебе на наркоту не хватит или на виагру? Ты чего такой злой? — вырвалось у Мирона.              Ларин покраснел, заозирался, но Федоров сказал эту фразу довольно тихо. Их попутчики были заняты болтовней друг с другом и не услышали. Мирон был удивлен, как спелись два разных характера: мягкий, но очень упрямый Гена, и резкий, но на грани истерики Слава. Они даже иногда на пары друг к другу ходили. Мирон не знал, в порядке ли вещей здесь такая дружба, но ни у кого она не вызывала удивления. И была чем-то нормальным в среде молодых людей. «А в Англии затравили бы "фэготами"», — думал он, натыкаясь то в коридоре, то в кабинетах на двух «попугайчиков-неразлучников».              В вагоне народ сидел плотненько. Девочки, правда, смогли отвоевать себе отсек вместе с Марией Сергеевной и, свалив на пол сумки, что-то обсуждали. Мирон сел напротив. Ларин предпочел остаться в начале вагона на маленьком сидении, где обычно сидели старушки с тележками. Слава и Гена вошли в вагон уже тогда, когда поезд тормозил у Детскосельской. Вперед они пропустили женщину лет сорока и мальчика-подростка. На руках мальчик нес большого пушистого кота. Пара села на скамейку рядом с Мироном, тот двинулся к окну. Женщина явно нервничала. По проходу побежали люди.              — Идут! Идут! — заволновалась женщина. — Побежали!              — Максик боится, — сказал подросток и погладил кота.              — Зачем ты его с собой потащил?              — Он три дня один не просидит, заскучает.              — Нас оштрафуют! — женщина встала и быстро пошла по проходу.              Юноша заметался. Кот был правда огромным, пушистым, тяжелым. С таким бежать по вагонам от контролёров было неудобно. Поезд начал торможение. Толпа, набившаяся в тамбуре, оглядывалась, ожидая наступления контролеров. Дверь открылась. Электричка замедлила ход. Волна хлынула наружу и полетела к хвосту. Юноша вскочил, кот вцепился когтями в одежду, зашипел.              — Простите, — котовладелец посмотрел на Мирона, — у вас нет аллергии на шерсть? У вас есть билет?              — Аллергии нет. Билет есть.              — Вы не подержите Максика? Я сейчас приду.              — Хорошо.              Федорову в руки сунули кота, и подросток понесся по вагону, как заяц. Максик зафырчал, задергался, не понимая, куда бежит хозяин. Кот был большим, рыжим, очень пушистым, напоминал некрупную рысь, но, видимо, был трусоват. В руках у Мирона он весь напрягся, прокогтил худи, прижал уши. Мирон почесал ему холку, погладил по спине. Кот поднял на него морду, забухтел, готовясь, кажется, издать агрессивный мяв. Мирон почесал коту под подбородочком и зафырчал в морду. Глаза у животного расширились. «Говорящий человек» читалось в них. Мирон опять почесал коту под шеей, тот наконец растянулся по нему. «Ладно, человек, чеши!» — говорил весь его внешний вид.              Хмурый Ларин подошел к Мирону вместе с контролерами.              — Вот у него мои билеты, — и ткнул пальцем в кота, распластавшегося у Мирона по всей грудной клетке.              — Ух, какой, — выдохнул контролер, мужчина средних лет. Потянулся к коту, тот скосился на руку зеленым глазом. Контролер замер.              — Мэйн-кун? — спросила женщина, проверяя количество билетов. Мирон вытащил из кармана пучок бумажек.              — Помесь, — не стал врать Мирон. Кот опять занервничал и попытался сжаться в комок. Федоров опять сделал коту «уру-ру». Кот начал фырчать в ответ.              — Как вы так умеете? — удивился контролер. — Как голубь урчите.              Контролерша рассматривала билеты.              — Их тут девять, а вас двое.              — Мы группой едем, — Федоров кивнул сидевшей через проход Марии Сергеевне, — вот и еще в другом конце.              — Что же вы так сели-то, по всему вагону? Кто ваш-то?              Мария Сергеевна привстала, держась за спинку сиденья, и учительским голосом крикнула:              — Карелин, Фарфаронов, идите-ка сюда.              Ребята подошли.              — Вот нас восемь человек.              — А кот? — строго спросил контролер, так и не сумевший погладить кота.              — Что кот? — удивился Мирон.              — Билет на кота. Где билет? Если нет билета, то штраф. Тысяча рублей.              «Допрыгался, добрый самаритянин», — подумал Мирон. Кот носом полез в капюшон, лежащий у него на шее, ткнулся в ухо.              — Какой же он милый, — восхитилась женщина, — любит папу. Так что там с проездным для кота?              Их собранию пришлось расступиться. По вагону, таща за собой тележку, шла старушка, повторяющая:              — Носки, колготки, чулки. Одна по пятьдесят, пять по сто.              — Мне гольфы, пожалуйста, — сказала контролерша.              Старушка выложила на скамейку рядом с Мироном гольфы по цветам:              — Черный, бежевый с загаром.              — А разные можно?              — Можно.              Покупка была завершена. Контролерша отсчитала из кармана десятками сто рублей. Кот сопел Мирону в ухо. Как только тот прекращал делать уру-ру, Максик весь напрягался и был готов перейти к атаке.              — Так что с котом?              — А то, что мы по взрослому тарифу все едем, это типа норм? — спросил Карелин.              — Что?              — Мы студенты колледжа, эти мелкие — школьницы. Нам не продали социальные билеты. Мы втридорога едем.              — Ну, не втридорога, а вдвадорога, — поправил контролер, рискнувший наконец погладить кота. Кот дернулся и всей тушей перебрался Мирону на шею.              — Эй, бро, ты чего, слезай, — он похлопал кота по пушистому боку. Кот вознамерился стать пиратским попугаем. Утробно урчал и терся головой о макушку Мирона.              — Котище у вас с ребенка размером. А на детей уже положено билеты брать.              — Мы Волкову в электронную приемную напишем, — сказал Гена, выступая из-за Карелина (тот покосился на него с удивлением). — Президент же говорил про электронное правительство. Почему нам билеты не продали, почему контролеры не вошли в наше положение? — Гена наклонился вперед, разглядывая фамилии на карточках. — Спросим, почему Куваева использует казенные деньги для покупки чулочно-носочных изделий в рабочее время.              — Да я ничего такого! Да как вы смеете! — оскорбилась контролерша.              — Ну вы же с нас берете тысячу рублей, так что мы тоже воспользуемся своим правом, — поддержала Мария Сергеевна.              — Электронное правительство, большой брат бдит, — сказал Слава. — И кстати, что нам делать с деньгами за билеты?              — Обращайтесь в центральную кассу на Витебском. Такие, как вы, удавятся за сорок рублей, — женщина фыркнула, потрепала кота за ухом. Кот пустил когти.              — Нехорошо, — погрозил пальцем контролер то ли коту, то ли выругавшемуся от неожиданного когтепускания Мирону. Парочка удалилась.       Кота с себя Мирон все-таки снял. Школьницы тут же, не спрашивая разрешения, полезли трогать животное. Мария Сергеевна вздыхала.              — Эх, у меня аллергия на шерсть, а так бы затискала, — она отодвинулась на другой край скамьи и с завистью смотрела на рыжее чудовище. Кот сидел на коленях у Мирона. Фарфаронов подошел ближе, заинтересованно разглядывая кота. Почесал ему пальцем щеку. Кот дернул усами. Мария Сергеевна, прикрыв лицо платком, потрогала пушистую кисточку хвоста. Даже Ларин, поддавшись какому-то магическому порыву, пару раз провел по рыжей лобастой голове. Только Слава стоял чуть поодаль, взявшись за ручку, вмонтированную в сиденье.              — Слав, смотри, какой красивый!              — Ага, как раз на шапку, хотя тут и на целый воротник хватит.              — Спасибо, Гена, — сказал Мирон.              — Ой, Геночка, спасибо тебе огромное, — ласково засюсюкала Мария Сергеевна, хотя она до самого последнего момента поддерживала идею завуча оставить «сумасшедшего» и «уголовника» в Усть-Рыбинске.              Коту надоело тисканье, он пару раз дал лапой по лезущим к нему бесцеремонным рукам, поднялся к лицу Мирона и принялся с ним бодаться.              — Эх, какой, — Ларин смотрел на кота. — Может, и не помрет.              — Чего ему помирать? — спросила одна из школьниц.              — Ну хозяева его бросили, в поезд дальнего следования с котом не пустят, значит, выкинуть придется у Витебского. Раз шерсть толстая, может, додумается объедками питаться и проживет годик.              Пророчеству Ларина не суждено было сбыться. Кот задергался в руках у Мирона. У дверей он увидел своего хозяина. Юноша нервничал. Мама отчитывала его.              — Ой, спасибо огромное, что позаботились о нашем коте, — сказала женщина. — Женя, поблагодари!              — Спасибо, — буркнул подросток.              — Ох, как Максик вам испачкал одежду, — кот и правда оставил несколько островков шерсти у Мирона на толстовке.              — Ничего.              Парень сидел, прижимая к себе кота. Гена сел рядом.              — Это мэйн-кун? — спросил он Женю.              — Смесь с сибирским.              — Большой.              Карелин все стоял в проходе, ожидая, что его друг, насладившись беседой, вернется к нему. Гена хлопнул по скамейке. Между ним и Мироном было достаточно места, чтобы Карелин сел. Слава покачал головой. Ларин сел напротив Марии Сергеевны. Достал все тот же номер журнала Nature и начал им обмахиваться. Карелин пошел в тамбур.              — Слав, ты куда? — Гена подорвался за ним, как верная жена.              — Покурю, сиди!              Курил Карелин почти до самого Витебского вокзала, ехали они недолго.              В метро карточки уже принимали, и Ларину пришлось оплатить восемь жетонов. Дети все-таки — это не взрослые парни, сорганизовать их было сложнее. Кто-то, оказывается, никогда не был в метро, кто-то не видел жетонов. Так что десять минут потеряли. Но Мирон и Мария Сергеевна уговорили ту самую девочку с тележкой ступить на эскалатор.              — Ну ты же в торговых центрах ездила на эскалаторах?              — Метро глубоко, вдруг там все обвалится.              — Не обвалится, — уговаривал ее Мирон. — Это как пещера гномов из «Властелина колец» — смотрела?              На Московский вокзал они зашли за двадцать минут до отправления поезда.              — Мирон Янович, — биологичка обратилась к нему, — детям бы в туалет, а то в поезде еще час закрыты будут.              — Давайте тогда через десять минут у палатки с прессой.              Сам Федоров ухватил за рукав пальто пытающегося затеряться в толпе китайских туристов Диму.              — Ларин, я банкомат видел вон там. Пойдем-ка.              Дима дернулся. Наверное, он бы зарядил Федорову в лицо или обозвал жидом, но Дима был трусоват. Его борьба — это потворство мелкой бюрократии, он даже донос вряд ли мог бы качественно настрочить.              Мирон попросил снять всего лишь тысячу рублей:              — Остальное пусть на карте лежит, а то украдут еще.              Ларин при этих словах заметно повеселел. Он понял, что должность полкового казначея у него никто не отбирает. Мирон потолкался по соседним ларькам. Купил себе бутылку воды, пару бананов, упаковку сыра, колбасу в вакуумной упаковке, «Хохланд», шоколадку и булку ситного. Вышло раза в три дороже, чем в родной «Десяточке», но что делать. Около ларька с печатью стояли только Слава и Гена. Карелин ходил вокруг и что-то зачитывал Фарафаронову. Тот смеялся.              — «Рептилоиды в Государственной думе. Ответ Зюганова» — слабенько как-то. «Шкаф-убийца унес три жизни в Волоколамске» — уже лучше. Вот хорошая история: «Откровение жены йети: я три года жила в тайге». «Тарелки над Кремлем. Что скрывает Волков?». О, тут и пропаганда есть: «Пей и будешь как гей!».              — А где все? — спросил Мирон.              Карелин обернулся:              — Мы не знаем. Девочки, наверное, в туалете, а Ларин... Я думал, вы знаете?              Из-за поворота появилась Мария Сергеевна со своими воспитанницами. Ларин пришел последним. Он был в кафе напротив ларька. В руках у него был большой стакан с кофе и пакетик с пластиковыми контейнерами. По ценам, конечно, это было душераздирающе. Даже сырокопченая колбаса теперь как-то усохла по сравнению с овощной лазаньей за пятьсот рублей.              — Ну, идем! — скомандовала Мария Сергеевна. В ней вдруг проявилась настоящая советская походница-задорница.              Поиск нужной платформы не занял у них много времени, и у вагона они были за пять минут до отправления. Мария Сергеевна протянула проводнице папку с билетами. Мужчины полезли в карманы за паспортами, и вдруг раздался детский вой:              — Забыла-а! Забыла-а-а!              — Что, Кристина, что ты забыла? — напряглась Мария Сергеевна.              — Я телефо-о-он мамин в туалете забыла-а-а! А там ка-а-амера! Она меня убьет.              Девочка бросилась по платформе. За рукав ее поймал Ларин:              — Стой и не вой. Забыла так забыла. Впредь умнее будешь.              — Меня мама убьет!              — И правильно сделает, — сказал Дима.              — Ы-ы-ы-ы, — сопли и слезы пузырились на лице Кристины бурлящим болотом.              Мирон вздохнул:              — Какой телефон?              — Убьет, это ей бойфренд подарил. Она меня давно в интерна-а-ат хочет сдать.              — Какой телефон, Кристиночка? — Мария Сергеевна наклонилась к девочке.              — Нокия, розовенький такой. Со стразиками на панельке.              — Ну что, Дим, если я не вернусь, ты за главного.              Мирон понесся по платформе. Вокзал он знал неплохо, все-таки подростковые годы путешествий из Петербурга в Москву сделали свое дело. Пакет стучал по ногам.              — Стой! Стой! Колбаса! — кто-то кричал в след. Он не слышал. Заскочил в туалетную кассу.              — Телефон! Нокия! В женском туалете!              — Ничего не находила! — женщина старательно что-то прикрывала рукой на столе.              — Розовый со стразиками!              — Ничего не видела!              — Ой, смотрите, Стас Михайлов!              — Где?              Дама всем корпусом обернулась. Убрала руку со столешницы. Розовый телефончик с бабочкой, выложенной стразами, и маленьким брелоком-капелькой лежал на столе. Мирон протянул руку, схватил его и побежал обратно. На заставке телефона мигала фотография Кристины.              Он буквально заскочил в последний вагон поезда. Проводница уже закрывала дверь. Но он прыгнул, сунул ей в руки билет и паспорт.              — Успели, повезло. Мусор мне давайте, — проводница протянула ладонь.              Федоров сначала не понял, какой мусор, а потом прошуршал пакетной ручкой. Самого пакета не было. Вернее он болтался обрывком. Продуктов не было.              — Ничего, я сам, — он пристыженно сунул обрывок в карман. — А чай вы продаете?              — Да, чай и кофе.              — А что-нибудь к чаю?              — Сахар и лотерейные билеты. Нам запретили еду продавать. Санитарные нормы не соблюдаются. Проходите, ваш вагон пятый.              Мирон шел, поезд только набирал ход. Сначала были шум и духота общего вагона, потом плацкарт. Люди раскладывали вещи, стелили постели. Преодолел человеческое море и попал в кондиционированную прохладу эсвэшных вагонов. Проводник — ровесник Мирона — шел за ним весь вагон, дыша в спину. Наверно, боялся, что Федоров покусится на пластиковые цветы или бумажные полотенца у туалета. И вот начались купейные вагоны. Мелькнула знакомая проводница.              — Вы все-таки успели! А вас так мальчик ждал в тамбуре, только ушел. Весь извелся.              — Какой мальчик? — спросил Мирон. У него в голове была ассоциация только с «кровавыми мальчиками» почему-то.              — Длинный такой. Отирался все в тамбуре. Со мной дверь закрывал.              «Карелин, — подумал Мирон, — радовался, наверное, что я опоздаю».              — А Мария Сергеевна в каком купе? — спросил Федоров проводницу.              — Учительница с девочками? В третьем.              Мирон постучался.              — Сейчас-сейчас, — дверь открыла Мария Сергеевна в розовых бриджах и широкой футболке с надписью «Эйлат 2006», — Мирон Янович! Как я рада! Вы успели!              — Мобильник, — Мирон протянул телефон.              — Вы просто маг и волшебник! — Мария Сергеевна просияла, повернулась в купе: — Кристина! Кристина!              Девочка в легинсах и майке вышла в коридор.              — Телефон твой Мирон Янович принес.              Кристина схватила телефон.              — Ой!              — Что надо сказать, Кристина? Ты что как маленькая?              — Мирон Янович, вы клевый! Просто офигенный.              — Спасибо!              — Что за выражения, Кристина!              Девочка уже юркнула обратно в купе.              — Спасибо вам, Мирон Янович, — Мария Сергеевна близоруко прищурилась. — Приходите потом к нам чай пить. Свекровь мне в дорогу пирогов напекла. У нас гитара есть, попоем.              — Хорошо, — Мирон кивнул.              — И ребят зовите, посидим по-походному. Кстати, тут, оказывается, туалеты закрывают только на станциях, чтобы никто не спрятался. А так био. Очень удобно!              Мирон отбил два длинных, один короткий по двери и зашел в купе. Ларин сидел у окна, разложив на столике еду, и вкушал ресторанную пищу. У Мирона в животе буркнуло. Ничего, потерпит до Твери. Гена стелил себе постель на верхней полке.              — Мирон Янович, как же вы успели?              — Трансгрессия!              Гена засмеялся.              Ларин доживал курицу:              — Н-да, Карелину, значит, придётся все-таки на верхней полке спать. Белла Андреевна преподавателям нижние велела купить. Как он там ноги вытянет?              Вжикнула дверь. Слава зашел в купе, тряся мокрыми руками, впаялся в Мирона. Тот впечатался в Гену, ну а Гена сотряс бедром столик. Кусочек свеклы оторвался с пластиковой вилки. Ларин успел его поймать, но чашка с салатом накренилась и упала прямехонько химику на брюки.              — Да чтоб тебя!              — Ой! — Гена постарался отодвинуться от столика подальше, чтобы не запачкать постельное белье.              — Осторожней надо быть!              Ни Мирон, ни Слава ничего не сказали. Посмотрели друг другу глаза в глаза. Кажется, вообще впервые после той дуэли взглядов, когда Оксана шнуровала плащик в раздевалке.              — Я освобожу полку.              — Не ерундите! — Мирон быстро раскатал матрас, дернул из-под него пакет с бельем, разорвал зубами, бросил простыню и в два прыжка оказался на второй полке. Пихнул рюкзак и кроссовки на багажную. — Все.              Карелин хмыкнул:              — Да вы сегодня мать Тереза, Мирон Янович, все в пользу сирых и убогих? — дернул пакет с бельем, развернул простыню. Запылило.              — Может быть, вы подождёте, пока я поем, а потом будете трясти своими тряпками? — зло, но резонно спросил Ларин.              — Ребят, там Мария Сергеевна звала. На пирожки с гитарой. Идите. И мы с Дмитрием Александровичем можем присоединиться, — сказал Мирон.              — Да мы просто в коридоре можем постоять. Мы не гордые, — сказал Слава и вышел из купе.              Гена, извиняясь, все-таки вдел подушку в наволочку и тоже вышел за Славой. Постучала проводница.              — Вы чай просили? — обратилась она к Мирону.              — Спасибо большое. Поставьте, пожалуйста, на стол. Я сейчас спущусь.              Он вытянулся на полке, нашел головой подушку. Сейчас надо спуститься, выпить чаю, может быть, сходить за пирожком и...              Открыл Мирон глаза, когда за окном был уже поздний вечер, если не ночь. Поезд ехал куда-то к горизонту, мелькали за окном то лес, то деревеньки. В купе было сумрачно. Кто-то сидел под его полкой, горел ночник. Немного света падало на столешницу, где лежала пара пустых коробок из-под «Доширака», яичная скорлупа и попка огурца. Пахло бутербродами. Живот подвело, захотелось есть. Мирон спустился вниз. Ларин лежал на своей полке, листал журнал GQ, увидел Федорова, дернулся, скрывая несерьезное чтиво. Федоров решил сделать вид, что ничего не заметил.              — Тверь уже была? — спросил он, боясь, что придется терпеть до Москвы: то, что у Марии Сергеевны остались пирожки, было маловероятно, а побираться по студентам не хотелось.              — Скоро будет, — ответил Дима.              Мирон решил, что второй раз он так не поведется, на полку не полез, а отодвинул край простыни и сел на Карелинскую. Почесал ощетинившуюся щеку. Выпил ставший давно холодным чай. В купе стало душно. Стащил с себя худи и джинсы, натянул спортивные штаны.              — А эти двое где?              — Не знаю, в коридоре где-нибудь трутся. Сначала они к МарьСергевне пошли чаи пить, потом есть пришли, потом на полках разлеглись, стали в морской бой играть, Фарфаронов чуть от смеха не сверзился с полки. Мне они мешали готовиться к докладу, я их в коридор выгнал.              «Ага, выгнал бы ты их, если бы они этого не хотели, как же», — подумал Федоров злорадно. За окном стало мелькать больше огоньков, значит, скоро должна была появиться Тверь. Мирон взял кошелек и сигареты, вышел в коридор. У титана стояли Гена и Слава. Гена в черных адидасовских штанах и длинной оранжевой футболке, Карелин стоял в одних клетчатых шортах. В них он таскал парты летом. Больше на Славе ничего не было. Если сказать честно, такую форму одежды можно было понять. В поезде было жарко, топили, хотя на улице было, пожалуй, градусов семь, а днем и до десяти прогревалось. Проводница вышла в коридор, поправляя шапочку.              — Тверь, стоянка пять минут.              Мирон пристроился за ней. Из вагона вышло несколько человек покурить. На посадку в купейные никого не было. Платформа была девственно пуста. Ни одной палатки, ни одной торговки.              — А где еда? — спросил он расстроенно.              — Запретили торговать едой, — грустно сказала проводница, — гоняют, — видимо, она и сама не прочь была что-нибудь прикупить к чаю. — В Москве ночью стоять будем, на перроне все закрыто.              — Неужели у вас даже «Доширака» нет? — спросил Федоров, закуривая. Придется попрошайничать у Ларина или у биологички.              — Нет, начальник поезда сам ходит проверяет, чтобы не спекулировали едой, но, — проводница наклонилась к нему, как пожилая бабушка к внуку, чтобы сообщить, где спрятаны бриллианты, — мы за Тверью через полчаса встанем на перегоне, минут на двадцать. Будем скорый из Питера пропускать. Так там женщина по путям ходит, пирожки продает. Я вас позову.              — Спасибо, — сказал Мирон.              Из вагона выскочили Гена и Слава. Щелкнула зажигалка, затеплились сразу две сигареты. Фарфаронов одну оставил себе, вторую вставил Карелину в губы.              — И не холодно вам, молодые люди? — спросила проводница, глядя на полуобнаженного Славу.              — Нет, тепло. Спарился весь, — кончик сигареты описывал неслабые амплитуды, Карелин хлопал себя по плечам и тер бока. Но в поезд лезть не хотел. Проводница вдруг что-то заметила и обратилась к Мирону:              — Вы посмотрите, чтобы никто чужой не зашел? Я сейчас.              Вдоль поезда шла маленькая фигурка, судя по всему, укутанная в зимнее драповое пальто, с огромной лисой вокруг шеи. А может быть, лиса просто казалась большой, потому что ее хозяйка была крошечной — ростом метр пятьдесят, не больше. Лица не было видно, но из лисы доносилось:              — Сдохнете. Все сдохнете.              — Нихера себе дементор, — Карелин с другом тоже, видимо, обратили внимание.              Пальто подошло к вагону. Встало ровно под фонарь. Женщина неопределенного возраста: может быть сорок, а, может быть, семьдесят, то ли светлые, то ли седые волосы были заплетены в тщедушные косички и уложены вокруг головы. Все это было поверх залачено и украшено искусственными цветами. Размазавшаяся по губам красная помада. На левом глазу было бельмо.              «Flores. Flores. Flores para los muertos. Flores. Flores» — мелькнула у Мирона единственная цитата из Теннесси Уильямса. Цветы для умерших. Как-то студентом он пришел на спектакль «Трамвай „Желание“», игра актеров была ужасна. Конфликт между работягой, его беременной женой и странной сестрой, которая по желанию режиссера наряжалась в какие-то прозрачные занавески, не стоил выеденного яйца. А тайны, которые в середине двадцатого века казались страшными, в начале двадцать первого выглядели сущим недоразумением. Ну вышла замуж ты за пидора, чего огород городить. До конца он не высидел, посрамил, впрочем, в который раз, звание хваленого питерского интеллигента.              — Сдохнете, все сдохнете! — констатировала маленькая мисс смерть с неким удовлетворением.              — Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось? — спросил Слава.              Старушка зыркнула и немного откорректировала репертуар пророчеств:              — Суки подлые, падлюки, — совершено безэмоциональным тоном вещала она.              Мирон смотрел на хтоническое существо, не отрываясь: летнее красивое кружевное платье, которое уместно смотрелось бы на молодой женщине, перчатки без пальцев, украшенные стразами, на пальто наколоты значки и брошки. Образ городской сумасшедшей, но вся одежда была чистая, добротная, а платье было не из дешевых.              Проводница спрыгнула на перрон со второй ступеньки и кинулась к старушке, приобнимая безумицу за плечи.              — Смотри, смотри, что я тебе принесла. Ботиночки. Гляди, какие красивые.              Зашуршал пакет. Миру были явлены очень красивые лаковые ботиночки с шелковыми пышными лентами вместо шнурков. Женщина облизнула палец и провела по гладкой лаковой поверхности.              — Суки! Суки ебанные. Мудачье!              — Ларис, ты чего строгая такая сегодня? — спросила проводница.              — Суки!              — Ну-ну!              Женщина взяла пакетик подмышку и пошла дальше по перрону собирать свою дань. Еще у нескольких вагонов ее тоже ждали.              — Сдохнешь! И ты! И ты! И ты! — мрачно слышалось в темноте.              Проводницу такие пророчества совсем не тревожили. Мирон зажег вторую сигарету, надеясь, что никотин уймет немного голод.              — Это дочка машиниста была. В восьмидесятые годы лег под поезд, а через неделю и мать под состав прыгнула, что там было — никто не знает. Девочку сначала в интернат отдали, потом тетка забрала. В ее семье и выросла, — пояснила проводница.              — Это она такая после интерната стала? — спросил Гена.              — Нет, она всегда такая была, еще до смерти родителей. Всегда такое всем говорила. У нас ее встретить на платформе к большой удаче. Все железнодорожные стараются ей подарочки привозить, местные помогают кто чем может.              Мирон проследил, как фигурка прошла до конца поезда, собрала приношения и довольно ловко спустилась с платформы во тьму путейного полотна, где, наверное, ее ждали друзья-мертвецы, которым она и относила эти красивые подарки. Жрица междумирья.              — Видишь, Ген, повезло нам с тобой! Теперь точно первое место займем! — весело сказал Слава.              Мирон крепко зажмурился, отгоняя морок, и повернулся к вагону. Гена и Слава стояли приобнявшись. Гена обхватил длиннющее тело поперек грудной клетки и прижался щекой к Славиному плечу. Карелин грелся о чужое тепло. Сам он Гену неловко сгреб рукой за шею. И казалось бы, ну ничего такого. Чистое бро-объятье, ноу хомо, с Хинтером Мирон и почище обнимался. Но... но у Мирона сильно кольнуло под ложечкой. Конечно, это было, скорее всего, признаком голода. Рыжая, апельсиновая футболка на Гене, конечно, Федорову была знакома. Он видел ее все лето два раза в неделю на Славе. И это было именно то самое аквапарковское вырвиглазное убожество. Как он ее с первого взгляда не узнал? И теперь все эти объятия приобрели совсем иной смысл. Девушка после секса надевает рубашку любимого и идет с ним курить на балкон. Как Фарфаронов к Славе жмется, как тот его обнимает в ответ: вроде бы небрежно, но в тоже время заботливо, мол, мое. Не стесняется. Неужели здесь? Ну а что, дело молодое. Не в купе, конечно, а закрывшись в туалете. Под смешки, шуршание туалетной бумаги. Карелин, наверное, мягкому Гене по всей груди засосов понаставил, с чего бы тот решил обрядиться его футболку. Целовались, дрочили друг другу, а потом Слава встал коленями на недавно вымытый проводницей пол и взял Гену за бедра, сдернул спортивки еще ниже. Погладил нежное подбрюшье, чмокнул в пупок. Фарфаронов упирался задом в умывальник, а лопатками в зеркало.              — Ну Слав... — он всегда говорил это: «Ну Слав», — и Карелина обычно как выключали.              — Дернется поезд, я тебе член откушу.              — Ты просто не умеешь, дурила, сосать, — отвечал Фарфаронов запальчиво. Недлинный, но толстый и чуть кривоватый член уже стоял.              — Для тебя, радость моя, научусь.              У Мирона в горле прям застрял огненный шар, который бы он рад выдохнуть, но не мог. Шар спустился в желудок, потух, и темный, совсем не сигаретный дым разлился по легким. Может, конечно, все было совсем не так. И это Гена, у которого от таблеток стояло не очень, мостился на коленях у параши, давился длинным Славиным членом, потел и мычал, когда его оттягивали за волосы. А Карелин вытирал ему лицо туалетной бумагой: «Ты ж моя красота». И по лицу и шее Гены расходились красные пятна смущения. Да какая разница, как это было, может, просто целовались и рукоблудили в четыре руки рядом с тюком нестиранного белья в тамбуре. Ситуация дела не меняла.              Мирону стало неприятно находиться на платформе. Холодно, ветрено, собирался дождь. Швырнул сигарету на гравий, обошел парочку голубков и пошел в душное купе. Взял стакан, пакетика должно было хватить как минимум на одну заварку, а кипяток был бесплатным. Чай смог протолкнуть гуттаперчевый шарик ненависти куда-то вглубь. «И когда ты, Мир, успел стать гомофобом, м-м-м? Усть-рыбинские болотные миазмы?» — спросил внутренний голосок.              — Заткнись! — Федоров понял, что сказал это вслух. Хорошо, что в коридоре никого не было, а то приняли бы за сумасшедшего. «Они ебаться начнут еще во время конференции, а мне за них отвечай потом», — объяснил он себе вспышку внезапного гнева. «Ну пусть ебутся, дело молодое, зато никто не забеременеет!»              Ларин все еще читал GQ, правда на этот раз он попытался замаскировать журнал, вложив его в Nature. Но американский научный вестник был слишком мал и худ, чтоб прикрыть задирающую на груди парео Джессику Бил. Мирон выпил в два глотка чай, достал бритву и пошел приводить себя в порядок. Лицо у него порядочно заросло. Когда он вернулся, гладко выбритый и успокоившийся, купе уже готовилось ко сну. Дима, одетый в забавные треники с растянутыми коленями, проталкивал себе в уши беруши, а на лбу у него уже была маска для сна. Гена мостился на вторую полку, пытаясь использовать лесенку. Слава подсадил его под попу.              — Вот и все, орел! — Карелин хлопнул его по ноге.              Гена опасливо водил головой, стоя на коленях:              — Никогда на верхних полках не ездил.              — Ничего, не упадешь, — сказал Слава. — Пихни джинсы под край матраса. Начнешь скатываться, почувствуешь, что бугор, и проснешься.              Гена лег на живот и потянулся к стоящей на столе бутылке, достал из небольшой сумочки, лежащей в головах, таблетницу, пихнул в рот, запил водой. Мирон, наблюдавший это, лежа на своей полке, вдруг понял, почему бросил пить таблетки. Не таблетки вообще, а препараты, колеса, психические. Они делают тебя покорным и довольным, немного тупым, блаженно спокойным, тебе все ровно, ничего не злит и не бесит. Шарик застучал по ребрам. «Бесит! Бесит! Бесит!» — все это бесит. Он лег головой к выходу, чтобы не пропустить проводницу. Свет потушили. Карелин еще долго возился внизу, шебуршал пакетом. Мирон не спал. Минут через двадцать в дверь поскреблись, появилась щель и женский голос сказал:              — Сейчас! Можно.              Мирон аккуратно спустился с полки. Деньги и сигареты заранее положил в карман штанов, даже кроссовки не стал брать, чтобы никого не разбудить. Пол вагона был застелен чистым хлопковым паласиком, который проводница уже сегодня пылесосила.              Поезд вился большой буквой S по высокой насыпи. Вокруг была темнота, пахло креозотом. Проводница без шапочки, в тапочках и без пиджака высунулась из вагона.              — Скоро будет! Вон огонечек вдалеке замелькал, значит, идет с фонарем, — тут она обратила внимание, что Мирон босиком. — Ой, что вы, простудитесь же.              — Да нет, нормально. Я могу покурить? — Мирон показал рукой, что даже может спуститься вниз.              — Курите, только чтобы в вагон не шло.              Мирон сел на край ступенек, проводница присела на тюк с постельным бельем. Она была лет на десять старше Мирона, симпатичная женщина, крашеная брюнетка. На тонких голенях родинки перемежались с сосудистой сеточкой. Хождение на шпильках явно не добавляло здоровья. На коротком напедикюренном пальчике было надето колечко, точная копия обручального на руке. Проводница уткнулась в телефон. Печатала что-то в телефоне, улыбаясь, — наверное, мужу. Счастливый брак. А может, наоборот, любовнику в Нижнем Новгороде. Или любовнице, а почему нет. Интересно, какие девушки в Нижнем Новгороде? Эмансипированные? Мирон был бы очень не против, чтобы какая-нибудь местная сговорчивая симпатяжка показала ему город, а потом сиськи.              — Здесь вай-фай добивает от депо. Медленный, но аську тянет, — сказала проводница Мирону. Тот покачал головой. Он сидел, свесив ноги из вагона. На голые ступни попадали капли редкого дождя. Все было похоже на какую-то фантастическую рыбалку, как в фильмах Хаяо Миядзаки. Сидишь такой в огромном поезде-питоне, свесил ноги и ловишь на пальцы воздушную рыбку. Раздались хлопающие звуки. Проводница тяжело поднялась, застегнула верхнюю пуговицу воротника. В тамбур влетел Карелин. Немного безумным взглядом оглядел их. Мирон стряхнул искорки пепла:       — Слава, что-то случилось?              Карелин смотрел на него, моргал.              — Что случилось, Слава? Фарфаронов с полки упал?       Карелин повернулся к проводнице открыл рот и опять закрыл.              — Что вы хотели?              — Э-э-э мне... — Слава мучительно что-то соображал. Переводил взгляд то с Мирона на проводницу, то обратно. Потом он как будто придумал повод: — Мне чайку, пожалуйста, с лимончиком.              — Хорошо, пойдёмте.              Зашуршал гравий.              — Погодите секундочку, — попросила проводница, подошла к Мирону, взялась за боковой поручень и высунулась под дождь.              — Пирожки сегодня с чем? — задала она вопрос непогоде.              В вагон поставили коробку, перевязанную веревками и проволокой, сюда же лег налобный фонарик. Молодая женщина с сильно усталым лицом начала перечислять:              — Капуста, картошка, с яблочком, с вишней.              — С мясом нет? — спросил Мирон, у которого уже совсем живот свело от голода.              — Есть с сосиской.              — Можно мне три с сосиской, два с вишней и один с яблоком.              — Двести тридцать рублей, — тут же ответила женщина.              Мирон полез за деньгами. Проводница расспрашивала про пирожки, что вкуснее. У Мирона из кармана вылетело пять рублей и брякнулось на гравий. Он посмотрел вниз. Там, держась за край маминого полиэтиленового плаща, стояла девочка в желтом дождевике и красных сапожках, маленькая совсем, лет трех. Она увидела монетку, подняла ее и протянула Мирону. Тот покачал головой:              — Спасибо, оставь себе.              Девочка начала дергать за край плаща мать:              — Мама, мама, вот, смотри: у меня есть деньги. Мы можем теперь пойти домой. У меня ножки болят.              — Марина, отстань, не мешай.              — Ма-а-ам, я есть хочу.              — Возьми пирожок.              — Не хочу-у-у пирожок, я хочу есть.              — Не хочешь пирожок — не хочешь есть. Погоди, нам еще два поезда встретить, и через час домой.              Женщина пластиковыми щипчиками брала пирожки и складывала в пакетик. Сверху положила салфетки.              Мирон протянул ей деньги:              — Сдачи не надо.              — А мне с вишней два, — через плечо Мирона Карелин протянул пятьсот рублей.              — А поменьше нет? — спросила продавщица.              — Нет, — вдруг неожиданно резко ответил Слава.              Женщина отсчитала сдачу.              — Вы чай хотели? — спросила проводница.              — Я? — опять несколько удивленно спросил Слава. — А, ну да. С лимоном чай.              — Хорошо, пойдемте.              Мирону не хотелось есть в душном вагоне, а уж тем более в темном купе, он повернулся:              — А можно мне кофе?              — Полуночничать будете?              — Меня две банки стахановца не берут уже, а растворимый кофе — слону дробина.              — Я принесу, сидите.              Мирон по-детски болтал ногами и ел пирожок, когда проводница поставила на пол вагона подстаканник.              — Я два сахара положила, — заботливо сказала она.              — Спасибо, — с набитым ртом пробормотал Федоров.              Проводница опять уселась на мешок с бельем и начала есть пирожок. В тамбур пришел Слава. В одной руке он держал стакан, в другой — пакетик с пирожками. Крючком привалился к стене. Ему явно было неудобно. Подстаканник нагрелся, он дул на пальцы. Мирон подвинулся:              — Садись, а то еще обольешься кипятком.              Карелин фыркнул, но, аккуратно поставив чай, все-таки сел рядом, тоже свесил ноги в резиновых тапочках — наверное, в них он летом ходил в аквапарке. На третьем пирожке страшный голод исчез, и Мирон почувствовал вкус. Карелин рядом без аппетита ел пирожок, лениво жевал челюстями, потом поднял стакан к лицу и долго дул на чай, перед тем как прихлебнуть в первый раз. Он был весь какой-то заспанный взъерошенный.              В тамбур вышел пузатенький мужчина:              — Покурить можно?              Проводница кивнула. Мирон и Слава подвинулись. Дядька встал между ними, чиркнул зажигалкой.              — Можно сигаретку? — Слава вытянул шею, смотря на него снизу вверх.              — А, да, держи, — мужчина протянул ему синий «Бонд». Мирона кольнуло. Между ним и Славой лежала его пачка «Мальборо» с зажигалкой поверх. Но Карелин даже и не подумал попросить его угостить сигаретой. Гордый какой. Попутчик дал прикурить и начал разговор:              — Студент?              — Да, — Карелин кивнул.              — На кого учишься, опять всякие юристы да менагеры?              — На программиста.              — А, компьютеры. Дело хорошее, куда сейчас без них, но скоро нихуя руками не сможем делать, даже дрочить. Простите, — последнее было адресовано проводнице. — Ты тоже студент? — вопрос был обращен к Мирону.              — Нет, я его препод, — Мирон закурил свои. Он был наконец-то приятно, даже можно сказать, чрезмерно сыт.              — Такой молодой и уже препод. Из вундершминдов, наверное. В мое время у препода борода должна была поседеть, а потом его только учить пускали.              — Ну у кого борода, а у кого мудя поседели, — огрызнулся Мирон. В том, что этот типчик наезжал на него перед Славой, было что-то неприятное. Он вообще довольно спокойно переносил чужую альфасамцовость, с годами выяснив: чем брутальней шкаф, тем сильнее подмахивает, но такой наезд совсем без повода был оскорбителен. Вечер перестал быть волшебным.              Мужик гыкнул и обратился опять к Славе:              — Ты пьешь?              — Смотря что, — Карелин заинтересовано поднял на попутчика взгляд.              — Я один в купе еду, должен был с сослуживцами, а они корь подхватили. Скучно мне очень. Ты до Нижнего?              — До него.              — Пошли выпьем, а? Я подготовился: у меня пивко есть, водочка, картошка с укропчиком, курочка... Ну?              Слава прищурился, лопатки с интересом задвигались. Мирон вытер губы салфеткой, свернул пакетик в маленький рулончик, поднял пустой стакан. Слава стоял рядом с мужиком, заложив пальцы за края шорт. Ну его-то он клеить точно не будет. Пузан среднего возраста. У такого и не встанет. У Мирона перед глазами мелькнула картинка: голый Слава, закусив губу, вцепился обеими руками в край верхней полки, а пузанчик держит его за тощие бедра и ебет так, что шлепки слышны и живот трясется. Срочно нужно найти сговорчивую девушку в Нижнем. Оксана распалила его своими игрищами на столе, теперь мозг картинки и подбрасывает.              — Ну че, парень, накатим, а? — мужик заметно повеселел.              — Карелин, скажи дяденьке «Спокойной ночи!» и пошли, у нас завтра утром экскурсия в нижегородский кремль.              Мужчина схватил Славу за запястье.              — Парень, ну как тебя там, ты чего? — потом уже обратился к Мирону: — Мужик, ну блин, не обламывай всю малину, пошли с нами выпьем.              Мирон взял Карелина под локоть.              — Так-то я совершеннолетний, — немного глухим голосом сказал Слава и облизал верхнюю губу.              — Да, совершеннолетний, — Мирон сам не понимал, чего он так артачится, ну выпил бы Карелин с чуваком. — Я за тебя материально ответственный. Если вы с этим господином устроите дебош, то отвечать придется мне. Пострадает честь школы.              — Да какой дебош? Культурно посидим.       — Слава, тебе напомнить, какой дебош? Вернее, какие дебоши ты устраивал. Стекло в интернет-клубе бил, с полицией проблемы имел, в клубе подрался до сотрясения мозга.              Мужик и проводница во все глаза смотрели на Карелина: образ милого юноши в их сознании замещался образом преступника-рецидивиста.              — Что ты тут делать будешь? За стоп-кран дергать? На полном ходу из окна высовываться, к пассажиркам приставать?              Слава фыркнул. Мужик отступил. Его отпугнули не аргументы, а сталь в голосе Мирона.              — Пошли спать, — сказал Федоров.              — Вы что, мне отец?              — Ты расписывался в книге, где ты соглашался меня слушаться, — Мирон и сам не понимал, зачем ему этот непонятный, бессодержательный разговор. Почему он так давит на Карелина, чего хочет добиться? Покорности? Послушности? — Ты знаешь, что вас с Фарфароновым предлагали в Усть-Рыбинске оставить, чтобы вы нас не позорили?              — А вы, как рыцарь в белых доспехах, вступись за бедных угнетенных?              — Я не просто вступился, а поручился за вас!              — Совесть заедает? — ехидно сказал Слава.              В тамбуре появился заспанный мужчина:              — Мужики, а можно потише, у меня ребенок уснул, а вы орете как бараны.              Пассажир тут же переключился на новопришедшего:              — Мужик, не хочешь выпить? Я тут в командировку поехал... — навязчивый попутчик скрылся в вагоне.              Мирон и Слава стояли друг напротив друга и тяжело дышали. Карелин подошел к открытой вагонной двери.              — Сколько мы еще стоять будем?              — Сложно сказать, — флегматично ответила проводница.              — Я воздухом хочу подышать, пройтись.              — Ой, не надо лучше, — занервничала женщина, — отстанете от поезда, а вы еще и без документов. Зеленый зажгут, и поедем сразу же.              Карелин нашаривал ногой тапок, который в порыве спора соскользнул у него с ноги. Мирон наклонился, схватил сланец.              — Эй! — сказал Карелин. Мирон стал отступать вглубь вагона. Расстроенный Слава посмотрел вниз, на насыпь, но босиком скакать по гравию было опасно. Он пошел за Мироном. Они пересеклись у титана.              — Отдайте! — он попытался выхватить тапок из рук, но не тут-то было.              — Спать пошли.              Сейчас они уже не орали друг на друга, а шипели, чтобы не перебудить весь вагон.              — Тут грязно!              — Тут чисто! — Мирон показал босую ступню.              — Вы вор!              — Да, конечно, Слава, а ты шоплифтер.              — Чего?              — По магазинам крадешь. Мелкокриминальные наклонности. Что, мужика этого решил обнести? — Слава вдруг вспыхнул до корней волос, развернулся и пошел по вагону. Мирон за ним. Карелин пролетел мимо купе. Федоров догнал его, дернул за плечо.              — Пить я тебе пойти не дам!              — Госнаркоконтроль, — Карелин пихнул Мирона, несильно, скорее как от мухи отмахнулся.              Мирон саданул его в грудь, навалился всем телом, придавил к пластиковой стене, ухватился за предплечье и у шеи. Карелин сначала дернулся, собираясь нанести ответный удар, но потом вдруг попытался как можно меньше контактировать с телом Мирона. Отодвигался как мог.              — Пошли спать, Слава, добром прошу. Зачем тебе все эти эскапады?              Слава стоял, чуть прикрыв веки, взгляд у него стал немного мутный, несфокусированный. Он выставил руку вперед.              — Да я понял, понял, что вы тут «Моссад».              Мирон отступил. Карелин вошел в купе первым. Там сильно и резко пахло мужским потом. Мирону немедленно захотелось уйти тамбур и сидеть там как можно дольше, наслаждаясь запахом мокрой железной дороги. Но Славу оставлять одного было нельзя. Он лег, кажется, ударился о стенку, терлась простыня, шелестела ткань. В темноте происходило какое-то еле уловимое движение. Поезд дернулся, как проснувшийся кот, и стал разминать усталые колеса. Дверь в купе быстро открылась и закрылась. Дремота спала. Ах, Слава, сученок. Мирон не сразу смог спрыгнуть с верхней полки. В этот раз воспользовался помощью стола, кажется, что-то свалил. Выскочил в коридор. Шорты Карелина мелькнули у туалета. Мирон добежал дотуда и встал около мусорного ящика. Слава был в туалете минут семь. Вышел залитый водой с ног до головы, даже шорты спереди были мокрые, к животу прилип кусочек туалетной бумаги.              — Бля, мне и в сортир теперь надо отпрашиваться? — Слава говорил хрипло.              — Нет, я встал зубы почистить.              Слава проходил в коридорчик, поезд качнуло, Славу швырнуло прям на Мирона. Тот не удержался, влетел спиной и рукой в мусорный бак. Карелин был тяжелым. Большое мокрое мужское тело с холодными пальцами, которыми Слава потрогал его за руку — и тут же выпрямился, что-то пробормотал и ушел. Мирон помыл руки, умыл лицо, прополоскал рот. Все время, как совершал гигиенические процедуры, думал, что с большим удовольствием затащил бы Карелина в туалет. И... Он, наверное, разрешил бы ему чутка повести. Вес чужого тела оказался на удивление волнующим. Хотя глупости какие, Слава же совсем неумелый. Ни о каком перепихе под стук колес не могло быть и речи. Опять бы пришлось возиться с ним, как с девственнотой, успокаивать, выгребать всех его разношерстных тараканов. «А сейчас тебе надо выгрести своих», — сказал мерзкий голосочек устало и даже сочувственно. Вагон опять качнулся: поезд как будто не ехал по рельсам, а пробирался через легендарные русские ухабы. А Мирон наконец понял, что стояло за его вспышками гнева, почему он сегодня задергал Карелина. Мирон ревновал. Ревновал Славу к Гене, к незнакомому мужику — ко всем, кто интересовался им. Почему? А хуй его знает. Заснуть не получалось. Мирон для себя сформулировал неприятную, но несколько успокаивающую правду. И он, и Карелин, хоть и не в такой мере, были для Усть-Рыбинска вселенцами, чужеродными, окруженными стеночками, одинокими. Мирон выскользнул из Усть-Рыбинска на месяц, а по возвращении его снова стало засасывать в трясину. Сейчас Карелин казался вполне довольным своей жизнью под крылышком у Гены. Ну или скорее Гена у него под крылом. И, конечно, Мирону как истинному усть-рыбинцу тяжело видеть чужое половое счастье. Хотя у него есть Оксана, с которой обязательно надо помириться. Перед Славой же придется извиниться. Нехорошо получилось.              Утром всех перебудил Ларин. Он свалился мешком куда-то под стол, застрял и громко ругался. Спросонья Мирон не понял, что случилось. Карелин гнусаво выругался. Один Гена, как толстенький Джеймс Бонд, встрепенулся, спрыгнул на стол, со стола в проход и вытащил Дмитрия Александровича, застрявшего в столе, высвободил Славину ногу — тот спал, поставив ногу на пол, ему не хватало места. Ларин сгреб умывальные принадлежности и ушел в туалет. Гена вытащил из рюкзака зубную щетку и тоже отбыл. Мирону хотелось пока полежать. Стукнула дверь. Ушел куда-то и Слава. Федоров решил пока переодеться в цивильное, раз пока есть место для маневра. Перетряхнул рюкзак: джинсы, свитшот... сегодня можно, неофициальная часть же. Встал на приступочку у полки, чтобы дотянуться до зубной щетки, которую он недальновидно пихнул в карман на стенке. Поезд совершил очередной поворот хлеще, чем маршрутка, Мирона толкнуло назад. Он закачался, дверь открылась. Карелин тряс отдавленной ногой.              — Сорри, мэн. Извини, пожалуйста, — Мирон сел на нижнюю полку, чтобы точно ничего не повалить и ни на кого не наступить.              Слава достал из рюкзака трусы и футболку. Точно такую же оранжевую футболку, как и та, что была надета на Гене. Может быть, у него их две и одну он отдал Фарфаронову? Мирон смотрел на этот кусок оранжевой ткани, и мысли у него в голове складывались в выводы. У Карелина была одна аквапарковская футболка, Мирон это точно помнил, Слава как-то жаловался, что приходится форму стирать каждый раз, а если износишь, то покупать на свои. Гене карелинская футболка доставала бы, наверное, до колен. Аквапарк — это же практически градообразующее предприятие, где под Усть-Рыбой еще подработать молодежи? Вполне вероятно, что Гена когда-то тоже потрудился на благо воды и семейного развлекалова. А сейчас неудавшийся самоубийца похудел, вот футболочка и повисла. Карелин стянул с себя шорты, мелькнул белый тощий зад. Мирон моргнул пару раз. Слава, подпрыгивая на одной ноге, натянул трусы, футболку. Мирон сглотнул. Надо было, конечно, выйти, еще когда Карелин доставал трусы. Но что уж тут. Слава повернулся к нему с вызовом, с позой, мол, «зыришь, пидарок». Посмотрел и отвел глаза. Федоров вздохнул. Надо сейчас. Поднялся, отряхнул с колен облепившую джинсы пыль. Карелин не отреагировал, копался в рюкзаке, но спина напряглась.              — Слава, — начал Мирон, он вообще старался свои ошибки и косяки признавать сразу. Это и для дел хорошо, а уж для межличностных отношений и того лучше. У Карелина, правда, почему-то прощения не хотелось просить. Не из-за гордости, да он и перед Лариным извинился, а потому что Слава сам виноват. Не вмешайся Мирон вчера, мало ли чем бы все кончилось. Опять мозг попытался показать картинки, но Мирон силой воли сумел выключить кино и сказал:              — Извини.              Карелин дернулся, ударился головой о верхнюю полку, ойкнул.              — Садись-садись, аккуратно, — Мирон придержал его за локоть, опять все превращается в какой-то блядский цирк. Повторение уже пройденного материала, причем неудачно пройденного.              Карелин сел, держась за макушку, длинные тощие ноги расползлись по пространству купе. Мирон вдруг отметил трогательную связку у костлявого колена.              — Прости, пожалуйста, — Мирон решил уточнить: — я про вчерашнее, если что. Стрессанул я что-то, что ты с мужиком пойдешь этим пить. И он…              — Мне что-то сделает? – глумливо отозвался Слава.              — И это тоже, — без тени иронии ответил Мирон. — Переволновался я вчера.              — А я думал, власть в голову ударила.              — Это тоже, наверное, — Мирон подергал себя за ухо. — Вся эта беготня, недосып, смешались в кучу кошки, дети... Я не должен был так себя вести и такое тебе говорить.              Слава ожесточенно потер макушку.              — Сильно ударился? Кровь есть? Дай посмотрю, — Мирон полез копаться в чужих волосах.              Карелин выдохнул шумно.              — Больно? — Мирон чуть отодвинулся, но руку из волос не вытащил. Русые, вихрастые, кусочек перхоти мелькнул у корней. Теплая кожа. Слава смотрел в ответ, нехорошо смотрел.              Дверь отодвинулась, и в купе зашел улыбающийся Гена:              — О, доброе утро.              Мирон быстро отошел от Карелина, сел на полку Ларина, поближе к столу. Слава притянул себе на колени рюкзак и что-то стал перебирать.              — Слава головой ударился, — пояснил Мирон, не понимая, зачем он вообще что-то объясняет Фарфаронову, тот и не спрашивал ни о чем. Не ревнивый?              — Кофе или чай будете? Мне мама с собой дала хороший, — спросил Гена дружелюбно.              — Кофе, — сказал Мирон.              — А тебе чай, как всегда, Слав? — спросил Гена.              Карелин что-то буркнул.              — Ларин свой будет, — Мирон вышел из ступора. — Пойдёмте, Гена, я вам помогу кипятка принести.              Вернулись со стаканами. Ларин поблагодарил за заботу, он конфузился еще из-за утреннего падения. Слава сидел уже полностью одетый. Мирон доел свои пирожки, Ларин ел йогурт. Гена поклевал, как птичка, бутерброды. На антидепрессантах есть особо не хочется, Мирон это помнил. Карелин пил пустой чай. Гена отдал ему бутерброд. Слава съел его, не побрезговал и надкусанным.              

