Уроки английского

      Мятые полтинники и сотенные лежали на столе кокетливым веером, придавленные для верности подстаканником. Федоров ногтем провел по загнутому краю последней купюры, разворачивая оригами сдачи, впопыхах засунутой в карман.              Они со Славой чуть не прошляпили поезд, и вина в этом была только Мирона. После разговора-приговора с Беллой Андреевной он пошел бродить по закоулкам театра. Несколько раз набирал отца, но в последнюю секунду нажимал на отбой, не давая вызову улететь через всю Европу, через Северное море на остров. Варианта могло быть только два: Ян был не в курсе или, наоборот, он и провернул эту интригу. В обоих случаях либо ничем помочь бы не смог, либо не захотел бы. У Мирона было ощущение, что его внутренние органы проткнули рыболовными крючками и натянули между ними тонкие лески. Он улегся на пыльные банкетки между не менее пыльными фикусами и разглядывал покрывшийся побелочными хлопьями потолок, как князь Андрей небо Аустерлица. Там его и нашел Карелин.              — Вот вы где! Поезд через сорок минут.              Мирону хотелось забить на поезд и… Топиться в Волге было глупо и холодно. В кармане оставалась тысяча рублей. Можно затеряться где-то на просторах Второй Имперской федерации. Жить, не оставляя бюрократических следов. Сжечь паспорт, отрастить бороду, ходить от монастыря к монастырю, носить с собой портрет убиенного царя, полагаться на милость дальнобойщиков, научиться на ходу запрыгивать в товарные вагоны. Стать каликой перехожим. Агасфером средней полосы России. А потом какой-нибудь ранней весной, когда пар поднимается от земли, сесть под березку и уснуть навсегда. Животные сгрызут ватник и часть плоти, превратив полянку в кровавое пиршество. Но через пару лет все позабудется, и молодая травка будет зеленеть сквозь белый остов ребер, а через глазницу пробьется деревце.              — Вы прибухнули, что ли? Але! Гараж! На чем поедем? — Карелин спрашивал уже не в первый раз, но Мирон отреагировал только сейчас.              — Такси, наверное, надо, — ответил Федоров неопределенно.              — Мысль, достойная академика! — огрызнулся Карелин. — Такси уже не вызвать. Долго ждать. Бомбилу брать придется.              Около театра рядком выстроились свеженькие «Лады» и корейские иномарки. Водители курили около своих железных коней, ожидая окончания концерта. Везти до вокзала никто не соглашался. Боялись упустить жирных клиентов.              — Если бы в аэропорт…              — Да что тут ехать, на автобусе езжайте.              — Только за пятихатку поеду.              Наконец им удалось уломать одного на «Жигулях» повезти их за двести рублей.              — Грабеж, — припечатал Карелин.              — Не ты платишь, — огрызнулся Мирон.              — И не вы тоже, на школьные ведь катаемся, — резонно заметил Слава.              Таксист отказался менять тысячу. Больше налички не было. Когда Мирон еще не знал ни о триумфе Славы, ни о своем поражении, он, поддавшись какому-то порыву, купил для мамы в сувенирном на вокзале серебряный браслетик с финифтью. Она много раз рассказывала, как они с папой путешествовали в Ростов Великий по профсоюзной путевке, и Ян там достал серебряные сережки с финифтью, и хотя уши у нее не были проколоты, она была рада подарку. Сережки потом обменяли на пять пачек польской молочной смеси для Мирона.              Слава остался в машине как добровольный заложник. Таксист выкрутил погромче шансон. Щелкал счетчик. В привокзальных ларьках качали головами: нет сдачи. Нет. Даже если газету купить, то нет.              Мирон побежал в соседнюю с ларьками «Десяточку», схватил «Доширак» и пачку печенья. Заодно и польза от размена будет. Больше голодом в поезде себя морить не хотелось. Из пяти касс работала одна. Очередь недовольно булькала. Бабушка подслеповато отсчитывала мелочь. Мирон сжал зубы, собрал в кулак всю британскую выдержку и встал в конец очереди.              — Еще пятьдесят рублей! — громко и грубо сказала кассирша.              — А? Что? — старушка отодвинула косынку, обнажая волосатое морщинистое ухо.              — Пятьдесят рублей! Молоко — сорок, батон — двадцать и сосиски — пятьдесят!              — Как сорок, разве оно не по акции?              На коробке была наклейка, сообщавшая об истекшем сроке годности.              — По акции, потому и сорок.              Старушка положила пакетик сосисок у кассы. Сгребла остатки мелочи узловатыми руками, уложила молоко и хлеб в клеенчатую сумку и пошаркала прочь.              Лески натянулись. Нутро души закровило еще сильнее. Пахнуло усть-рыбинским болотом. Мирон был далек от того, чтобы идеализировать мир, но должна же хоть где-то, хоть у кого-то быть капля человечности.              Очередь начала двигаться живее. Толстый мужик купил блок сигарет. Мирон вдыхал на раз и выдыхал на два. На матери с ребенком опять все застопорилось. Кассир выкрикивала какого-то Валеру, ребенок ныл, что хочет Киндер. Пришаркал хмурый Валера, чиркнул по кассе карточкой. И снова «Пакет надо? Бип-бип-бип». Наконец дошла очередь и до Мирона. Он протянул тысячу.              — А поменьше нет? — безэмоционально спросила кассирша.              — Нет.              Женщина закричала через весь магазин:              — Валера! Валера! Размен.              Из подсобки пришел уже знакомый Валера с пачкой купюр. Брезгливо взял двумя пальцами пакетик с сосисками.              — Я беру! — Бабушка не должна была уйти далеко.              Кончик чека только вылезал из кассы, а он уже выскочил из Десяточки.              Старушка шаркала в самом конце улицы. Федоров рванул было за ней, но за плечо его схватил Карелин.              — Там уже пятьдесят рублей натикало! Что вы там копаетесь, Мирон Янович? У нас через семь минут отправление, а нам еще чемоданы забирать!              Лески натянулись, но здравый смысл, персонализированный в Славе, победил. Они успели с запасом. Отправление задерживали на полчаса. Мирон ушел в купе Марии Сергеевны. Сказал проводнику, что будет сторожить чемоданы, пока не доедут до Москвы. С Карелиным он не разговаривал. На Славу у него была какая-то странная обида. Почему он и не знал, да и разбираться не хотел. Все его мысли занимало чеховское «В Москву! В Москву!». Столица Второй имперской стала для него будущим местом ссылки. Еще год назад, в прошлом ноябре, он бы руки целовал Бутлеровичу. Сейчас же он с удовольствием посмотрел бы, как Сергея Львовича переезжает каток. Изменчивы человеческие желания.              Мирон начал раскладывать по стопочкам чеки. Белла Андреевна, сомнения не было, потребует с него полный отчет. Вот за гостиницу, автобусные билетики, заботливо собранные Марией Сергеевной. У самого Мирона не было теперь ни копейки. Вернее было. Шестьсот тридцать два рубля казенных денег. Стоимость такси и провизии он намеревался вернуть в Усть-Рыбинске. Зачем все это? Даст он отчет, не даст — жизнь его на ближайшие пять лет предопределена. Сергей Львович вкогтился в него до самой сердцевины.              Мирон в бешенстве скомкал все бумажки в плотный ком и швырнул в стекло. Бумажный шарик отлетел и плюхнулся в пустой стакан из-под чая. Трехочковый. Под какой проклятой звездой он родился, что сделал не так, под каким ретроградным Меркурием он был зачат? Мирон видел свою жизнь как жизнь странника, его носило из страны в страну, с места на место, нигде он не прорастал корнями. С этим можно смириться. Но сейчас, уже разменяв почти четверть века, можно хотя бы самому выбирать направления. Решать, сколько времени провести в одном или другом месте. Перестать быть мячиком в руках судьбы. В глазах стало резать. Мирон вытащил линзы. Он собирался делать коррекцию, пока еще был вписан в страховку отца. Теперь, видимо, придется копить самому. Очки надевать не стал. Носил он их редко, только дома, предпочитая сэкономить на чем угодно, но не на линзах. К прозвищам «жид», «железные зубы», «нос», «лупастая камбала» не хватало еще «очкарика». Оправа была симпатичная, чуть вытянутая, легкая-проволочная — Маша выбирала. «Меня никто в них не видит», — злился Мирон, не разделяющий концепцию, что в очках можно быть красивым. «Я тебя вижу, этого достаточно!» Это все было непозволительным расточительством — целых двести фунтов. Линзы покрыла отцовская страховка, но за оправу все равно пришлось выложить семьдесят. Уж пара лет прошла, брак распался, а вот очки демонстрировали удивительную крепость.              Можно было пойти в свое купе и улечься, но там сидел Карелин. В Мироне клокотала злоба, и выплескивать ее на обалдевшего от счастья победителя не хотелось. Пусть радуется, что ему глаза мозолить своей кислой мордой. Единственным развлечением оставалась еда. Мирон залил кипятком «Доширак» с сосисками — вариант бомж-походный. Тратить казенные деньги он не стал, а заварил пакетик чая повторно. Еда принесла сытость, но не доставила никакого удовольствия. Зато накатило ленивое успокоение. Можно было все-таки заняться бухгалтерией. Цифры и чиселки Мирон ненавидел, но вот сейчас самое время ненавидеть их, а не окружающих. Он ткнул себе наушники в уши. Плеер заскрежетал панком.              Через три часа батарея села и музыка затихла. Мирон свел все расходы в одну симпатичную таблицу. Теперь комар носа не подточит. За окном замелькало яркое — Москва. Он пошел в свое купе. Карелин лежал на нижней полке, спустив ноги на пол, и читал что-то из подарочного набора. Мирон не стал даже здороваться — виделись. Расстелил постель, сходил умылся, забрался на верхнюю полку и натянул на лицо простыню. Его нет. Он труп.              По вагону зашумело. Первым в купе зашел Гена. Карелин тут же в красках начал пересказывать момент вручения премии. Добавлялись новые подробности. И что Слава чувствовал, когда их посадили в партер, ожидал, как завидовали его премии москвичи. Гена охал и ахал, крутил в руках подарки. Явился и Ларин. Явно подшофе.              — О! Он спит, что ли? — спросил Ларин, интересуясь Мироном.              — Недавно лег! — ответил Слава. Ларин раздражал его, как осенняя муха продавщицу беляшей.              Мирон в это время думал о Хинтере. А сможет ли он чаще приезжать в Москву? Там и художники нужнее, и время есть где провести, компания, тусовка… Вдруг простыню с него бесцеремонно сдернули. Ларин пялился на него с кривоватой лыбой.              — Тебя можно поздравить. Хорошенько отлизал Бутлеровичу? Я за три года к нему всего лишь раз сумел подобраться. А ты раз-раз и в дамки. Все-таки правильно про евреев говорят…              Мирон потянул простыню на себя. Ларин не отпускал. Ткань начала трещать.              — Ты охуел? — спросил Мирон, не стесняясь в выражениях. Что еще тут за рекламации посреди ночи?              Гена и Слава примолкли.              Ларин наматывал простыню на кулак.              — Москва! Пожалуйте на выход.              — Я до Питера, — Мирон сел, свесив ноги. Ларин стоял, опершись локтем о верхнюю полку.              — Что тебе в два конца кататься? Сдавай дела и лети к свободе. Вещи вышлем почтой.              — Без тебя разберусь, — Мирон все-таки выдрал край простыни. Дмитрий забарабанил пальцами по матрасу.              — Считай это официальным приказом Белочки. Она тебе завтра стрихнину сыпанет. Там вся школа сейчас на ушах стоит из-за этих, — Дмитрий брезгливо кивнул в сторону. — Журналисты приедут снимать победителей. Шутка ли — всероссийский уровень. Белла все равно тебя к камерам не выпустит. Так что не надейся еще больше подсосаться там к сиське кормящей.              Мирон спрыгнул на пол. С Лариным они были почти одного роста.              — Отвали, Дим.              — Мирон Янович, — робко подал голос Гена.              — Не лезь, жирный! — рявкнул Ларин.              — Детей сюда не впутывай! Извинился и ебальник завалил, — рыкнул Мирон. О, Дмитрий, архангельская выхухоль, тебе очень не повезло застать Федорова в душевном раздрае.              — А то что?              Мирон долбанул кулаком по столику. Подпрыгнул стакан.              — Ого! — Дмитрий чуть отодвинулся. Скорее всего, он гадко-сладко улыбался. В полумраке купе и без очков все плыло. От Димы пахло вином, сигаретами и женскими духами. — Это тебя от недоеба так кроет? Видел я твою татарочку в поезде с какой-то девкой. Ты не расстраивайся, она — лесба. В тамбуре сосались.              Мирон моргнул пару раз. Тогда, конечно, все поведение Эли объяснялось куда проще. Два пидораса они с ней оказались. Ларин, посчитав, что попал в цель, продолжил свою инвективу:              — Обидно, что тебя на телку променяли? Ну, не расстраивайся, приедешь в Рыбу, там Оксана возьмет на клык в надежде, что ты ее в столицу выкупишь. А ты молодец. Попользовал ее и теперь все — свободный человек, хвалю. Ей можно снова с мужем сходиться. А ты в Москве будешь других поебывать. Оксанка — редкая блядина, она и мне отсасывала, но дальше дело не пошло. Мне давалки не нужны.              Мирона перекосило:              — Хлебало свое закрой!              — А то что? Предложишь выйти на перрончик, помахать кулачками?              — Да я и тут могу…              Мирон никогда не считал, что драка — лучший метод для решения конфликтов. Но Дмитрий сам напросился. Все неудачи и недоразумения последних суток превратились в зажигательную смесь. Одна искра — и полыхнуло. Федоров сгреб Ларина за грудки и заехал ему головой по носу. По лбу прочертило что-то жесткое — Димины зубы. Ларин зашипел, собираясь дать сдачи, но тут же ойкнул, схватился за лицо руками. Из-под пальцев полилась кровь. Мирон отпрянул.              — Ой, что же это такое творится? — сказал Гена.              Ларин хлюпал, хлебая кровь, боясь оторвать руки от лица. Мирон смотрел на дело лба своего и не мог прийти в себя. Ларин дал хорошую затравочку. Теперь так просто не отпустит.              — Ну давай, Дим, что же ты?              Ларин осел на нижнюю полку. Карелин пришел в себя первым. Обогнул Мирона, швырнул в незадачливого химика полотенце.              — Лицо прикройте, а то все зальете тут, — и задергал ручку. Дверь не поддавалась. — Перекись надо!              