***

      На вокзале их встречали волонтеры в синих курточках с надписью «Будущее». Они махали руками и кричали в мегафон:              — У вокзала всех участников форума ждут автобусы. Они развезут вас по гостиницам, а потом — ждем культурную программу.              — У нас гостиница в Кстове, — сказал Мирон водителю. — В какой икарус нам сесть?              — Вам до метро «Пролетарская», а оттуда на трехсотой маршрутке минут сорок. Долговато, но если из центра ехать, то пробки будут. Час простоите. Сейчас тем более форум. Дороги в центре перекрывают.              — Что же нам делать? – спросила Мария Сергеевна.              Приветливая девушка, рассаживавшая всех по местам, сказала, что они могут оставить чемоданы в институте водного транспорта:              — Совершенно бесплатно, вечером потом заберете. А сейчас погуляете налегке. В полдень ждем всех у памятника Валерию Чкалову. Будет экскурсия по кремлю и исторической части города.              — А обед? — довольно грубо перебил девушку Слава.              — Да-да, конечно, обед в три часа.              — Карелин, вы что, с голодного мыса приехали? — шикнула Мария Сергеевна.              Слава ничего не ответил. Здание института водного транспорта представляло собой интересный архитектурный курьез — огромные колонны типичного сталинского ампира были прилеплены к дому в конструктивистском стиле. Интересно, как архитектор этого здания почувствовал в тридцатых ветер перемен?              — Здесь потом обед будет, — сказала милая девушка, принявшая у них багаж. — Приходите, мы старались.              Разбредаться поодиночке не стали, хотя Карелин с Фарфароновым явно хотели отделиться от общей группы. Мирон суровым рыком вернул блудных овец в стадо. Неспешно прошли до реки, прогулялись по набережной. На глаза попался музей речного флота. Мария Сергеевна убедила, что надо обязательно зайти. Больше всего сопротивлялся Слава:              — Я вас тут у парапетика подожду.              — Да что за сцены, Карелин, — шикнул на него Ларин, — раз уж мы тут вместе!              — Мы с первого класса вместе, и за все, что мы делаем, отвечаем тоже вместе, — процитировал «Бригаду» Гена.              В музее посетители бывали нечасто. Но нежданных гостей рады были видеть. По деревянной линеечке нарвали нужное количество билетов со штампом «три копейки», который был перечеркнут, и от руки написано «рубль». Билет для школьника стоил всего-то пятнадцать, со взрослых взяли тридцатку. Выскочила из своей комнаты экскурсовод, переобуваясь в туфли:              — Я вам сейчас все расскажу.              Усть-рыбинцы были вынуждены смотреть на крошечные модельки, черно-белые фотографии и слушать про туеры, баржи-пениши и кабестаны. Школьницы начали хихикать довольно быстро, а на словах «пениши» расшалились и чуть не повалили какой-то почетный бюст. Экскурсию завершили словами «Волга — величайшая река, мать рек русских». Пришлось оставить отзыв в книге отзывов. До этого здесь писали только летом какие-то залётные московские туристы.              Спустились по Чкаловской лестнице, поднялись обратно. Солнце пекло совсем не как в конце октября. Хотя здесь же южнее. Все расселись на разной высоте на бесконечно крутых ступенях. Карелин вообще вытянулся на парапете вдоль лестницы у одного из фонарных столбов. Серебрящаяся на солнце вода манила взгляд. То там, то сям мелькали золотые главки церквей, псевдорусским горбом была видна великая нижегородская ярмарка. Мирон крутил головой: перепады высот, стены кремля, советские здания, огромная река. Город был немного обшарпанный. Ему не хватало лоска, помпезности. Но он был живой, какой-то радостный, оптимистичный. Люди здесь были другие, не как в Питере, с остатками настоящего загара, дружелюбные, говорили немного по-другому. И река тут была живая, веселая, не болотная. Весь город словно говорил: я есть жизнь, уж почти уж восемь веков как жизнь. И люди ко мне пришли сами, добровольно, не выталкивала их на болота никакая властная воля. Все построили, а потом пошла торговля. Шли здесь груженые товарами ладьи, которые сменили кораблями, а после пароходами и теплоходами. Это ж тут торг вели герои Островского. Нормальный такой город. Не Москва, не Питер – эти два нарыва на лице Второй Имперской: одна – сумасшедший азиатский мегаполис с замашками доминатрикс, второй – депрессивный, чахоточный, но очень гордый. Города не для жизни. Маленькие покосившиеся углы великой страны – тоже места не для жизни, там нет элементарного: тепла, школ, медицины. А вот в Нижнем есть все: кремль, вузы, детские сады, школы, река. Все отлично. Люди тут живут какой-то своей нормальной жизнью: ни хорошей, ни плохой. Стеночки их не беспокоят.              До Мирона донесся гнусавый Карелинский голос:              — Тоже мне река. Вот Амур как море. До девятнадцати километров в ширину бывает, а тут что. Скукота.              — Зато тут кремль есть, — сказал Гена.              — В Москве тоже кремль есть. И в другом Новгороде тоже.              Мирон сидел рядом с Лариным. Тот вдруг сказал:              — Я ведь под Архангельском рос.              — Там белые ночи? — Мирон не понял, с чего это у них такая пятиминутка откровенности.              — Да, реально белые. Без солнца, но светло 24 часа в сутки. А еще тюрьма. Я в поселке около тюрьмы вырос.              Мирон не стал спрашивать, сидели его родственники или сторожили: вполне могло статься, что и то, и то. По крайней мере, суровость и жесткость Димы стала ему понятна. Северный характер, сделал себя сам, тут не до сантиментов. С малых лет станешь или алкоголиком, или мизантропом, судя по тому, как Дима закупался в «Десяточке» последнее время, он решил совместить. Ларин хотел сказать что-то еще, но Мария Сергеевна нервничала:              — Коллеги, а мы не опоздаем?              — Еще двадцать минут, Мария Сергеевна, — Карелин пригрелся на солнышке и явно не хотел двигаться. Он ночью хоть поспал на своей жердочке?              — Нет, ну ждать заставлять нехорошо.              Они пришли одними из первых. Минут через десять подъехала колонна разномастных автобусов, стали стягиваться люди. Слава стрельнул у кого-то из прохожих сигаретку и курил, не скрываясь.              Девушки в синих куртках начали делить всех по группам:              — Колледж и старшие классы просим сюда.              — Младшеклассников и среднее звено вот к зеленому флажку.              — Уважаемые учителя, вы к оранжевому.              — А почему такая градация? — спросил Мирон.              — Мы экскурсии все составляли, чтобы всем было интересно. И детям, и подростками и взрослым. Не бойтесь, со своими воспитанниками вы увидитесь через пару часов. Соскучиться не успеете.              — Да хоть в Волге их утопите, — буркнул Ларин.              Мирон приглядывался к коллегам, их тоже разбили на несколько групп. В его группе были примерно их с Димой ровесники от двадцати двух до тридцати, старше никто не выглядел. На удивление было довольно много мужчин, процентов сорок. Когда Мирон высказал свое предположение Диме, что это только в Усть-Рыбинске так плохо с мужским контингентом, Ларин расхохотался:              — В других местах еще хуже. Во-о-он того видишь, в синей куртке, так он вообще один на весь район.              — И самый лучший преподаватель?              — Нет конечно. Конченый дебил. Хованский по сравнению с ним гений.              — А почему он тогда тут?              — Ну, суди сам: телочек и так в образовании много, а мужчины — вымирающий вид, вот и угождают поездками, премиями. Я если в Усть-Рыбе останусь, лет через десять стану директором. Только потому, что довольно молодой и мужчина. Сфера образования для мужчин — это сфера реального карьерного роста. Тебе самому в понедельник освободили первые часы, хотя ты и подневольный. А Оксане впендюрили как попало. У нее в пятницу занятий нет, зато в субботу после обеда три урока. Вот как хочешь, так и учи. Если ты мужик, тебе есть куда уйти, да хоть в охранники. А если телочка, то все. Терпи, тупая вульва.              Усатый дедок повел очередную группу учителей к кремлю, Ларин кивнул Мирону:              — Ты тут со своим Оксфордом мне всю малину испортишь, так что я с ними пойду. А ты наслаждайся оставшимся цветником.              Задорная женщина средних лет — так в советских фильмах изображали комсомольских руководителей — подскочила к оставшимся.              — Меня зовут Елена Валентинова, можно просто Лена, и я сегодня поведаю вам все тайны Нижнего Новгорода. Раз мы тут без детских ушей, то многие тайны будут восемнадцать плюс.              Елену Валентиновну слушали самые послушные и покладистые гости. Все остальные следовали за группой чуть поодаль, знакомились. Мирон поговорил с Аней из Пензы, Светланой из Кемерова. Очень понравилась ему модно одетая Эльвира из Казани. Ощущал он себя немного неловко, как будто выбирает в магазине сладостей, что купить на развес. Кемерово и Пенза очень им интересовались и даже немного ревниво отпихивали друг друга, стараясь идти рядом. Мирон решил не мудрствовать лукаво и сказал про Оксфорд и про армию. Интересная биография — ключ к успеху.              — А в какой вы гостинице остановились?              — Где-то на окраине. Кстово.              Девушки переглянулись:              — Мы тут первый раз. Не знаем.              Эльвира хмыкнула:              — Не ближний свет, впрочем, я понимаю. Сельская школа. Фондов не хватает.              — У нас не село, а ПГТ, — Мирона вдруг уязвила эта презрительность. «Сельская школа».              Эльвира работала в каком-то модном казанском лицее, а на летних каникулах ездила в Париж и в Лондон «пошопиться». Впрочем, на знатока Лондона Эльвира не тянула. Мирон был мил, весел, шутил. Поэтому к концу экскурсии она Мироном заинтересовалась. Обедали они уже вместе. Их привезли в какой-то неплохой ресторанчик.              — Не беспокойтесь, ваших детей покормят в школьных столовых. Все по ГОСТу, — успокоил их официант, потом наклонился ближе и шепнул: — Если хотите, могу принести бокал вина даме или пиво господину.              Мирон заказал вино. Официант принёс напиток в граненых стаканах.              — Нам вино подавать нельзя, школьный же обед. Пусть думают, что компот.              Мирон и Эльвира выпили за знакомство. Вино было не очень, пакетированное, но оба хихикали, как школьники, сбежавшие с уроков. Вседозволенность с легкой примесью обмана.              В середине обеда у Эльвиры зазвонил телефон.              — Да-да, котик. Нет, обедаем. Ну так. Не Монако, конечно, но экскурсия интересная. Да, одни девочки. Пенза, Кемерово. Ага. И я тебя. Целую.              Эльвира потерла безымянный палец правой руки. Мирон спросил без обиняков:              — Муж?              Эльвира поморщилась:              — Жених.              — Свадьба — дело хорошее. Я тоже был женат.              — Развелся?              — Стечение обстоятельств. Не все хотят быть женами декабристов.              — Да я бы тоже не пошла. Но у него папа возглавляет Нижнекамскнефтехим. Все говорят, хорошая партия. Конечно, кое с чем придется смириться. Я так-то на юридический хотела поступать. В Кутафина или в наш. Но родители сказали, что много соблазнов будет. Языки девушке полезней.              — У тебя какие?              — Английский, немецкий.              — Ха, аналогично, — Мирон улыбнулся.              — Только я все равно на юрфак пойду. Я с тестем говорила. Второе высшее возьму и MBA, чтобы семейный бизнес, все такое. Муж троечник. Из МГИМО чуть не выгнали. Но у тестя связи. Первый год, конечно, придется там то-се, эчпочмак и зур-бэлиш готовить. Ребенка здоровенького надо родить. А уж потом меня никто не остановит. Я полноценной стану.              — Бог в помощь, — Мирон отсалютовал бокалом. Слова о полноценности его немного покоробили. Хотя в целом концепция Эли прекрасно вписывалась и в усть-рыбинскую реальность. Ребенок как окончательная инициация женщины. Только вместо кыстыбыя был борщ. Эльвира вытерла губы салфеткой.              — Если вдруг все-таки ты из Кстова своего выберешься, я в «Ильфе» живу. На Горького. Номер 307.              Мирон скрестил пальцы в кроссовках. Пусть это Кстово окажется не так далеко от Нижнего Новгорода.              Дальше их повезли в то самое здание с колоннами. Там была церемония открытия. Говорили речи, пели хоры, танцевали коллективы города. Мирон разглядывал публику. Тут уже были и возрастные, но скорее всего, не преподаватели, а завучи. Серьезные, неплохо одетые. Мирон заметил, с каким особым пиететом наклонялся к какому-то мужчине с эспаньолкой министр образования Нижегородской области. Наверное, какой-то большой московский чин, подумал Мирон.              Потом был кофе-брейк. Мужчина с эспаньолкой курил на лестнице института. Вокруг него сбилась кучка раболепствующей публики разных лет.              — Это кто? — спросил Мирон Ларина. Тот пил чай и закусывал баранкой.              — О-о-о, это фигура. Бутлерович, директор московской школы №75. Слышал про такую?              О да, Мирон слышал. Это была такая присказка в устах его отца. Он хорошо отзывался о выпускниках семьдесят пятой. Элитная московская школа, готовящая идеально для поступления как в технические, так и гуманитарные вузы. Учились там сливки сливок.              — Он сейчас в совете при министре образования. Волков, говорят, прочит его в министры. Пока непонятно. Мешает старое лобби. Но Бутлерович обещает разобраться с Единым экзаменом и прочее.              Всем вручили объемную программу. Из нее Мирон узнал, что завтра два круглых стола, а послезавтра у него доклад на его секции. Надо будет подготовиться. В этой же группе он увидел доклад Эльвиры. Значит, вместе. Хорошо.              Ларин улыбался:              — Отлично, с мелкими не пересекаемся.              В седьмом часу все наконец закончилось. Их опять напоили чаем на дорожку. Автобусы разъезжались. Под одной из арок института Мирона и Ларина ждала Мария Сергеевна с девочками, выглядели они счастливыми. С какими-то стикерами на одежде, в руках пакетики с сувенирами. Под соседней аркой стояли Карелин и Гена.              — Как вам? — спросила Мария Сергеевна.              — Интересно, — неопределенно ответил Мирон. Он искал глазами Эльвиру. Надо было телефонами обменяться.              — Как и в прошлом году, — ответил Ларин.              — Обед хороший, — ответил Карелин.              — Слава, да что вы такой... плотский-то, — вздохнула Мария Сергеевна. — Нам вот очень понравилось, правда, девочки?              Девочки закивали.              — Теперь нам куда? — спросил Гена.              — Будем выяснять, где это Кстово.              Город тянулся в пробках, до метро пришлось идти пешком. Ждали поезда почти двадцать минут, а потом они оказались почти на таком же вокзальчике, с какого ходили маршрутки в Усть-Рыбинск.              — С чемоданами не сажаю, — сказал водитель с носом-картошкой. — Без обид, но меня ГИБДД могут оштрафовать за перевоз багажа. А у вас еще и дети. Не-не-не.              — Может, мы по двойному тарифу заплатим? — попробовал себя Мирон в искусстве взятки.              — Друг, не обижайся, — парень приложил руку к груди, — но сегодня правда не судьба. Менты лютуют на дорогах. Отберут права, и привет. Ждите рейсового. Там багажное отделение даже есть.              Рейсового автобуса ждали минут сорок. Багажное отделение у него не открывалось.              — Не возьму, — ругался водитель.              — Да у нас не так много чемоданов.              — Пять штук и тележка.              — Мы уже багажные билеты купили, — возмущался Ларин.              — Ну ждите, значит, следующего. В другой бы день я бы вас повез, но сегодня посты везде.              — У нас дети, они устали, — давила на жалость Мария Сергеевна. Дети, правда, не очень проявляли признаки усталости, но как по команде заныли: «У нас но-о-ожки болят».              — Черт с вами. Езжайте. Только назад садитесь.              До Кстова ехали больше часа. Автобус кашлял в пробках. За окном уже густели сумерки. Девочки с Марией Сергеевной сгрудились на задних сиденьях. У них там шла игра, что-то типа крокодила. Ларин сидел у окна и, не мигая, всматривался в темноту. Мирон смотрел на Славу. Тот спал, привалившись к Гене и вытянув ноги в проход. Мирону почему-то вспомнилась та их поездка летняя, с букетом, как Слава вдруг его почувствовал: «Это не навсегда». Сладко вдруг взгрустнулось, снова захотелось лета: жары, легкости, беззаботности, любви. Не только секса, а какого-то такого сиюминутного острого понимания, которое возникает только между случайными попутчиками или старыми друзьями. Мирон закрыл глаза. Разбудил его Ларин, пихнул в бок:              — Приехали. Кстово.              Кстово напоминало Усть-Рыбинск, хотя, наверное, немного побогаче. Поплутав по улицам, они вышли к гостинице, которая к их удивлению находилась на первом этаже обыкновенного многоэтажного дома. В маленькой прихожей, которую язык не поворачивался назвать лобби, за стойкой сидела женщина и смотрела с портативного телевизора сериал.              — Питерские? А мы вас уже потеряли. Ждем-ждем. Проходите на обед. Все остыло. Там микроволновочка есть, подогреете себе?              Женщина щелкнула светом. Комната с десятком табуреток и тремя столами, видимо, служила столовой, где сервировали завтраки. На сервировочном столике стояли тарелки с макаронами по-флотски и пирожки.              — Паспорта пока давайте, я оформлю, — женщина щелкнула электрическим чайником. Рядом лежали пакетики чая «Наша марка», пол-лимона и почти пустая баночка растворимого кофе.              Марию Сергеевну с девочками ждал номер с двумя двухэтажными кроватями и ванной. Мирону же протянули два ключа:              — У вас, молодые люди, люкс, ванная в коридоре, но полностью ваша.              Надежды на приватность рухнули. Стены в номере были покрашены в ярко-голубой цвет, аж резало в глазах. Планировка была странная — буквой П. Для люксовости по потолку были прилеплены пластиковые украшения золотого цвета, некоторые, чтобы не отклеивались, для верности прихвачены скотчем. На окнах были пышные шторы-паутинка и коротенькие плотные шторы в клеточку, как мужские штаны. В номере был телевизор. Стол с четырьмя стульями. Две кровати и диван розового цвета. На диване стопочкой лежали две подушки и пара одеял.              — А где мы будем спать? — спросил Гена. Федоров и Ларин, входившие первыми, без задней мысли выбрали себе кровати, видимо, надеясь, что в «аппендиксе» стоит еще парочка, но там был только диван.              — Видимо, на диване, как молодожены, — съязвил Дима.       Гена хихикнул, посмотрел на Славу, тот насупился:              — Я пойду поговорю.              Мирон посидел три минуты и пошел разбираться тоже, раз уж он руководитель этой группы. Слава гнусавил у стойки, работница гостиницы добродушно отбрехивалась:              — Нет у нас раскладушки. Хотите кровать — снимайте номер.              — Мы вдвоем на этом диване не поместимся.              — Ну пусть те, кто помельче, спят.              — Они преподы. Морду скривят.              — Ну спасибо, что не на полу. Сейчас все гостиницы из-за форума заняты, у нас тоже аншлаг, кстати.              — Поэтому вы тройную цену берете?              — Вы свои деньги считайте.              Мирон пошел, чтобы не допустить скандала:              — Добрый вечер.              — Я уже сказала вашему мальчику, что ничем помочь не могу. Спите как спится.              — Ну вы понимаете...              — Я все понимаю, — перебила его кастелянша, — но у нас тут двухсоткилограммовые мужики на этом диване спали, и ничего. Не жаловались.              Слава вздохнул, мстительно выгреб из стоящей на столике вазочки горсть леденцов.              В номере Гена уже разложил диван:              — Слав, он довольно большой. Поместимся, не боись.              — Чувствую себя на какой-то вписке.              Ларина в номере не было. Ушел смывать прах долгой дороги. Слава плюхнулся на диван. Тот скрипнул. В разложенном виде он выглядел вполне пристойно. Гена поправил подушки:              — Как, Слав, вальтом будем спать или по-семейному?              — Ген, не дури, — у Карелина почему-то заполыхала шея. Он взял с тумбочки пульт и направил на телевизор. Тот залился рекламой майонеза. Слава защелкал по каналам: реклама — реклама — политота — реклама. Бормотнула английская речь. Мирон вдруг вычленил интересное предложение.              — Верни, пожалуйста, обратно.              — На первый?              — Нет, на английский канал. Что это, «Евроньюс»?              — Да, — Слава прищурился, разглядывая логотип.              Мирон зашел в аппендикс и встал около дивана, довольно быстро ему пришлось сесть. Дикторша очень размеренным и спокойным тоном, каким обычно сообщают о цунами, терактах и выставках породистых собачек, читала с суфлера:              — Журналистами CNN совместно с южноафриканским новостным порталом The Sunday Independent было проведено расследование, благодаря которому было установлено, что военный контингент, находящийся в Африке и принимающий участие в военных действиях, является второимперскими наемниками. В ЕСПЧ был направлен иск о недобровольном привлечении на контрактную службу солдат-срочников.              Карелин морщил лоб, пытаясь понять, что говорит диктор. Фотографии и нарезки видео, на которых маршировали бритые солдатики, его явно заинтересовали. Он посмотрел на Мирона. Тот вздохнул. Слава подвинулся на диване, похлопал рукой рядом. Мирон сел и начал: «В Финляндии политического убежища попросил представитель министерства обороны Второй Имперской Федерации». На экране показали женщину, свободная блуза, розовый блеск для губ. Мирон еле узнал Зинаиду Ивановну. Но это была она, нет сомнений. Она говорила по-русски, а перекрывали ее субтитрированным переводом. Зинаида Ивановна нервно трогала ободок кофейной чашки, но говорила спокойно:              — Мы занимались призывом от министерства обороны. Рутинная работа. Бегающих сейчас много стало. К нам вдруг спустили разнарядку оттуда, — Зинаида Ивановна показала наверх.              По-русски с сильным акцентом журналист спросил:              — Из федеральной службы имперской безопасности?              — Нет. Из главного разведывательного управления Второй Имперской Федерации. Сказали, что им нужны контрактники. Как мы им контрактников-то нагоним? Срочников бы найти. Они ответили, что все будет. Первый год, конечно, немного таких было. А потом они вошли в контакт с министерством образования.              Далее шла врезка на английском про министра образования, про Единый второимперский экзамен.              — Они за полгода стали в некоторых регионах вводить новые обязательные экзамены: физику в Хабаровске, английский в Ленинградской области. Так у нас образовывалась куча народу, хватало и на армию, и для них. Но мы в этом деле ни при чём.              Дальше новый эпизод. Русская деревня, кладбище, рыдающие родственники. Женщина в черном платке, сбиваясь, рассказывает о Женечке, который собирался поступать на истфак, но внезапная обязательная физика перечеркнула все планы.              — Думали, отслужит, все нормально будет. Сказали, дедовщину побороли. Он потом деньги прислал один раз. Двадцать тысяч. Я думала, откуда такие богатства. Письма целый год шли. И тут это… — женщина заходится плачем. Под руку ее поддерживает такой же заплаканный муж, который и продолжает: — Цинковый гроб. Я его вскрыл, не разрешали, но у меня авторемонт свой был, я умею. А там тело такой степени разложения. Мы ДНК сделали. В Москву отправляли и в Швейцарию. Женька наш.              И Мирон, и Слава, не моргая, следили за экраном. Комната с синими стенами стала напоминать палату выживших. Пойди в аэропорту хоть что-то по-другому, и Мирон оказался бы с автоматом в дебрях джунглей или в пустыне. Слава тоже примерял эту судьбу на себя. Жернова должны были их перемолоть. Но они, как зернышки, вылетели из мельницы и проросли на притоптанной и неплодородной земле.              — И сколько вы отправили контрактников в...              — Я не знаю, сколько их было всего и тем более куда их отправляли. Я лишь винтик этой огромной машины.              — Ну конкретно вы сколько отправили?              — Человек двести.              — Вы жалеете об этом?              — Я выполняла приказ и я считаю, что я ничего не нарушила. Нарушало министерство образования, а не мы. Оно разрешило контрактников, кто без первичной армии идет служить, принимать потом в вузы без экзаменов.              — Почему же вы решили рассказать об этом?              Зинаида покрутила в руках чашку, посмотрела прямо в камеру. Режиссёр переключил на вторую, та захватывала кусочек кафе, где велась съемка, и улицу европейского города с каменной мостовой, освещенной солнцем.              — У меня дочь в Швейцарии живет и сын в Финляндии. А нам сказали, со следующего года выезд за границу закроют. Я на это не подписывалась.              Дальше сюжет продолжился вставками про семью школьника Данилова, которая борется в конституционном суде с министерством образования уже второй год. О незаконности назначения нового ЕВЭ. Но это было уже неинтересно. Самое главное Мирон увидел. Взглянул на Славу. Тот сидел, сложив ладони у носа, на экран он уже не смотрел. Распаренный Ларин зашел в номер:              — А можно выключить этот облучатель?              Гена щелкнул пультом. Попал на первый, там мужчина в дорогом, но плохо сидящем костюме, потея и отдуваясь, говорил в камеру:              — Министерство образования не располагает никакими данными о введении ЕВЭ специально в областях, где с преподаванием предмета ощущались проблемы.              — Вы можете сказать, кто за это ответственен? Фамилии? — спрашивал ведущий в военном френче. В глазах публики он слыл сочувствующим, рубящим правду-матку своим парнем, на самом деле был просто подсосом на госконтракте. — Может, вы от Госдепа деньги получали?              — Ч-ч-что?              Ларин выдернул провод из розетки. Мирон молча встал, взял полотенце, щетку и бритву. Вода была горячая, но напор очень плохой. С трудом смыв с себя мыльную пену, Мирон не захотел возвращаться в номер. Слушать, как Гена ласково гулит со Славой, или нытье Ларина было выше его сил. С новой информацией хотелось как-то пожить. В кармане спортивных штанов осталась пачка сигарет с поезда. Он даже не курил сегодня. Некогда было, да и при детях он как-то стеснялся. Мокрое полотенце мешалось, повесить его было некуда. Мирон завернул его на голове в чалму и вышел на улицу. Для конца октября было довольно тепло. Чиркнул зажигалкой.              — А, это вы... — раздалось за спиной. На ступеньки вышел Карелин. Вид у него был немного чумной.              — Ты Гену потерял?              — Не-е-е, думал, телочка стоит. Ну на голове, — Слава показал рукой. — Девки обычно так делают.              — Да, — Мирон подтвердил, — удивительно, что даже бритые. Это что-то в генах, наверное.              Слава вздохнул.              — Ты чего хотел?              — Любви, — буркнул Слава, но быстро испуганно поправился, — стрельнуть сигаретку.              Федоров протянул пачку. Встали по обе стороны от двери. Курили.              — Ну и не суки, а? — сказал Слава.              — Еще какие, — Мирон понял сразу, про кого это.              — Военщина мразотная.              — Мы не попали, радуйся.              — Да хуй знает, может быть, еще попаду.              — Не попадешь ты никуда, шум подняли. В крайнем случае пойдешь на обыкновенную службу.              — Мне военком Кавказ обещал.              — Что так?              — Да я у него стекло в машине разбил.              — Как так?              — Он бухой по району катался, Дашку чуть на капот не поднял. Я по стеклу кирпичом и шарахнул. Без ментов обошлись.              Помолчали.              — Тетку помнишь из интервью? — Мирону жгло язык как хотелось поделиться.              — Ага.              — Она меня в аэропорту брала. Чудом спасся. Хотя, — Мирон затянулся, — может, и наоборот. По контракту там два года служат. Я бы уже заканчивал службу. Лежал бы сейчас в пустыне Сахара в обнимку с калашом, считал бы звезды и ждал дембеля.              — А может, быть вас бы уже в Лондон к маме отправили убитого, — Карелин внезапно не поддержал циничную браваду, хотя явно по жизни был из тех, кто забалтывает страх, хорохорится перед ним. Проняло его, видимо, сильно.              — Этого мы никогда не узнаем. Не рискнешь — не узнаешь. Я не рискнул.              — Жека этот… Который груз двести. Он из дедова поселка. Мы с ним в детстве в казаков-разбойников играли, — вдруг сказал Слава очень тихо. — Я его батю узнал. Он из деревяшек мечи делал. Дочка у них старшая разбилась с парнем на мотике. Жека маленький был. Потом они в город уехали и… — в голосе Славы что-то надломилось и задрожало. — Я лицо пытался вспомнить. Нихуяшеньки. Батю помню его. А Женьку нет. Был человек и нет. Мы вместе утопленника видели, утонул там один залетный типчик. Его эмчеэсники багром вытаскивали, он в зарослях запутался. Мы с Женькой там были. Трупак из воды вытащили, а у него глаза вылезли из орбит. Игрушки такие были резиновые: голова там или собачка, надавливаешь, и глаза выпучиваются. Нам смешно было. И тут такой же монстр в натуральную величину. У Женьки так же, наверное, глаза были, или это у утопленников только…              Мирон больно надавил Славе на плечо и пару раз жамкнул. Говорил он жестко, обидно, но иначе бы их обоих развезло:              — Хуйню не неси, Слав. Тебе не Женю жалко, тебе себя жалко. Он был гребаный гуманитарий. Историк. Бесполезный элемент. Его никто насильно в контрактники не толкал. Ему хотелось без экзаменов в институт попасть, — Мирон врал, сам-то он понимал, что методы убеждения Жени могли быть совершенно нелегальные. — Ты физику свою бы сдал на нужное количество баллов, живи ты в Хабаре.              — Ну у меня еще есть шанс на юность в сапогах, все такое, — Слава так шмыгнул носом, что, кажется, до мозгов сопли должны были подняться.              — Ты знаешь, Даша думает, что если ты пойдешь в армию, то тебя там убьют, а этого отец с матерью не вынесут и умрут. И она останется сиротой.              — Да я ей однажды сказал по глупости, — махнул рукой Слава, придвигаясь чуть ближе. Рука Мирона оказалась уже близко к его шее. — Она, девка-дура, и запомнила. А вы откуда знаете?              Мирон замялся.              — Это когда вы к нам приходили, она наболтала?              — Когда приходил? — Мирон пытался сохранить отстранённость.              — Сотряс был у меня, а не помните вы? Когда я по МРТ на белой карете разъезжал. Она сказала, вы почти ночью примчались под всеми парусами.              — Да, зашел я как часть педагогического коллектива.              — Коллектив, который спит и видит, как меня из колледжа выжить? Что, совесть мучила, думали, я из-за вас в драку полез?              — Совесть меня очень редко посещает, а уж тем более мучает, — стояли они уже слишком близко к друг другу.              — Крыгина мне про листовки рассказала. Вы знаете, что вам выговор хотели влепить за их срыв?              — Тебе чего от меня надо, Слав? — спросил Мирон устало.              — А вам от меня чего надо? Что вы меня все время…              — Я первый спросил, чего тебе от меня надо.              И снова как будто жаркое лето, пахнуло откуда-то полынью, и нет между ними никакой недоговоренности. Мирону на секунду показалось, что можно все отыграть. Только зачем? Разыграть ту же партию повторно? Он смотрел на Карелина, тот смотрел в ответ. Без вызова, просто смотрел. По-человечески. Мирон прочистил горло. Створка двери встряла ровно между ними. На крыльцо вышел, прихлебывая из металлической фляжки, Ларин.              — Гена все уже. Иди, ванная свободна.              И все. Пропало наваждение. Подул холодный ветер. Мирон почувствовал, как замерзли уши от мокрого полотенца. Слава затушил окурок и ушел.       В комнате было жарковато. Окно открыть нормально не получилось, стеклопакет открывался только на узенькую щель. Мирон разделся до трусов, накрылся простыней. Слава, наоборот, натянул футболку. Они с Геной в одинаковых футболках напоминали персонажей британского комедийного шоу. Долго укладывались.              — Колени, Слав.              — А ты локти подбери.              — Щекотно.              Мирону не хотелось смотреть на эту парочку. Слава и Гена. Молодые, наивные, неопытные в чем-то, зато вдвоем.              — А кто свет будет выключать?              — Ларин пусть выключает, раз последний.              Дима явился минут через десять, похоже, догнавшийся алкоголем из соседнего магазинчика. Выключил свет, повалил по дороге стул, но молча улегся на кровать и затих. Слава с Геной что-то шелестели под простынями. Гена хихикнул. Слава шикнул на него:              — Разбудишь.              Гена шепотом ответил:              — Да спят уже все. Дай посмотреть.              Зашелестела ткань.              — Посмотрел? — раздраженно спросил Карелин.              — Да ты в руки дай. Что ты такой жадный?              — А тебе все время дай и дай. Бери.              — Ага, так правильно? — чуть пыхтя, спросил Гена.              — Нормально. Давай только быстрее, все спят.              — Не скучай. Мой возьми. Да не так, куда ты так давишь?              — Поучи ученого.              — Да что ты дергаешься-то тогда? Блин, офигенно же! — прошептал Гена.              Мирон не выдержал, картинки в голове возникали сами собой. Вуайризм или, вернее, подслушивание — явно не его тема. Он открыл глаза.       На потолке играли отблески света. Гена и Слава, стараясь прикрываться одеялом, держали в руках что-то типа волшебного фонаря и калейдоскопа, который во все стороны раскидывал лучи, делая комнату похожей на бюджетную версию пещеры Алладина.              — Это что такое? — спросил Мирон, оторопев. Он ожидал увидеть скорее совместную дрочку, а не занятие, достойное второклассников.              — Я же говорил! — шикнул Карелин.              — Мирон Янович, — доверительно зашептал Гена, — хотите посмотреть? Это мы сегодня со Славой в викторину выиграли. Только батареек не было.              — А сейчас откуда взялись? — Мирон смотрел на великовозрастных дурачков, машущих под одеялом двумя фонариками.              — Мы пульт расковыряли.              Мирон вдохнул и выдохнул:              — Господа, зачехляйте световые мечи.              — Да-да, мы сейчас, — Гена что-то щелкнул, и вместо калейдоскопа на стену пошла проекция созвездий. — Класс. Хоть прям на урок астрономии, — зачаровано сказал Гена.              Слава посмотрел на Мирона, дернул плечом, мол, я ни при чем.              — Детишки, спать пора. Я уморился, честно говоря.              Снова завозились на диване. Мирон повернулся на бок, закрыл ухо подушкой. Пофиг. Честно, пофиг. Даже если они начнут трахаться, он больше глаз не откроет.              

***

      Следующий день пролетел как в калейдоскопе стекла, то есть быстро. Мирон посетил первый круглый стол. Было очень скучно. Убеленные сединами министерские функционеры читали что-то с бумажек, рассказывая про духовность, Иисуса Христа и почему-то Павлика Морозова. Эльвира тоже была там. Села рядом с ним. В конце очередного косноязычного спича он наклонился и шепнул девушке в ухо:              — Мне до смерти это надоело. На улице вроде хорошая погода.              Они удрали бродить по городу. Солнце почему-то решило, что сейчас не октябрь, а весна. Эльвира все еще держалась чуточку отстраненно, но не надменно. Было весело, как будто уроки прогуливаешь. Они спускались от кремля к Волге, брели через какие-то полутрущобы: маленькие, кособокие двухэтажные домики, вросшие в холм. Шли лестницей, громоздившейся между двух домов, превративших ее в мини-туннель. Прекрасное место для поцелуев, подумал Мирон, но целоваться не стали. Эльвира взяла его за руку. Долго смотрели на реку, прогуливаясь по набережной вдоль ярко-синего забора.              — Гостиницу строят? — спросил Мирон.              — В прошлом году он уже стоял, — ответила Эльвира.              Они подошли к зданию Речного института, когда до окончания заседаний оставалось минут сорок. Внутрь заходить не стали.              — Ну, как Кстово? — спросила Эля, трогая Мирона за плечо — то ли смахивая соринку, а то ли поглаживая.              — Далеко, — честно ответил он.              — Не хочешь, ну, переночевать как-нибудь у меня? Кровать у меня большая.              — Я с радостью воспользуюсь вашим предложением, — Мирон был готов ее поцеловать, но им помешали.              Нервный человек с микрофоном и оператор в жилетке, которые выросли как из-под земли, шикнули на них:              — Уйдите отсюда, мы снимать сейчас будем.              Мирон и Эльвира засмеялись, отступили чуть глубже, к давно закрытой двери. В лучи уходящего солнца встал тот самый мужчина с эспаньолкой — Бутлерович.              — Работаем, Семен? — спросил ведущий оператора. Тот молча показал класс.              — Сергей Львович, вы как директор с многолетним стажем, как член совета при министерстве образования, что вы можете сказать по поводу ситуации с манипуляцией экзаменами?              Сергей Львович улыбнулся и мягко начал:              — Эта история требует очень серьезного расследования. Я являюсь членом совета всего полгода, но если вы помните, то я всегда выступал против нынешней непрозрачности Единого имперского экзамена. Сотни, возможно, тысячи молодых мужчин лишились возможности поступить в высшие учебные заведения, но самое страшное, что многих из них нет уже в живых, — Бутлерович выдержал скорбную паузу. — С этой историей надо разобраться, виновные должны быть найдены и наказаны.              Сергей Львович говорил почти что министерскими канцеляризмами, но то, как он говорил, с какой интонацией, доносило до зрителя иной смысл. «Я и мои коллеги» прозвучало как «я и мои двенадцать апостолов». Интересный был человек Сергей Львович.              — Пойдем попьем чаю, пока все не пришли и все печенье не разобрали.              — Не хочешь послушать? — шепнул Мирон.              — Этого?              — Ну он вроде все по делу говорит.              — Ага, а потом у него элитная школа с элитными преподавателями и огромным фондом. Там можно играть в демократию.              В буфете уже сидела Мария Сергеевна. Мирон неловко потрогал Эльвиру за пальцы и присоединился к коллеге. Мария Сергеевна воодушевленно делилась новостями:              — А вы, наверное, к докладу готовились?              — Хгм, к докладу, — Мирон честно готовился перечитать его вечером и утром по дороге в Нижний Новгород. Вот и вся подготовка.              К ним подсел Ларин:              — Поздравляю, Мирон. Тебя перенесли. За круглым столом будешь выступать, — и в этих словах было больше яда, чем поздравления. Мирон стал изучать новую программу — и точно, обнаружил свою фамилию в списке спикеров профильного круглого стола «Методические проблемы образования».              — Со звездами педагогики будешь выступать.              Фамилия Мирона была вписана ручкой поверх фамилии Райх.              — Райх — это из министерства большой чин. Его вызвали на работку. Сейчас там чисточка началась. Так что ты вместо самого известного в стране методолога по преподаванию английского будешь выступать, — нагнал Дима пафоса.              Мирон поперхнулся.              — А вы, Мирон Янович, костюм не взяли с собой? — спросила Мария Сергеевна. — Не повезло ребятам нашим, конечно, Славе и Гене.              — Почему? Я думал, у них завтра презентация.              — Так ты же должен почти в это время зачитывать письмо-характеристику как главный от группы. Их руководитель поехать не смог, да честно и не захотел, что таскаться с неликвидом. Только деньги тратить. Он мне характеристику отдал, — Ларин положил на стол бумаги.              Мария Сергеевна махнула рукой:              — Сами прочтут. Да и кто их тут всерьез воспринимает? Все айтишники в Москве, а нам-то куда со своим уровнем? Сегодня восьмиклассники робота показывали, вот это номер был. А что эти? Так, пшик.              — Можно мы с вами сядем? А то все места уже заняты, — Слава и Гена стояли с подносами. Они явно слышали последний спич Марии Сергеевны. Гена грыз капустный салат и ел с аппетитом котлету. Карелин жевал гречку, на десерт его ждал пирожок с яблоком.              — Слава, что вы без мяса? Вы же мужчина, — сказала Мария Сергеевна. — Или вы решили, как Дмитрий Александрович, стать вегетарианцем?              — Я не хочу мяса, спасибо, — ответил Слава, давясь сухой кашей.              Мирон весь вечер перечитывал доклад. Хорошо, что презентацию он сделал заранее, спасибо годам учебы в заграничных школах. Там без «картинок для дебилов» — так папа называл сопутствующие слайды — доклад слушать отказывались. Карелин с Фарфароновым сидели, обложившись листочками, у себя на диване и тихо переговаривались:              — Слав, ты как будто тут выиграть надеялся? — с сомнением говорил Гена.              — Да, надеялся. Чем я хуже этой мажорни? Тем, что у меня навороченного компа нет? Так в школе есть.              — Ну куда нам до них, тоже мне сравнил. Приехали, город посмотрели, классно же.              — Я информатику полы каждый день намывал в кабинете не для того, чтобы с дипломом участника уехать, — буркнул Слава. – У тебя есть закурить?              — Возьми, а твои где? — спросил Гена.              — Кончились! — отрезал Слава.              Мирон десять раз пробежал свой текст глазами. Страх перед публичными выступлениями оставил его довольно давно. Ничего, как-нибудь выкрутится, ввернет пару анекдотов из практики, несколько слайдов с типичными ошибками. Он, конечно, не методолог, но это как с врачом: вы какого хирурга хотите — прочитавшего все книги по хирургии и с десяток лет не бравшего руки скальпель, или молодого, но зато много оперировавшего? Ларин опять явился в подпитии. Погнал всех спать. У Мирона у самого глаза слипались. Он думал, что завтра доклад, а потом с Эльвирой они будут предоставлены друг другу и…              Проснулся он ночью, страшно хотелось пить и писать. В номере было жарко. Ларин сопел на своей койке, а вот Гены со Славой не было. Ну тут уж все ясно, конечно. Два парня ночью в туалет вместе ушли не потому что боятся, что их бука утащит. Мирон посидел минут пять. Пить и писать хотелось сильнее. Пофиг, не один же тут туалет на весь этаж? Сходит в общий.              Вода из-под крана отдавала торфом. Пить он не решился. Пошел искать в потемках столовую. Чайники и графины были чисто вымыты. В конце коридора приглушенно светился ресепшен. Наверное, дежурная не спит, смотрит сериальчик. Мирон решил попросить у нее воды. Он вышел на свет и замер. За столом-стойкой, склонившись над монитором, сидели Гена и Слава.              — Доброй ночи, а воды где можно попить? — выдал на автомате сонный Мирон. Гена молча протянул ему открытую бутылку «Боржоми». Федоров протер горлышко ладонью. Глотнул.              — Вы почему не спите? — спросил Мирон.              Гена ответил, потирая глаза:              — Да Славе приспичило все переделать. Вот попросил разрешения на местном компьютере...              — Может, лучше спать? — сказал Мирон.              — Да, Слав, пойдем, — Гена потрогал Славу за коленку.              — Ген, ты иди, я сейчас приду, — сказал Карелин, не отрываясь от монитора. Он скрючился, сидя на маленькой табуреточке, локти висели в пустоте, но это его не волновало.              — Ты правда не обидишься, если я спать пойду? — зевнул Гена. — У меня таблетки.              — Не обижусь. Пиздуй под одеялко.              Мирон постоял еще пару минут, допил минералку, посмотрел на освещенного монитором Славу и пошел досыпать. Карелин, правда, обманул. Пришел он часу в шестом. Шипел на Гену, который развалился по всему дивану.              Утром Гена достал из кофра хорошо отглаженный костюм.              — Хорошо тебе его ушили, — сказал Слава.              — Не, это новый, — ответил Гена. Синий шерстяной костюм ему очень шел. Визуально вытягивал фигуру.              Слава достал из рюкзака два каких-то смятых комка и ушел в коридор, где был утюг. Костюм глажке не поддавался. Несмотря на то, что это была синтетика, ей надо было хотя бы дать отвисеться. Брюки Карелин прожег. Запахло палёным. Прибежала дежурная:              — Так, молодой человек, не портите мне утюг! Посмотрите, чернота какая от вас на нем осталась.              Слава крутил в руках брюки. Прожег он их прямо в районе левой ляжки.              — Ген, если я папку в руках держать буду, то, может, незаметно будет? — спросил он с надеждой.              Побрился Слава плохо, как будто второпях скреб себя тупым станком: где-то алели точки порезов, где-то торчала щетина, на щеке и на носу выскочили два красных набухающих прыща-кратера, под глазами черно, как у панды. Карелин вряд ли своим внешним видом мог у кого-то вызвать доверие. Напоминал спившегося счетовода с овощебазы, а не студента.              — Вы что, пили всю ночь? — спросил Ларин с интересом, почти с уважением.              — Только «Боржоми», — ответил Гена.              Слава влез обратно в джинсы, вместо растоптанных кроссовок надел длинноносые ботинки. С его размером ноги это смотрелось потешно. Мятая рубашка и куцый, плохо выглаженный, затертый пиджак завершали образ. Карелин долго искал что-то в рюкзаке, потом грустно сказал:              — Блин, я галстук, похоже, потерял.              Мария Сергеевна, оглядев Славу за завтраком, спросила:              — Слава, что вы такой расхристанный?              Карелин не застегнул верхние три пуговицы рубашки, воротник которой еще и торчал некрасиво. Слава потупился. В отношении своего вида он, кажется, никаких иллюзий не питал. Биологичка и девочки были наряжены как в театр, Ларин и Гена тоже, даже Мирон в светлой рубашке, застегнутой под горло, и в темных джинсах был похож на модного финансового аналитика. Один Слава смотрелся как клоун. Костюмы — это явно не его тема. Носить он их не умел. Они его сковывали, подчёркивали угловатость.              — Мы сегодня с Карелиным оба в стиле smart casual, — сказал Мирон, надеясь хоть как-то отвлечь от Славы внимание.              — Вы-то, может быть, и smart, — сказала Мария Сергеевна, — а вот Слава… — больше она ничего не добавила, но многозначительно размешала лишнюю ложку сахара в чашке с чаем.              На остановке, пока все ждали автобус, Ларин протянул Карелину уже изрядно помятый конверт:              — Вот ваша характеристика. Прочтете тогда после собственного доклада.              — Да зачем? — ответил Слава. — Все равно у нас так себе доклад.              Конверт взял Гена, положил в папку и спросил:              — А вы к нам не зайдете... поддержать?              — Мирон Янович должен был этим заняться, но он не может. Его на круглый стол отправили выступать, — открестился Ларин.              — Так у меня же круглый стол в одиннадцать утра, а у ребят все только в полдень начнется. Думаю, мы к часу закончим, и я успею к их докладу, — сказал Мирон, сравнивая программы. Он как сын профессора знал: своих бросать нельзя. Отец сколько угодно мог костерить студентов и аспирантов, но на защиты курсовых, а уж тем более дипломов или диссертаций всегда приходил. Федоров-старший являлся на защиты с температурой, из травмпункта со сломанной рукой, а один пожилой профессор почувствовал проблемы с сердцем, но дождался выступления своего студента, а только потом дал себя госпитализировать. Так делали хорошие научные руководители. Формально Мирон, конечно, не имел никакого отношения к этому проекту, да даже информатик, кажется, не верил, что у Славы с Геной что-то получится.              — Не успеете вы, — сказала биологичка.              — Почему?              — Так вы же у Водного транспорта будете, а Гена и Слава — в институте Лобаческого.              — Такси возьму, — пожал плечами Мирон. — Может быть, Мария Сергеевна подстрахует нас?              Биологичка замахала руками:              — Нет-нет, у нас очень плотная программа.              — А мы в ТЦ сейчас в городе пойдем? — спросила одна из школьниц.              — Какое ТЦ, у нас секция, — Мария Сергеевны выпучила на нее глаза.              — Как вы, Мирон Янович, пытаетесь не замечать, что мы прокаженные с Геной, я просто диву даюсь, — сказал Карелин так тихо, что услышали его только Федоров и стоявший рядом Фарфаронов.              В маршрутке Карелин уткнулся лбом в переднее сиденье и пытался дремать. Начал накрапывать дождь. Ветер задувал капли в маршрутку через открытое окно.              — Вот и кончилось бабье лето, — сказал Ларин довольно, задвигая форточку. Ухудшение погоды ему явно нравилось.              На подходах к институту водного транспорта обнаружилось неприятное. Мирон решил купить в магазинчике техники наушники. У его верных отсекаетелей инородного шума одно ухо как раз перестало работать. Долго хлопая по карманам, он понял, что забыл кошелек в гостинице. Выложил на стол и все. Расплачивался в автобусе он деньгами из кармана, куда пихнул сдачу после вчерашней поездки. У него осталась теперь только пятьдесят рублей одной бумажкой. Если он все-таки поедет к Славе на такси, то придется занимать. Или это знак, что никуда ехать не стоит. Впрочем, думать о Славе, Гене, Ларине или королеве английской было некогда. К Мирону подошла женщина, которая раздавала бейджи и таблички:              — Добрый день, вы?..              — Я Мирон Федоров. На круглый стол.              — Вы Федоров? На круглый стол? — удивленно спросила женщина. — Вместо Райха?              — Да, вместо него.              — Федоров... А как мне вас представить?              — Мирон Янович Федоров.              — И вы аффилированы?..              — Усть-Рыбинский информационный колледж.              — Вы его закончили? — женщина с ужасом смотрела на него. На листочках Мирон увидел многочисленные титулы выступающих: член академии, доктор педагогических наук и прочее.              — Нет, я там... служу. Прохожу альтернативную службу. А закончил я Оксфорд.              — Оксфорд? Который в Оксфорде? — женщина недоверчиво прищурилась.              — Это университет такой в Великобритании. Да, и он находится в городе Оксфорд. А Кембридж находится в Кембридже. МГУ в Москве.              Женщина успокоилась, что-то вбила в документе, и принтер распечатал табличку «Мирон Янович Федоров. Оксфорд». «Н-да, папа бы гордился, — подумал Мирон. — Мирон Федоров, PhD в области филологии, действительный полный профессор, Оксфорд — так было бы лучше».              Мирону указали место за столом. Тут реально был огромный круглый стол из мрамора. В нишах, где когда-то стояли статуи вождей пролетариата, их сменили огромные вазы с живыми цветами. Под потолком так и оставался висеть имперский герб: огромный золотой молот и серп, уже от времени потемневшие, но все равно золотой орел, висевший ниже, терялся на фоне этой первобытной мощи.              Круглый стол начался вовремя. Почти все присутствующие были Мирону незнакомы, кроме Сергея Львовича Бутлеровича, который сидел во главе стола. Всех попросили строго придерживаться регламента. Модератором был Бутлерович:              — Дорогие коллеги, господа! Я рад, что мы все собрались здесь. С кем-то мы уже много лет трудимся на ниве педагогической практики, есть и молодые специалисты. Все мы здесь очень разные: дисциплины, методики преподавания, разное отношение к единому имперскому. В нашей профессии есть много радости, но есть проблемы и горести. Вот эти самые горести мы пришли сюда обсудить и попытаться выработать какую-то, не буду говорить стратегию, а хотя бы направление. Направление, которое мы могли бы показать министерству образования.              Выступающие должны были говорить не более десяти минут, пять минут на вопросы, по алфавиту. Это был просто плач Ярославны. Жаловалась преподавательница русского языка, что зачем-то в программе есть ненужная пятиклашкам фонетика, но при этом на изучение словарных слов совсем не дают времени.              Рядом с Мироном сидела дама, довольно молодая — лет сорока, но на каждую проблему коллег она фыркала и довольно громко возражала:              — Пф-ф-ф, надо просто вернуться к советским учебникам.              Пришел черед Мирона. Он прощелкал презентацию, рассказал о том, что единый имперский по английскому очень плох, тут Сергей Львович очень одобрительно закивал. Дама тут же сказала:              — А вот советские учебники...              — Ужасны, — сказал Мирон. — Возможно, по ним можно научиться читать Шекспира, но понимать живую речь или читать актуальную литературу невозможно. Простите, но многим важнее выучить, как заказать у бассейна коктейль или как спросить дорогу, чем то, что Лондон из капитл оф грейт британ. Для этого есть география, хотя...              Географ сочувствующее вздохнула.              — То, с чем выходят даже лучшие дети из обыкновенной школы, — это не базовые знания иностранного языка, это не система, это наваленный в кучу бессмысленный бурелом.              — А вы как учили язык? — спросили Мирона. — Языковая спецшкола?              — Я учил язык шоковым методом. Методом погружения. Но так как у нас все-таки простые школы, а не центр подготовки разведчиков…              И слово за слово, дискуссия поднялась бурная. Давно кончились отведенные пятнадцать минут. С Мироном в целом все были согласны, но выражали свое согласие нападками, как будто претензии предъявляли. Мол, вот сидит перед ними мировое зло Мирон Янович Федоров и именно он виноват во всем: и в едином имперском, и в английском языке. Пригодился опыт председателя дискуссионного клуба, Мирон отбрехиваться умел. В яростный спор встрял наконец Бутлерович, который во время всего выступления Мирона очень внимательно на него смотрел:              — Господа, господа, регламент, помним о регламенте.              И водопад слов снова стал просто шумной горной речкой. В конце Сергей Львович поблагодарил каждого лично, сказав что-то индивидуальное. Мирона отметили за пылкость и верность делу. Конец. Суровые методологи зашумели, как семиклашки. Кто-то торопился в курилку, кто-то собирался на другую секцию, кого-то манило появившееся на улице солнышко. Мирон же все-таки хотел попытать счастья и добраться до места выступления Славы. Вовремя там, скорее всего, не начали. Пятьдесят рублей у него есть. Девушки на ресепшене должны подсказать дорогу.              — Мирон Янович!              Федоров среагировал на обращение со второго раза. Сергей Львович Бутлерович улыбался Мирону:              — Вы курить или сначала в столовую?              — Я?.. А, нет, — Мирон, честно говоря, не понял, почему председатель решил обратиться к нему. Сигареты, что ли, решил стрельнуть? — Мне нужно в институт Лобачевского.              — У вас еще выступление? — удивился Бутлерович.              — Нет, у меня там два моих студента, нужно с ними побыть, чтобы, ну вы сами понимаете... Чтобы не съели.              — А, ну вы правы. В присутствии старших детенышей не обижают, но стоит отвернуться, и станут ваши птенцы кормом, — покивал Сергей Львович. — Давайте я вас подвезу.              — Спасибо, — Мирон был искренне благодарен.              Ездил Сергей Львович на неплохом ауди.              — Это не моя. Выделила администрация города, чтобы везде успевал. Шоферов не люблю. Есть в этом что-то такое, — Бутлерович помахал рукой. — Жлобское, простите меня. Наверное, все-таки советские привычки сказываются. Эксплуатация прислуги.              — В Англии это называется помощники по хозяйству.              — Да-да, батлеры и все такое. Я читал.              Сергей Львович рулил лихо. Ощущалось, что водителем он был опытным и рисковым. Мирон сидел на переднем сиденье. В авто пахло хорошим мужским парфюмом и почему-то колбасой.              — Как вам, Мирон Янович, работа в поселковой школе?              Мирон пожал плечами:              — Я думал, будет гораздо хуже, честно говоря.              — Да?              — Балабанов-стайл. Кругом разруха и дети двухголовые.              — А вышло?              — Обыкновенно. Дети, школа у нас новая...              Мирон поразился, что он сказал так легко про Усть-Рыбинск «наш». Сросся.              — То есть довольны?              Мирон интеллигентно улыбнулся:              — Если вы о том, выбрал бы я это по доброй воле или нет, то нет. У меня жена в Лондоне. Была...              — Сочувствую. Но вы молоды.              — Этот недостаток скоро пройдет.              Бутлерович рассмеялся весело и очень легко.              — Сколько вам лет, Мирон Янович?              — Двадцать пять.              — О, поверьте, вы еще очень и очень молоды. Я не хочу вас обидеть, Мирон Янович.              Машина подъехала к четырехэтажному зданию желтого цвета с большими окнами. Мирон стал разворачивать смятую программку.              — Так, айтишники в двести втором, вроде бы?              Бутлерович посмотрел в листочек, немого прищурившись.              — Вроде бы да.              Мирон быстро поднялся по лестнице. Почему он спешил? Поздно торопиться. Гена со Славой справятся. Это все бессмысленно. Ноги с быстрого шага перешли на бег. Двести второй аудитории не было. Была двести первая, двести третья, двести четвертая и даже музей. Мирон пошел дергать двери. В одной из открытых аудиторий миловалась парочка.              — Конференция уже кончилась? — спросил он, запыхавшись и довольно невежливо.              Парочка переглянулась:              — Какая?              — В двести второй которая была.              — Там музей. Он на реконструкции.              Мирон нахмурился.              — Это аудитория двести два?              — Да, аудитория двести вторая, второй корпус.              — А тут несколько корпусов?              На него посмотрели с жалостью.              — Шестнадцать. Так вам какой нужен?              Мирон опять зашуршал листочком. Ему нужен был четвертый корпус. Точно не успеет.              — Четвертый, — сказал Федоров безнадежно.              — Вам выйти, обогнуть здание, и там такой корпус, на рыбку похож, — сказала девушка.              — Долго идти?              — Минут пять-семь ходу.              Вместо семи минут хода было три бега. В дверях четвертого корпуса Мирон столкнулся с Бутлеровичем:              — Перепутал корпус, они в четвертом.              Мирон оказался у большой, как говорят в вузах, поточной аудитории. Дверь была открыта. Внутри царил мрак, окна были плотно завешены темными шторами, а из-под потолка светил на доску проектор. Знакомый чуть гнусавый голос что-то вещал в поскрипывающий микрофон. Мирон не очень вслушивался в то, что Слава говорил. Стучала кровь в ушах. Микрофон замолчал. Из зала донесся чей-то голос. Слава опять стал отвечать. Мирон понял, что шла легкая перебранка между кем-то и Карелиным. Причем Слава отвечал с довольно ехидной интонацией. Мирон остановился в дверях. Прожектор, демонстрировавший на стене переделанную за ночь презентацию, теперь полосил Карелину лицо. Он стоял, ссутулившись, на небольшой сцене у кафедры и, приложив ладони козырьком, разглядывал своего собеседника. Гена мялся рядом.              — Спасибо, мы поняли вашу идею, — кажется, слово взял модератор. По крайней мере, он тоже говорил в микрофон.              — Я готов пояснить, если непонятно, но из презентации нашей очевидно следует…              — Спасибо, спасибо, — шторы поползли вверх. Осенней рыжее солнце залило аудиторию. Слава зажмурился. Мирон вспомнил про огненно-рыжие веснушки на курносом носу. — Вы, кажется, здесь без своего куратора? — продолжил голос.              Гена протянул на первый ряд, где сидела комиссия, помятый конверт с письмом-характеристикой. Ну вот, справились и без него. А то уж Мирон решил поиграть в спасителя, напридумывал, что тут сожрут усть-рыбинскую молодежь и косточки выплюнут…              Опять гаркнул микрофон:              — Хорошо, думаю, зачитывать характеристику не будем. Кажется, коллеги, и так все понятно.              Мирон, уже отошедший от двери, развернулся и быстрым шагом вошел в аудиторию. На него посмотрела удивленно комиссия: две женщины и трое мужчин — ровесники Беллы Андреевны. Народу в самой аудитории, несмотря на ее циклопические размеры, было не очень много — человек пятьдесят.              — Добрый день, — поздоровался Мирон.              — Здравствуйте, у вас тут пары? — спросил мужчина с залысинами, которому отдали характеристику.              — Нет, меня зовут Федоров Мирон Янович, я очень рад, что я успел вовремя и у меня еще есть шанс сказать несколько слов о моих студентах.              — Вы опоздали, — жестко сказала женщина с тонкими губами.              — Я прошу прощения, я вынужден был быть на круглом столе.              — У Бутлеровича? — спросили залысины.              — Да, у Сергея Львовича, — повисло мгновение тишины, во время которой Мирон стянул со стола конверт с характеристикой и поднялся на сцену.              — Но вы так молоды…              — Это тот самый, который из Оксфорда, — зашипела тонкогубая дама, но микрофон был так близко, что услышали все. Мирона разглядывали оторвавшиеся от листочков школьники.              Федоров вскрыл конверт и зачитал в целом положительную, но суховатую характеристику проекта Гены и Славы. Он старательно выделял голосом эпитеты. Жюри было явно не впечатлено. Мирон вернул листочек на стол, потом вновь поднялся на трибуну.              — Я хотел бы добавить еще и от себя как преподаватель.              — Пожалуйста, но покороче.              — Вы куратор проекта? — спросил кто-то.              — Нет, к сожалению, он не смог приехать. Однако мне хотелось бы характеризовать Фарфаронова и Карелина, так сказать, с педагогической точки зрения. Ведь занятие наукой — это не всего лишь один проект, а совокупное состояние учащегося.              — Ну в какой-то мере вы правы…              Мирон не смотрел ни на Славу, ни на Гену, он смотрел вверх, куда уходили ряды парт, за одной из которых сидел Бутлерович. Что он тут забыл?              — Геннадий. Начну с него, — Федорову было проще. Геночка был самым милым студентом, и, если не считать физкультуру, то плохая оценка по предмету могла быть только самоуправством преподавателя. — Геннадий очень хорошо учится. Он круглый отличник. Участвует во всех внеклассных активностях. Не забывает родную школу и помогает и там младшеклассникам осваивать информатику и шахматы. У Гены разряд по шахматам.              Мирон выдохнул, сглотнул скопившуюся слюну. Гена стоял и улыбался. Карелин стоял, смотря то на свои раздолбанные ботинки, то куда-то далеко в зал.              — Вячеслав, — Мирон вдохнул. Слава кривенько улыбнулся. – Вячеслав. Он пришел к нам в колледж на первый курс и совсем не знал английского, — Карелин закатил глаза. — Зато хорошо знал немецкий. И всего за год Слава освоил новый язык. Самостоятельно, с небольшой помощью учителей. Слава нестандартно мыслит и использует необычные решения для своих проектов. Он хорошо учится и творчески подходит к предметам. Также он активно помогает школе и колледжу не только в научных проектах, но и не отказывает в организационных и бытовых моментах, — Мирон вспомнил про парты, выдохнул и разжал за спиной кулак.              Жюри, кажется, не заметив его терзаний, прошуршало бумажками. Мирон спустился по лесенке, хотел было выйти, но Карелин и Фарфаронов сели в уголке. Федоров поднялся и сел чуть выше, за их спинами. Еще два выступления и все закончилось. Закрутился человеческий водоворот. Из-под потолка спустился по длинной лестнице Бутлерович.              — Мирон Янович, вы как? Свободны?              Мирон пожал плечами:              — До вечера я абсолютно свободен.              Карелин уже хотел уйти, но Фарфаронов крутился неподалеку, видимо, хотел поблагодарить Мирона.              