Слава вывалился в коридор. В купе повисла тишина. Гена жался в угол. Мирон начал приходить в себя. Дмитрий закашлял. Мирона замутило от вида и запаха крови. Сейчас начнется. Он дернул куртку, вырвав с мясом петельку, выпнул босыми ногами кроссовки и выскочил за ними в коридор. Слава что-то втолковывал проводнику. Мирон понимал, что скандала не избежать. Взял кроссовки в руку и пошел в противоположную сторону. Закрылся в туалете. Покурил в форточку. Немного постоял, разглядывая себя в зеркало. Через весь лоб шла ссадина, оставленная зубами противника. «В кого ты превратился?» — без слов спросило Мирона отражение. — «Кем ты стал?» Только он повернул замок, чтобы выйти, как дверь кто-то дернул снаружи. Мирон нос к носу, вот ирония, оказался с Лариным. Его поддерживала под руку Мария Сергеевна, Дмитрий прижимал к лицу окровавленное полотенце. После секундного замешательства Федоров обогнул биологичку и пошел к купе. Дверь была открыта. Карелин и Фарфаронов терли стол и пол туалетной бумагой. Внутрь Мирон входить не стал, чтобы не мешать. Гена просеменил на коленях до порожка, поднялся и высунулся из купе.              — Спасибо, — заговорщически сказал он.              Мирон выпучил глаза:              — За что?              — За то, что вы вступились.              — Тебя давно Дмитрий Александрович… дразнит? — Мирону не пришло в голову ничего лучше, чем это детское слово.              — Как к нам в одиннадцатый класс пришел. Он говорил «йон», а надо «ион». Ну я и сказал… Так-то меня в седьмом классе перестали, ну, обзывать. У меня списать можно было, и вообще… — Гена описал жизнь обыкновенного школьного изгоя. Понятно, почему он так в Карелина вцепился. Первый, поди, настоящий друг за всю жизнь. — Если вдруг что, я скажу: Дмитрий Александрович первый начал, и Слава подтвердит, правда, Слав? — Гена повернулся.              Карелин уже давно не тер стол, а прислушивался к их разговору. Слава отвел глаза.              — Не надо врать. Это нехорошо, — сказал Мирон, так и не дождавшись ответа. — Вам помочь прибрать весь этот… mess? — он прищурился, пытаясь понять масштаб последствий.              — Да уж убрались, — ответил Карелин. Сгреб бумагу и понес к мусорке. Мирон залез обратно на полку. Его начало потряхивать, как будто от холода. Это адреналин. Зуб на зуб не попадал. Карелин вернулся и уселся на нижней полке вместе с Геной. Мария Сергеевна ввела в купе Диму. У того нос превратился в сливу, но кровь больше не шла.              — В Твери врачи будут, проводник сказал, — сообщил Слава.              — Хорошо, — Мария Сергеевна усадила Ларина. Взяла чистое полотенце, сходила в туалет, намочила его, сделала компресс.              Дмитрий все это время шипел:              — Мусорам тебя в Твери сдам! Заяву напишу. Пойдешь в армию как миленький, ишь нашелся альтернативщик, — Дмитрий поправил полотенце. Потрогал двумя пальцами нос. — Нет, лучше по этапу пойдешь. Я тебе три года колонии-поселения выправлю.              Мирон, не снимая куртки, растянулся на верхней полке.              — С родственниками меня хочешь познакомить? — вырвалось у него, когда Ларин зашел на очередной словесный вираж.              Дмитрий хлюпнул и изрыгнул:              — Да тебе на зоне такое устроят, пидор ты дырявый! Тебя шмонать будут по каждому поводу: сел, потужился, встал и к стене, — у Димы в запасе было много еще обидных слов. Мирону хотелось, чтобы этот фонтан красноречия иссяк, поэтому он спустился обратно вниз.              — Ты далеко ли это бежать собрался? Найдут!              — Дим, — Мирон повернулся к нему, не отпуская дверную ручку, — я ведь сейчас одного только боюсь, что мне не три года дадут, а семь. За твое убийство, а так, знаешь, три года на зоне чалиться — это еще ничего. Зато Бутлерович останется с носом, — в сердцах вырвалось у него.              Мирон прошелся по коридору и вышел в тамбур, плюхнулся на кучу сваленных одеял. Отец взял трубку после второго гудка, значит, не на работе.              — Привет! Что у тебя случилось? — спросил он мягко. — Что за шум на фоне?              — Я в поезде. Почему ты решил, что у меня что-то случилось?              — Ты шесть раз мне на лекции звонил по секунде и сбрасывал. Я решил, что ты тянешь кота за хвост и думаешь, звонить или нет. Не стал торопить, — судя по голосу, отец шел быстрым шагом.              — Да, логика — твой конек.              — Техника, Мирик, это не твое, ты словом всех шибаешь, — отец поддел его на удивление мягко. Без обычной, привычно-напускной язвительности, мол, ты давай, отбивайся от моих нападок. Это появилось у Яна, когда Мирон стал подростком. То ли сам Мирон стал реагировать на шутки острее, а может, отец боялся, что Мирон растет нюней, поэтому пытался его так закалять.              Мирон вздохнул, потер лоб рукой:              — Ты не подумай, проблем у меня нет. Наоборот, можно сказать, радость.              Отец не прерывал, позволяя высказаться. И Мирон рассказал и про конференцию, и про Бутлеровича, и про победу своих учеников, и про предложение, от которого невозможно было отказаться.              — Ну и гнида, конечно, Бутлерович. Влип ты, Мирон, конкретно. Если бы твои еще не выиграли, нда, — отец крякнул.              — Это не ты? — спросил Мирон вдруг. Ему было важно знать точно, не стоит ли за всем этим родительская забота.              — Продал тебя в рабство, чтобы ты нализывал деткам элиты второимперской? Эти твои болотные дети с ай-кью в восемьдесят пунктов еще туда-сюда, но Москва… Мирон, ты же опять там среди этой красоты и дороговизны сляжешь. Ну, с этой своей, — Ян замялся.              — Биполярочкой?              — Угу, — отец помолчал. Темы с болезни они не касались. Отец в период первого обострения отреагировал плохо: сначала винил себя, потом Мирона, что такой порченный. Но прямо не говорил, — Ты ведь меня все время врагом видишь? Да? — спросил он грустно. — Что я не спрося опять тебя поволоку из Петербурга в Москву?              — Не-е-е-ет, ты чего, — Мирон протянул неискренне.              — Да ты пойми. Ну время тогда другое было. Сейчас, говорят, в Имперской стартапы всякие. Волков инновации внедряет. Хотя рожи все те же. Я попробовал тогда, в сентябре. Всех обзвонил. Нихуяшеньки. Все такие честные стали. Там какой-то такой приказ был, что ни шагу влево ни назад. Взятку давать собирался, только кому? Меня помурыжили-помурыжили и сказали, что от греха тебе лучше отработать. А то правда пошлют на службу.              — Ты видел передачу по «Евроньюс»?              — Вчера в интернете смотрел. Весь ЖЖ кипит. В топах «Яндекса» висит, их после этого закрыть собираются.              — Да уж, история.              — Ты не переживай, что-нибудь придумаешь. Может, в Москве тебе понравится.              — Не понравится.              — Ты про Лондон так же говорил.              — И не ошибся, — опять у них с отцом все вернулось к взаимным упрекам.              Ян решил свернуть разговор:              — Ладно, мы тут с мамой… Короче, мы тут с мамой по делам идем, до связи тогда.              — До связи, — вздохнул Мирон.              — Я маме пока рассказывать не буду, — как-то заискивающе сказал Федоров-старший, — чтобы не волновать ее раньше времени. А то вдруг ты передумаешь все видеть в таких черных красках.              — Окей, я сам ей потом скажу, уже как перееду. Кстати, я квартиру сдал.              — Молодец, — похвалил Ян. — Хоть какая-то польза. Продавать думаешь?              — Да, — ответил Мирон, и опять получил в ответ одобрительное: «Правильно, деньги оно-то лучше». — Найду, кому взятку дать.              — Может, себе на эти деньги в Москве что найдешь. Девушки там красивые.              — С девушкой и на съемной можно, — ответил Мирон, подразумевая, что внуков папа с мамой не ждите.              — Не бурчи, ворчун, — фыркнул в трубку отец ласково. — Ладно, я побежал. Я тебе позвоню, — и забормотал в трубке маме: «Да, Мирон, нет, все хорошо. Дети у него там на конкурсе что-то заняли, звонил хвалился».              Поезд побежал быстрее, будто почувствовал, что скоро остановка. Мирон вернулся в купе. Дмитрий полулежал на подушках. Увидев Мирона, он ехидно захохотал. Слава и Гена сидели на нижней полке и как будто жались друг другу. Хотя, приглядевшись, Федоров понял, что они просто смотрят что-то с телефона и используют одну пару наушников. Зашуршали шаги по коридору. Торопились выстроиться к выходу многочисленные командировочные. Поезд тормозил у перрона. Мирон увидел в окошко двух фельдшеров, которые курили под фонарем, а рядом с ними стояли утесами трое полицейских. Мирон полез в рюкзак и натянул носки. Кроссовки-то уж ему дадут надеть, не потащат же под белы рученьки по платформе босого.              Дмитрий завозился там у себя на полке, наступал его звездный час. Ребята на остановку поезда никак не отреагировали — как сидели, склонившись друг к другу, так и сидели. Гена по-собачьи доверчиво льнул к Карелину. Большой толстый щенок, что Славе было от него нужно? Почему он поощрял эту явно неравноправную дружбу?              В купе постучали. Сначала вошел проводник, потом мужчина и женщина фельдшера, в дверной проем просунули голову два милиционера — крупные, с квадратными плечами. Третий, наверное, остался сторожить выход из вагона. Потянуло холодком, первым снегом и сигаретным дымом. Мирону хотелось закурить.              — Что случилось? — спросила фельдшерица.              — Вот, — показал проводник, — нос у молодого человека.              Фельдшерица полезла трогать Диму. Тот заверещал:              — Вы руки мыли?              — Мыли-мыли, ели, пили, — ответила она безэмоционально.              — Ой-ой!              — Больно? — с легким садизмом в голосе спросил фельдшер. — У вас перелом, скорее всего. Вас с поезда снимать надо и везти в больничку. Эндоскопия, рентген. Собирайтесь.              Дмитрий удивленно захлюпал:              — А он?              — Для этого тут другие люди есть.              Как двое из ларца, в дверь втиснулись два полицейских. Один перекатывал во рту жвачку, копируя американских гангстеров.              — Как вы получили травму? — спросил тот, который без жвачки.              — Этот меня ударил! — гнусаво сказал Дмитрий.              — Из-за чего? — хлопнул жвачкой полицейский.              — Да не бил его никто, — вдруг подал голос Гена. — Ударился носом о полку.              Ларин что-то забормотал. Гена смотрел на Славу, как мама смотрит на робкого ребенка, стесняющегося читать стихотворения. Слава разглядывал паласик под ногами, потом поднял глаза и спокойно сказал:              — В рюкзаке посмотрите, у него там бутылка водяры ополовиненная. Пьяный в Москве сел. Начал в купе руками махать, доебываться, угрожать всем тюрьмой и носом в полку въехал. Кровищи было.              Полицейские переглянулись.              — А вы кто такие?              — Мы студенты усть-рыбинского колледжа, едем со всероссийского форума, — ответил Гена.              — Гран-при взяли, — Слава покрутил в руках диплом.              — Этот?              — Химик наш, а наверху — Мирон Янович. Преподаватель английского.              По Мирону скользнули взглядом:              — Английский.              — Да.              — Окей, химик, значит. Рюкзачок откройте, — чавкающий жвачкой выступил вперед.              — Вы не имеете права! Это обыск.              — Это простой досмотр. Обыск мы тоже можем провести, если хотите.              Вжикнула молния.              — Доставайте. Ого, бутылка водки. А это что?              — Не ваше дело! Это мой портсигар, — Дмитрий прижал к груди металлическую коробочку.              — Понятно все, х и м и к - о р г а н и к, — протянул полицейский, мерзко улыбаясь.              Фельдшерица прикрикнула из коридора:              — Пациент! Собирайтесь!              — Я до конца поеду! — категорично заявил Дмитрий.              — Тогда я вам сейчас отказ дам подписать.              Проводник просунул голову между полицейскими:              — Вы скоро? Две минуты простоя уже.              — Если этот у вас тут помирать начнет от ЧМТ, знайте, от госпитализации он отказался.              Дмитрий встрепенулся:              — Как помирать? Вы меня даже не осмотрели.              — У меня ни рентгена, ни МРТ в глазу нет! — отрезала фельдшерица.              Дмитрий поднялся:              — Нет уж. Я поеду, поеду. Погодите.              — Хорошо, ждем.              Мария Сергеевна выглянула в коридор, ойкнула, натолкнувшись на полицейского.              — Это что такое?              — Мы уже уходим, — уверили ее.              — Мария Сергеевна! Мария Сергеевна! — вдруг заблажил Ларин. — Расскажите Белле Андреевне всю правду! Этот жид! Хитрая пройда! Да я вас всех уничтожу!              — Какую правду, Дмитрий Александрович? — Мария Сергеевна протирала очки краем футболки.              Полицейские вернулись.              — Это что у него, горячка? — спросили они фельдшера.              — Может быть.              — Тогда мы подождем, вдруг он бешеный, — с некоторой мечтательностью сказал полицейский с жвачкой. — Нам спецсредства сегодня новые выдали. Говорят, если применять, то без следов вообще.              Ларин вдел одну руку в рукав пальто, на другую накинул рюкзак и пошел, прижимая к лицу полотенце.              — Казенное, оставьте! — испуганно сказал проводник.              — Подавитесь! — Ларин швырнул полотенце в грудь проводнику. Тот, напуганный кровавым цветом ткани, отскочил. Полотенце упало под ноги фельдшерам.              — Вы потише, уважаемый, а то и правда сначала на освидетельствование отвезем, — пригрозила фельдшерица.              Ларин шел по вагону, качаясь, и клял на чем стоит свет заговор мирового сионизма. Мирон закинул свои вещи на багажную полку. Закрыл глаза. Надо Гену поблагодарить. Вот уж выручил так выручил.              — Мирон Янович, — затормошили его. — Простите, что бужу, — Гена неловко мялся на цыпочках.              — Все хорошо, — ответил Мирон сонно.              — Можно я тогда на нижнюю полку лягу, раз Дмитрий Александрович того? — Гена сделал бровями, потом ойкнул, прикрыл рот ладонью. — Я в смысле того, что в больнице.              — Конечно, ложитесь, — Мирон привстал на локте. — Гена, спасибо вам большое. Я постараюсь сделать все возможное, чтобы последствия в лице Дмитрия Александровича вас не настигли.              — Мне все равно, если честно, — пожал плечами Гена. — Уже все равно. Химию он у нас не ведет. Вам спасибо большое, — Фарфаронов тронул Мирона пальцами по руке. Мирон быстро сообразил, вытянул руку. Получилось неловкое рукопожатие.              — Ген, ты спать собираешься? — буркнул Слава со своего места. Он уже лежал, даже ночник погасил.              Гена засуетился, стаскивая простыню, подушку. Мирон подержал одеяло, пока Гена расстелил простынь. Фарфаронов светился, как маленький довольный фонарик. Он в этой поездке получил все: дружбу, девушку, премию и падение своего врага. Вот уж кому повезло так повезло.              Утром их разбудила позевывавшая Мария Сергеевна. Она засветло подняла свою команду, чтобы умыться без очереди и вдоволь напиться чаю. О Диме и всем вчерашнем она не обмолвилась ни словом. Была как обычно дружелюбной. Ларина никому не было жалко. Видимо, в Усть-Рыбинске он не вызывал ни у кого добрых чувств.              Проводник обходил купе, собирая белье. В туалет выстроилась очередь из засонь, которые теперь мучались от желания опустошить скорее мочевой пузырь. Перед Мироном стоял мужчина, который держал за руку ноющего ребенка.              — Папа, я не хочу писать.              — Надо сходить.              — Не хочу-у-у-у!              — Тебя не спрашивают.              На полминуты повисла тишина, и вдруг ребенок тоненьким голосочком сказал:              — Я ка-а-акать хочу-у-у! — и заплакал. — У меня живот болит!              Обозленный и растерянный отец задергал дверь.              — Да сколько там сидеть можно!              В коридор вальяжно вышел Карелин, прижимая к груди полотенце. Очередь не удостоил и взглядом. Мужик толкнул его плечом и зашел с ребенком в туалет. Из-под полотенца у Славы вывалились знакомые коробочки со свечами и мазями. У Мирона встали волосы на загривке и покраснело лицо. Пока Карелин только осознавал со скоростью диплодока, что случилось, Мирон прытко кинулся собирать это добро. Ему не хотелось, чтобы другие, пусть и случайные попутчики знали о том, что… «Что у твоего двухразового любовника анальная трещина? Экий ты, Мир, прямо как в романах: джентльмен спасает оконфузившуюся даму». Карелин тоже наклонился. Мирон сунул ему все под полотенце. На Славу это происшествие не произвело сильного впечатления. Он, прижимая коробки к груди, даже особо их не пряча, ушел обратно в купе. За окном метелило. Мирон только и успел после туалета заскочить в купе за вещами, а поезд уже тормозил на Московском вокзале.              На перроне было скользко. Девочки, волоча чемоданы, ступали как маленькие пингвинчики, закрывая лицо рукой от порывистого ветра. Мирон то пытался помочь с буксующим чемоданом одной, то другой поправлял ремень рюкзака на плече. Хотел забрать гитару у Марии Сергеевны, но биологичка была закаленной походницей и от помощи отказалась. Слава шел последним. Все уже зашли в вокзальное тепло, а Карелин, уткнувшись в телефон, плелся по перрону. То подносил трубку к уху, смотрел куда-то вдаль, щурясь, то опять скрючивался и тыкал в экран. Мирон ждал Славу, придерживая дверь. Заиграл Глиэр. Прибыла «Красная стрела». Ветер плюнул в лицо горстью острого снега.              — Карелин! — крикнул Мирон. Тот как оглох.              Мария Сергеевна махала с вокзала:              — Автобус…              — Слава! — крикнул зло, от самого сердца вдруг поднялась по горлу та самая непонятная обида.              Карелин поднял глаза. Мирон махнул рукой:              — Опаздываем!              Карелин посмотрел в телефон, сунул его в карман и почти побежал, схватился за дверь:              — Мирон… — начал он. Должно было, видимо, последовать «Янович». Но нет, повисла пауза. С перрона потек ручеек из «Красной стрелы», усиливая напор. Люди торопились на пригородные электрички. Получив пару тычков локтями, Федоров отпустил дверь на милость потока и зашел в здание вокзала. Карелин еле смог выкрутиться из водоворота толпы.              — Все здесь? — спросил Мирон.              — Все.              — Тогда в метро, — скомандовала Мария Сергеевна, возглавляя колонну. Федоров замыкал шествие. Гена что-то говорил Карелину, тот дергал плечом, ногой, демонстрируя незнание чего-то всеми частями тела.              — Спроси у Марии Сергеевны.              Гена пошаркал вперед.              Карелин, наоборот, шаг замедлил, так что Мирон чуть не влетел ему в спину, но вовремя увернулся, толкнув китаянку с чемоданом. Выматерился сквозь зубы по-русски. Извинился по-английски на автомате.              — У тебя что-то болит? — спросил Мирон, лавируя в толпе. Слава явно напрашивался на разговор. Раз не хочет говорить при всех, то речь пойдет о Кстово.              Карелин зыркнул на него:              — Нет, все ок…              И опять многозначительная тишина. «Он от меня опять извинений ждет? — подумал Мирон. — Не дождется. Больше я эту тему поднимать не намерен».              — You must hurry up, man, or we will miss the bus, — специально сказал по-английски. Заметил еще давно, что Карелин бесится, когда к нему обращаются на ненавистном языке. — Come on, Slava, shake a leg!              — Чо? Слафа? — быдлячим тоном спросил Карелин.              — Ногами шевели, а то опоздаем, — хлопнул по плечу, не мягко.              В метро пришлось снова разбираться с девчачьими страхами эскалатора. Все будто почувствовали, что приключение закончено и впереди серость родного дома. Стали капризными и плаксивыми. На автобус опоздали, но народу в очереди на маршрутку было немного. Влезли все в одну, упихав чемоданы под сиденья. Мирон и немолодая женщина сидели рядом с водителем. Туда хотели пристроиться школьницы, но Мирон, скрепя сердце, не позволил. Ремни безопасности болтались обрезанные. Маршрутчик крутил баранку, иногда поглядывая на блямкающие сообщения аськи.              Где-то в середине пути, где трасса делала крутой поворот, замелькали проблесковые маячки скорой, полиции и, кажется, даже МЧС. Красная крошка-рено неудачно вписалась в поворот, ударилась в отбойник, перевернулась, а потом была отброшена пролетающим дальнобоем в деревья. Машина была смята как фольговый фантик. Водитель зацокал языком. Соседка Мирона по сиденью оторвалась от кроссвордов, спустила на нос очки, оценивая дальнозорким взглядом картину.              — Насмерть? — спросила она.              Мирон вспоминал, у кого из его знакомых была такая машина. Кажется, у Оксаны. Впрочем, Оксаны тут быть не могло. Она в школе. У нее уроки.              Водитель ответил:              — Насмэрть. Тут к гадалке нэ ходи, — и крепче взялся за руль.              У Мирона прошел холодок по хребту. Что мы перед лицом вселенского хаоса? Вот кто-то катил себе по делам, и вот уже нет его. Душа уже покинула тело, а родственники, друзья, коллеги еще не знают, полагая тебя живым. А может, кого-то кольнула иголочка предчувствия. И пошли звонки одним за другим, но абонент не абонент. И так до самого вечера, когда уставший милиционер наберет номер, помеченный как «любимый» или «мама». А может, встревоженные друзья начнут обзванивать морги, и там уж… Мирон вздрогнул: а если бы он ехал вот так, ничего не подозревая, в такой день, как сегодняшний: гололед, плохая видимость. Заигравшийся в телефон водитель не уследил за дорогой и… Ну, перелом руки он еще как-то перенесет, но жить калекой — ни за что. Стать обузой для родителей. Хватит того, что он уже в душе какой-то неполноценный. Он бы никогда не смог быть дзен-инвалидом, у которого весь мир может поучиться духовной стойкости. Мирон иногда задумывался, насколько сильно он разочаровал отца и мать. В том, что он неудачник, сомнения не было: только психически больной мог выбрать филологический вместо экономического, еле-еле учиться, просрать все возможности, ради которых отец пер бульдозером, строя научную карьеру и перетаскивая сына и жену из страны в страну. «Лучше умереть, чем остаться у родителей овощем на руках. Жалко только их будет. Такие жертвы и все зря». Мирон не спрашивал, почему родители не решились еще на одного ребенка: это было и так понятно, цыганский образ жизни не способствовал размножению. А может быть, то, каким он вышел, заставило забыть о новых Федоровых. Мирон потер лицо ладонями. Надо прикрутить краник, а то вся жалость к себе выльется и затопит. А ему еще с Беллой скандалить. Она не выкинет его просто так без парадных пыток. Мирон знал и готовился принять эту муку. Тиньковский найдет у него в квартире какие-нибудь фантомные царапины на мебели, а количество тряпок и мела в кабинете не сойдется с цифрами в гроссбухе. Он должен стать для всех ужасающим предостережением, что бывает с предателями.              Мирон ощущал себя обтерханным в худи, на котором собралась вся вагонная пыль. Щетина снова рыжей шерстью проступила на щеках. Но в мечтах был душ, который поможет смыть и сбрить с себя Белочкину истерику. В школе они сразу прошли к Тиньковскому расписываться за безопасность. Тот прошелся по Ларину, сказав, что решение заменить руководителя группы было стратегически и тактически верным.              Каждый из команды снова стал атомом. Разбежались домой девчонки, Мария Сергеевна, сбросив рюкзак, ушла пить чай в учительскую. Со Славой о чем-то терли пацаны из одиннадцатого класса. Гена скромно переминался с ноги на ногу рядом, но, кажется, Карелина он больше не интересовал. Мирон шел по коридору, когда в него со спины хищно вкогтилась Верочка.              — Мирон Янович, зайдите к директору! Немедленно! — потом она повернулась и крикнула, — Карелин, Фарфаронов, хватит прохлаждаться. Подождите в приемной. Сейчас Белла Андреевна с этим разберётся и с вами поговорит.              — А че мы такого сделали? — ерническим тоном спросил Карелин.              — Язык не протягивай далеко, победитель.              В приемной садиться на обитые скользкой клеенкой стулья Мирон не стал. Вера после пятиминутного ожидания церемонно открыла кабинет. Потом вдруг переменилась в лице, залетела внутрь и хлопнула дверью перед носом Мирона. Что там происходило за толстым слоем дерматина под кожу, было не ясно. Вера вышла оттуда через несколько минут, пошатываясь, дверь осталась распахнутой.              — Мне заходить?              Секретарша была как в трансе. Мирон пожал плечами и шагнул через порог. В кабинете сильно пахло то ли корвалолом, то ли валерианой. На столе стояла аптечка, из которой Белла Андреевна вытаскивала разные пузырьки. Сама директор выглядела непривычно. Без пиджака. Бант у блузы был распущен, несколько насмерть залаченных прядей выбились из прически-столба. Мирон постучал по дверному косяку:              — Доброе утро, Белла Андреевна. Вызывали?              Директорша слабо махнула рукой, мол, садись, отстань, не до тебя. Мирон лишь скинул лямку рюкзака с одного плеча. Молчание затягивалось. Мирона это злило. То есть он сам должен положить голову на плаху и дернуть гильотину за веревочку? Так не пойдет.              — Белла Андреевна, добрый день, я пришел, чтобы уладить формальности.              Директорша махнула рукой в сторону стола, фалда блузки была похожа на крыло напуганной птицы.              — Ваши документы вон, Мирон Янович. Остальное… С Тиньковским разберитесь.              Мирон стоял. Ждал, когда полетит девятый вал упреков, угроз и оскорблений. Но ничего не было. Он подошел к столу. Там лежали бумаги с его фамилией. Мирон их все неловко сгреб. Пихнуть их было некуда.              — Можно я возьму файл?              — Делайте что хотите, — она достала из тумбочки аппарат для измерения давления, оголила руку и надела манжету. О, значит, сегодня пантомима. Довел старушку директоршу до сердечного приступа.              — Я могу идти? — спросил он с вызовом.              — Да идите уже, оставьте нас в покое, наконец!              Мирон пожал плечами. Белла что-то размешивала в стаканчике.              — Позовите Карелина и Фарфаронова.              Те уже сидели в приемной, от радости на их лицах не осталось и следа. Они смотрели на плачущую Веру.              — Ребята, вас ждут, — автоматически выдал Мирон, силясь понять, что происходит. Не по нему же такие слезы. Гена со Славой бочком прошли в кабинет.              — Вера? Простите, я, видимо, лезу не в свое дело, но это не из-за меня такие слезы?              Секретарша подняла на него некрасиво заплаканное лицо:              — Не все в мире, Мирон Янович, крутится вокруг вас!              — Что-то с Юрой? Опять аллергия?              Сказанное Верой было так абсурдно, что он переспросил:              — Простите, я не понял.              — Что вы не поняли? Оксана разбилась сегодня на трассе. Машина в отбойник влетела, а потом ее фура переехала.              Мирону в легкие загнали длинную толстую иглу, которая прошла через оба легких и уткнулась в сердце. Закололо под лопаткой, обмякли ноги. Но он не упал.              — У нее ведь красный рено? — спросил Мирон, надеясь, что ответом будет «Нет, черный форд».              — Да-а-а, — рот у Веры сполз на один бок.              — Почему? Почему? — Мирон не мог подобрать слова. — У нее же уроки сегодня.              — К ней мама на каникулы приезжала, операцию на глазах делала. В Питере клиника хорошая и дешевле. Она её рано утром на вокзал повезла, — хлюпнула Вера. — Просила Беллу снять первый урок сегодня, но та отказала. Вот и мчалась обратно.              Мирон еле шевелящимися пальцами набрал Оксанин номер.              — The number is not available now, try to call back later, — издевательски ответила ему трубка. Почему-то сразу по-английски.              — Что с ней?              — Все, — еще пуще залилась слезами Вера.              