Бутлерович заговорщицки зашептал:              — Вы не могли бы мне помочь? Меня тут опять вызывают давать интервью, а у меня дело горит.              — Чем смогу, помогу.              — Вы слышали, наверное, Александра Робертовича вызвали в министерство?              — Райха?              — Да-да, его. А он у нас, так сказать, массовик-затейник.              «Ну вот я и докатился до роли придворного шута,» — подумал Федоров. Гена ожидал Мирона. Карелин был за дверью, но каждые пару секунд заглядывал в аудиторию.              — Мы тут с педсоставом уже много лет знакомы и обычно арендуем кораблик, чтобы после заседаний посидеть культурно, послушать музыку, «покалякать о делах наших скорбных», а Саша у нас как бы по продовольственной части.              «Неужели за сервелатом в магазин пошлют?» Сергей Львович совсем наклонился к Мирону:              — Саша все уже купил, у него в номере все лежит. Главное, к кораблику донести. А я катастрофически не успеваю. Швартовка дорого стоит, каждая лишняя минута на счету, нам бы погрузиться вовремя и отплыть.              — Хорошо, пожалуйста. Я привезу продукты, куда вы просите, — сухо сказал Мирон. — Только у меня нет денег на такси.              — О, это не проблема, транспорт уже заказан. Райх уже заплатил из представительских. Тут главное все привезти в целости и сохранности и в нужное время, а то будет педсостав сидеть голодным и съест капитана.              — Скажите адрес и точное время.              Бутлерович протянул Мирону аккуратно сложенную бумажку, на которой был мелким подчерком выведен адрес гостиницы, номер пирса и название теплохода — «Модернъ». Видимо, он был уверен, что Федоров не откажется.              — Хорошо, я привезу вам провизию.              — И, думаю, вам понадобится пара крепких рук, — Бутлерович кивнул в сторону Гены. — Вещей там много, а вам таскать все-таки не по статусу. — Сергей Львович повернулся к Гене: — Федор?              — Геннадий.              — Простите, Гена, память у меня совсем не та, вы не могли бы помочь Мирону Яновичу сделать для меня одно дело? Он вам все пояснит. Мне, право, уже некогда.              Слава в очередной раз сунулся в дверь.              — Сударь, — Бутлерович махнул рукой.              Карелин опешил.              — Слав, поди сюда, — попросил Гена.              — Вам Мирон Янович все пояснит, мне уже пора бежать, — сказал Бутлерович. В кармане пиджака у него светился и вибрировал мобильный телефон. Сергей Львович протянул Мирону руку, состоялось крепкое рукопожатие.              — Да, и я вас приглашаю присоединиться к нам на корабле. Мы любим каждый год общаться с молодой выдающейся порослью.              — Я боюсь, что я не смогу, — сказал Мирон. — Мне надо следить, чтобы эти олухи добрались до гостиницы.              — Оставьте, Мирон Янович, к чему эти церемонии. Эти олухи уже довольно самостоятельны и сами доедут… Где вы остановились?              — В Кстове.              — Милый городочек. А нам надо с вами поговорить о вашем будущем. Миша мне так много о вас рассказывал, что я был рад, когда вы подали заявку на конкурс…              — Миша? — Мирон пожал плечами.              — Миша. Вербицкий. Гордость нашей 75-й школы.              Мирон знал Мишу. Конечно, большой математик, интересный человек, можно сказать, что новый русский философ. Вернее, антирусский, хотя в этом его русскость и заключалась.              — Приходите, — выдохнул Бутлерович Мирону в ухо и поспешил вперед по проходу, не выйдя за дверь, уже достал телефон: — Да-да, как и договаривались, прямое включение для новостей и «Пусть говорят», а еще для НТВ. Я буду на точке через полчаса.              Слава стоял, подбоченясь, и смотрел то на Мирона, то на Гену, потом обратился к другу:              — И что нам надо?              — Не знаю, — расстроено сказал Гена. – А мы к пяти освободимся?              — Нам нужно добраться до отеля «Волга», погрузить в автомобиль продукты, привезти их к десятому причалу и там погрузить на теплоход «Модернъ».              — А это надолго? — спросил Гена.              — В пять тридцать они отплывают.              Гена засопел, но спорить не стал. Вышли из университета.              — Как поедем? — спросил Гена.              — Я, честно говоря, не взял с собой деньги, — скорбно сказал Мирон. — Но тут вроде бы с двумя пересадками можно доехать.              — Я тоже с собой двести рублей всего взял, — скорбно сказал Гена. — И почти все потратил. – Они повернулись к Карелину, тот словно не увидел вопроса в их глазах.              — Пешком! Тут километра три, не больше. Прогуляемся, посмотрим город, — неестественно бодро сказал Слава. — За сорок минут уложимся. Времени вагонище.              Гена вздохнул, посмотрел на свои начищенные туфли:              — Ну не знаю. Ты не устал, Слав? А если дождь?              — Фуфончик, не ной, — Карелин сгреб Фарфаронова, как мягкую игрушку, и растрепал ему прическу, — пройдемся, растрясем жирок, — ущипнул его за бок.              Гена дернулся, как молочный поросенок, и ойкнул. Карелин стянул с него галстук.              — Слава! Ну ты чего? Я столько сегодня мучался завязывал.              Карелин повязал галстук себе на лоб, растянул глаза в пародии на японца.              — Оттино, оттино карашо!              — Ну Слава! Отдай!              Карелин сделал боевую стойку:              — Ки-я-я-я! Я ниндзя!              Гена таки допрыгнул и сдернул галстук с головы у Славы, свернул и убрал в карман.              — Мы готовы к выходу? — спросил Мирон, наблюдавший эту сцену.              На улице первые минут двадцать светило яркое, ласковое солнышко, но как только первая часть пути была пройдена, на небо, как лебеди в «Лебедином озере», выбежали темные облака, а последнюю треть пути пришлось идти под накрапывающим дождем. Мирон плотнее завязал капюшон под подбородком. Они немного заплутали, сделали крюк, и вместо сорока минут вышло больше часа.              Гостиница «Волга» была небольшой. Девушка на ресепшене покивала, ничему не удивляясь:              — Да-да, Райх уехал. Да-да, все оплачено. Хорошо, да, я вас пущу. Только дайте, пожалуйста, паспорт, вы теперь материально ответственный.              Мирону дали ключ.              — У вас семейный номер на втором этаже. Добро пожаловать.              Номер был по меркам этой гостиницы довольно большой: огромная двуспальная кровать, у входа детская кроватка, вторая комната – кухня с холодильником, плитой и раковиной. Стандартная однокомнатная квартира. Все пространство, весь пол, обе кровати были заставлены упаковками с минералкой, коробками с алкоголем, пакетами с провизией.              — Н-да-а-а. Они что тут, продуктовый ограбили? — спросил Слава, сглотнув слюну.              — И это нам все грузить придется в машину, — вздохнул Гена.              — Да, и очень быстро.              Водитель — немолодой дедок — ждал их, покуривая у черного входа и слушая радио через динамик телефона. Мирон попросил загнать машину под навес. Тем временем в номере Слава жевал банан, видимо, не первый, так как две шкурки лежали на подоконнике. Мирон выгнул бровь. Гена тут же отрапортовал:              — А я говорил ему, говорил.              Карелин ответил с набитым ртом:              — Да тут бананов на всех обезьян в Московском зоопарке.              — Давайте, ребята, быстро, — Мирон заглянул в коробку — вино тут стоило дороже трех тысяч рублей за бутылку, хорошо живут педагоги, — и аккуратнее, а то мы тут не расплатимся до конца жизни.              Гена поднял коробку с вином, Слава цыкнул на него, забрал у него стекляшки. Гена нес распотрошённую коробку с бананами. Так перетаскали алкоголь, потом пакеты. Время поджимало. Освободили комнату, потом кухню. Проверили холодильник, откуда достали упаковки с ресторанными салатами, заглянули в шкафчики, которые были заполнены бутылками и деликатесами.              — А мы тумбочку не проверили, — сказал Фарфаронов и подошел к кровати. — Ой, ой…              — Что там? — спросил Мирон. Он бы не удивился, если бы нашел пакет кокаина или травку. Хотя кокаин был бы разумнее.              — Сами посмотрите.              В тумбочке лежала упаковка сигар и пачка презервативов «Дюрекс», супертонкие, 12 штук. Пачка была открыта, пару штук не хватило.              — О-о-о, а тут оргия планировалась? — спросил Гена.              Мирон быстро сориентировался:              — Сигары берем, а презервативы оставляем.              Федоров заметил, как Гена аккуратно убирает в карман куртки один фольговый конвертик. Закрыли номер, Мирон сунул ключ в карман, и они погрузились в машину. Карелин с Фарфароновым уселись в крытый кузов, Мирон сидел рядом с водителем. Ехать было меньше километра. Потом разгрузка, такая же муторная, и машина уехала. Они стояли на совершенно пустом причале. Дул ветер. Гена ежился и переминался с ноги на ногу.              — Долго нам еще ждать, Мирон Янович?              — Минут двадцать.              — А можно я пойду? Мне очень надо. У меня… встреча, — Гена покраснел. — Я потом в Кстово вечером с Марией Сергеевной поеду.              Мирону не очень хотелось выяснять, куда и зачем надо Гене, но Слава опередил его:              — У Гены девушка… — в голосе Карелина был яд.              Гена фыркнул.              — Она просто в Москве в тот же вуз собирается поступать, куда и я хочу… хотел.              — Идите, Гена, — Мирон даже не стал шутить про презерватив, понятно, что это средство защиты предназначалось не для Карелина.              Гена подошел к Славе и что-то зашептал. Карелин полез в карман и сунул Гене в руку деньги:              — На-на, успокойся.              — Я отдам!              Гена почти подпрыгнул, улыбнулся и поспешил куда-то в сторону Чкаловской лестницы. Мирон и Слава остались на причале одни. Волга жидким асфальтом тихо плескалась о бетонную набережную. Рядом с соседним причалом затормозила машина, украшенная шариками. Из черного гелендвагена вылезли пять нарядных девушек, у одной из которых на голове был венок из искусственных цветов. Без пальто, расхристанные, спотыкаясь на высоченных каблуках, они сбежали к воде и, принимая разные позы, стали фотографировать друг друга. Из брошенной с открытыми дверями машины орала песня: «На теплоходе музыка играет, а я одна стою на берегу. Машу рукой, а сердце замирает, и ничего поделать не могу». По реке вместо теплохода плыла баржа. Девушки завизжали и немедленно стали махать руками. Вдоволь намахавшись, они наконец заметили Мирона и Славу:              — Мальчики!              — А мальчики!              — Идите к нам!              Слава скрестил руки на груди и отвернулся, изображая глухоту. Мирон улыбнулся и развел руками, мол, не могу.              — Вы теплохода ждете?              Мирон кивнул.              — Возьмите нас покататься.              Мирон опять развел руками. Девушки пошушукались, и одна из них, самая смелая и самая пьяная, подбежала к краю пирса, завизжала, как сирена, и подняла к небесам сжатые кулачки с оттопыренным средним пальцем. Крик был прерван автомобильным сигналом. Неповоротливый двухэтажный автобус пытался проехать, брошенная кое-как машина перекрывала проезд. Девушки начали карабкаться к дороге. Кричавшая шла последней, уже на шоссе она снова обернулась к Волге и закричала, завыла:              — Сука-а-а-а-а-а-а-а-а-а!              Кричала она до визга, до хрипа. Потом вдруг прекратила, пригубила протянутое подругой шампанское, и машина, вихляя, уехала дальше по набережной. И опять шуршание шин, плеск волн. Карелин раздраженно пристукивал ногой. Наконец показался на реке теплоход, а к причалу спускался, поддерживая друг друга, цвет педагогического управления России. Они перекликивались и смеялись, как школьники. Мирона заметили, кто-то его узнал:              — О-о-о, вы сегодня вместо Райха у нас замначпрода?              Теплоход причалил, толстенький боцман пришвартовался, бросил трап. Мужчины и женщины похватали стоящие на пирсе пакеты, бутылки, кто-то взялся помогать нести Мирону ящик с бананами, поднялась суета. Человеческий вихрь увлек его на корабль.              — В нижний, нижний салон, — командовал худощавый капитан. — Там уже все готово.              Столы в салоне стояли накрытые пластиковыми скатертями. Тут же закипела работа. Мужчины и женщины, несмотря на свой возраст и статус, стали все вместе потрошить пакеты. Мыли помидоры и огурцы, резали колбасу, расставляли бумажные тарелки и стаканчики. Мирон, оказавшийся в сердцевине этого пищевого урагана, не мог никак выбраться. Какая-то пышногрудая дама постбальзаковского возраста сунула ему бутылку и штопор.              — Давайте скорее открывать бутылки!              Зафырчали моторы, и теплоходик, качнувшись, отчаливал от берега. Мирон пронял, что не успел сбежать.              — А где Сергей Львович? — спросил он смутно знакомого мужчину, кажется, это был химик из Тулы.              — Добрый день, коллеги! — Сергей Львович появился в дверях, как Дамблдор за столом в Хогвартсе. — Еле успел! Простите великодушно.              — Все-то ты, Сережа, в трудах, в трудах, аки пчела! — то ли съязвил, то ли сподхалимничал один из участников.       — А что же мы в этот раз на корабле? Как же шашлыки? — спросил вдруг пожилой старец, раскладывавший по тарелкам красную рыбу.              Пышногрудая дама облизнула ложку из-под красной икры и со вздохом ответила:              — Альберт Альбертович, в прошлый раз еле удалось уладить вопрос с пожарными, не будем в этот раз все портить.              У Мирона затренькал телефон, пришлось отойти в угол салона. Звонила Эльвира. Он ответил, стараясь прикрыть телефон рукой, но веселый шум все равно мешал.              — Привет! ПРИВЕТ! Плохо слышу! Да! Я на теплоходе. Боюсь, сегодня не получится. Зато, — Мирон оглядел дорогие бутылки, — с меня дорогое вино и конфеты! Хорошо! До завтра!              Включили музыку — хиты из шестидесятых-восьмидесятых, в основном «Битлз», «Аббу», но проскальзывал и, например, Антонов со своим «Белым теплоходом». Оголодавший педсостав накинулся на еду, все принялись передавать друг другу бумажные тарелки, наполняли стаканчики. Когда первый голод был утолен, начались тосты, шуточные выступления. Мирон открывал нарезки, ему подливали в стаканчик, в голове через час наконец приятно зашумело. Мышцы спины отпустило, настроение поползло вверх. Раз он застрял на этом Летучем Голландце образования, то надо понять, зачем его сюда пригласили. Мирон ел, пил, мило беседовал с преподавателями, которые жаловались друг другу на министерство, гороно, ЕВЭ и молодое поколение. Часа через полтора Мирона совсем разморило в тепле, и он вышел на свежий воздух. На улице, вернее, на реке накрапывал легкий дождик, по всей нижней палубе стояли люди, кто-то курил, кто-то просто проветривал голову и беседовал, Мирон поднялся на вторую, открытую палубу. Переступил через цепочку, натянутую на лестнице. Пол прогулочной палубы был мокрый от дождя. В центре стояла баррикада из пластиковых стульев, наверное, летом на них грелись под волжским солнышком туристы, а за стульями, кажется, был свален кусок брезента. Мирон повернулся лицом к ветру. В голове посвежело.              — Мирон Янович, — по лестнице, крепко держась за оба перильца, поднимался Бутлерович, — я вас ищу-ищу.              Сергей Львович был без галстука, и две верхние пуговицы у его рубашки были расстегнуты.              — Вечер добрый, Сергей Львович, — Мирон повернулся к «жданному гостю»: наконец мастер ключей расскажет ему, зачем его пригласили на этот корабль. Остается надеяться, что не в качестве сакральной жертвы, которую сбросят потом в Волгу, чтобы умилостивить богов образования.              — Дышите воздухом? — спросил Сергей Львович, облокачиваясь на ограждение рядом с Мироном.              — Хотел покурить, — Мирон достал из кармана пачку.              Сергей Львович оживился:              — Не угостите сигаретой? Я все пытаюсь бросить, но тридцатилетний стаж курильщика никуда не деть. Я в этом плане поздний цветок, закурил после института, как пришел в семьдесят пятую школу.              Мирон протянул пачку:              — Угощайтесь.              — Не поверите, я даже учеников не ругаю за курение. Считаю, что не имею морального права.              — Я тоже, — Мирон пожал плечами, мол, эка невидаль.              — Ну у вас понятно, там непростой, наверно, контингент, — Сергей Львович изогнул немного бровь, вроде как никого не унижает, но все всё понимают.              Мирон стряхнул пепел вниз. Огоньки полетели к темной воде. Усть-рыбинские дети — это были обыкновенные дети, мало чем отличающиеся от британских или немецких школьников.              — Я не обидел вас, Мирон Янович? — Сергей Львович оказался гораздо более проницательным, чем можно было подумать.              — Нет, что вы. Спасибо, что пригласили.              — Не за что, нет, я не про это… Вы так трепетно относитесь к своим подопечным.              — Вы преувеличиваете. Это просто моя работа.              — Ну говорили вы про них весьма вдохновенно. Это очень подкупает, когда преподаватель так радеет за школу, — Бутлерович затянулся, — я слышал о вашем деле, вернее, как говорят, кейсе. Сын Федорова, армия и вот это все.              Мирон спокойно относился к тому, что фамилию его отца говорили с некоторым придыханием. Первые школьные годы от него ждали, что он пойдет по стопам отца, семейная династия ученых. Но то ли Ян недостаточно мотивировал сына к занятиям точными науками, то ли Мирон по завету Фрейда решил «убить отца» и пошел по стопам матери, которой ближе были гуманитарные науки. Так что теперь только гипотетические внуки должны были продолжить династию. Сам Мирон избавился даже от отцовской «Ф» в псевдониме, превратившись из юного котенка по имени «МЯФ» в колкого «Окси».              — Представляю, каким это все стало ударом для ваших родителей, — Сергей Львович покачал головой. — Мне вас очень рекомендовал Вербицкий.              — Да, он приходил к нам в дискуссионный клуб в Оксфорде, — сказал Мирон.              — Прекрасный семидесятипятисемит! — улыбнулся Бутлерович. — Гордость школы.              Мирон подумал, знает ли Бутлерович, что Миша говорит и пишет о своей альма-матер, какими словами ее кроет?              — Скажу вам без обиняков, Мирон Янович, я ожидал увидеть перед собой лондонского мажора, знаете, в духе Тимати: часы, бейсболка, стиль Тупака Шакура. И рад, что ошибался. У вас вышла очень полемичная статья. Вы попали в струю, так сказать. Сейчас, — Сергей Львович перешел немного на заговорщический шепот, — молодежь сейчас единый имперский хвалит. Мол, дает возможность поступать регионщикам в приличные вузы. Но мы-то с вами знаем, с каким багажом знаний они приходят. А потом эти дети прачек пытаются управлять государством.              — Ну я, собственно, тоже регионщик, почти по квоте в Оксфорд поступил, — Мирону стало не по себе от этого неприкрытого социального расизма.              — Ну, полноте вам. Понимаю, политкорректность, но вы себя не сравнивайте. Вы сын профессора, который поступил в Оксфорд. А не дочка алкоголика и посудомойки, которая мечтает об МГУ. Ну закончит она его, куда пройдёт? ВУЗ — это пустое, главное, что в человеке закладывают в школе. После восемнадцати уже поздно и в языки, и в математику, тем более в балет. Все из детства. Или вы не согласны?              — С вами трудно спорить, — Мирону хотелось наконец узнать, к чему должна вырулить их беседа, если все-таки отбросить идею о сакральной жертве.              — Я не хочу вас расстраивать, уже летом подготовили, а сейчас в ускоренном порядке собираются принять законопроект, по которому ваша альтернативная служба будет длиться не три года, а пять лет.              — Звучит как бред. Я, конечно, понимаю, что Федеральное Собрание может все, но это полное безумие.              — Вы ведь получаете зарплату, Мирон Янович?              — И даже премии.              — Ну и вот.              — Почему?              — Государство тратит на вас средства — квартиру, поди, выделило, оплатит эту поездку в Нижний. Если бы вы сразу отказались от заработной платы, то могли бы рассчитывать на три года, а теперь вы государству еще и должны.              — Это печально, — Мирон понимал, что это только начало. Приманка, так сказать, чтобы его ошарашить. Придется, похоже, спешно продавать квартиру, чтобы раздать в министерстве взятки.              — Я очень не люблю, когда микроскопами заколачивают гвозди.              — Не совсем понял вашу метафору.              — Вы хороший преподаватель, Мирон Янович. Знатоки утверждают, что вопросы в своей статье вы задали очень острые. Об учениках своих заботитесь. Поехали к ним через весь город. Стоят они того? Вернее, стоит ли того ваш директор?              — Выбора у меня особенно не было, по крайней мере, в плане директора.              — Я предлагаю вам выбор, Мирон Янович. Хотите ко мне в Москву? С января. Я сделаю так, что вас переведут, поверьте, семьдесят пятой школе не отказывают, если придет запрос из министерства. Если нужен преподаватель из Оксфорда, то достанут.              — А взамен?              — Взамен вы дорабатываете пятилетку под моим началом. У нас отличное гуманитарное направление. Классы небольшие, дети талантливые. Да и зарплата у нас не такая плохая. Квартиры, правда, нет, но снять где-нибудь в спальном районе вы вполне сможете. А если пойдут олимпиады и конкурсы, то переберетесь от Третьего транспортного к Садовому поближе.              — Белла Андреева меня не отпустит.              — Полноте, ее и спрашивать никто не будет. Пришлют бумажку из министерства. Я поражаюсь вообще, как она отхватила такой бриллиант, как вы. У нас прекрасные дети. Я знаю, что вы пишете. Может быть, возьметесь за поэтический кружок? У нас несколько человек в «Эксмо» есть. Издадите сборник.              — Что-нибудь в стиле «Педагогической поэмы» Макаренко? — спросил Мирон немного грубо, хотя по спине прошлось холодом, насколько Сергей Львович был готов к разговору.              — Ну если захотите. Я читал ваши стихи. Для меня несколько слишком нестандартно, но молодежь, думаю, будет в восторге. За пять лет вы вырастите последователей.              — Я не смогу выезжать за рубеж все пять лет? — вдруг понял Мирон с ужасом.              — Ну что вы, Мирон Янович, летом у нас детки всегда на стажировки ездят на месяц в Лондон. Наши преподавательницы так утомились их сопровождать. Они все равно в семьях живут, а им, бедным, скучно в Лондоне, вдали от семьи. Вы же идеальный кандидат. Зимой прямо отправим вас куда-нибудь на конференцию в Германию, недельки на две. Ну как вам идея?              — Отличная идея, — Мирону вдруг показалось, что брезент, лежавший за стульями бесформенной кучей, зашевелился, расправляясь. Мирон заморгал — вот они последствия возлияний без закуски и сумерки. — Сергей Львович, простите меня, я сегодня очень устал. Такой ответственный день. Я, кроме результатов своих охламонов, думать ни о чем не могу. Давайте завтра продолжим эту тему. Я протрезвею и все обдумаю.              — Вы не играете в шахматы?              — Знаю, как ходят фигуры.              — Правильно, гроссмейстера из вас бы не вышло. Но вот в покер я с вами бы не сел никогда играть. Хорошо, продолжим завтра после объявления результатов.              — Спасибо.              — Спускайтесь вниз, будем курить кубинские сигары.              Дождь усилился. Сергей Львович поспешил на нижнюю палубу. У Мирона же заиграл телефон.              — Мирон Янович, — это была Мария Сергеевна, — где вы? Мы уже на автобусной станции.              — Я сейчас на корабле, так получилось, — честно ответил Федоров, оправдываться сил не было.              — Что же нам делать?              — У Ларина на карточке было около пяти тысяч.              — Он в городе заночует, — послышалось в трубке Генин голос.              — Вы сможете заплатить из своих, а потом на столе в номере лежит мой бумажник, возьмите оттуда сколько нужно. Вы в каком составе? — спросил Мирон.              — Мы с девочками и Гена.              — А Карелин?              Трубку сунули Фарфаронову, тот посопел:              — Я последний раз Славу на причале видел.              — Вы можете ему позвонить?              — Хорошо. Он вообще так расстроился сегодня из-за конференции.              «Или из-за того, что ты по девкам побежал», — мелькнула у Мирона догадка.              — Гена, не пугайте меня и просто позвоните Славе. Или нет, пришлите мне его номер, я позвоню ему сам.              Брезент опять зашевелился. Зажглись огоньки по кораблю, так что это был точно не обман зрения. Мирон пошел вперед, выставив тренькнувший эсэмэской мобильник вперед. Бывают ли речные ктулху? Или там уснул какой-то бомж? Из брезентовых складок высунулась вихрастая голова и гнусавым голос сказала:              — Не надо никуда звонить, Мирон Янович, лучше принесите мне штопор.              — Слава?              — Уж почти двадцать лет как Слава, — буркнул Карелин.              — Как вы здесь оказались?              — Поплыл зайцем, только вот штопора не захватил, — Карелин протянул Мирону бутылку вина, уже ободранную со всех сторон. — Я ее и ключами давил, и по-всякому. Сидит пробка. Нечем мне колбаску запить, — он икнул.              — Ты еще и колбасу стащил?              — И сыр, и какие-то печенья. А вот запить нечем.              — Я сейчас приду. Никуда не уходи.              — Если только с борта прыгнуть в воду, чтобы топиться. Но погода сейчас не та.              В кают-компании веселье перешло в меланхоличную фазу воспоминаний «Ах, раньше было не то, что нынче». В такие минуты обычно вспоминают настоящие любови на всю жизнь, упущенные карьерные шансы, и делятся тайными рецептами закатки огурцов. Мирон взял со стола бутылку с минералкой.              Слава устроил себе что-то вроде шалаша, положив брезент на два стула.              — Вот, держи, — Мирон отдал ему бутылку.              — Это не штопор.              — Не торгуйся, напиваться в одиночку — это не выход.              — Зато бежать в Москву — вот хорошая альтернатива.              — Это ты о чем?              — Думаете, я всей вашей беседы не слышал?              — Я пока никуда не еду.              — Ну вы ж не дурак, такими шансами разбрасываться.              Мирон хотел что-то ответить, но услышал голос Сергея Львовича, который тащил очередную «жертву» на приватную беседу. Мирон полез под брезент.              — Вам что, места мало? — зашипел Слава.              — Тихо, — строго сказал Мирон и дернул край брезента. Их накрыло полностью. Карелин задышал обиженно. Мирон включил мобильник, бледная подсветка залила их лица, делая Славу окончательно похожим на вампира. Мирон прижал палец к губам. Карелин рыгнул. Пахнуло копченой колбасой. Сергей Львович рассказывал кому-то про прекрасную кухню в Суздале. Звал в гости.              — Приезжайте, Анна Николаевна. Там места, особенно вечером, когда туристы схлынут, просто прекрасные. Природа, архитектура, а батюшки какие. М-м-м…              Слава икнул довольно громко, оставалось надеяться, что брезент поглотит звук. Мирон выпучил глаза. Карелин икнул еще раз с громким «ик». Мирон подумал, зачем он вообще полез под этот брезент, если их тут найдут, то объясниться будет тяжело. Слава, видимо, готовился икнуть в третий раз, но вовремя втянул в себя воздух, и ик получился смазанным. Крышечка бутылки прилипла к пластиковому кольцу. Карелин крутил ее изо всех сил, но бутылка не откалывалась. Нужно было что-то острое. Слава быстро выдохнул и снова втянул воздух. Мирон полез в карман. Нащупал ключ от гостиницы. Бутылка наконец сделала «пш-ш-ш» и поддалась. Слава ополовинил ее моментально. Икота прекратилась. Он опять рыгнул и присосался к бутылке. А на палубе разговор свернул в совсем иное русло.              — Как вам выступления, Анна Николаевна?              — Очень разный уровень… Неровно.              — Я слышал не все, только этих из-под Петербурга. У них еще преподаватель — юноша из Оксфорда. Их почему-то хвалят.              — Вы усть-рыбинских имеете ввиду?              — Да-да.              — Неплохо. Есть шероховатости, но интересный проект. Необычный: идея, реализация. И презентовали хорошо, их длинному только в адвокаты идти. Хорошо огрызается.              — Молодежь… — протянул Бутлерович. — Какой нынче уровень?              — Мне усть-рыбинцы чисто поведенчески не понравились, такое немножко гоп-село, но в целом вполне крепкое третье или даже второе место.              — Вот ребята обрадуются, для них это реальный шанс сбежать из их городка.              — Ну это не мне решать, а жюри. Ваши что-то в этом году без затей выступили, — начала Анна Николаевна.              Сергей Львович снова мастерски сменил тему, перейдя на какие-то внутрикорпоративные сплетни. Слава во время этого разговора весь как будто окостенел, замер, прижал бутылку к груди. Мирон подавил желание посветить ему телефоном в лицо, чтобы проверить зрачки. Федорову самому было над чем подумать. Сергей Львович, что, хотел помочь усть-рыбинцам, чтобы Мирон успокоился и отбыл к нему в Москву? Интересно.              — Ушли вроде бы, — шепнул Карелин.              Мирон вылез из-под брезента, Слава за ним. Вытянулся во весь рост, встал на цыпочки, захрустел сразу всеми костями, закрутился, как ветряная мельница, потом вдруг ойкнул и стал заваливаться на гору стульев.              — Нога затекла! — с обидой сказал Карелин, как будто лично Мирон ему эту ногу отсидел.              — Как ты тут оказался?              — Помогал носить бутылки, а потом просто поднялся наверх.              — Хотел на кораблике покататься?              Карелин фыркнул, как будто Мирон предположил что-то совсем глупое:       — Было бы тут по чему кататься, ходят туда-сюда по реке вдоль города, да и речка тут... Тоже мне мать русских рек.              Мирон не стал спорить. Нева ему тоже нравилась больше Волги. Слава потянулся еще раз:              — А долго мы тут еще будем бороздить водные просторы?              — Без понятия, если честно. Я тоже эту поездку не планировал.              — Да ладно вам, Мирон Янович. Вы видите с каким чуваком скорешились. В Москву уедете. А нам, может быть, премию дадут, — Слава расплылся в мечтательной улыбке. — Второе место, конечно, не светит, — Карелин сам себя одернул, — но вот третье. С дипломчиком домой приехать.              — Диплом дает какие-то плюсы при поступлении?              — Только если гран-при, или первое-второе.              Мирон хотел спросить, чего ты тогда радуешься третьему месту, но тут не надо быть психологом, чтобы понять. Он никогда не слышал, чтобы в колледже Карелина кто-нибудь хвалил. Для всех окружающих Слава был головной болью, нарушителем спокойствия, а не приличным учеником. Хотя учился Карелин не хуже всех, но тот поток ненависти, который на него выливался, явно не способствовал самооценке. Слава же всегда ходил с таким видом, что ему все равно, хоть плюйте, хоть режьте. А тут оказалось, что не все равно. От подслушанной похвалы в свой адрес он просто расцвел. Мирону вдруг подумалось, а не случилось ли у них все это безобразие с Карелиным, потому что он его хвалил. На каждом занятии привычно, без всяких чувств говорил, что Слава «молодец и очень старается», а тот принял это как-то по своему и решил, что его по любви хвалят. Нет, это точно какой-то бред. Не может же Слава быть настолько недолюбленным-недохваленным. Или может?              Кораблик еще три часа плавал туда-сюда по Волге. Еду уже всю съели, вино, правда, было выпито не все. Мирон откровенно заскучал, «и кой черт понес его на эти галеры». А еще он боялся, что Карелин там, тоже одурев со скуки, начнет чудить. Поднимался пару раз к нему. Но Слава сидел в своем брезентовом логове и наслаждался обществом телефона. Наконец в одиннадцатом часу они пришвартовались у причала. Автобус, звонки в таксопарк, особо лихие полезли вверх по Чкаловской лестнице. Слава вышел с корабля одним из последних. Мирон ждал его, стоя у парапета.              — В Кстово до скольки автобусы ходят? — спросил Мирон, прикидывая, где они.              — Не знаю, часов до двенадцати.              — Мы успеем добраться до вокзала?              — У меня денег нет, Мирон Янович. У вас сколько?              — Пятьдесят рублей.              — А я все Генке отдал. Думал, мы с ним встретимся и поедем, но я застрял на этом корабле.              — Не я в этом виноват, — Мирон застегнул куртку. Ветер с реки вдруг запах снегом. Пальцы моментально закоченели, он полез в карманы куртки и нащупал ключ. — Ладно, хотя бы ночевать у нас есть где.              Слава вопросительно на него посмотрел:              — Предлагаете пешком до Кстова идти? Или автостопом?              — Гостиница, откуда мы еду забирали, до утра вроде как в нашем распоряжении.              — Давайте только еды какой-нибудь купим. Жрать охота, а бутылка у меня есть.              Мирон вздохнул:              — Все как в тот раз в Питере?              В ночном магазине им хватило денег на два «Доширака» — Слава затребовал себе со вкусом креветочек — и батон белого хлеба.              — Кажется, там на кухне было несколько коробочек с маслом и вареньем, наверное, для завтрака, — вспомнил Мирон.              Всю дорогу от пирса до гостиницы Карелин был какой-то возбужденно-нервный. Он не лез со своими обычными дурацкими разговорами, но подшаркивал, будто стеснялся подпрыгнуть, а то вдруг начинал размахивать руками (один раз даже обхватил себя, но тут же застеснялся и пошел ровно).              — Ты вино выпил? — спросил Мирон.              — Не-е-ет, тут родимая, — Слава хихикнул, все-таки подпрыгнул, крутанулся на пятке, повернул голову к реке, разинул рот и попытался поймать полетевшие снежинки.              Странное возбужденно-радостное настроение передалось и Мирону. Он разрешил подумать себе про Москву, вспомнить, как хорошо жить в большом городе. Быстрый интернет, круглосуточные магазины, красивые девушки. Кругом неон и огни, и даже в самые темные месяцы года никакой серости. Карелин перегнулся через гранитное заграждение и тянул руку куда-то вниз, хотя до воды было весьма прилично. «Сверзится еще», — подумал Мирон. В снежной гуще мелькнуло два синих огня полицейской машины, медленно катившейся вдоль набережной. Мирон подошел и потянул Славу за куртку.              — Упадешь!              Карелин встрепенулся, опять завращал руками и глазами. Полицейская машина стала чуть притормаживать. Мирон взял Славу за руку. Пальцы у него были мокрые от снега и очень холодные.              — Пойдем.              Карелин нехотя оторвался от гранитной плиты. Мирон сжал его пальцы крепче и потянул за собой. Полицейская машина укатила в темноту ноябрьского непогодья. Так они и шли, как слепой и его поводырь, пока не замигала надпись «Волга». Карелин спрятал руки в карманы.              В отеле Слава первым делом бросился на кухню искать штопор. Мирон пошел в туалет. Отодвинул для порядка шторку душа, а то выглядело, как будто там притаился маньяк. В душе стояло ведро с водой, а в нем лежала большая банка черной икры и две бутылки коньяка. Они не проверили ванную и не принесли самый ценный деликатес на корабль. В комнате Слава уже глыкал из бутылки вино.              — Я тут закуску нашел, — Мирон положил на стол банку.              Слава оторвался от бутылки, причмокнул, глотнул опять:              — Это икра? Настоящая? Не желешечка из водорослей?              — Судя по банке, настоящая, — Мирон полез в стол за открывашкой. — Что, Слава, гуляем? — спросил он и посмотрел на Карелина.              — Гуляем.              Впрочем, «гулял» скорее Слава, чем Мирон. Они включили телек на каком-то музыкальном канале, который каждые десять минут прерывал свои клипы рекламой. Мирон сделал себе бутерброд с икрой и заварил кофе. Похмелья наутро не хотелось, так что от вина он отказался. Слава смел оба «Доширака», вымакал весь бульон хлебом, икру намазал толстым слоем на хлеб, выгреб все варенье из коробочки. Откинулся на стуле, расставив ноги, и даже расстегнул пуговку на джинсах. Лицо Карелина являло собой образ праведника, блаженствующего в райских кущах:              — Поел горяченького наконец.              — Да, ты же без обеда, — Мирон вспомнил, как Слава жадно ел бананы.              — Я и без завтрака. На нервяке не смог поесть. А теперь прям хорошо. Икра, винишко, как буржуи.              Слава плеснул себе остатки вина в чашку и, оттопырив мизинчик, допил.              — А там еще коньяк есть? — спросил Карелин с хитринкой.              — Есть, — Мирон вздохнул.              — Да не про мою честь?              Мирон зевнул:              — Ну ладно, доставай, что там ты из магазина уволок.              — Обижа-а-аете, Мирон Яныч, — протянул Слава, хотя по глазам было видно: что-то он украл.              — Раз стесняешься, тогда я начну, — Мирон достал из карманов брошенной рядом куртки «Ореховый коктейль», шоколадку и пакетик с печеньями в виде зверушек.              Слава хихикнул:              — Научил я вас плохому, да?              — Да куда ж, скорее я тебя, — последнюю фразу Мирон постарался заглушить шуршанием «Орехового коктеля». — Когда ты еще под стол пешком ходил — это фигурально, я уже из магазов пиво тырил.              — Ну, Мирон Янович, — Карелин сказал, широко улыбаясь, — ну даете... А еще меня шоплифтером обозвали.              Федоров вздохнул и потел лоб:              — Я извинился. Могу еще раз.              — А если бы копов вызвали? Поймали бы за руку? — Слава затаил дыхание. — Вы ж тут делегат.              — Я до тысячи рублей украл, и вообще давай показывай, что ты отжал у системы.              Слава вытащил из куртки мятый глазированный сырок.              — Что-то ты как-то негусто?              Слава вдруг покраснел:              — Давайте выпьем уже, день кончился этот пиздецовый.              Мирон пошел за коньяком. Слава сервировал сырок, порезал на три части и выложил на тарелочку. Рядом разложил печенье и орехи. Шоколадку почему-то открывать не стал. Коньяк был хороший, приятный на вкус, теплом прошелся, но не ударил в затылок, как дешевый алкоголь. Мирон развалился на стуле. Настроение было отличным, тянуло на общение, желательно с половой компонентой. Он проверил телефон. Последнее сообщение, которое он отправил Эльвире во «Вконтакте», висело непрочитанным. Карелин же наоборот как-то затих, сидел задумчивый. Мирон не решился его тревожить.              — В Москву, значит, уедете? — спросил вдруг Слава.              Мирон потянулся, похрустел спиной, отвечать не стал.              — Да, в Москве хорошо, наверное, — сказал Карелин, наливая коньяк по бокалам.              — А ты был там? — спросил Мирон.              — Только пролетом, ну из Хабаровска в Питер, но мама стаскала на Красную площадь.              — И как тебе?              — Питер лучше.              — Мне тоже так кажется.              — Но по сравнению с Усть-Рыбой... Я и на Москву бы согласился.              — А я вот, пожалуй, не соглашусь, — Мирон вдруг улыбнулся, представляя, как вытянется лицо у Бутлеровича, когда он откажется.              — Вам что, так у нас нравится? — с ехидством спросил Карелин.              Мирон решил не объяснять, что быть должным, да еще такому человеку, как Сергей Львович, — вещь пренеприятная. Бутлерович всю жизнь будет то там, то тут ненавязчиво упоминать, как вытащил Мирона из села, где он гнил, растрачивая свои таланты на детей-алкоголиков. Да и школы с элитными детками его не привлекали. Это предложение Мефистофеля, а не человека, который хочет помочь. Мирон за сомнительный московский комфорт вынужден будет отдать свою бессмертную душу. Сергей Львович хотел его целиком: от каждой секунды педагогической нагрузки до каждой запятой в его стихотворении. Мирон глотнул чуть-чуть коньяка, чтобы было чем рот занять, и потянулся за кусочком сырка. Слава хмыкнул.              — Ты куда собираешься после колледжа? — спросил Мирон, чтобы перевести тему.              — Куда возьмут, — ответил Слава с деланым равнодушием.              — Come on, man. We both know this is bullshit...              — В мультипликаторы или веб-дизайнеры пойду. Хочу мультики и компьютерные игры делать.              — Ты рисуешь? — спросил Мирон. Ему самому иногда нравилось что-нибудь почеркать на листочке. — Книжная графика — тема.              — Это тут не главное. Батя у меня художник, поэтому знаю. Главное, компьютером владеть. А там векторная графика и все такое...              Блямкнул телефон. Мирон посмотрел. Сообщение от Эльвиры: «Жду тебя завтра в пять. Жаль, что сегодня не увиделись. Я ждала». Федоров отправил грустный смайл и написал: «Я тоже очень ждал нашей встречи». Его вдруг обволокло алкогольное облачко эйфории. Элечка там его ждет. Дождется, значит. Посмотрел на Карелина. Слава сидел рядом такой разрумянившийся, такой глуповато-хорошенький в своих мечтах о будущем. Как он завилял хвостиком, как только почуял, что в его жизни может что-то измениться в лучшую сторону. Аж весь заискрился. Мирон испытал зависть: вот у человека реально все впереди, а потом случился накат какой-то беспричинной нежности. Из-за Карелина он сегодня не дал сразу от ворот поворот Бутлеровичу, а, наоборот, с намеками поломался. Видимо, Лев Сергеевич решил, что захудалый дипломчик позволит заарканить Мирона к себе со всеми потрохами. Простите, мама и папа, быть Мирону вечным родительским разочарованием.              Карелин смотрел на Мирона настроженно, немного даже пугливо. «Блин, точно, реакции же ждет». Федоров улыбнулся, потянулся через стол и ущипнул Славу за щеку:              — Будешь русским Джоном Кармаком или Хидео Кодзимой.              — Это если поступлю.              Слава вздохнул, лег лбом на стол, как-то весь обвис, болтая длинными руками почти у пола. Мирон допил свой коньяк. Слава так и лежал, то ли спал, то ли мечтал. По телевизору уже вовсю шел ночной музыкальный хит-парад. Мирон потрепал Карелина по торчащим в разные стороны вихрам (вот уж к конференции мог бы и постричься) и пошел в ванную. Трусы, носки и рубашку пихнул в стиральную машинку и поставил на короткий цикл стирки в холодной воде. Уж если завтра ему встречаться с Эльвирой, то надо быть не вонючим троллем, а чистым. Он вышел из ванной, намотав на бедра полотенце, которые здесь были какого-то нелепого размера: довольно узкие, но при этом длинные. Карелин все еще лежал, уткнувшись лбом в стол. Мирон выключил телевизор, отдернул одеяло с одной стороны кровати. Верхний свет пришлось оставить, кроме люстры под потолком никаких других источников света тут не наблюдалось. Слава не пошевелился. Но было видно, что он дышал, и дышал быстро и поверхностно. Мирон подошел, потрогал его за плечо, потом положил ладонь Карелину на шею и немного надавил:              — Пора в койку, Слав, уже второй час.              Слава наконец поднялся, опершись на локти. Мирон зевнул, потянулся, бросил полотенце у кровати и завернулся в одеяло. Благо их тут было два. Карелин весь напрягся, откинулся на стуле. Взгляд у него был такой странный и немного шалый. Встал, пошел в ванную, потом вдруг вернулся и стал копаться в карманах куртки.              — Там есть машинка, хочешь, вещи постирай, — сказал Мирон, поудобнее устраивая подушку.              Слава посмотрел на него через плечо. Потом опять вернулся к куртке, вытащил что-то из кармана, сунул за пазуху и скрылся в ванной. Мирон лег. Коньяк мягко накатывал на него, погружая в сладкий и приятный сон. Но свет мешал. Слава копался в ванной добрые полчаса, если не больше. То лилась вода, то все затихало, бурлила машинка, опять гремел по металлу душ. Наконец Карелин явился, но ложиться не спешил. Встал около кровати. Мирон, не открывая глаз, попросил:              — Слав, если ты всю ночь собираешься стоять, как тень отца Гамлета, то свет потуши. I'm done.              Зашлепали по полу босые ступни, наконец-то настала блаженная темнота. Мирон счастливо выдохнул. Прогнулся матрас под чужим телом. Карелин сел и все затихло. Ни сопения, ни шевеления, ни шелеста одеяла. Мирон нашарил под подушкой почти разрядившийся телефон, повернулся на другой бок и посветил. Белая гладь спины с торчащими позвонками, Карелин сидел так (Мирон аж вздрогнул), как тогда — той нехорошей ночью во время переезда: сгорбился, свесил голову к коленям. Слава обернулся, прищурившись от света. Волосы торчали мокрыми сосульками в разные стороны. Мирон думал, что сказать, мозг уже спал. Карелин чуть откинулся на кровати. Судя по всему, трусами он себя тоже утруждать не стал.              — Ты чего? Опять спина? — спросил Федоров, наконец-то сформулировавший мысль.              Слава облизнулся нервно, чуть подался вперед. Мирон потрогал его за плечи и шею, вроде никаких судорог. Похлопал его по влажному плечу:              — Давай, герой дня, спать.              Слава замотал головой, повернулся уже Мирону всем корпусом. По телу у него пошла мелкая дрожь. Федоров направил фонарик к потолку. Встал, рассеянного света хватило, чтобы добраться до стола, он взял недопитый коньяк, оперся коленом о кровать. Слава заполз на нее целиком, но все еще крутился, пытаясь уместить конечности. Мирон взял его за подбородок, потянул к себе и пихнул между губ стеклянное горлышко. Залил грамм пятьдесят, не больше, челюсть под пальцами ходила ходуном. Мирон убрал бутылку, аккуратно вытер ладонью безвольные губы. Мобильник запищал и отключился. Батарея окончательно сдохла. Слава в темноте дышал тяжело. Видимо, его нещадно крыло от алкоголя и случившегося за сутки стресса. Рукой зашарил в пространстве, дотронулся до Мирона, резко руку отдернул, потом вперед подался всем телом, попал лбом Мирону куда-то в середину ребер. «Хорошо, что не ниже». Федоров быстро дернул на себя одеяло.              — Ложись давай.              Слава был как деревянный, цеплялся за Мирона, за одеяло.              — Давай-давай, а то всю ночь провозимся, спать будет некогда, — Мирон чувствовал, что его уже рубило, — и лучше на бок.              Если Карелин во сне начнет блевать, то хотя бы не захлебнется. Слава подергивал ногами и руками во все стороны, Мирон хлопнул его по боку.              — Лежи спокойно, жертва перепоя.              В темноте попытался нашарить второе одеяло. Случайно потрогал Славины бесконечно длинные и довольно-таки для мужика лысенькие ноги. Карелин опять весь закрутился, задергался, подался вперед.              — Ты на одеяло, что ли, улегся? — буркнул Мирон, выдирая край из-под чужого бедра. Ну а дальше как в классике: дедка за репку, за край одеяла. Слава откатился к краю кровати. Федоров набросил на него одеяло.              — Все, спи! — сам буквально упал носом в подушку, подтянул одеяло до плеч и секунд через пять сон его забрал.              

***

      Утром Мирон проснулся первым. На удивление бодрым. В висках немного поднывало и в горле было сухо, но в целом терпимо. Бутылка коньяка лежала у кровати пустая. Хотя он точно помнил, что вечером они разве что ее уполовинили. Трусы и рубашка высохли, Мирон нашел утюг и доску в комнатной нише. Теперь бы зубную щетку и бритву, чтобы совсем уж по красоте было, и стрельнуть зарядку. Спустился на респшен. Милая девушка одолжила зарядку для телефона и блистер цитрамона.              — А щетка и бритва у вас одноразовые, за зеркальцем.              Мирон поблагодарил.              — И заберите завтрак. У вас за одного заплачено.              Мирону выдали поднос с тарелкой каши и омлетом, две сосики и два кусочка хлеба. Сытно.              — Лимончика можно? — он вспомнил, что Слава пихал этот лимончик в каждый стакан чая.              Девушка любезно проводила его до номера. Мирон видел в ее глазах интерес: кто они со Славой такие, кто был до них.              — Спасибо, — поблагодарил Мирон у двери, когда дама повернула ключ, — дальше я сам.              В номере Карелин, видимо, проснулся, но вставать не собирался. Лежал на спине и водил босыми пальцами по полу. Мирон поставил поднос на стол.              — Ты что любишь больше: кашу или омлет?              Карелин натянул на лицо одеяло.              — Про то, что пить надо было меньше, я говорить не буду, но зачем ты коньяк допил?              — Захотел и допил, — пробубнил Слава.              Мирон бросил блистер на кровать:              — Обезболивающее!              Слава завозил ногой по полу, видимо, намереваясь встать, но передумал. Опять затих.              — Ладно, так уж и быть, — Мирон отложил себе часть каши, — поделим все пополам.              Федоров позавтракал, с ожившего телефона написал пару сообщений Шокку, пожелал доброго утра Эльвире. Та ответила подмигивающим смайликом. Карелин подтянул ногу обратно под одеяло. Мирон ушел в ванную искать бритву, зеркальный шкафчик был с краю заляпан чем-то засохшим косметическим. Внутри на полочке, рядом с пакетиками со щетками и бритвой, стоял открытый тюбик смазки. Мирон аккуратно взял краем пустого пакетика тюбик и потащил в мусорку. Оставлять тут такое на радость горничным было бы опрометчиво.              — Нда, московские педагоги тут явно не только на симпозиум собрались. Икра в душе, презики в тумбочке, смазка в шкафу. Они тут точно педагогикой занимаются? Или часть с оргиями я упустил? — Мирон хотел еще пошутить про возраст участников, что любят молодую кровь, как вдруг Слава подскочил на кровати и сел красный, вращая глазами.              — Доброе утро, Вячеслав Красно Солнышко. Нам минут через двадцать выдвигаться надо. Денег нет, пешком пойдем.              Слава сидел по пояс голый и всполошенно моргал, смотря на Мирона. Тот плюхнул тюбик в помойное ведро, сверху замаскировал пакетиками из-под «Доширака». Включил чайник. Можно выпить еще одну чашку не такого уж паршивого по сравнению с «Нескафе» гостиничного кофе. Карелин все еще сидел на кровати, нашарил блистер с таблетками, запихнул в рот половину и, надув щеки, встал. Да, спать Слава тоже повалился без трусов и, видимо, про это забыл. Сделал два шага, икнул, потянул за собой одеяло, потом просто в три прыжка достиг ванной и хлопнул дверью. Чего поутру в Карелине проснулась такая институтка, Мирон не понял, но Слава вообще был созданием загадочным. Пока Мирон отсыпал Эльвире комплиментов, Карелин вышел из ванной комнаты уже в трусах и носках. Поднял с пола брошенную рубашку и джинсы. Молча съел завтрак, поднял с пола лежавший комом пиджак. Стремительно вчера Слава раздевался.              — Гладить не буду! — буркнул он Мирону.              — Лучше и не станет, честно говоря, — отозвался он.              Мирон уже был готов, стоял за дверями, а Карелин еще рыскал по номеру, кажется, даже копошился в мусорном ведре.              — Ты потерял что-то?              — Нет, — Слава вышел к нему опять весь какой-то румяный и дерганный.              К Институту водного транспорта Слава припустил так, что Мирон быстро потерял его из виду. День был прохладный, но солнечный, так что Федоров спокойно прошелся до университета прогулочным шагом, выкурил сигаретку и выяснил у таксиста, где в центре продают хорошие, но недорогие цветы. По дороге к вузу колонной медленно ехали пустые туристические автобусы, которые останавливались у дверей, поглощали в себя участников съезда и куда-то отъезжали. Мария Сергеевна замахала рукой, раньше всех увидев Мирона. Она стояла на ступеньках, окруженная, как курица-наседка, своими школьницами.              — Мирон Янович, Мирон Янович, я вам деньги принесла! — Мария Сергеевна замахала кошельком. — Вы поедете с нами?              — Куда? — спросил Мирон.              — Нам такую поездку предложили, такую поездку! Нижний Новгород — Муром — Владимир. Ночевка в Суздале, приедем завтра к поезду как раз. И стоит всего две пятьсот.              — А как же вручение премий? — спросил Мирон.              — Ты думаешь, кто-то из нас премию получит? Смеешься? Тебе бы заранее сказали, — Ларин курил рядом, стараясь выдыхать дым в сторону.              — Почему нет? — ответил Мирон, ища глазами Карелина. Нашел сначала круглую фигурку Фарфаронова, который склонился над сидящим на ступеньках Славой.              — Пф-ф-ф, все уже видели предвариловку. Сегодня пускали по рукам. Нас там нет.              — Какую предвариловку?              — Ну результаты предварительные: кто вошел в десятку, кто нет; кто не вошел, тем смысла ждать нет. Можно попутешествовать.              — Мы не вошли разве?              — Мирон, ты смеешься? Нет конечно, — сказал Ларин, протягивая сложенные в несколько раз засаленные листочки с результатами. Фамилий Карелина и Фарфаронова там не было. Мирона больно кольнуло под лопаткой.              — Поэтому мы едем. Вы с нами, Мирон Янович?              — У меня встреча, — ответил Мирон.              — А я в Москву поеду, — сказал Ларин. — На скоростном поезде. И подсяду к вам потом в Москве.              — Хорошо, — кивнул Мирон на автомате.              — Слава, Гена! — крикнула биологичка. — Вы едете?              Фарфанов наклонился к Карелину, трепал его за плечо, что-то говорил. Тот только толкнул его, мол, иди. Гена жестикулировал, Карелин поднял на него лицо, сказал, судя по всему, что-то грубое. Гена покачал головой и побежал к автобусу.              — Да-да, Мария Сергеевна, я еду.              Гена смотрел на автобус. Там у окна сидела симпатичная рыжекудрая девушка, которая замахала ему рукой. Гена влетел в салон, даже не поздоровавшись с Мироном.              — Слава? — крикнула Мария Сергеевна. — Всего две тысячи?              — Я остаюсь, — крикнул Карелин. — По городу погуляю!              — Хорошо, тогда ты до завтра с Мироном Яновичем! — Мария Сергеевна затолкала своих беспокойных птенцов в автобус, и тот, обдав Мирона выхлопными газами, отъехал. Его место тут же занял следующий. Ларин побежал за проходящим мимо троллейбусом. Мирон подошел к Славе.              — Слушай...              — Отъебитесь со своим сочувствием... — Мирон плечами почувствовал придавившую Карелина стеночку.              — Короче, я, наверное, в городе останусь. По крайней мере, допоздна. Ты до Кстова доберешься? Деньги есть?              — Есть!!! — Слава почти крикнул.              Мирону хотелось сказать, что жизнь на этом не заканчивается и что конкурсы штука такая, спорная, но на Мирона Слава смотрел так, как герой боевика на злодея, вырезавшего всю его семью. Федорову стало обидно. Ах, Сергей Львович, ах старая гнида. Что, даже дипломчика не смог выдавить для ребят? Мирон подошел к девушкам у стойки.              — Вы не знаете, где сейчас Бутлерович?              — Кажется, он тут. Дипломы подписывает.              — А в каком кабинете, не скажете?              — Третий этаж, где проректор.              Мирон прошелся по красным ковровым дорожкам, глушившим весь звук на административном этаже, сел в кресло у двери кабинета. Промелькнувшей секретарше сказал, что у него назначена встреча с Бутлеровичем. Фамилия директора московской школы подействовала, и от него отстали. Время тянулось медленно, но наконец дверь открылась совершенно бесшумно, и потекли в коридор люди — члены комиссий, с которыми Мирон вчера отплясывал под Антонова. Выглядели они все несколько помято, видимо, многие продолжили банкет и после корабля. Наконец, вышел и Бутлерович. Мирон встал и фактически перегородил ему дорогу.              — Добрый день, Сергей Львович.              — Добрый, Мирон Янович.              — Я пришел дать ответ вам, — начал Мирон и почувствовал, что звучит как герой в романе Достоевского. — Короче говоря, я подумал, посмотрел на ребят и понял: куда они без меня. Они ведь даже завалящего диплома не получат.              Бутлерович улыбался, как китайский бог:              — Мирон Янович, я сейчас тороплюсь, давайте отложим наш с вами разговор до завтра, хорошо?              — Завтра мы уезжаем.              — Ну на закрытие ведь вы придёте? Вам почетный знак вручат. Специально для всех участников круглого стола.              Вокруг них уже крутилось несколько просителей, видимо, ожидавших, как Сергей Львович освободится. Тот еще раз улыбнулся Мирону, и змеей скользнул куда-то в сторону. «Да на хуя мне твой значок!» — подумал Мирон. Но делать было нечего. Он вышел на крыльцо, почему-то ожидая там увидеть Славу, но того и след простыл. Выкурил сигарету. Немного успокоился и набрал Эльвиру. Телефон был выключен, наверное, на каком-то круглом столе. Мирон пошел бродить по городу. Выпил еще кофе на Большой Покровской. Эльвира не отвечала ни на звонки, ни на смс. Мирон дошел до гостиницы «Ильф», спросил на ресепшене:              — А вы можете позвонить в 307 номер?              — 307? Так еще в восемь утра из него девушка выписалась. Уезжала с молодым человеком в Москву, торопилась на поезд.              Мирон вздохнул. Было обидно и грустно: то есть отвечала ему Эльвира, наверное, уже из поезда. Недооценил он мстительность женщин. Он ее кинул вчера, а она его — сегодня. А уж не с Лариным ли она уехала? Но Мирон отмел это предположение как абсурдное. Опять прошелся по Большой Покровской, нашел интернет-кафе. Там точный клон Вареника взял с него сто рублей за два часа и разрешил принести с собой кофе. Мирон честно полез на сайты знакомств. Но все местные девы, готовые к общению, были слишком тяжелы на подъем и хотели хотя бы парочку свиданий, а те, кто был согласен прямо сейчас, хотели определенную плату за час. Мирон решил передохнуть от безуспешных подкатов — потом можно сходить на худой конец в местный клубешник, а пока открыл уже ставший родным форум и ввязался в очередной холивар. Какой-то юный коммунист Слава КПСС перебаламутил форум, и местный бентос бурлил и возмущался. Долетело даже до старожилов типа Мирона. Капээсэсовца Мирон помнил плохо, тот особо стихов не писал, был из подпевал-подсосов, но к его творчеству был явно неравнодушен, хотя и для виду топил за Бабана. Короче, из искры возгорелось пламя. То ли сказалось осеннее обострение, а может быть, еще не по всей России затопили, но заполыхало на форуме знатно. Мирон тоже высказался, и поехало. В середине холивара админ бесцеремонно постучал ему по плечу, Мирон еще сунул сотку. Тут в личку пришел Дима и... Мирон отодвинулся от компьютера, когда на улице уже стемнело. На часах был восьмой час вечера. Мирон встал, потянулся, поясница хрустнула. Да, засиделся. За окном набежала ноябрьская морось, полетели самые настоящие снежинки. Мирон дошел до Макдональдса, выпил кофе. И как-то уже к девам не захотелось. Стеночка снова заботливо обняла его за плечи. Позвонил телефон. Мария Сергеевна. В трубке фоном хохотали дети.              — Мирон Янович, Мирон Янович, мы решили во Владимире завтра погулять. Сядем на поезд оттуда. Вы со Славой наши вещи не захватите?              Мирон сказал, что захватит. Другого ответа от него и не ждали. Поднялась настоящая метель. До Кстова ехали медленно, боясь аварии. Мирон пришел в гостиницу. Кастелянша сказала:              — Мы чемоданы девушек в ваш номер поставили. Они разрешили номер прибрать. Мы уже новых гостей заселили.              Мирон покивал.              — Ужинать если хотите, там щи в холодильнике и второе.              По всей гостиничке пахло кислой капустой. Мирон сунул в микроволновку картошку с котлетой. Котлета оказалась старой знакомой: по вкусу — «Великолукский мясокомбинат», котлета «Диетическая». Мирон их брал, они были вторые по дешевизне. Знакомый вкус свинины и хлеба, но если сдобрить горчицей, то жить можно. Почему он не поел в городе, и сам не знал, стеночка же радовалась: «Вот видишь, как плохо, есть повод пострадать, да и разбаловался ты, Мирош, скоро обратно в Усть-Рыбинск. Свой шанс осесть в Москве ты просрал, истеричный ты наш». Мирон вымыл и поставил на сушилку тарелку и пошел в номер. Включил бормотание CNN. В шкафу, который они и не открывали, обнаружился махровый халат, одна штука. Мирон напялил его, плюхнулся перед теликом. Надо, что ли, за пивом сходить. Жаль, травы нет, под нее можно и КВН посмотреть.              В дверь постучали. Мирон вздохнул и пошел открывать. На пороге стоял припорошенный снегом Карелин.              — Вы же говорили, что в городе заночуете.              — Я передумал, — ответил Мирон, прикидывая, можно ли сходить в куртке на халат в магазин, или для кстовской публики это будет уже слишком.              — Какой вы передумщик, а если у меня планы были? — загундосил Слава, скидывая промокшие кроссовки.              Мирон решил, что можно просто под халат поддеть джинсы, и нормально даже без куртки, раз магаз в соседнем доме. Карелин что-то все гундосил и гундосил.              — Слав, за пивом не хочешь сходить? — спросил Мирон. — Я денег дам.              Карелин фыркнул:              — Я вам в слуги не нанимался. И вообще, у меня коньяк есть, — он плюхнул на стол закрытую бутылку дорого коньяка. — Вы в гостинице забыли.              — Понятно. Ты хоть иди котлеты возьми себе для закуски, там и щи есть. Но под них лучше водку.       — Да уж что-то пить расхотелось! Настроение пропало! — опять непонятно почему взбеленился Слава.       — Ты что... девушку хотел пригласить, а я тебе весь кайф обломал? — предположил Мирон.              Лицо у Славы сморщилось в крысиную мордочку, он фыркнул, всем видом показывая, что думает о таком предположении:              — Стал бы я блядей всяких по гостиницам таскать, минет в падике и гуляй, я не гордый.              Мирон хмыкнул, надел джинсы и пошел в магазин. И тут прям как злой рок. На улице мело, и куртка была бы не лишней. Он заскочил в крошечное нутро магазина под самое закрытие, там были только скучающий охранник и нервная продавщица, которая отказалась ему продать пиво:              — Паспорт.              — В гостинице. Да продайте так, по мне же не видно.              — Паспорт.              — Да пять минут осталось до одиннадцати!              — Мне рабочее место важнее, думаете, раз вы командировочные, то вам все можно!              — Давайте вам шоколадку куплю, — предложил Мирон.              — Людмил, ну продай ты ему, — оторвался от сканвордов охранник.              — А вот и не продам! — взвизгнула Людмила. — Всем вам, мужикам, нужно только одно. А вот хуй вам, а не пиво!              — Муж у нее к ее же сестре ушел, а у Людки кредит на сто тысяч, — пояснил охранник довольно буднично, видно, что ни Людмиле, ни Мирону он не сочувствовал.              Федоров купил двухлитровую бутылку колы, шоколадку и большую упаковку самых дорогих чипсов. Продавщица швырнула их на прилавок со всей силы.              Слава на маленькой кухоньке, давясь, уписывал щи и котлеты. Рецепционистка несла на кухню чашку:              — Вот, дорогой, чай с лимончиком. Ты ешь-ешь котлетки, а то пропадут. Жалко выбрасывать.              Мирон сел перед теликом. Ну что же, будем играть в каникулы двенадцатилетнего подростка. Кола, фастфуд и тупые передачи. Карелин вернулся в номер, принеся с собой запах разогретой еды. Он плюхнулся рядом с Мироном на диван и вытянул ноги.              — Ну и где ваше пиво?              — Не стал брать, понадеялся, что ты меня коньяком угостишь, — ответил Мирон, шелестя чипсами.              Слава покосился на дорогой красивый пакет:              — Вот еще, французский коньяк под чипсы. Какая пошлость.              Слава забросил ноги на журнальный столик перед диваном. Замолчали. Оба смотрели в экран телевизора. Шел рекламный блок, как только на экране снова мелькнули на синем фоне три буквы КВН, Слава очнулся:              — А что это вы сидите на моем диване?              — Если быть грамматический точным, это диван гостиничный. Ты хочешь спать?              — Нет.              — Тогда посмотрим телик?              — Может, я не хочу, чтобы вы со мной на одном диване сидели, — сказал Слава и повернулся к Мирону.              — Вот как, — Мирон зашуршал чипсами. — Не хочешь, ну так не сиди со мной на одном диване. Вон стулья стоят.              Слава фыркнул, но не ушел. Зато взял коньяк и стал стирать фольгу с пробки. Пробка плотно стояла в горлышке. Карелин вытащил из рюкзака карандаш и принялся давить на пробку. Карандаш треснул и разломился.              — Дай-ка сюда, — Мирон забрал бутылку, встал и ушел. На ресепшене ему дали штопор и попросили сильно не шуметь, если напьется.              — Вы читер, — встретил его Cлава чуть более дружелюбно.              Мирон плеснул себе в кружку коньяк, подлил туда колы. Получился сладкий мерзкий коктейльчик, привет, студенческая молодость. Одного шота будет достаточно. Слава попытался попить из горлышка.              — Ты аккуратней, а то упьешься опять. Тебя ночью трясло, перепьёшь и сердце остановится. Или инсульт, тебя же по голове в начале сентября били.              Слава утер губы и посмотрел на Мирона:              — Издеваетесь?              — Сочувствую. Голова у тебя в одном экземпляре.              На экране телевизора несмешно шутили взрослые мужики, все еще считающие себя студентами.              — Я про ночь, — губы у Славы сжались в полосочку, глаза сузились.              — У тебя провалы в памяти, что ли? — удивился Мирон.              — Провалов у меня нет. Это вы перепили и меня ебать не стали.              Мирон поперхнулся чипсами. Дернул ногой, кока-кола запузырилась на полу. Кашлял Мирон долго. Забрал из рук Карелина коньяк, глотнул, прочистил горло. Темное озеро газировки утекало куда-то под батарею. Полы тут были очень неровные.              — Слава, мне казалось, что мы тогда еще все выяснили. В августе.              — Я тоже так думал, — Слава закинул ноги на столешницу, спасаясь от газировочного потопа. — Только вы мне проходу всю поездку не даете. На Гену волком смотрите. Зачем-то приперлись нас хвалить. Я, видите ли, мыслю нестандартно! Да я вообще видите какой нестандартный оказался! — последнюю фразу Слава сказал с заметной долей истерики в голосе.              Мирон фыркнул, стащил с кровати Ларина полотенце и пошел вытирать газировку. По существу ему было нечего возразить. Слава двинул ногой по столику и тот уехал к телевизору.              — Ну, чего молчите, Мирон Янович?              Мирон вытер пол, повесил полотенце на батарею:              — А что мне тебе сказать, Слав? Хорошо, что тебе не секс привиделся, и ты утром на меня заяву в ментуру не побежал катать за изнасилование.              — Вы меня весь вечер лапали! Что вы на меня смотрите волком, потом лапаете?              — Ты хоть представляешь, что такое лапать, Слав? — Мирон судорожно пытался припомнить, точно ли он не позволил себе чего-то такого. — Я вообще тактильный, если что, прости.              Слава, видимо, что-то напридумавший в своей лобастой голове, пер как бульдозер.              — Вы Бутлеровичу утром позвонили, когда на ресепшн спускались?              — Чего? Я сам сегодня к нему подходил.              — Ну мне, понятно, мстите, а Генке за что? Он-то вообще убогий, недовешанный. Ему этот диплом плюс его «белый билет» — дорога в любой вуз. Я ладно, не сломаюсь, а он?              Мирон нахмурился, потер лоб:              — Погоди-погоди, ты считаешь, что я утром, видимо, в похмельной злобе позвонил Бутлеровичу и попросил его не давать тебе диплом, потому что я — импотент и алкоголик, который не смог тебя трахнуть и так отомстил? И я специально, значит, перся сюда, в этот сраный ненастоящий Новгород, чтобы, значит, затащить тебя в этот отель и там нагнуть? Так, Слав? А то, что это ты на корабле зачем-то остался, тебе в голову не приходит?              Карелин задергал левой ногой:              — А разговор на корабле?              — Я тоже был уверен, что тебе дадут премию, но...              — Видимо, Бутлерович не всесилен? — сыронизировал Слава, видимо, не хотевший расставаться с теорией заговора.              Мирон оперся о подоконник:              — Боюсь, Слава, как раз всесилен. Я же вчера не согласился отдаться ему с потрохами, мог и продемонстрировать силу.       — Чего?       — Ну ты же разговор слышал вчера.       — Как он вас Москвой соблазнял?       — Я, кажется, ему понять давал, что без вашего диплома на нее не согласен, а он, видимо, решил, что он правила диктует, — фигура Бутлеровича теперь приобретала совсем уже какие-то дьявольские масштабы. — Я ж отказал ему сегодня после того, как узнал.              — Чего? — спросил Слава.              — Я в Москву не поеду, я и не собирался, честно говоря. Сегодня после того, как узнал о том, что вы не в топе, то нашел его и сказал, что отказываюсь.              — Вы того этого, что ли? Что вам в Усть-Рыбе делать? — Карелин смотрел с подозрением.              — Зато в Москве срок больше. Да и вообще, продам квартиру и уеду обратно. Трех лет ждать не буду, — сказал Мирон.              — Вам квартиру не жалко, красивая ведь?              Мирон фыркнул:              — Вещи...              Повисла тишина. Слава подобрал ноги, скрутив их на диване в каральку. Мирон подошел и сел рядом.              — Можно папе, конечно, позвонить, — подумал он вслух.              — Римскому?              — Моему папе. Он явно этого Бутлеровича знает. Или Мише написать.              — Не надо папе звонить, — вдруг запротестовал Слава.              — Почему? — спросил Мирон. — Для тебя-то уж диплом получится выбить. Прикатит к Бутлеровичу научное светило на школьную конференцию. Поднимет престиж школы.              — Я не хочу так, — Слава подтянул коленку к подбородку, уперся в нее и начала теребить носок.              — Как так?              — Ну я думал, я сам, — Слава вздохнул, — чего-то стою. Реально. А так, — махнул рукой, — не хочу. На хрен мне этот диплом. Он ничего по сути не решает.              Мирон хотел было сказать, что «и правда стоишь», но прикусил язык. Слишком наигранно это получилось бы. В границах Второй Имперской Федерации, в Усть-Рыбинском районе из них никто не стоил ничего.              — Белла обрадуется.              — Еще один минус. На хуй старую ведьму.              Карелин потянулся за чипсами. Мирон смотрел на экран, где морщился, держась за поясницу, мужчина средних лет, а другой — постарше — протягивал ему мазь в голубом тюбике. Мирона накрыл инсайт:              — Погоди-погоди...              Слава каким-то шестым чувством догадался, о чем будет вопрос, поэтому заелозил на диване, стараясь зачерпнуть побольше картошки.              — Так это твоя смазка там была? В шкафчике.              Карелин заалел ушами, сунул горсть в рот и захрустел. Мирона же обуял дух Пуаро, по крайней мере, ему хотелось восстановить безумную картину полностью.              — Только не говори, что ты ее купил... Украл. Да, стремно вышло бы, если бы охранник полез тебя досматривать.              — Использовал бы сразу по назначению, — Слава облизнул пальцы, встал и отошел к окну, начал дергать насмерть замурованную створку. Та не поддавалась. Мирон уставился в телевизор.              — То есть ты там этой смазкой... Решил отдаться за диплом... — Мирона вдруг разобрал нервный, какой-то подростковый смех, он ткнулся лбом в спинку дивана. — Слава, не иди по пути продажной любви, это точно не твое. Я думал, у тебя припадок. Спину свело, — Мирон откинулся на диване, ему стало жарко. — Вот почему ты там столько возился. А потом... Голый, с мокрой дыркой лежал и думал, почему я тебя не... Прости, но это очень смешно. Ты бы хоть сказал, — он потер лицо руками. Внезапно события прошедшей ночи промелькнули теперь совсем в другом свете. А если бы Карелин был более искушен в навыках соблазнения или Мирон был не так пьян и понял бы Славин стеснительный флирт? Хотя был ли это флирт? Стало сразу неприятно и противно.              — Ты это в качестве... благодарности решил сделать?              Слава взял почти пустую бутылку колы и сделал несколько крупных глотков. Кадык некрасиво дергался на белой шее.              — Соня Мармеладова отсосет за мармеладку, так думаете про меня, Мирон Янович? — хрипло спросил Слава. — Я, блядь, как Элиза Дулиттл, сначала, значит, дал вам за то, что вы меня, дебила, английскому учили, теперь за ничего не значащую картоночку с печатью я решил подставиться?              — Ты читал «Пигмалиона»? — Мирона почему-то больше всего удивил этот момент. Карелина, видимо, душили гормоны, и для выплеска своей недавно осознанной бисексуальности Мирон был самым подходящим вариантом. А он уже тут напридумывал. Тоже мне, Роксану из песни Стинга нашел.              — Смотрел кинчик, — буркнул Карелин.              Мирон поднялся с дивана. Вытер липкие от газировки руки о халат. Подошел к Славе, тот стоял у телика и пялился на экран. Мирон положил ему руку на плечо:              — Ну, прости, — Мирон попытался чуть наклонить Карелина к себе, но тот был как деревянный и только дернул рукой. Просить «посмотри на меня» было уж совсем детскостью, — я только с тобой, Слава, какой-то дурак, все время впросак попадаю. Думаю какую-то фигню...              Карелин крутил в пальцах одной руки крышечку от колы, второй мерно хлопал себя по бедру почти пустой бутылкой, морщил лоб, косился в телевизор. Мирон вздохнул, подвинул журнальный столик вновь в центр комнаты, смахнул с него несколько чипсин.              — Я ведь, Слав, не только думаю фигню, я ее и делаю, — Мирон шагнул на стол, теперь он был выше Карелина, превосходство, даваемое разницей в росте, было нивелировано. У Карелина брови удивленно скакнули вверх. Мирон воспользовался произведенным замешательством, одну ладонь положил Карелину на загривок, вторую на щеку и поцеловал. Слава сначала открыл рот от неожиданности, потом резко сжал губы и снова расслабил. Мирон не стал лезть, как подросток, до гланд, поцелуй вышел таким спокойным, немного деловым, но достаточно нежным. Слава не отвечал, но и не отталкивал, просто позволял себя целовать. Столик под Мироном стал покачиваться, дээспэшные полешки грозились развалиться. Посчитав, что норма извинений выполнена, он спрыгнул обратно на липковатый от газировки пол. Слава отодвинулся, давая дорогу. Мирон пошел в ванную. Вымыл руки. Умылся.              Ну да, не только Карелин тут во всем виноват. Мирон себе с трудом, но все же признался, что сам провоцировал Славу, все время переводя их отношения учитель — ученик во что-то более неформальное, заставляя его то покупать таблетки, то парты таскать, то ревновать к Оксане... Ну, видимо, не только Слава хотел заняться исследованием сексуальности, Мирону тоже хотелось углубить свой опыт. Не он первый начал, и Слава совершеннолетний. «Просто тебе хочется выебать кого-нибудь, потому что красивая татарская дева тебя отшила. Спермотоксикоз из ушей прет. Перед Оксаной тебе извиняться и извиняться, в Питере тоже не все просто. А за этим ухаживать не надо, беременность исключается, рули им как хочешь. Идеальный fuck buddy, да, Мирош? А с этикой у тебя всегда было херово. Телемит ты наш». Мирон вынул линзы. Мир сразу приобрел размытые очертания.              В номере Карелина не было. Вот и поговорили. Мирон плюхнулся на диван, закинул ноги на столик, сделал погромче. Картинка немного плыла, но то, что у Анжелины Джоли большие сиськи под майкой, было видно. Лара Крофт собиралась спасать человечество от конца света. Ну, значит, у нас сегодня такая программа. Карелин вернулся, когда только-только закончилась завязка фильма. Вид у него был замерзший, нос красноватый.              — Совсем все заметет к утру, — сказал он, бросая на стол пачку сигарет.              — Где газировка?              — Да там мало оставалось, на донышке совсем. Я пацанам бутылку отдал. Они, видать, бульбулятор мастерят, рыскали искали пластиковую, да не выходит у них ни фига. Ссут.              Мирон потянулся к коньяку. «Провидение, если ты есть, то учитывай, пожалуйста, что я сделал все, чтобы не напиться, но не вышло».       Карелин что-то бросил на диван, Мирон не обратил внимания. Он честно пытался следить за не бог весть каким сюжетом экранизации компьютерной игрушки. Слава встал, загораживая экран. Мирон наклонил голову в бок, но там уже актер из сериала расхваливал достоинства майонеза.              — Я согласен, — сказал Карелин.              Мирон поднял глаза. Слава нависал над ним, как большое дерево, с топырчатыми руками, с вихрастый головой, сутулый, корявый — вылитый леший. Нет, лесовичок! Мирон достал из кармана телефон.              — Да не на это согласен!              — А на что? — реклама била по ушам.              — Давайте трахнемся. Не за диплом, не за оценки, а за просто так. Я утром вам слезки лить не буду. Все про вас понятно.              Мирон хмыкнул, нащупал рядом брошенный предмет, приблизил к глазам. Знакомая смазка, Карелин ее из номера вместе с коньяком утащил.       Слава стянул с себя мятую вчерашнюю рубашку, расстегнул болт на джинсах, вжикнул молнией, но стягивать джинсы с себя не спешил. Мирон поднял на него глаза. Слава был весь напряженный, натянутый, как струна. Тронь — порвется. Мирон приподнялся и потянул его к себе за шею. Хотелось как-то убрать это физическое доминирование Славы над ним. «Он не надеется, что в этот раз роли как-то изменятся?» — подумал Мирон, целуя сухие и неподатливые губы. Слава уперся левой рукой в спинку дивана, а правой ему в грудь, отталкивая. Федоров отстранился.              — Передумал?              — Нет. Мы че, пидары — лизаться...              Мирон хмыкнул:              — Как хочешь.              Слава, видимо, вообще собирался отрицать любую прелюдию. Встал с дивана и в одно движение стянул с себя джинсы вместе с трусами. Мирон развязал халат и чуть приспустил трусы, высвобождая приподнимавшийся член. Карелин чпокнул себе на ладонь смазки, завел руку за спину, чуть прогнулся и вдруг вспыхнул под внимательным взглядом Мирона. Тот забрал смазку, нанес немного на руку и медленно, очень спокойно начал себе дрочить. Слава справился с чувством неловкости, отклячил тощий зад и начал с лицом партизана на допросе себя растягивать. Ну раз ему так нравится... Мирон снял с себя джинсы, трусы, уселся чуть удобней. Напоминало это все не секс, а какую-то параллельную дрочку. Каждый сам по себе. Слава смотрел куда-то перед собой, дышал прерывисто-некрасиво. Мирон перевел взгляд на телевизор. В близорукой мути Анжелина Джоли шла куда-то через пустыню.              — Слав, вставай в локтевую, — попросил Мирон, следя, как Лара Крофт навешивает целой толпе наемников люлей.              Диван скрипнул, Слава перелез через колени Мирона. Федоров посмотрел на чужой полувставший член. Трогать его руками не хотелось. Раз он сегодня теперь в роли живого дилдо, то пусть Карелин сам разбирается со своим удовольствием. Больше всего хотелось поскорее присунуть, трахнуть и чтобы все закончилось. Энергия выплеснется, и можно доесть чипсы, досмотреть фильм. Слава несколько раз проехался ему членом по груди, пытаясь устроиться.              — Хочешь, я тебе подушку дам?              — Нет, я хочу так. Сверху, — ответил Карелин хрипло.              — Тебе будет неудобно, — Мирон вздохнул. Слава хоть и напоминал больше суповой набор, но все же роста и веса в нем было порядочно. Не субтильная девица. Все колени отдавит. Слава нащупал рукой его член, размазал по нему остатки смазки с руки и попытался сесть. Получилось не очень удачно. Жопоебля еще и в такой позе — это стыковка «Союз — Аполлон». Мирон положил ему руку на талию, но помогать ни в чем особо не собирался. Слава неловко елозил, проезжаясь задницей то ногам, то по члену. Скорее неприятно, чем возбуждающе. Встал на колени опять, несколько раз подергал себя за член. Мирон погладил его по груди. Скорее чтобы отвлечь, а то надумает еще тыкаться ему хуем в губы. Уж чего-чего, а мастером отсоса он никогда не был и даже пробовать не собирался. Слава воспринял прикосновение как побуждение к действию и опять завозился, в этот раз уже отодвигая одну ягодицу рукой, второй цапнул Мирона за член и в каком-то полуприсяде наконец-то смог совместить «болтик с гаечкой». Головка пропихнулась в задний проход. Было горячо, узко и суховато. Похоже, большую часть смазки Слава размазал по заднице, а не в нее.              — Бля, презики! — вспомнил Мирон.              — У меня нет ни ВИЧа, ни тубика, — ответил Слава звонко. Он, как насекомое на кончике булавки, покачивался на члене, не решаясь двинуться ни вверх, ни вниз.              — Может, у меня есть, — огрызнулся Мирон, пытающийся ототкнуть Карелина. Тот обеими руками вцепился в спинку дивана и, громко вскрикнув, сел на всю длину. Мирон слышал, как трещит обивка дивана под Славиными пальцами. Самому было скорее больно, чем приятно. Он нашарил рукой смазку и протянул ее Славе. Карелин давнул себе немного на руку и начал надрачивать опавший член.              — Ты мне уздечку так порвешь на сухую скакать. Смажься.              Карелин опять вернулся к мучению спинки дивана. Дышал он тяжело, грудь ходила ходуном. Начал подниматься вверх. Слышно было, как хрустнула коленка. Член почти выскользнул из Славы, Мирон аккуратно подался вверх. Как-нибудь пристроятся. Слава постоял так несколько томительно длинных секунд, трогая себя за яйца, и опять плюхнулся задницей на всю длину. Спину он горбил, задницу тоже держал неудобно, выдвигая таз сильно вперед, так что член проехался внутри по кишке куда-то в бок, теряя твердость. Теперь Федоров охнул:              — Ну бля...              Карелин хрипло дышал, пытался распрямиться, но все равно съезжал влево. Федров раздвинул ноги немного шире, пытаясь как-то выправить «линию насаживания». Слава ойкнул жалобно, он провалился еще ниже и, видимо, к такой глубине не был готов. На руках начал подниматься обратно.              — Ты поменьше амплитуду делай, — посоветовал Мирон.              Слава ткнулся лбом куда-то рядом с его ухом, и, буквально «упираясь рогами», пытался подняться. И опять почти до конца, и снова падение лифта, теперь куда-то вправо. Практически сразу подъем вверх. Мирон, наловчившись, успел вытащить член и запахнул халат:              — Все, ты мне член сломаешь.              — Там костей нет, — Карелин заелозил задом по коленям у Мирона.              — Зато сосуды есть, а я, знаешь ли, не хочу кровью истечь, потому что в Кстове недоукомплектованная хирургами больница, а кто-то не умеет трахаться.              От последней фразы Слава дернулся как от пощечины. На самом деле Мирону нравилась такая прыть, но только это он должен был ебать Карелина размашисто и сильно, чтобы тот попискивал, отгрызая диванный валик. А тут Слава бился об него и ничего не разрешал с собой делать. Слава потянулся за бутылкой. Сделал пару глотков, наклонился к Мирону, обдав его сигаретно-алкогольным дыханием, придавил его к спинке дивана, локтями уперся куда-то в стену и опять завилял задом. Мирон положил ему руки на задницу и больно сжал ягодицы.              — Все, мэн, я тебя ебать не хочу.              Слава фыркнул.              — Если ты решил себя так за пидорство наказывать, я прямую кишку тебе рвать не нанимался, — Федоров спихнул его вбок. Слава сполз на диван, хотя правая нога все еще оставалась перекинута через Мирона безвольным бревном.              Мирон сидел все еще в халате — хуй помыть, трусы надеть и нормальный человек. Слава закрыл глаза, виском прислонился к спинке и дышал все еще тяжело, с хриплым присвистом. Член, в отличие от Мирона, у него почти не стоял. Мирон попытался обнять его, как-то потянуть к себе. Слава заворчал, пихнул куда-то локтем. Мирон больно шлепнул его бедру.              — Секс — это не мучение, Слав. Если ты не пидор, то не надо себя насиловать. Ни тебе, ни мне это неприятно.              — Да вы просто трахаться не умеете!              Мирон больно, со всей силы дернул его за волосы на себя.              — Ты просто ебаная, вернее, неебаная нормально принцесса, Славонька. Я ни с одной телкой так плохо не ебался, веришь, нет? — про мужиков он сознательно умолчал. — Ты просто какое-то бревно, а жопа узкая, как Босфорский пролив.              — А надо чтобы как пролив Дрейка?              — Ну ты говорил, что ты растягиваться умеешь? Часто пальцами балуешься?              — Часто!              — Врешь! Тебе ссыкотно в себя пальцы засовывать. Ты и вчера весь вечер там в ванной страдал, как молодой Вертер, что палец себе в жопу запихнешь и мужиком быть перестанешь. Да ты, поди, и не рискнул. Так, смазки пихнул куда-то мимо.              — Я вымылся вчера, — Карелин задергался, Мирон только крепче держал его за волосы. — Душ скрутил и шланг в жопу запихнул, чтобы промыться.              Мирон представил эту сцену, и захотелось то ли заржать от глупости ситуации, то ли сесть в машину времени и посмотреть, как Слава это делает.              — В инете прочел инструкцию, только, бля, я не знал, что эта шняга как клизма подействует...              Тут Мирон не выдержал, отпустил волосы и, уткнувшись Карелину в шею, захохотал.              — Т-т-ты где нашел такой т-т-т-ьюториал?              — В GQ, там статья была. Как подготовить девушку к аналу в домашних условиях. Положить ее на бок, смазать кончик шланга, в очко вставить и тихонько воду пустить, минут 20 полежать.              Мирона просто трясло от смеха.              — Блядь, Слава, ну и как тебе в твоей жизни первая клизма? Хорошо, что «тихонько», иначе прокатился бы ты вчера на скорой... Эти статьи в журналах пишут или дамы, у которых секс был последний раз при Брежневе, или мужики-дрочеры, которые всю свою мудрость черпают из порнофильмов. Ставлю сто рублей, что дама брежневских времен слыхала про кружку Эсмарха, зато мы можем найти порно, которое начинается точно с такой же сцены. Молодой мужик лежит на боку, свернувшись в ванной, с шлангом в жопе, хер стоит от давления... Приходит доминант, тянет его к унитазу, а потом ебет распластавшегося саба у стеночки, так чтобы еще ногу на раковину закинул, и за волосы к зеркалу вертит: "What a mess you have made in my bathroom. Look at yourself, bitch! Look at yourself! Don't turn away. You're just a squishy hole! And I'm using you for what you're supposed to do", — от последней фразы Мирон завелся, но тут же вернулся с небес на землю. — Это все хуйня. Такое не надо повторять в домашних условиях, потому что есть возможность наебнуться на мокром кафеле. И привет переломы. Ванная — очень хуевое место для экспериментов, Слав. Трахал я одну деву на стиральной машинке — это еще ничего, а вот душ... Не-не-не.              Мирон почувствовал, что ему что-то упирается в живот. Твердое и немного мокрое. У Славы встало.              — Ого! Да ты любишь dirty talk?              Слава завозился, отворачиваясь. Мирон повернул его за ухо к себе:              — И ты вчера там лежал, бедняжка, со шлангом в жопе и прислушивался к каждому звуку? Боялся, что я к тебе зайду, или, наоборот, хотел? А я, дурак, накидался, жалко, что ссать не пошел. «Проснись, Нео, вытащи из жопы шланг».              Слава стал чуть подаваться вперед, полез трогать Мирона за стриженный затылок. Мирон наклонился к нему и поцеловал. Карелин дернулся, кусая его за губу.              — Э нет, на такое я не согласен, — Федоров отодвинулся дальше по дивану.              Слава смотрел на него своими осоловелыми глазами, раскрасневшийся, теперь по-настоящему возбужденный, все еще с ногой на чужих коленях. Мирон дал ему решить самому. Умыл руки, так сказать, мол, никого давления я на тебя не оказывал. Слава неловко чуть не заехал Мирону ступней в живот, но развернулся. Обхватил стриженую голову ладонями и полез целоваться. Слюняво, но со всей страстью. Хотелось ему этого пидорства со всеми нежностями. Он гладил голову Федорова, как будто та была бильярдным шаром. Жался ближе, терся членом то о живот, то о халат. Мирон поощрительно гладил его по спине, облапал зад, мазнул пальцем чуть дальше. Слава снова весь напрягся.              — Не хочешь — давай не будем, — Мирона самого вело от ощущения власти, от того, что он лучше понимает Карелина, чем тот сам себя. Заставил раскрыться. Смог считать смутные, еще недооформившиеся, почти бессознательные желания. Конечно, Слава будет, еще как. Сам на хрен залезет. Очередной снаряд в бастион мужественности. Мирон вывернулся из поцелуя. Слава все еще полировал ему ладонями череп. Мирон поцеловал шею, лизнул с нажимом по кадыку, положил ладонь, чуть надавил. Глаза у Карелина закатились. Он уже полез себе дрочить, но Мирон этого не дал сделать, потянул на себя.       — Садись по-нормальному, — он помог разместиться Славе на коленях, пихнул ему в руку смазку. — Давай еще раз. — Щелкнула крышка. — Не-не, не меня. Себя и начни с пальца.              Мирон помнил еще с того раза, что у Славы чувствительные соски. Как Карелин был почти обескуражен, когда понял, что у Мирона не так. Мирон сначала лизнул ему сосок, потом ущипнул. Карелин краснел и охал, крутил полупустой тюбик в руках.              — Так мы все на ерунду изведем, — Мирон забрал смазку, размазал Славе по ладони. — Давай, с одного пальца.              Слава весь напрягся, сначала откинулся назад, почти ложась спиной на журнальный столик. Мирон поддержал его под поясницу, потом, наоборот, подался вперед, приподнимаясь на коленях и устраивая подбородок у Мирона на макушке. Руку он вывернул, как краба. Мирон гладил его по ягодицам, чуть царапал поясницу, было в этом что-то совсем трогательное — наблюдать, как Карелин стесняется засунуть в себя свой собственный палец. Вот шланг от душа он не стесняется, на члене почти насухо скакать не боится, а пальца своего боится. Ну да, пидорами становятся лишь от пальцев. Слава пошире развел ноги, явно дело пошло.              Мирон гладил его, пришептывая:              — Аккуратно, тихо, дай мышцам привыкнуть. Двигай по чуть-чуть. — Слава опять подался назад, намереваясь упасть на руку, но Мирон жестко держал его за талию. — Пальцем, Слав, двигай пальцем, не надо запястье ломать себе. Ты стесняешься?              — Чего, блядь, что в жопе пальцем ковыряюсь?              — Ты ж 20 минут вчера в себя воду лил. У тебя кишки кристальные. Давай, не бойся.              Слава задвигал пальцем туда-сюда:              — Ну, когда там золотой ключик откроет волшебную дверцу? — рыкнул он, больше раздражаясь, чем получая удовольствие. Мирон улыбнулся. Удивительно, что дырка у Славы не была слишком волосатой, немного мягких волос, как у девы, которая не умеет делать анальную эпиляцию. Мирон пихнул рядом со Славиным пальцем два своих, смазки он не пожалел, хотя учитывая сегодняшние скачки на члене, утром все равно идти за свечами в аптеку. Слава охнул, сжался.              — Вы что, бля, в кукольном театре, что ли, хотели работать?              — Мама прочила мне карьеру врача. Как хороший еврейский мальчик я должен был стать или гинекологом, или проктологом.              Слава ерзал у Мирона по коленям, задевая задом член, и сам все пытался то подрочить ему, то потереться сам.              — Ну, блядь, давайте суйте свою волшебную палочку.              Мирон подтянул его к себе за бедра, Слава развел ноги как можно шире.              — Откинься назад, можешь вон о столик опереться.              Входил Мирон медленно, хотя мышцы уже не были такими болезненно сжатыми, да и смазки они налили порядочно. Слава морщился. Ничего, будет знать, как скакать на члене без подготовки. Вошел до половины и медленно потянул Карелина на себя, усаживая прямо, позволяя уже законам физики сделать свое дело. Слава посидел секунды три и попытался дернуться наверх. Мирон держал его за бока.              — Сиди, не двигайся, — Слава пытался крутиться или сжимать ягодицы. Мирон аккуратно стал гладить его по члену двумя пальцами, сложенными в кольцо, старался сильно не давить, просто чтобы было приятно. Было здорово гладить Славу по поджимавшемуся от напряжения животу. Жалко, что у него не тентакли, как у осьминога, он не жаловался на размер, нет, но было бы здорово, если бы его член бы выпирал через брюшную стенку. Слава сам себе стал крутить левый сосок. Мирон понял, что можно, и чуть-чуть поддал снизу. Слава широко открыл глаза, как будто проснулся или вспомнил, зачем они тут собрались.              — Осторожно, и не надо скакать, а то ты быстро устанешь.              Слава приподнялся до половины. Лицо у него выражало сложную гамму чувств.              — Не нравится?              — А вы, блядь, сами попробуйте.              — Огрызаешься, значит, терпимо.              Им довольно быстро удалось прийти к определённому ритму. Мирон гладил Славу по пояснице, поддавал снизу и аккуратно дрочил. Но основной труд должен был делать Слава и он стал быстро уставать. Ему было тяжело сидеть прямо, он норовил, то податься вперед, то завалиться назад, то сползал вбок. Мирон снова заставил его опуститься до самого основания, уложил Славу полностью на себя и начал чуть-чуть крутить тазом. Карелин распластал руки по стене. Самому Мирону хотелось больше, сочнее, с оттяжкой. Слава задергал ногой. Ну наконец-то, счастливый миг судороги. Карелин спустил одну ногу на пол.              — Давай поудобнее устроимся, — с притворной заботой попросил Мирон. Ему надоело уже играть добренького. Слава был из тех, кто полностью погружался в собственное удовольствие, забывая о партнере. Ему уже целоваться было лень, он просто открывал рот, позволяя Мирону пихать язык себе в глотку. Придется немного попотеть.              — Сползай на диван.              — Что, будете меня по-собачьи ебать? — Карелин выгнул спину горбом, и видно, что тыл подставлять стеснялся.              — Зачем же по-собачьи, Слав? Ты ж не сучка, ты котик, — вот теперь Мирон мог задать нормальный темп. Брал он Славу размашисто, от души, выходя почти до конца, все, что надо, хлопало и хлюпало. Слава проезжался по дивану туда-сюда, пару раз пытался то выгнуться, то прогнуться, уходя от проникновения, Мирон с оттяжечкой хлопал его по заднице. Будут следы, ничего страшного. Слава что-то забормотал жалобно в диванный бортик. Мирон остановился. И Карелин тут же, как огромный червяк, перевернулся на спину. В зубах у него был край халатного пояса. Сам Слава выглядел, как будто был в край объебан. Взгляд полностью дезориентированный. Лицо в поту, подбородок в слюне.              — Эй, ты жив? — ответа не последовало. Мирон дернул ткань, но Слава держал крепко, потом вдруг фыркнул и мотнул пояс вокруг шеи, как шарф. О да, Мирон помнил ощущение горла под собственными пальцами. Не только Слава хотел. Мирон сам был не против. Но сейчас он сам уже плохо контролировал, что происходит, пояс был точно не вариант. Мирон содрал его со Славиной шеи. Тот разочарованно простонал.              — Слав, не в этот раз, хорошо? Мы с тобой уже оба никакие.              Карелин смотрел на него осоловело. Одна нога на полу, вторая еще на диване.              — Давай кончать, Слав, поворачивайся.              — Не, дрочить неудобно, — Слава вздохнул.              — Ну, тогда держи ножки крестиком.              Мирону хотелось бы закинуть бесконечно длинные Славины ноги себе за плечи, посильнее навалиться, но жизнь не порно, а может быть, просто не в этот раз. Значит, будет следующий раз? Устали оба. Славу протаскивало по дивану, ноги он все куда-то закидывал, пытался даже погонять Мирона пяткой. Пришлось подхватить его под тощий зад и дотрахивать почти на весу. То, что ебутся они без презерватива, Мирон вспомнил, когда Слава распахнул в удивлении глаза. Новые ощущения. Рот изогнулся в изумленной гримасе.              — Ну ты же сам хотел без гондона, — Мирон успел несколько раз двинуться внутри опадающим членом. — Давай, ты устал, я устал, от одного члена в заднице еще никто не кончал, — Мирон наклонился к Славе и целовал его рассыпчато: шея, подбородок, губы, мочка уха. Руку Карелин вытер о его халат.              — Ну что ты за свин?              Слава хлопнул мокрую ладонь Мирону на шею. Федоров скинул халат и сел на пол, в головах. Анжелина Джоли боролась с тем, как бы ее не засосало в огромный слив.              — У меня из жопы течет, — тихо сказал Карелин, так что Мирон его еле расслышал и переспросил.              — Что?              — Из жопы течет! — Слава дрыгнул ногой. Мирон с охом, поясница и ноги за чужой вес спасибо не скажут, потянулся ко второму полотенцу на кровати у Ларина, пихнул его Славе между ног. Тот завозился, засопел в попытках справиться с катастрофой. В итоге перевернулся на бок.              — Так только быстрее все вытечет.              — А надо чтобы проросло? — зло отозвался Слава. Мирон потянулся к нему и мазнул губами по губам, потом отстранился, проверяя, настоящая ли это обида или очередная Славина злоба на самого себя. Слава потянулся к нему, чуть не скатившись с дивана. Мирона всегда привлекало настоящее. Настоящие люди, настоящие эмоции. Все мы носим маски, играем роли, даже в сексе людям часто сложно признаться, что они хотят подчиняться, а не доминировать, а кому-то хочется нежного петтинга, а не БДСМ-сессию. Люди думают, что такой херни много только в подростковом возрасте, но у взрослых просто меняются маски, сильнее нарастают запреты, везде ищется выгода, «ты мне — я тебе», пропадает умение жить моментом. Это был именно он. Момент предельной открытости, который тягуче длился под рекламу пива, пельменей и циркониевого браслета. Сидеть на полу было неудобно и жестко. Мирон поднялся. Слава следил за ним своими странными, как у звереныша, глазами. Точно помоечный кот, который шипит, кусается, но жаден до ласки.              — Подвинься, — Федоров укладывался рядом на половинке дивана. Лара Крофт должна была еще устроить последнюю гастроль врагам человечества. Слава освободил немного места. Реклама прокладок все не кончалась. Карелин робко положил ладонь Мирону на темечко, то ли гладя, то ли грея руки. Мирон любил тактильничать и до секса, и во время, и после. Слава же, видимо, даже со своим телом дружил не очень хорошо, что уж говорить про чужое, тем более мужское. Мирон поводил головой, как будто чесался о чужую руку, и повернулся на бок к Славе. Лежали они теперь живот к животу, Мирон бедром ощущал чужой мягкий член. Можно было трепать Славу за волосы, целовать его лениво в губы, в нос, в шею, задеть ногтем «кнопку» соска. Карелин фыркнул, оттолкнул, а потом опять прижался. Мирон положил его ногу на себя, сам пихнул колено между бедер. Получилась идеальная сцепка. Можно было гладить пушистое бедро и целоваться. Когда Мирон решил ради гусарского любопытства пролезть пальцами дальше, Слава задергался.              — Да не бойся ты...              — Что, не встанет второй раз?              Слава, похоже, пребывал в полувозбужденном состоянии.              — Я ж не зверь второй раз тебя ебать, дай потрогать.              И Карелин расслабился, Мирон не стал лезть пальцами к простате, просто потрогал горячий, натертый сфинктер. Слава в ответ решился и прогладил его от основания шеи до копчика. Потом почти воровато потрогал Мирона за попу, отдернул руку.              — Все-таки это как-то...              — С девой лучше? — не стараясь быть аккуратным, Мирон попытался взять в ладонь оба члена.              — У меня руки больше, — сменил разговор Слава.              — Ну, давай сам.              Дрочил Карелин им обоим умело, выворачивал правильно ладонь, кончил он первый и руку тут же убрал.              — Ну ты кайфолом, не по-братски, — Мирон додрочил себе и кончил Славе на живот. Не специально, но выбора было немного.              Карелин больше не хотел целоваться и, похоже, даже шевелиться. Мирон полежал минут пять, погрелся о длинное тело, потом все-таки совершил гигиенические процедуры. Слава не вставал.              — Дай мне подушку с одеялом, — попросил он.              — Тебе бы помыться, там же все засохнет. Пошли в ванную?              — Я вытерся, — Слава спихнул на пол полотенце.              — Ну как хочешь, — Мирон принес подушку и одеяло.              — Другую, — Карелин капризничал как маленький ребенок. — Это Генкина.              Мирон ничего не сказал, поменял подушку. Слава обхватил ее, прижимая к груди, и через несколько секунд он уже спал. Дело осталось за малым: потушить телевизор, свет. Сна не было ни в одном глазу. Бодрость тела и духа. Мирон влез в джинсы, накинул куртку и вышел покурить внеплановую сигарету. Снег прекратился, и в свете фонарей земля была укрыта простыней снега. За Мироном из гостиницы вышла небольшая черная кошечка и побежала по снегу, внося в окружающее безмолвие какое-то оживление. Молчала совесть, молчал и внутренний голос. Мирон докурил сигарету. Ему не было стыдно, противно или мерзко. Слава оказался не закуской на один раз, а, похоже, был такой форестгамповской коробкой конфет. Сам про себя еще не все понял, но шел к Мирону, зная, что тот даст ему, что он хочет. Стоило ли во все это ввязываться? Если да, то в каком качестве? «Да ты уже ввязался, Мир», — внутренний голос появился, заспанный такой.              Ввязался. Как обозначить границы, что делать с английским, как выстроить новый формат отношений? Что-то в духе секс-инструктажа? Ну а мало ли учителей спят со своими учениками? Тем более все совершеннолетние. Как там писал блаженный Августин, «Люби и делай что хочешь»? Тут, правда, больше было верно «еби и делай что хочешь». Ладно, утром они со Славой поговорят, отвертеться, как в прошлый раз, не получится. Наконец-то потянуло в сон. Подушка, как и в первый день, пахла кондиционером для белья. Запах одиночества. Мирон бы предпочел лечь со Славой на диване. Хотелось чувствовать тяжесть чужой головы у себя на груди, а не тяжесть одеяла.              

***

      Мирон проснулся от звука перестрелки. Стреляли в телевизоре. Слава сидел на диване полностью одетый, доедал чипсы и смотрел повтор «Лары Крофт». Карелин высыпал из пакета остатки чипсов в рот и вытер руки об одеяло.              — Доброе утро, сколько сейчас?              — Десять утра, — совершенно без интонаций ответил Слава.              — Мы проспали, — Мирон не был расстроен, раньше одиннадцати из гостиницы их все равно выселить не могли.              — У вас будильник на мобильном орал, но вы его прихлопнули.              — Ты ел? Осталось что-нибудь?              — Там каких-то малолеток привезли на спортивные соревнования, сказали за сухпайком потом приходить.              — Ладно, поедим в городе.              Слава фыркнул:              — У меня денег пятьдесят рублей, але. Я все вчера в инет-салоне потратил.              — Ну, я тебя угощу, мне не в падлу, — пожал плечами Мирон. В каждом слове Славы был какой-то вызов, двойное дно.              — У меня живот болит, — поделился Карелин светским тоном.              Мирон сел на кровати. Удивительно, вроде не пил, занимался только приятным, а чувствовал себя паршивей, чем с похмелья.              — Сильно?              — Я в семь утра встал. У меня кишки все внутри болят, из жопы кровь была и срать больно. Я уж молчу, сколько я вашу кончу вымывал изо всех дыр. Я с брюха и с половины жопы волос выдрал два пучка, не меньше.              — Я тебе говорил вчера в душ сходить.              — С вами там поебаться у раковины перед зеркалом?              — Слав, ты видишь везде подтекст, которого нет?              — Думаете, я обиженка — нахуй идете, Мирон Янович. Распробовал я ваше пидорство, нет в нем ничего хорошего. Спасибо за науку. Ларина вон ебите. А от меня отъебитесь.              — Хорошо, Слав. Ты уверен? Вчера было... — Мирон хотел сам понять, как оно было. Лучше ли, чем летом? И да, и нет. В августе Карелин был весь его, на все готовый зайчик, а сейчас показал свой потенциал.              — Вчера было так, а сегодня эдак. И не лезьте больше ко мне со всем этим... Я вам нос сломаю. Блядь, в болоте утоплю, нахуй, никто не найдет, — Славу потряхивало.              — Окей, все решили.              Слава встал с дивана, и пошел к выходу:              — Билет мой на поезд отдайте.              Мирон поморщился:              — Тут проблема есть. Вещи. Марии Сергеевны, девочек, Гены. Я сам все на вокзал не утащу.              Слава закатил глаза, но бросил рюкзак на пол.              — Пошли посмотрим, что нам дадут.              На столе стояла миска с вареными яйцами, дети-спортсмены пренебрегли ценным источником белка. Им же полагались по два бутерброда, завернутые в пленочку. Карелин, не церемонясь, распихал пять вареных яиц себе по карманам.              — Мне надо что-то в дороге есть, — сказал Слава, оправдываясь. — У меня с собой только пятьсот рублей было. У бати там опять шунтирование, денег нет. Я уж думал, не поеду, соседка у меня — ебанутая бабца такая, но душевная, Любовь Леонидовна, дала взаймы пятихатку, у самой пенсия маленькая.              Мирон молча размешивал растворимый кофе в чашке. Теперь стало ясно, почему Слава ел в поездке при любой удобной возможности: потому что не знал, когда будут кормить в следующий раз, вот такая херня.              До вокзала доехали почти без приключений, разве что Мирону пришлось взять им не два места, а четыре. Водитель сказал, что на каждого пассажира не более двух сумок багажа, а у них больше. И похрен ему на багажные билеты. Зато разместились с комфортом на заднем сиденье. Ну как с комфортом. Мирону было удобно, а вот Слава морщился от каждой колдобины.              В камере хранения был технический перерыв — приёмщик курил на ступеньках. Мирон оставил Славу с вещами, а сам пошёл в аптеку. Он с минуту пошатался вдоль стеклянных полок, рассматривая ряды витаминов и бандажей, в тот момент, когда он подошел к окошку, в аптеку одним за одним вошли покупатели: бабулька, молодая девушка, работяга в спецовке, мать с ребенком и мужчина представительного вида. Мирон старался говорить как можно тише, но во Второй имперской с понятием прайвеси было не так, как в Англии. Очередь почти лежала друг у друга на спинах.              — Кхм, моему другу... У него... Короче, у него, видимо, анальная трещина. Или геморой. Он э-э-э... — вот в чем-чем, а в медицине Мирон не был силен.              — Ясно, — сказала фармацевт, цокая клавиатурой, и громко добавила: — Вашему другу к врачу бы сходить.              — Мы, он... короче, проездом, сейчас на вокзале.              — Диету соблюдает пусть, ничего острого, соленого, жареного...              — Курагу надо есть, — сказала бабулька.              — И тяжести не поднимать, — добавил работяга.              — Свечи какие-нибудь или мазь посоветуйте, — спросил Мирон, ему было ну очень неприятно.              — Свечи берите с гепарином и преднизолоном, я всегда бабушке беру, — посоветовала девушка.              — Вот эти свечи, будьте любезны, — Федоров пихнул несколько купюр в окошко.              — Еще что-то?              — Возьмите еще мазь обезболивающую, вам этот гепарин только кровь остановит, — очередь превратилась в консилиум.              — И но-шпу еще.              — А трещина или геморрой?              Мирон купил все, даже пяток гематогена «восстановить потерю крови». На вокзале Слава ходил вдоль камеры хранения и бесился.              — Запор, что ли? Или ебали туалетного шныря?              Мирон протянул пару гематогенок. Зверя надо накормить. Карелин фыркнул, но мигом вскрыл одну упаковку. После Федоров отдал пакет с лекарствами. Слава с интересом заглянул и тут же возмущенно отреагировал:              — Вы охуели?              — Хуй знает, что там у тебя. Тебе к врачу надо. А это так, средство первой помощи, — Мирон сказал это слишком громко, Карелин вылупил глаза и очень тихо сказал:              — Что у меня там? Кишка, блядь, воспаленная. Само заживет.              — Нам в поезде почти двое суток трястись. Готов? А тут обезболивающее есть.              Слава ушел в туалет. Мирон сдал вещи. Вернулся Карелин успокоившимся.              — Я в Усть-Рыбе бабки отдам. Я опять в аквапарк нанялся, сейчас там корпоративы пойдут.              На улице непогодилось. Вместо снега зарядил дождь. На вокзале негде было отдохнуть: в целях борьбы с бомжами убрали все сиденья и лавочки.       Мирон вспомнил об обязанностях главы делегации: он должен явиться на закрытие форума и забрать дипломы участников.              — Я поеду заберу бумаги.              Слава внимательно изучал програмку:              — Я на концерт поеду. Тут после вручения чаепитие будет. Вдруг пирожки дадут.              Мирон согласился. Вручали награды в Нижегородском театре юного зрителя — стеклянном прямоугольнике в стиле семидесятых — времен, когда еще стремились в космос, но уже начали сомневаться в построении коммунизма. Народу было не протолкнуться. Помимо самих участников форума на концерт в качестве массовки понагнали шумящих школьников. Их классные дамы шипели на них, призывая к тишине. Слава намеревался забиться где-нибудь в углу на балконе. Но регистрирующая их девушка, не слушая возражений, посадила их в седьмом ряду партера.              — Нам бы на балкон.              — Вам же медаль вручать будут, — ласково улыбнулась незнакомка.              На сцену вышел хор, зал попросили встать, пропели гимн. Первым делом — медали для участников круглых столов. Федорову пришлось подняться на сцену. После начались вручения основных призов школьникам. Мирон из вежливости хлопал. Слава, примостившись в кресле как на жердочке, переписывался с кем-то в аське. Объявляли номинации: третьи, вторые, первые места. Прошла и айтишная, Карелин даже ухом не повел, как будто ему было все равно.              На сцену вышли министр образования Нижегородской области и блондинка в красном платье с большим декольте. Ее представили как победительницу конкурса «Мисс Интеллект» среди студентов.              — Итак, настало время гран-при. Всего у нас сегодня семь номинаций, как семь смертных грехов, — с кавээновским задором пошутил ведущий. В зале не смеялись. Мялись за кулисами хоры, скучали проигравшие, шумели на балконе дети, победители уже убежали в фойе фотографироваться и звонить родителям. Одна, вторая, третья номинация. На сцене случилась какая-то техническая заминка на несколько минут. Слава завозился на стуле, встал, натянул куртку:              — Я по поводу чая узнаю. Сейчас еще петь начнут.              Мирон уже вполне сроднился с креслом: сейчас вставит в уши наушники и пофиг, что там на сцене. Карелин выбрался, подняв полряда, получил возмущенную критику от трех пожилых учительниц и пошел по проходу.              — Итак, гран-при в номинации «Самый многообещающий проект в области информационных технологий» получает, — раздалась запись барабанной дроби. — Вячеслав Карелин и Геннадий Фарфаронов, Усть-рыбинский информационный колледж.              Мирон подскочил, не обращая внимания на шиканье соседки, оглянулся. В темноте зала он не мог видеть, ушел Слава или нет. Со сцены повторили.              — Вячеслав Карелин и Геннадий Фарфаронов. Есть тут кто-то из Усть-рыбинского колледжа?              — Есть! — раздался гнусоватый голос откуда-то с задних рядов.              — Так идите сюда скорее! Не скромничайте, — подзадоривал ведущий.              Слава Карелин, нескладный, сутуловатый, плохо подстриженный, так и не снявший куртку с пятью куриными яйцами в карманах, поднялся на сцену. Зал зааплодировал, воодушевившись концом официальной части. Славе пожал руку министр, девушка вручила пакеты, подбежал фотограф. Их оттеснил куда-то за кулисы выходящий на сцену хор — девушки в фиолетовых платьях и молодые люди в серых костюмах. Организаторы явно хотели, чтобы ни у кого не было возможности избежать народной самодеятельности. Ведущий, уже сменивший пиджак, выскочил на авансцену и протяжным московским «а» начал:              — Академический хор Нижегородского государственного университета имени Лобачевского, — из-за кулис вынесли стул, на котором разместился молодой человек с барабаном, — «Песня о тревожной молодости». Музыка: Александра Пахмутова. Стихи: Николай Добронравов.              Зал обреченно захлопал. Дирижёр выдержал пару секунд, и пятьдесят голосов затянули протяжно, как один. Музыка все нагнетала и нагнетала. Мирон вышел из зала под коду:              — Не думай, что все пропели, что бури все отгремели,       Готовься к великой цели, а слава тебя найдет.       И снег, и ветер, синих звезд ночной полет,       Меня мое сердце в тревожную даль зовет.              В фойе сновал туда-сюда народ. Открылась боковая дверь, оттуда вышел замминистра, вручавший призы, а с ним целый хвост официальных лиц, девушка в красном платье, фотограф. Дверь хлопнула, потом снова открылась. В фойе ступил Карелин. Он шел робко, не веря, что земля не убежит у него из-под ног. На лице не было ни радости, ни удивления. Слава был в глубоком в шоке. Мирон подошел к нему:              — Поздравляю.              Карелин выдохнул носом и ничего не ответил.              — Пошли, для победителей фуршет.              — А? — Карелин как будто проснулся.              Фуршет был не такой роскошный, как на корабле: без икры, дорогого балыка, и алкоголь отечественный, зато вкусно пахло копченой колбасой, золотились сырной корочкой кокотницы с жульеном. Слава на автомате сжевал пару бутербродов, потом, очухавшись, убежал звонить Гене. Мирон открывал бутылку с минералкой, когда к нему подошла тонкогубая дама — председательница комиссии, которая тогда не справилась с громким микрофоном. Федоров улыбнулся, женщина выглядела усталой, но улыбнулась в ответ:              — Поздравляю, ваши заслуженно получили.              — Спасибо.              — Бутлерович, конечно, палки в колеса пытался вставлять, но... — женщина переложила с одного бутерброда сыр.              — Серьезно? — Мирон был удивлен. Может быть, это был тонкий план Сергея Львовича, так сказать, от противного.              — Не то слово. Кричал, что хватит вашим усть-рыбинским почетного диплома с упоминанием. Мы до вчерашнего вечера утвердить не могли. Его-то семидясетипятисемиты заняли только третье место, а первое и второе команды из Томска и Новосибирска забрали. Ваши — необычные ребята, правда нестандартные. Честно с кровью выдрали гран-при у Томска.              — А где Сергей Львович? — спросил Мирон.              — Укатил сегодня утром в Москву, там какое-то заседание в Госдуме, хочет поднять свое влияние. Дележка власти пошла.              У Мирона зазвонил телефон. Это была Мария Сергеевна:              — Мирон Янович, Мирон Янович, это правда? Карелин первое место занял?              — Гран-при, — поправил Федоров.              — Это невероятно! Вы уже сообщили Белле Андреевне?              Мирону пришлось звонить директрисе. Та новость восприняла явно с большим скепсисом и долго переспрашивала, точно ли это гран-при или как.              — Да, давно у нас такого не было, — резюмировала Белла Андреевна, — может быть, этот Карелин нас покинет наконец-то? И вы тоже собираетесь? — спросила Белла Андреевна.              — Скоро поедем на вокзал, — ответил Мирон, ища глазами Славу. Тот оживился, болтал с победителями, крутил в руках яблоко. Карелин излучал теплую, яркую радость. Мирон чувствовал себя как в студенческие времена. В хорошие студенческие времена до первой встречи со стеночкой, когда ты в толпе зеленых первокурсников радостно смотришь в будущее. Директриса была просто голосом с того света, сообщавшим, что еще сутки и он снова окажется в ставшим уже родным Аиде. Мирон печально ответил: — Поезд у нас в семь.              — Вы хоть за вещами-то в Усть-Рыбинск заедете, или вам выслать почтой? — Белла Андреевна еле скрывала возмущение.              — Какие вещи?              — Недооценила я вас, Мирон Янович. Такие люди за вас вписались. Просто узник совести какой-то, а не преподаватель английского.              — Белла Андреевна, скажите прямо, что случилось?              — Мне сегодня звонили из московского Минобра. Вас туда переводят. Семьдесят пятая школа нуждается в таком преподавателе, а нам, может быть, пришлют кого-нибудь к январю. Всего пять дней и такая головокружительная карьера. Поздравляю, Мирон Янович. Браво, — Белла Андреевна бросила трубку.              Мирон вышел фойе. Паззл сошелся. Бутлерович не предлагал, он информировал. Ставил Мирона перед фактом, что его облагодетельствует. Он почувствовал себя шахматной фигуркой, которую перемещали по доске жизни. Все те свободы, которые Мирон выцарапывал себе в течение целого года, — их больше не было. Мышка снова в клетке, только теперь клетка была больше и красивей, а Мирон должен был радостно крутить колесико и грызть корм.