Мирон вздрогнул. Воображение подкинуло картинку: белое, гладкое, нежное тело Оксаны, созданное для любви, было проткнуто десятком арматурин. Как будто это такой перформанс. «Арматуры там быть не могло», — подсказал голос разума. Арматуру заменило стекло.              — Что все?              — Все! — скривила рот корытом Вера.              Мирон хлопнул ладонями по столу, говорить и дышать становилось с каждой секундой все больнее:              — Что все?!              — Я не знаю! Белла сказала так. Ей из больницы звонили!              Мирон ворвался директорский кабинет:              — Что с ней?! — Мирон задыхался. От левой руки кровь, кажется, отлила.              — Я вас не приглашала, Мирон Янович. Идите куда шли, — директриса уже взяла себя в руки.              — Что с Оксаной?!              — С чего это я должна вам сообщать конфиденциальную информацию о сотрудниках школы? — Белла Андреевна откинулась в кресле. Карелин и Фарфаронов ровнехонько сидели на стульях.              — Белла Андреевна, не губите, не тот момент, — откуда взялось это «не губите», Мирон не знал. Наверное, из Островского. Да и некогда ему было следить за красотами стиля. Все его существо так поразила новость, что он не мог оставаться с картинками в своей голове один на один. Ему нужна была точная информация.              — Мирон Янович, выйдите! Мы с вами расстаемся, не ломайте комедию. Кто вы такой, чтобы я перед вами отчитывалась? Вы получили что хотели, так уж будьте любезны, покиньте этот кабинет без безобразных сцен.              — Что хотел?! Серьезно? Кто я такой? — Мирон расхохотался, пнул попавший под ноги стул. — Белла Андреевна, я всегда знал, что был для вас никем. Раб, сосланный сюда на галеры. Теперь вы меня продаете за ненадобностью. Что вы вытребовали за меня с Бутлеровича? Новый компьютерный класс? Годичную оплату всех поездок на олимпиады?              — Вы очень высокого о себе мнения, Мирон Янович!              — Был невысокого, пока меня не продали в Москву за тридцать серебреников.              —Что вы ломаете комедию? Иуда тут вы!              — Я не рвался на этот форум, и у меня нет желания в Москве пять лет торчать вместо оставшихся полутора лет в Усть-Рыбинске!              Белла прищурилась: мол, хорошая попытка, но не верю.              — Что с Оксаной?              — Вы не родственник, вам какое дело? Я еще ее матери не звонила. Вы ей никто и звать вас никак.              Мирон попятился, схватился за край директорского стола для устойчивости. Голос понизился до какого-то дьявольского хрипа.              — Я ей никто? Я ей никто? Хорошо, хотите по-плохому, будет так. Я ее бывший любовник.              — Как вам не стыдно! Такие вещи говорить! Она замужняя женщина. Вы мало что руки распускаете, так еще так спокойно говорите об адюльтере, тут же студенты…              — А что такое? Мы оба совершеннолетние люди! Не студенток чай щупаю, в отличие от того, на кого вы тут намекаете.              — То, что вы то, что вы это… — Белла, видимо, пыталась подобрать канцелярит к словосочетанию «занимались сексом», но ей не удалось. — Все это ничего не значит!              — То, что мы занимались сексом все эти полтора года, значит много.              — Вы, Мирон Янович, для Оксаны Викторовны никто! Вы ее этим финтом с Бутлеровичем предали.              Мирон взъярился:              — Бутлерович тут ни при чем. Это она из-за вас летела в такую рань по гололеду!              — Не смейте обвинять меня! — вдруг взвизгнула Белла, и стало очевидно, что директорше стыдно и страшно.              — А кого? Кого мне еще обвинять?              — Мы расписание под вас делали, чтобы было удобнее нашему оксфордскому светилу! Все для вас.              — Вам вчера позвонили, и вы взяли под козырек, мол, есть! А то вдруг проверку на вас спустят. Найдут грешки.              — Не угрожайте мне, Мирон Янович. Я о вас заботилась. Спускала вам с рук ваши частные занятия с Карелиным.              Мирон осекся и посмотрел на Славу. Тот что, его сдал? Если да, то насколько глубоко он решил зайти в своих воспоминаниях? Но Карелин, похоже, и сам был удивлен. Пожал плечами и выпучил глаза.              — Что язык проглотили, Мирон Янович? Заботу о вас не проявляли?              — Именно поэтому вы мне и паспорт целый год не давали, — Мирон уже огрызался, скорее защищаясь, Белла Андреевна вернула себе поводья авторитета.              — Вы сами мне его отдали добровольно!              — Ага, евреи тоже в газовую камеру сами пошли.              — Не надо тут трясти этим всем, — Белла задергала руками.              — Хрен у меня не обрезан, Белла Андреевна, так что не беспокойтесь, в антисемитизме я вас обвинять не буду.              — Я вызову охрану! Вера!              Мирон оперся кулаками о стол, нависая над Беллой Андреевной. Краем глаза заметил свое отражение в серванте, где директорша хранила сервиз, кубки и прочие школьные достижения. Мирон выглядел пугающе: лицо перекошено, напоминает японскую маску, а не человека, глаза красные, небрит, вид всклокоченный. Бешеный пес.              — Я с вами еще про Дмитрия Александровича не говорила!              — Что же, поговорите. Он вам свою версию событий изложил, так и я могу объясниться.              — Вы вероломно напали на него.              — Он начал первый.              — И как же?              — Это наше с ним дело, — у Мирона стали неметь уши и выпадать поля зрения, перед глазами повисла темная шторка.              — Он про Оксану… сказал нехорошее, — вдруг послышался откуда-то издалека голос Гены. — Мирон Яныч его и не бил сильно, просто так получилось, несчастный случай.              — Мне надо присесть, — Мирон боком опустился на мягкий стул. Тошнило и мутило, зрение плыло. В кабинет кто-то зашел.              — Выведите его! — голос Беллы уже не был таким строгим, скорее тревожным.              — Я сам уйду! — сказал Мирон. Встал, дёрнул с пола рюкзак, и вдруг вся левая рука онемела, кольнуло в сердце и стало тяжело дышать. Он врезался в кадку с пальмой. Раздался грохот. Деревце, которое пережило девяностые с отключением отопления, хрустнуло и упало на пол. Мирон отпрянул, чуть не завалился на спину, нащупал рукой стол и привалился к нему. Широкий воротник худи теперь его душил.              — Не валяйте комедию, — донесся откуда-то издалека Беллин голос.              — Что-то нехорошо, — Мирон слышал свой голос внутри, но не слышал, был ли он снаружи. Повторил несколько раз. В ушах как будто пробки. Его поволокли под руки к дивану, сдернули с него худи, натянули на сжатую в кулак руку в тонометр.              — Кажется, у него инфаркт, — послышался голос Тиньковского. — У нас в части был молодой замполит, тридцать шесть годков всего, тоже в выходные попил беленькой с ребятами, вышел на службу и все. Откачать не успели.              Вокруг Мирона все замельтешили еще больше. В кабинет вбежала, застегивая на ходу халат, медсестра.              — Давление 200 на 150, скорую вызывайте.              Мирон прислонился виском к прохладной коже дивана. Если не дергать головой, то почти не тошнило. К губам пихнули стакан, запахло спиртом. Донеслось откуда-то издалека:              — Пейте! Это корвалол.              Вода прокатилась по пищеводу и тут же полезла обратно. Хорошо, что рядом с диваном стояло мусорное ведро.              — Отравление? Вы на вокзале ели что-нибудь?              На вокзале Мирон ел пирожки, и они были не по-вокзальному вкусные, только из печки.              — Это давление.              — У меня капотен есть.              — Скорую зовите.              Мирон нащупал свою толстовку, утер рот.              — Да зачем этим. Салфетки вот же…              Мирону хотелось, чтобы все перестали мельтешить и шуметь, а лучше ушли. Скорая ехала долго. Его всего издергали. Дважды мерили давление, пихали в руки то воду, то опять корвалол. Сухонькая фельдшерица несла в руках по чемодану: лекарства и кардиограф. Ей тут же пододвинули стул и начали наперебой рассказывать, что случилось. Она поморщилась:              — Посторонних прошу выйти!              Нестройный шум голосов.              — Я непонятно сказала? — металл в голосе у нее был такой, что в пору в учительницы среднего звена наниматься.              Через расплывчатое марево Мирон увидел, как выходят в коридор Белла Андреевна, Вера, Тиньковский, охранник, трудовик и школьная медсестра.              — На что жалуетесь?              — Да вот что-то…              — Лекарства какие-то принимаете?              — Нет.              — Сердечная патология есть?              — Я проверялся в октябре. Но бабушка от сердца умерла два года назад.              — Руку давайте, давление померю.              — Да мне тут, — Мирон дернул ногой в сторону стула, на котором заботящиеся расставили пузырьки и тонометр.              — Это электронный, китайский, — медсестра взяла стетоскоп и тонометр, сделала несколько движений грушей, — 195 на 110! — резюмировала она, выказывая презрение ко всей технике Поднебесной. — Пили? Стресс?              — Позапозавчера и позавчера было, да, но немного.              — Сколько?              — Не считал.              — Сколько, если в водке?              Мирон задумался. Задачка «преврати вино в водку». От операций с объемами его снова замутило, выступила слюна.              — Не знаю, не помню, ушел я на двоих.              — Рюмок пять коньяка, — послышалось от директорского стола. Мирон с трудом, превозмогая головную боль, скосился. Там все еще сидели позабытые всеми Карелин и Фарфаронов.              — Закусывали?              — К-к-конечно, — Мирон сплюнул вязкую слюну в худи. — Это фуршет был. Преподавательский.               — Все вы так говорите. Снимайте футболку, — фельдшер расчехлила кардиограф. Мирон стащил с себя футболку с принтом панк-группы «Пустое множество». Фельдшер, державшая в руках электроды присоски, цокнула, увидев татуировки:              — В тюрьме сидели?              — Нет, это творческие.              — ВИЧ, гепатит?              — У меня медкнижка.              — Ну у вас и заросли, брить придется. У вас бритва есть?              — Нет, — Мирон забыл одноразовый станок еще в Кстово. — Только дома.              — У меня есть, — показался из-за стола Гена. — Сейчас принесу.              У него был дешевенький «Джилет» со сменными касетами. Порядочно затупившиеся лезвия скребли плохо, но несколько островков безволосия сделать получилось.              — Это чудовищно! — Мирон скосился себе на грудь.              — Ничего, отрастет. Лежите спокойно.              Зажужжал аппарат, вылезла кардиограмма.              — Инфаркта у вас нет, — резюмировала доктор. — У вас межреберная невралгия и гипертонический криз. Столько водки жрать… Повернитесь на живот.              Мирон повиновался. Делать это, конечно, на глазах студентов было унизительно. Карелина это, должно быть, только забавляло. Радуйся, деточка, ты отомщен. Медсестра помяла шею.              — Вот это спазм у вас. Что за стресс-то был?              Мирон дернул головой, сказать удалось не с первого раза:              — Девушка в аварии разбилась, — от произнесенного вслух стало страшно. Атмосфера в комнате вдруг изменилась, даже свет стал падать иначе. Фельдшер зазвенела ампулами и зашуршала таблетками.              — Так, это пейте сейчас. Ага, так.              Мирон проглотил таблетки, запив водой с корвалолом.              — Аллергии есть на что-то?              — Нет, вроде бы.              — Хорошо. Штаны спустите.              — Что?              — Укол вам сделаю.              — Зачем?              — Кто здесь врач — вы или я? В больничку хотите?              Мирон порадовался, что джинсы носил без ремня, целомудренно выпутался, демонстрируя только верхнюю часть. Фельдшер шлепнула его по коже и безжалостно всадила три больнющих укола. Мирон сел на диван, натянул на себя футболку. В ушах все еще как будто были пробки, но где-то на периферии начинало шуметь море. Потянулся за рюкзаком.              — Вам надо лежать, — строго сказала женщина, хлопнув рукой по дивану, как будто и ему полагался особый укол.              — Я лучше дома.              — Лежите здесь. Я вам успокоительное вколола, миорелаксант и витаминчики. Так что отдохните пока тут. Минут через двадцать подействует, хотя с миорелаксантом может и быстрее. Вы следите, чтобы у него дыхание не остановилось, — строго сказала фельдшер Карелину и забрала чемоданы. Не так уж и хотелось куда-то идти. Болела рука, зрение было уже не такое мутное. Он лег на диван, прикрыл глаза.              Мирону казалось, что его залили цементом и бросили на дно реки. Ему снилось что-то, но сны, как рыбки, махнув хвостом, уплывали куда-то к свету. А он лежал и пошевелить не мог не только телом, но даже мыслью. Глаза не открывались, даже когда он пытался. Но вместо панической атаки или сонного паралича была лишь одна безразличная цементная тяжесть. Было хорошо и спокойно, как под могильным камнем. Тело отказывалось сотрудничать, но ничего не болело. Он лежал в темноте, единственным источником света в комнате был монитор компьютера, по которому бежала заставка школы. Под головой подушка. Откуда она взялась? Голые руки покалывал терпко надушенный плед. Тело было вялым и мягким. Мирон попытался встать, получилось не с первого раза. Мысли покинули реку сознания, и в голове была блаженная пустота. События все-таки выстроились в ленивую цепочку: поезд-Оксана-Белла. Эмоции бахнули, но где-то вдалеке. Сам он как будто сидел в бункере, как доктор Зло, и собирал кубик Рубика. Мирон поднялся, держась за край дивана. Замутило. В ушах тихо зазвенело. Джинсы сползали. Он поддернул их и пошаркал в коридор. Шел, как матрос по палубе в шторм: крепко держался за корабль-стену. В секретарской свет был притушен, а вот в коридоре Мирон зажмурился. Свет вызывал отвращение, хотелось обратно во тьму, под плед, в неведение. Мыслей, правда, так и не появилось. Одно он понял: что на улице, похоже, уже глубокая ночь. Его, что ли, в школе оставили ночевать? Откуда-то донесся рев. Мирон пошаркал ближе. Распахнулась двери спортивного зала, и в коридор с ором вывалились спортсмены.              — Да!              — Так их!              — Что, сучки, утерлись?              За ними шла вторая команда и огрызалась в ответ:              — Отыграемся!              — Да вы бы без длинного продули!              Волейбольный матч в честь начала новой четверти. И усть-рыбинцы, похоже, выигрывают. Значит, еще не очень поздно, наверное, часов шесть. Этим же еще домой ехать. Мирон разглядывал коричневые плитки школьного пола. Надо было собрать себя по частям, найти вещи и идти домой. Сейчас только он придет в себя. Он был как будто отстранен от себя. Что там эта фельдшерица ему вколола?              К Мирону подошли длинные голые ноги в шортах. Знакомые узловатые нежные коленки. Он буквально заставил себя откинуть голову назад и посмотреть Карелину в глаза. Слава был в спортивной форме, разрумянившийся после матча.              — Жива она.              Мирон моргнул. Сказанное доходило до него очень плохо, в голове все еще как будто стоял туман, отделявший его от когнитивных способностей, которые где-то с фонариком искали лошадку. Слава наклонился к нему и отчетливо повторил:              — Жива Оксана. Сотрясение мозга у нее, и руку сломала. А так все хорошо.              Туман наконец стал рассеиваться, но эмоции пока еще спали. Новость хорошая. Надо отреагировать:              — Я рад, — ответил Мирон, язык ворочался очень плохо. — Какой счет?              — Пятьдесят — шестнадцать.              — Ого, — удивился Мирон для порядка. Он не понял еще, много это или мало. — В нашу пользу?              — В нашу… Я тут хотел…              В коридор из спортивного зала, обмахиваясь листочками, поднялась Белла Андреевна.              — Вы что встали, Мирон Янович, пойдемте-пойдемте, — она потащила его за руку обратно в кабинет. — Карелин, молодец, набирайтесь сил. Разбейте всех! Школа надеется на вас.              — Куда вы меня тащите? — просипел Мирон. Во рту была пустыня Сахара.              — Да вы как обкуренный стоите. Опозорите еще нас! — Белла Андреевна пихнула Мирона за стол. На нем стоял стакан с компотом и лежал на салфеточке пирог из столовой. Федоров ощутил, что голоден.              Белла уселась на свое место и, достав пудреницу и помаду, начала аккуратно подправлять потекший макияж. Мирон смотрел на пирожок.              — Это с вареньем или с мясом?              — Сосиска в тесте, — ответила Белла чпокая губами, чтобы помада улеглась. — Ешьте. Это ваш верный Личарда принес.              Мирон помял пирожок в пальцах:              — Гена?              — Этот сразу убежал! Карелин, ваш любимчик.              Мирон укусил пирожок, да побольше, чтобы ничего не отвечать. Белла продолжала, аккуратно прикладывая пуховку к лицу:              — Он за вас так перепугался, когда врач сказала за вами следить, сам вызвался. Хотя медсестра могла. Сидел до самого матча, — Белла усмехнулась, оторвала взгляд от зеркала и заинтересовалась реакцией Мирона, смешно ли ему. Он постарался криво улыбнуться. Было стыдно за себя, за Карелина. Что этому долбоклюю было надо? — Сидел на стульчике, как мать Тереза, на каждое ваше шевеление кидался коршуном. Сладкий такой, — сказала Белла.              Мирон поперхнулся компотом:              — Компот?              — Да вы что, никак не проснетесь? Я про Карелина говорю. Вы из него покорного агнца сделали. Был такой гаденыш, а вы ему когти и зубищи выдрали. Подивиться можно только такой педагогике.              Мирон смотрел на свое кривое отражение в полировке стола.              — Поделитесь секретом.              — Ну, как обычно… Мотивация… — Мирон предпочел сделать вид, что никак не может совместить говорение с жеванием.              — Кнут и пряник. Ясно, — Белла щелкнула пудрой, одернула рукава. — Вы пока еще тут побудете?              — Побуду, — согласился Мирон послушно, радуясь, что тема с Карелиным вроде как закрыта.              — Только не ходите в таком виде по коридорам. Не приведи господь, — Белла покосилась на украшенную стразами икону Николая Угодника, — увидит кто. Только слухов не хватало. Алкоголики — это еще туда-сюда, но наркоманы…              — Дождусь вашего прихода. Нам поговорить надо все-таки.              — С Оксаной все хорошо. Перелом руки, на следующей неделе обещала быть. Но, — в голосе Беллы появилась сталь, — утащить и ее в Москву я не дам. Ларин там кричит, что на него чуть ли не покушение было. Неизвестно, когда на уроки выйдет. А мы выбились в лидеры района, а там, может, и области. Нам финансирование нужно.              Мирон молча двигал пустой стакан по столу, потом повернулся к директору.              — Белла Андреевна, если уж Бутлерович такого сложного меня к себе вытащил, то мою дражайшую половину, — и он щелкнул пальцами, — lickety split и прощай Усть-Рыбинск. Подумайте об этом, Белла Андреевна.              — Она же вас использовать будет. Редкая же… Бросит вас прямо на Ленинградском вокзале.              — А это в ваших силах — сделать так, чтобы я отсюда не уехал, Белла Андреевна, — сказал Мирон и улыбнулся, глядя на стол. – Если останусь в Усть-Рыбинске, никто меня на вокзале не бросит.              Белла помолчала, кашлянула.              — Вы что, мне угрожаете?              — Шантажирую, Белла Андреевна. Шантажирую. Или вы ищете возможность, чтобы я остался в Усть-Рыбинске, или я уезжаю не один.              Белла шумно дышала:              — Вы очень непростой человек, Мирон Янович. А пытаетесь казаться своим парнем, простофилей. Это все ваша нация хитрая. Я не могу вам достать звезду с неба, поймите это! Вам придется уехать, это не обсуждается, — Белла пшикнула на себя духами и удалилась.              Мирон остался один в склепе педагогики. Вещи его были свалены под заботливо перевязанной пальмой. Мирон натянул худи. Куртка нашлась в шкафу, пропахшем цветочными духами. Мирон не чувствовал себя готовым куда-то идти, но туман в голове почти развеялся. Компьютер все еще работал. Мирон ввел директорский пароль, который лежал тут же под стеклом стола, и полез в социальные сети. Хинтер написал почти сотню сообщений, ругаясь, угрожая и беспокоясь, куда так надолго пропал Мирон. Он честно написал про все. Про Нижний Новгород, Бутлеровича, драку с Лариным, аварию. Почти про все: Слава остался только его тайной, хотя, наверное, напиши он про своего любовника Диме, тот бы посмеялся и сказал бы что-то типа «Пока орлы ебут куропаток — это хорошо».              Хинтер стал убеждать, что Москва уж всяко лучше Усть-Рыбинска, а если Мирон хандрит, то он готов к нему приехать, чтобы, так сказать, поддержать друга. «Ты только представь, — писал он, — сколько там телочек, готовых на все! Да ты хуй с ними сотрешь! Студенточки мажорные, неформалки, и все хотят хуй». Так и поболтали. Дмитрий поутешал-поагитировал. Часы показывали уже восьмой час. Мирон вылез из-за компа. Надо было покинуть эту тихую гавань. Встречаться с Беллой еще раз без целительной анестезии не хотелось. Глаза уже не реагировали на свет резью, но ноги были еще как ватные. Он уполз в самую дальнюю раздевалку, для пятых классов, уселся на скамейку, под которой валялась куча забытой сменки. Тут Мирон уже полностью пришел в себя, но зато проснулась внутренняя социофобия. Меньше всего ему хотелось слышать «Здрасьте, Мирон Янович!». Дождаться, пока все схлынут, и можно идти. Надо будет узнать, где Оксана лежит, и съездить ее навестить. «И обезопасить себя! — сказал внутренний голос. — А то ты смотри как ее юзаешь, Мирош. Гений шантажа. А еще и истеричка: закатил истерику и падаешь в обмороки, как девица, которой корсет перетянули». «Придется в Москве дойти до мозгоправа за таблетками, — подумал Мирон. — Или это все-таки к кардиологу? Давление — это же его сфера?» В целом он ощущал себя хорошо. Он чувствовал себя бодрым, рука больше не немела, хотелось движухи. По коридору опять заорало, зашумело, усть-рыбинцы победили. Минут через сорок шум схлынул на улицу. Мирон набрал Хованского. Тот долго злорадствовал по поводу Ларина, выспрашивал подробности и гадко фантазировал. Мирону удалось выяснить, что Оксана лежит в областной больнице. Завтра утром придется ехать.              Школу покидали последние засидевшиеся перед началом четверти учителя, громко попрощалась с охранником Белла, и в коридорах погас свет. Живые схлынули, время и ему собираться домой. Мирон постучал в стеклянное окошко сторожки. Охранник уже стелил свою кровать и дёрнулся от стука. В полумраке коридора Мирона видно через стекло было плохо. Он наклонился к переговорному окошку как можно ближе и сказал:              — Добрый вечер, задержался, — это было очевидным враньем. Шел он не от классов, а из мрака уж многого часов как закрытой столовки.              — Как ваше здоровье, Мирон Янович? — спросил вечерний сторож. Конечно, такая история распространилась среди персонала в мгновение ока.              — Много лучше. Спасибо.              — Здоровье надо беречь. Тем более в таком молодом возрасте.              — Вы мне дверь не откроете? — спросил Мирон.              На улице было темно. Фонари у школы не горели — их в целях экономии тушили после окончания второй смены. Мирон побрел к дороге, чтобы идти по свету и не свалиться в какую-нибудь яму. У «Десяточки» под первым работающим фонарем гоготала компания молодежи. Мирон постарался пройти подальше и поглубже натянуть капюшон, чтобы его не узнали. Он не знал, распространилась ли новость о его скандале, приступе или переводе в Москву, но даже здороваться не хотелось. От «Десяточки» крикнули: «Мужик, прикурить не найдется?» Мирон картинно развел руками и пожал плечами, мол, нет, и завернул за угол.              Фонари не горели и на большой дороге. Мирон неспешно пошел по тому месту, где должен был быть поребрик. Его тут так и не сделали за эти полтора года: накопали ямки для блоков-оснований, насыпали щебенки, и все закончилось. Теперь главное было не попасть ногой в эту ямку и не сломать себе ничего. Хотя в этом будет даже какая-то ирония, если Оксана сломала руку, а он сломает ногу.              Захрустела разлетающаяся в стороны галька, сзади кто-то бежал и пыхтел. Мирон остановился и обернулся. Припадая на правую ногу, к нему кто-то спешил. Бежал плохо.              — Мирон Янович! Мирон Янович! — Гена задыхался и почти сипел.              Федоров остановился. Гена добежал до него:              — Мирон фхщ-щ-щ.              — Отдышитесь, Гена. Что случилось?              — Ух, фхщ-щ-щ, да, — Гена прижал руку к груди. — Мне Слава сказал вас догнать.              — Зачем?              — Проводить. Вам после врача надо аккуратней быть. За руль не садитесь.              — У меня тут нет даже велосипеда, — ответил Мирон. — Значит, ты теперь у Славы на посылках.              — Да он сам хотел, его пацаны задержали. Они же благодаря ему выиграли. Сказал, догонит.              «Надеюсь, что нет», — подумал Мирон. Очередного цирка в исполнении Карелина он не выдержит – сорвется и наговорит грубостей.              — Пойдемте, Гена!              Фарфаронов попытался неловко взять Мирона под локоть, запнулся и повис на нем.              — Аккуратней, а то вы упадете и поранитесь.              — Здесь такие камни, — жалобно сказал Гена, — а я вижу плохо.              — Может, вам лучше обратно вернуться? — с надеждой спросил Мирон.              — Нет-нет, что вы, я вас провожу. Вы же знаете, что Оксана, — Гена выдержал такую паузу, что если бы Федоров не знал реальное положение дел, то ему бы снова стало плохо, — Оксана Викторовна жива?              — Да, мне сказали.              — Хорошо, — сказал Гена и, не отрывая подошв от гравия, чтобы не запнуться, пошаркал в темноте за Мироном.              От утренней мороси не осталось и следа, небо расчистилось и проступили звезды. Впереди замаячил освещенный перекресток.              — Спасибо, Гена. Дальше я сам.              «Дальше» стелилась такая же полная гравия беспросветная тьма, только светились окна высоток, как путеводный маяк.              — Но… Слава, — Гене самому не хотелось идти дальше.              — Я пока еще учитель, а не Слава. Понимаешь? — применил Мирон классическую уловку «я старше, значит, могу приказывать».              Гена все еще с сомнением забормотал. Но Мирон уже ступил во тьму. За спиной опять полетела галька. Мирон ускорил шаг. Лучше всего уйти с центральной дороги и срезать через кусты.              — Где Мирон Янович? — послышался очень строгий карелинский голос.              — А он, а он… Он сам.              — Ты его отпустил?              — Да он только что…              — Ну ты богодул, блядь. Олень.              Зашелестел гравий.              — Ты куда?              — Догнать его надо.              Мирон побежал, хотя никому бы в голову не пришло, что он решил продираться через болотистый подлесок вместо относительно ровной и более-менее сухой дороги. Нога заскользила на глине, рюкзак добавил раскоординации, и Мирон обеими коленками впечатался в мокрую землю с громким хлюпом. Почему-то стало весело. Побег. Кроссовки облепило, о том, чтобы спуститься с небольшого пригорка шагом, нечего было и думать. Он присел на корточки и заскользил вниз. В потемках он заплутал, дома скрылись за деревьями. Крюк он сделал приличный, но все же показались огни многоэтажек. Мирон вышел на заасфальтированное пространство из камышей, пошел к дому-башне. По дороге ему попалась пара собачников, не обративших на него никакого внимания. Хотя выглядел он, наверное, как черт. Даже если бы кто-то что-то сказал, Мирону было все равно. За свой авторитет в Усть-Рыбинске ему больше бояться не нужно. Он срезал дорогу до дома по газону, где летом сиротливо цвели три одиноких бархатца. У подъезда ругались двое. Мирон замер в темноте у стены, услышав знакомые гнусавые нотки. Гена стоял к нему спиной, а Карелин сидел на скамейке и тер правую ногу.              — Слав, ну ты чего? — ныл Гена напуганно.              — Я тебе говорю, отъебись от меня.              — Ты джинсы порвал.              — Без тебя вижу.              — Ой, у тебя кровь идет.              — Не истеку.              — Да что тебе так дался этот Федоров? Ты за ним хвостом бегаешь…              Карелин весь вскинулся, поджался, Мирон подумал, что сейчас Слава от всей души вмажет Гене, но Карелин ударил словом:              — А ты за мной хвостом ходишь.              — Слава…              Замолчали.              — Так и будешь его тут ждать?              — Нет, если через пять минут не придет, пойду его по кустам искать.              — Слав, он взрослый человек.              — А если он в болото попал?              — Да какие тут болота, грязь одна.              — Врач сказал, он умереть может…              — Не умрет. Мне хуже кололи. Он когда шел, нормальный был. Адекватный.              — А ты, блядь, теперь в мозгоправы заделался. Месяц в дурдоме с каких пор семь лет в меде заменяет?              Гена умолк. Слава, видимо, почувствовал, что перегнул:              — Дурик, ему же миорелаксанты кололи. А если он запнулся и в канаву упал? Он вообще упоротый был, когда я его в коридоре видел.              — Слав, он нормальный совершенно. А если упадет, полежит и встанет, вон в прошлом году Ленкин батя вообще в двадцатиградусный мороз уснул, так только палец отняли. А сейчас плюс три градуса.              — Неблагодарный ты, Генка, мы ему должны…              Мирон закатил глаза, только еще откровений про Бутлеровича не хватало. Подальше отступил к стене. Была надежда, что Гена все-таки убедит Карелина уйти домой. Слава же собрался сидеть до конца.              — Ладно, Ген, ты прав. Это я что-то заебался. Забегался. Ты иди…              —А ты?              — Я посижу чутка, покурю и домой пойду. Мне тут недалеко.              —Ты меня не проводишь?              Карелин фыркнул.              — Чего боишься? Гопота вся на централке зависла.              — Там темно.              — И что?              — Ну, я темноты боюсь.              — Телке целку продырявить не забоялся, а тут боишься. Топай давай. Никакому бабаю ты не нужен. А маньяков тут и подавно нет.              Гена вздохнул, зашаркал, потом вернулся:              — Давай я тебя провожу.              — Ген, я курить сейчас буду. Тебя мама дома ждет, будет спрашивать, почему от тебя табаком пахнет.              Фарфаронов вздохнул и поплелся к дороге. Слава дождался, пока Гена завернет за дом, и крикнул:              — Чего там жметесь, выходите. Ваш плащ-невидимка не работает.              Мирон остолбенел, ему казалось, что тьма надежно скрывает, но делать нечего, с равнодушным видом подошел к подъезду. Карелин присвистнул:              — Ого, вас что, собаки в грязи валяли?              Мирон разглядел наконец порванные у Славы на колене джинсы, они были продраны от колена и ниже висели двумя половинками.              — Меня валяли, а тебя кусали? – страшно хотелось замазать неловкость, да и что его понесло по этим кустам? Сказал бы Карелину с Фарфароновым: «Пионэры, идите в жопу», — и пошел бы домой один.              — Ага, — отозвался Слава. — Завтра в школу все равно придется брюки гладить. Белла велела нарядными приходить.              — Ты же прожег их в Кстово.              — Ебать, точно. Хер знает, что делать.              — У тебя одни джинсы?              — А зачем мне двое? Джинсы, спортивки и брюки. У вас вообще вон ни одних брюк нет. Шлындаете на работу в джинсах.              Мирон пригляделся. Ссадина у Славы на колене была приличная.              — Ты сильно поранился.              — Гена, блин, артист балета. Мистер грация.              — От столбняка бы привиться.              — Когда витрину расшиб, меня в травмпункте кольнули. А вот промыть надо.              — Надо, — поддакнул Федоров и спросил уже прямо: — Ты что меня искал? Гену гонял.              — Я думал… Да нет, неважно.              — Беспокоился, что обдолбанный в болото забреду? — сделал предположение Мирон, хотевший только одного: чтобы эта недосказанность закончилась. Все точки над «и» встали.              — Да вы уже. Прям по пояс, — Карелин закрылся, как устрица, и правды из него не вытащить.              — Захотелось напоследок вываляться в родной усть-рыбинской землице. Ну, бывай, — Мирон потянул дверь, но домофон, видимо, починили, и надо было вводить код. Сбежать не получилось.              — В смысле напоследок? — Слава, охнув, поднялся со скамейки.              — Все, финита, Слав. Ты еще вчера не понял? Кончилась моя привольная жизнь, — Мирон силился вспомнить код. — Я теперь раб Бутлеровича на ближайшие пять лет.              Слава шаркнул ногой, поморщился. Молчание затянулось. Мирон кода от двери не помнил. Замок с домофоном работал только первые пару недель, а потом какие-то гаврики его сломали. Придется ждать оказии. Слава рядом отвел штанину и разглядывал пострадавшую ногу. Мирон сел на скамейку.              — Ого, да у тебя тут гравий в ране и какой-то мусор. Пошли ко мне промоем, — предложение вырвалось само собой, как будто они два пацана, игравших где-то в переулке Римского-Корсакова, и теперь один будет помогать товарищу, чтобы мама не ругалась. Пластырь — это подорожник каменных джунглей.              «Конечно, он откажется. Это нормально и естественно, — подумал Мирон. — Он же где-то тут рядом живет». К подъезду приближался один из собачников. Мирон его знал: муж активистки дома. Они раскланялись.              — У вас перекись есть? – Слава потрогал коленку, дернулся.              — Была, — Мирон придерживал дверь.              Карелин кивнул.              — Ты идешь? — спросил Мирон неуверенно.              — Да, болит пипец. Надо промыть.              Ключи от квартиры оказались на самом дне рюкзака. Слава терпеливо ждал, пока Мирон выложит все барахло на пол и снова запихнет его обратно.              — Ванная ты знаешь где, — буркнул Мирон вслед Славе. Тот без всякого стеснения скинул кроссовки. Мирон стянул с себя обувь, глины на ней было больше, чем ткани. Со штанин капало. Мыть полы не хотелось. Он стянул джинсы в коридоре, стараясь минимизировать грязевой радиус поражения. На кухне кроссовки и джинсы пихнул в кухонную раковину и открыл воду. Свежая грязь селевыми потоками побежала в слив. Что прилипло, пришлось оттирать железной мочалочкой. Пристроил джинсы и кроссовки на батарее. Жарили они сильно, к утро должно было высохнуть.              — А перекись? — послышалось из коридора.              Мирон полез на кухонные полки, куда складывал полезное добро: отвертка, бутылка со средством для прочистки труб, а вот и аптечка — металлическая коробка из-под чая, который Мирону подарил родительский комитет на прошлый год. Решили, видимо, раз англичанин, значит чай. Аспирин, парацетамол…              — Сорри, перекиси нет! — прокричал Мирон, стараясь перекричать звук льющейся воды.              Ответа не было. Мирон взял остатки бинта и пошел в ванную. Карелин задрал порванную штанину, как Обломов полы халата, поставил отмытую ногу на край ванны и разглядывал коленку.              — Ну что?              — Гравий прям как стекло вошел, — Карелин кивнул на маленькие камушки, сброшенные в раковину.              Славина нога была кошмаром трипофоба: десяток алых отверстий-вмятин на колене, а по голени — кометный хвост ссадины.              —  Есть только йод, — Мирон побулькал пузырьком.              — Вы что, издеваетесь? — взъярился Слава. — Это же охуеть как больно.              — Извини.              — А, — Слава махнул рукой, — давайте. Вата есть?              — Только палочки для ушей. Зато есть бинт.              — Умеете обрадовать, — сказал Слава, пытаясь открутить крышку йода. Та не поддавалась, Карелин запихнул ее в рот. Быстро вынул, сплюнул в раковину. – Гадость!              — Дай-ка сюда, — Мирон накрыл пузырек краем худи и с усилием повернул. Раздалось «хрясь» — на ткани выступило коричневое пятно. — Verdammte Scheiße! — он не нашел ничего умнее, как сунуть худи под струю теплой воды. Пятно издевательски расползалось еще больше.              — Это все теперь, — с долей радости сказал Карелин, мол, не только он испортил свою вещь.              — Посмотрим, — Мирон бросил худи в таз. — Химия шагнула далеко.              Слава намочил ватную палочку в йоде, понюхал, пристроил ногу на бортик и ткнул ватным кончиком куда-то в месиво. Дернулся, нога поехала вниз по белой эмали.              — Ебать, — несчастным голосом сказал Слава.              — Ты попробуй мазать и дуть.              Плафон на стене был пыльноват, да и светил энергосберегающей лампочкой. Карелин пыхтел, собираясь на второй заход. Шипение, хрип, и здоровое колено стукается о ванну.              — Ебаный в рот.              — Давай я попробую, — предложил Мирон, иначе это все грозило затянуться на неопределенный срок.              Но все как будто было против них: Карелин закрывал головой плафон, нога у него дрожала, двумя хвостами болталась продранная джинса. Мирон попытался фиксировать за лодыжку, но случился очередной бум о ванную.              — Пошли на кухню, там светлее…              Мирон прополоскал руки под краном. Карелин с наполеоновским видом водрузил уже ногу на стул. Федоров вдруг понял, как контрастно они выглядят: один в куртке, в джинсах, где продранная ткань напоминает разрез на платье-русалочьем хвосте, другой — в трусах, футболке и носках. Хотя он же у себя дома. Разве это не отечественная мужская традиция — сидеть в майке и трусах перед телевизором и ругать власть? Да и топят тут так, что впору голышом ходить.              Федоров, как заправский хирург, разложил на кухонном столе палочки-скальпели, поставил пузырек на стол, потер руки, не согревая, а больше входя в образ. Слава смотрел напряженно. Ему было чего опасаться. Ямки на колене подкравливали, и по голени снова натекла кровь.              — Влажных салфеток нет, — вздохнул Мирон и пошел за туалетной бумагой. Намочил, уселся на стуле, как кавалерист в седле, вытер кровь и обмакнул палочку в йод.              — Только предупреждайте когда, а то мясо...              Мирон придвинулся ближе, Слава инстинктивно тянул ногу чуть назад, пришлось придержать.              — Готов?              — Бля, ну че тянуть-то, — у Карелина получилось жалобно.              Мирон занес палочку над кожей, сильно подул, провел ватным наконечником по первой ямке и вокруг нее, все это время не переставая дуть. Перед глазами полетели мушки от усердия. Настал черед второй палочки и следующей ранки. Работал Мирон неспешно, продолжая изо всех сил обдувать поврежденную кожу. Он не хотел делать больно специально, просто боль была частью неприятного, но нужного процесса. Делал он все аккуратно, так, как будто перед ним была не цвета куриной синюшности мужская волосатая нога, а ножка любимой девушки. Нежность не нежность, но определенно нечто большее, чем простая медицинская процедура. Слава цыкал сквозь зубы, тогда Мирон убирал палочку, приближался губами к коленке и дул, дул, дул. Когда Карелин длинно выдыхал, значит, можно было продолжать. Наконец с обработкой было покончено. Федоров прошелся по всей голени мокрой туалетной бумагой, стирая с неповрежденной кожи подсохшую кровь, осмотрел внимательно плоды трудов своих и отодвинулся.              В глазах у Карелина стояли слезы боли, Мирона накрыло: «Ты же хотел, чтобы он под тобой рыдал».              — Все? — Слава попытался поставить ногу на пол, но полосы джинсовой ткани тут же хлопнули его по ране, — Ы-ы-ых.              — Сядь посиди, — Мирон кивнул на табурет, — пусть заветрится-затянется, и бинтом замотаем, чтобы не прилипло ничего к ране.              — Фу, — Карелина передернуло, он послушно сел на табуретку, ногу отставил вбок, почти по-балетному.              Повисла тишина. Мирон пошел за сигаретами. Сегодняшнюю порцию он еще не выкурил, заодно и муть из головы окончательно уйдет. Поставил чайник, открыл кухонное окно. Карелин наблюдал за ним с хищным неодобрением.              — Хочешь? — Мирон протянул пачку. Слава вроде потянулся взять, но потом покачал головой:              — Вам бы не стоило.              Федоров выгнул бровь.              — А ты теперь за ЗОЖ? — начал он, стараясь добавить яду, но тут же одернул себя. — Вот и молодец.              Карелин фыркнул:              — У вас криз был. Вам ни курить, ни пить нельзя. Знаете, что от курения тромбы бывают? Кто гарантирует, что у вас где-то такого нет?              — Ого, какие знания. Откуда?              — У бати моего так.              Мирон понял, что затронул больное.              — Как папа? — Мирон затянулся. Не то чтобы ему хотелось знать, но Славу это тема явно растревожила. Он забарабанил пальцами по столу, как-то весь подобрался.              — В Питере. Опять положили. Обследование. Я маму еще не видел, она у него была сегодня.              — Ты был дома?              — Нет. Пока приехали, расписались, пацаны играть позвали, Белла, то да се, журналисты…              — Я… — Мирон вспомнил слова директорши о заботе Карелина, — спасибо тебе, Слав, от души. За заботу, еду, вообще спасибо. Что сидел со мной. Надеюсь, я не храпел, — пошутил он.              Карелин дернул плечом. Он так делал, когда собеседник, по его мнению, нес чушь.              — Да ладно, мне не трудно. Тем более, должок-с, — поднял палец к потолку.              — Какой должок? Ты мне ничего не должен. Место твое по праву. Ты —  молодец.              — Ой, про эту херню я уже забыл, — ответил Слава. — За лекарства спасибо, я отдам, если меня из аквапарка не выгнали.              Мирон выгнул бровь, мол, что ты там успел натворить.              — Я должен был во время каникул работать. Десять дней. Договорился, что в больницу ездить мамка будет, а я повджобываю, ну, копье нам не лишнее.              Федоров кивнул, понимая, что сейчас будет какая-то новая драма: Слава что-нибудь разбил, а может быть, даже украл.              — Я только Генке сказал, что не поеду в Нижний. Отец опять на обследованиях. Белле не говорил, потому что она бы разоралась, на мать бы надавила, мол, вынь да положь. Я билеты сдать должен был еще в воскресенье, но со смены прикатил и забыл. Утром на работу собрался… — Слава потер руки нервно. Лицо у него стало совсем расстроенное. — Соседка доброе, блядь, сердечко попалась. Короче, я у нее денег взаймы попросил, а она мне возьми и дай пятихатку. Ну, я не поверил своему счастью. Думаю, может, в Питер скатаюсь, погуляю. Уже до автобуса дошел… Решил, что ну Генка совсем там без меня опозорится. Он сами видели какой. Ведомый. Не справился бы. Ну, я домой добежал, вещи пихнул в сумку… — Слава вздохнул, видимо, снова переживая этот момент, — маме только из Москвы позвонил. Она уже меня потеряла, — шмыгнул носом. Нет, не плакал. Просто сопли. — Ну а дальше вот так. На работу не звонил. Не знаю теперь,что там и как. И семь тыщ на билеты прокатал. Ебанись. Теперь только курьером в Питер наниматься.              — Тебе учиться надо, а не курьерить, — Мирон затушил сигарету в пепельнице — подарке фанатов в Калининграде. — Может, еще все обойдется. Соври им, что апендицит вырезали.              — Да на хрен этот аквапарк. Я там батрачил как раб на галерах. Компы им еще чинил, прикиньте, а они мало того, что недоплатили, так еще вычесть хотели: то карточка не вовремя пробилась, то еще чего, — Слава говорил с нескрываемым презрением. — Я только маме не говорил еще, она думает, меня отпустили.              «Нашкодивший мальчишка, — подумал Мирон, — Двадцать лет, а все еще маму боится расстроить». Внутренний голос добавил: «Ты-то маму расстраивать не боялся».              — Слав, тебя уже дома давно простили. Все в молодости не святыми были, а ты не на Дыбенко бухать укатил, а на серьезный конкурс и победил. Что мама-то сказала?              — А я ей и не говорил, — обиженно сказал Карелин. — Я ей перед выступлением звонил, а она мне давай про ответственность затирать. Про батю, про все такое. Что у сестры кроссовки порвались, а я в роуминге уже триста рублей проговорил.              — И ты ей вчера не сказал?              — Не сказал. Позвонил, про отца узнал, она и не спросила, дали мне чего или нет.              «Маленький обиженный мальчик. Белла Андреевна больше верила в успех Карелина, чем его собственная мама. Конечно, ему страшно обидно».              — Ну, сейчас она знает, — Мирон подошел поближе, оперся о край стола. — Что ты — молодец, победил, заткнул москвичей за пояс, перевернул игру.              — Они сегодня с Дашкой к отцу ездили, навещали. Я им позвонил, сказал, что на игру останусь. Мне ни слова, ни полслова: мол, оставайся, если у тебя по дому дел нет. А какие у меня дела по дому? Сидеть телек одному смотреть?              — Слушай, ну значит, они еще обрадуются, вот увидишь. Тем более у тебя гран-при. Это такие пути открывает. Экзамен сдашь и все. Вперед в мультипликацию.              Карелин состроил гримасу как у чертенка:              — У нас всех только один путь — в могилу, — сказано это было со слишком большим чувством.              Мирон такие разговоры не любил, потому что наблюдал пару раз со стороны чужой спуск под могильный камень. Хоть он сам плохой образец психической стабильности, но здоровая витальность должна побеждать, хотя бы в теории. Протянул руку, пальцем щелкнул Славу по носу — самому горбатому из всех курносых носов, которые он когда-либо видел.              — Выше нос, чемпион.              Слава фыркнул:              — Калиф на час.              — Не прибедняйся, ты — молодец. Вынес им всем мозг, — Мирон приставил пальцы к виску и изобразил пистолетный выстрел.              — Ну, хоть книжки подарили, они пипец какие дорогие, — Слава грустно подпер голову рукой.              — Цены на книги во Второй Имперской почти как в Лондоне, — подтвердил Мирон.              Карелин вздохнул и ничего не ответил. Он сидел пригорюнившись.              — Чаю хочешь? — спросил Мирон, тишина его напрягала.              — Нет. Мы колы сейчас с пацанами напились. Белла торт с барского плеча подкинула.              Мирону было нужно занять руки. Он вымыл чайник, набрал воды, поставил кипятиться, нашел заварку в дальнем углу шкафа. Почему-то хотелось именно чая, а не кофе. Ни заварника, ни френч-пресса у него не было. Было только старое, позеленевшее советское ситечко, туда-то и пришлось упихивать листья.              — Я… — прошелестело от стола.              Мирон повернулся:              — Передумал? Будешь чай?              — У вас давление было под двести.              Мирон закатил глаза:              — Слав, мне двадцать пять, а не сто, стрессанул. С кем не бывает.              Мирон аккуратно собрал три просыпавшихся чаинки на указательный палец, стряхнул в чашку. Чайник еще даже и не думал закипать. А вот обстановка почему-то накалялась. Мирон ощущал, как волоски на загривке у него стали дыбом. Воздух наэлектризовался. «Да что, блядь, происходит?»              — Слав, что за нахуй, а? — вышло нецензурное.              Карелин сидел со странным лицом, то ли «я тебе, сука, нож воткну между глаз», то ли «я сейчас зарыдаю, злой дядька».              — Слушай, если у тебя есть какие-то ко мне претензии, — Мирон развел руками, — Go ahead, давай, скажи мне здесь и сейчас. Твой единственный шанс. Завтра-послезавтра я уже в Москве буду.              Карелин, охнув, поднялся, выпрямился. Мирон выпятил подбородок, сжал кулаки. «Ну и видок, наверное, у меня, в трусах и футболке пытаюсь сохранить достоинство». Слава опять сел на табурет, дернул собачку у расстегнутой куртки.              — Я высказывать ничего не хочу, что вы завелись, как мотоцикл?              Мирон молчал, было видно, что это только затравочка. Слава разложил вдоль ноги лохмотья, потрогал пальцем ранку.              — Кажись, все. Можно.              Мирон чуть не подпрыгнул от радости, наконец-то он останется один. Достал бинт, протянул. Слава завозился опять с джинсами, задел корочку.              — Не трогай, давай я помогу, — Мирон вложил в голос как можно больше дружелюбия.              Слава доверчиво выставил ногу вперед, придерживая края джинсы. Мирон сел на корточки и начал аккуратно наматывать вокруг ноги. Раз оборот, второй. Вроде ничего не кровит. Слава потер лицо.              — Я про Кстово хотел поговорить.              Мирон остановился. Положил аккуратно бинт на стол, полотнище потянулось белым флагом, но с корточек подниматься не стал.               — Я когда утром проснулся, думал, вы встали первым и начнете мне мораль читать. Ну, как тогда. Вы такой сукой были. «Славочка то, Славочка сё». А вы сопите на боку, как покойник.              — Не называл я тебя никогда Славочкой, — огрызнулся Мирон.              — Называли… Сами знаете когда. И блин, вы в первый раз как к больному ко мне. Как к собаке такой, вечером гладили, а утром, мол, пошла лишайная. Думаете, в августе я не заметил, что вы прям мечтаете, чтобы я в мусоропроводе вместе с чашкой сгинул?              Бедный Слава, который тогда и не понял, что сделал не так. Так старался понравиться Мирону тем утром.              — Я прошу прощения. Это было неэтично с самого начала…              — Заебали извиняться и спасибо говорить, вы, англичане, всегда извиняетесь. Сорри, мол, ай бэг ю пардону, а потом гадите русским людям, то Ленина пошлете, то Союз развалите… — Славу привычно стало заносить на поворотах. Он, когда психовал, начинал нести чушь, только чтобы говорить.              — А я вот помню Горби, — задумчиво сказал Мирон, снова берясь за бинт и аккуратно обматывая вокруг коленки.              — Чё? Кого?              — Ты сказал про развал Союза, я помню Горбачёва, стоял скучный дядька с пятном на башке и нудно вещал.              — Бля, вы прям как батя мой! Расстрел Белого дома, Верховный совет… Это при чем… Я вообще, короче. Блин. Не хотел я утром говорить. У меня жопа уже раньше болела, ну, от душа. И вообще… — Слава вдохнул носом так сильно, что сопли должны были уйти куда-то за венечный шов. — Все не так плохо было. Вернее, сначала, блядь, очень плохо на сухую-то ебаться, а потом вот очень, блядь, приятно.              Мирон порвал край бинта на две части, обмотал вокруг Славиной ноги, завязал два узла, а сверху кокетливый бантик.              — Ну все. Неплохо получилось, попробуй, я старался не передавить. Главное, чтобы не свалилось.              Слава на автомате двинул туда-сюда ногой. Повязка держалась. Чайник на плите кипел. Мирон отвернулся к нему, нашел прихватку, кипяток полился в чашку. Аккуратно поводил ситечком, глядя, как набирает цвет вода.              — Вы меня слышите? Или еще от таблеток не отошли? Гондон штопаный.              Мирон взял кружку в руки и повернулся.              — Теперь я чувствую себя гораздо лучше.              — Отошли от уколов в жопу?              — Я про секс. Это радостно, что я тебя хотя бы не разочаровал как любовник. По крайней мере, меня будет меньше мучить совесть. Я тебе фатально не повредил, и все быстро заживет. Хотя касательно гондонов, без них не ебись и используй много-много смазки.              Карелин пихнул рукой стол, тот прошкрябал по линолеуму к окну.              — Блядь, я вам говорю, что мне понравилось, а вы… Смазка… Тоже мне секс-инструктор нашелся. Мирон Трахтенберг…              Федоров попробовал пригубить чай. Нет, рано, еще горячо.              — Какой вы тупой и душный, — грубо сказал Слава, но со стула не встал.              Мирон пожал плечами:              — Какой уж есть.              — Я испугался.              — Да чего тут пугаться-то. Йода уже не будет.              — Блин, я не про йод, в Кстово зассал. Не то я хотел сказать, не ругаться, — Карелин заглатывал воздух и выплёвывал слова. — Просыпаюсь весь в конче, жопа болит, а вы дрыхнете таким сном праведника. Я реально все вымывал. И меня такая злость разобрала, что я, как телка какая-то, в душе моюсь, а вы дрыхнете. Сами-то жопу подставлять не думаете.              — Подставление жопы — это дело добровольное, — ответил Мирон, проглотив чуточку кипяточка.              — Короче, я отомстить решил. У вас морда такая была растерянная. Когда я вам про пидорство говорить начал.              — Хорошо, в морду не дал.              — Вот сейчас очень хочется.              Мирон посмотрел Славе прямо в глаза, тот не выдержал, отвел взгляд.              — Вали-ка домой, дружок.              — Некуда мне валить. Я ключи в Нино проебал. А мама с сестрой на последней маршрутке прикатят, во втором часу.              — Сиди сколько хочешь, гость дорогой, мне собраться полчаса. Шмотки да книги. Может, и я на последнем автобусе в Питер уеду. Или попутку до Москвы найду, — Мирон от всей души стукнул чашкой о столешницу, кипяток выплеснулся маленьким цунами. Ишь, гнида какая. Кипяток. На выходе из кухни Карелин вдруг цапнул его за руку обеими ладонями. Проще сказать, вцепился. Мирон посмотрел на него:              — Чего тебе надо, чувак? Опять перетирать твои половые травмы? Я понял, что на мне теперь клеймо насильника, а самое ужасное, что тебе понравилось.              У Славы сморщилось лицо, губы выпятились обиженно вперед:              — Что мне делать?              Мирон хотел ответить детским «Снимать трусы и бегать». Но в этом детском вопросе «Что мне делать?» было столько невысказанной тоски, обиды и робости, что Федоров проглотил грубость. Слава уже не держал его в захвате, как ребенок маму. Руки разжались. Мирон подошел близко.              — Послушай, — интонация получилась слишком давящая, истеричная. Мирон замолчал. Вдохнул, выдохнул, как перед выступлением. — Как же с тобой тяжело.              Из Славы тут же вылезли все иголки, он ощетинился, как маленький загнанный в угол хищник, готовый несмотря ни на что сопротивляться.              — Мне со всеми тут тяжело. Я, знаешь, всегда думал, что я русский. Ну, русский жид, конечно, но это как раз показатель, что я тут все знаю и понимаю. Мы ведь когда уехали, я сознательный был, и на лето мы приезжали. Я «Бандитский Петербург» обожаю. Не стеби меня этим только. НТВ — HBO моего детства.              —Все хотели быть Сашей Белым, Пчелой или Космосом, а вы метили в Антибиотики.              Мирон улыбнулся:              — В Челищевы. Ты смотрел?              — Батя смотрел, я такое не очень. Хуйня какая-то. У нас такого криминала полгорода.              — Я думал, все понимаю про людей, про менталитет и все такое. А теперь… Слав, я вот с тобой русским языком говорю, а мне иногда кажется, что мы через гугл-транслейт общаемся. И поэтому у нас какой-то набор слов, а не диалог выходит. Я не могу понять, что ты хочешь — мне претензию предъявить или…              — Да я…              — Погоди, дай я договорю, а то ты еще сильнее все запутаешь. Ты сказал, что утром испугался, я тебя опять начну гнобить. Теперь давай я расскажу, что я делал, когда ты уснул.              — Хрен помыли и спать легли.              — Почти. Перед этим я покурить пошел. Стоял, курил и думал. У меня, знаешь, такого не было раньше. Что как в Усть-Рыбинске не получится. Ждал с утра серьезного разговора: что делать.              — Ага, и я вам ваш благородный порыв обломал.              — Я мог и после «порыва» тебе сказать, но как видишь, решил пустить все на самотек. Да и хорошо, что пустил, видишь, я теперь в Москву сослан, — Мирон перевел дух. — Слав, я же говорю, что я во многом русский. Мне самому непонятно, откуда во мне это пидорство живет. Я над этим не рефлексировал. У меня первый раз случился с мужиком, когда я чуть младше тебя был.              — Британский пиндос из классной школы, понятно…              — Сербский студент на вписке, мы были бухие, и больше я его не видел. Классический плохой пьяный секс. А потом еще раз так, и еще. Я не то что их имен не помню, не помню лиц. И я как-то, ну, не думал над этим. Ебу я кого-то и ебу, никто не жаловался. У меня и девушки все это время были. Потом я женился и…              — И вам стали ебать мозг…              — Типа того. Я пытаюсь сказать, что у меня не было никогда секса с мужчиной, которого я знал больше двух часов. Когда приходишь на вечеринку и сразу понимаешь: о, чувак тебе даст. А ты мой студент, и, честно, у меня не было по поводу тебя каких-то мыслей.              — Ну, я не надеялся, что вы в ночи на меня дрочите…              — И я тогда в первый раз на таком адреналине был. Весь этот переезд, лифт, Тиньковский, с тобой эта вся наркоманская история. И утром я реально не знал, что…              — Со мной делать?              — Что с собой делать.              — А в Кстово поняли?              — В Кстово я понял, что вообще тебя не понимаю, Слав. Что ты такое, что у тебя в голове, — Мирон уставился в Славе глаза,—  у тебя везде какое-то двойное дно. Вроде говоришь одно, а кажется, что что-то там другое есть. Но…              — Хуй проссышь… — Слава отвел взгляд, но Мирон взял его под подбородок и заставил смотреть себе в лицо.              — Хуй проссышь. Я всегда думал, что хоть как-то мужчин понимаю. Я в психологи не мечу, но парни проще девушек, Слав, а ты какой-то уникум, загадка природы.              Слава улыбнулся краешком рта.              — Кроссворд со звездочкой в «Тещином языке».              — Каждый раз с тобой как по минному полю, что не так — БУМ! Я только цветочек наклонился понюхать. Я сначала думал, тут все такие, но нет: Юра, да даже Ларин — они нормальные.              — А я пидор.              — Технически, Слава, мы с тобой оба бисексуалы.              — В жопу из нас двоих только я давал.              — Не в этом же дело…              — В этом. Пидор я, а вы мужик, который всех ебет.              — Теперь о сексе, Слав. Я не готов тут тебе лекцию читать. Но реально, если понравилось и не больно, то классно. Неважно, ты пидор или не пидор.              — Вы серьезно говорите — неважно с кем? Вот реально, вам без разницы, с кем вас застукали бы — со мной или с Оксаной?              — Ты все-таки мой ученик.              — Со мной или с Крыгиной. Вот реально, ни чуточки ваша репутация не пострадала бы?              — Уровень гомофобии не говорит о…              — Говорит о том, что я пидор гнойный, а за Ленку бы вам аплодировали.              — Выговор бы мне влепили за Ленку, а если бы нас с тобой застукали, то сделали бы вид, что ничего не заметили. Так я к чему веду, чего ты хочешь, Слав?              Карелин потянулся вперед, рука Мирона прочертила по кадыку:              — Объясните мне, что я, блядь, такое. Зачем мне все это? Почему? Откуда? Почему я хочу вас убить или сам убиться? Что за гниль сидит во мне? Я так хотел, чтобы Ларин вас уделал. Чтобы в мясо прям так, по вашим лупастым глазам, — Слава почти коснулся лбом груди Мирона, потом отшатнулся, зафиксировался благодаря хвату под подбородком. — И мусорам я соврал только из-за Генки. Этот пидор полез со своими враками.              — Погоди, Ларин на меня еще напишет заяву.              — Не напишет, на него Белла по телефону орала. Ей Гена разболтал, из-за чего вы петушиться начали. Она питает слабость к романтическим историям, — Карелин дернул головой, избавляясь от захвата. — Пока он трепался, я с вами сидел.              — Спасибо.              — Я, блядь, за вас испугался, что вы сдохнете. Сильнее, чем за батю испугался сегодня, — Слава втянул воздух сквозь зубы, как будто его резали по живому. — А вы, сука, не сдохли. Я там сидел и слушал, как вы: дышите или не дышите.              — Мог бы придушить меня подушкой, — в комнату как будто пустили газ, брось спичку — все взорвется.              Слава пихнул его головой в грудь, толкнул для верности рукой, но промазал. Лицо исказилось, грудь забулькала сухими спазмами.              — После того, как вы отрубились, Дашка позвонила, сказала, что отцу начали контраст вводить, а у него аллергия началась. Чуть не умер. Еле откачали. Сделали, блядь, эмэртэшечку в три теслы, — у Славы голос давал петуха, прыгал с интонации на интонацию: от звонкой бравады до глухого ужаса. — Иронично бы вышло: вы бы померли и батя мой…              У Славы была бесслезная, но самая настоящая истерика. В каком же напряжении он жил последнюю неделю? Тело билось в рассинхроне. Руки, ноги, голова, даже пальцы закрутились в какие-то корни. Мирон сгреб Славу за голову, прижал к себе.              Бормотал ли что-то Слава или нет, Мирон не слышал. Слава то ли плакал, то ли грыз зубами чужую футболку. Как в сказке о спартанском мальчике, который принес в казарму лисенка, спрятал под хитоном, и во время проверки лисенок начал прогрызать ему живот. Но юный спартанец не пикнул и так и умер. Вот и Славу, оказывается, грыз такой лисенок. Хотя вернее будет сказать, стая лис.              Карелин дернул руками, но не оттолкнул Мирона, а обнял, сдавил. Дышать сразу стало тяжелее, ребра заскрипели. Слава был весь твердый, как будто его свел единый огромный спазм. Через куртку плохо прощупывались плечи, но Мирон был уверен, что Славе не слаще, чем тогда в подъезде. Не было ни всхлипов, ни рыданий. Просто страшное, тяжелое сопение. Мирон гладил русую макушку, и наконец Карелина начало отпускать. По телу пошла волна. Из твердого камня Слава превращался, нет, не в пластилин или масло, а скорее в твердую резину. Он отпустил Мирона, попытался откинуться к стене. Щеки у Карелина были мокрые: то ли слезы, то ли слюни; футболку Мирона он все-таки грыз, остались следы. Вид у него был отсутствующий, взгляд блуждал по комнате, но наконец-то сфокусировался. Слава смотрел на Мирона как будто с просьбой. Рот открылся и закрылся, как у рыбы. Мирон положил ему руку на плечо, мол, ты не один, все хорошо. Слава потянулся к нему, подался с силой. Заскрипела табуретка, Карелин вполз по стенке в полностью вертикальное положение, Мирон все еще держал его за воротник куртки. Слава наклонился к нему, боднулся лбом в лоб и замер.              Мирон вдохнул-выдохнул. Сапер ошибается только один раз, и если он правильно угадал, то сегодня без таблеточек экстази. Мирон притянул Славу к себе. У него челюсти были так сжаты, что казалось, зубы сейчас рассыпятся. Мирон погладил его по щекам, чмокнул куда-то в подбородок. А если он не так все понял? Рот открывался почти со скрипом. Мирон честно не ожидал, что Карелин попытается сразу пропихнуть язык. Слава жаждал утешения, и рядом был только Мирон.              Обнимать Карелина было тяжело с его-то ростом. Он то горбился, то выпрямлялся. Мирону пришлось встать на цыпочки, чтобы не повиснуть у него на шее. Слава жался к Мирону, напирая так, что тот чуть не падал, тянул его на себя, и они качались уже к стене. Поцелуи оставляли желать лучшего: они скорее вминались лицами друг друга, пока хватало дыхания, потом расцеплялись и дышали. Тогда Мирон пытался говорить что-то утешающее. Но получалось плохо.              — Ну, что ты, что ты, мэн.              — Хороший.              — Ш-ш-ш, calm down, все уже хорошо.              — Ok.              — Поплачь, если легче будет.              Славу это больше раздражало, чем успокаивало, потому что он тут же начинал липнуть и слюнявиться с удвоенной силой, лишь бы Мирон молчал. Это было как волна, которая накрывала с головой, потом откатывалась и снова поднималась. Главное было успеть вдохнуть достаточное количество воздуха. Слава будто хотел душу высосать. Осьминог. Адский вампир.              Периоды затишья становились все длиннее и длиннее. Мирон уже перестал что-то говорить, просто гладил Славу по голове, лицу или шее, куда рука попадет. Очередной отлив все длился, длился, длился. Карелин больше не корчился, не трясся. Он с хищным интересом рассматривал Мирона.              — Не вспотел? — спросил Мирон, чуть попятившись — не слишком сильно, чтобы это не выглядело как отступление.              — До трусов взмок, — ответил Слава чуть надтреснутым, но веселым голосом.              На пол полетели куртка, шарф, худи, футболка. Пахнуло потом, но не застарелым. Карелин смог поплескаться в душе после матча. Мирон отступил к столу.              — Ну, так мог бы и не раздеваться, — сказал Мирон сглатывая комок в горле.              Слава улыбнулся чуть безумно:              — Будь готов, всегда готов, — и придвинулся к Мирону близко-близко. В голое бедро больно впивался стол. Федоров мог бы, конечно, отойти, он в своей квартире, в конце концов. Но остался на месте, сложил руки на груди. Слава покачивал бедрами, барабанил пальцами по столу, почти касаясь Мирона.              — У меня не встанет, ты ж видел, мне лекарства кололи.              — Угу, — ответил Слава,  дотрагиваясь до руки.              — А у тебя жопа в лоскуты, — продолжал Мирон, скорее уговаривая себя, а не предупреждая.              Карелин вздохнул, мол, грешен, грешен.              — Ты после рыдать не начнешь? — Мирон потянулся рукой к обтянутому джинсами паху.              Слава расставил ноги, подставляясь.              — Раз у нас с вами последняя гастроль, перед вашим отъездом. Так, чуточку поплачу потом в подушку.              Удивительно, как рядом ходят Эрос и Танатос. Мирон толкнул Карелина от себя. Тот задышал сердито. Мирон подобрал с пола шарф.              — Пошли. Устроим сеанс черной магии с разоблачением.              Слава смотрел на свой шарф в его руках, как будто это был священный Грааль. Мирон подошел ближе, потянул Карелина за штрипки на джинсах, и тот пошел как теленочек. Федоров вел его как добычу, как ценный приз. «Сейчас, Славочка, мы тебя освежуем, поджарим и сожрем. Отжарим», — хихикал голосочек.              В комнате Мирон пихнул Карелина к дивану, тот немедленно уселся на него и своими лапищами попытался затащить Федорова на себя. Сильный, мощный, сам еще не понял этого, а когда поймет, то держись. Тогда его уже так не поводишь за собой, как пони за уздечку. У Мирона по спине побежали мурашки. Слава распускал руки, лез под футболку, пихал ладони даже под трусы. Мирон аккуратно повязал зеленый шарф ему на шею и вывернулся из объятий. Слава был развязен и грубоват, но как только ему повязали удавочку, весь вытянулся. Мирон пошел шарить по шкафам. Слава встрепенулся, Мирон повернулся, вытянул руку:              — Сидеть. Сиди ровненько, хороший мальчик, вот так.              Карелин заалел всем лицом сразу: уши, нос, щеки, но послушался.              Мирон наконец-то вытащил из стопки старых контрольных что искал: единственный брючный ремень. Он этот предмет одежды не очень жаловал, иногда напрасно, и штаны грозили сползти, как у скейтера. Слава смотрел на него немного напуганно и недоуменно. Открыл, закрыл рот.              — Руки давай, — сказал Мирон.              Слава замешкался.              — Ну! — сурово окрикнул. Химической импотенции не случилось. Мирон был уже готов. В голове крутились мысли: «Ебать же его сейчас нельзя? Может, пососет?» Хотя что-то подсказывало, что Слава, если разойдется, подставится сам. «Он же бедовый!» Мирон сложил ремешок в два слоя: — Руки!              Карелин вытянул вперед левую руку. Мирон хлопнул ремнем.              — Руки!              Слава зло посмотрел, но выбросил правую руку с намеком на зигу. Мирон поймал ладонь и завел руки за спину.              — Давай сюда вторую.              Слава не понимал, что происходит.              — Ты слишком много руками машешь. Посиди пока со связанными.              Слава сделал «Уф!» носом.              — Пороть я тебя не собираюсь.              Ремень был из кожи молодого дерматина, так что легко переквалифицировался в веревку. Слава сжимал и разжимал пальцы в кулаки, но не противился. Мирон завязал два крепких узла, то полезное, чему он научился в еврейском детском летнем лагере. Завязал, не удержался: прогладил по длинной, белой спине. Слава выгнул спину горбом, а потом прогнулся. Задница у него была в таком ракурсе очень волнующая, джинсы уже немного сползли, обнажая край ложбинки. Мирон потянул Славу за связанные руки, заставляя залезть на диван с ногами; чтобы добавить энтузиазма, в дело пошел и шарф. От шарфа Карелин очень заводился. Он хотел упасть на спину, но мешали руки за спиной, закрутился, засучил ножищами, пытаясь стянуть с себя джинсы. Тёмно-русые завитки волос в паху уже торчали из-за края пояса, но дальше джинсы позиций не сдавали, держали крепко, и как Слава ни бился, турецкая джинса доказала, что годится на замену поясу верности. Мирон наблюдал за этими стараниями, поглаживая между ладоней край зеленого шарфа. Слава еще несколько раз дернулся, перекатился на бок. Пальцами ноги ухватил край драной джинсы, потянул. Хныкнул то ли от больной коленки, то ли от желания, и поднял на Федорова глаза.              — Доминант из вас хуевый.              — Правда? — Мирон заботливо поправил Славе челку и, наконец, чуть-чуть дернул за концы шарфа. Трикотаж был пушистый и в катышках, видно, что жизнь не пожалела, так что пришлось намотать концы на руку и потянуть сильнее. Ага, зашло. Надо проверить, что там под джинсой. Мирон положил руку на плотную ткань, не пальпируя, а скорее прикрывая ладонью стояк. Слава попытался потыкаться, но Мирон убрал руку, не хотелось слишком рано перейти к главному блюду. Потянул за шарф, заставляя Карелина подняться, тот, несколько раз заваливаясь, все-таки смог сесть. Сидел, широко раскинув ноги, горбился, на животе собирались трогательные складочки. Пуговица на джинсах все-таки почти расстегнулась, и молния разъехалась. Мирон отпустил концы шарфа, взялся за собачку. Слава засопел, и собачка поползла вверх, создавая давление.              — Блядь, да нахуй?              Мирон придавил пальцем собачку к молнии и поправил пуговицу, запихивая ее в петлю.              — У тебя ширинка расстегнулась, нехорошо.              Слава задергал растопыренными ногами, закрутил плечами, пытаясь ослабить ремень. Мирон снова натянул шарф и наклонился близко-близко. Было видно, как лопаются у Славы на губах крошечные пузырьки слюны. Мирон поцеловал «бездыханные» губы и снова отпустил шарф.              — Все нормально? — спросил Мирон, поглаживая Славу по груди. Он хватал ртом воздух, похрипывая. Надо было взять из ванной несколько прищепок, привезенных еще с деревяшек. Прицепить парочку к соскам и одну поближе к мошонке. Вдруг Славе бы понравилось? Хотя в нынешней ситуации не нужно было рисковать. Мирон опять подтянул шарф. Главное, балансировать на грани, не давать Славе соскользнуть в удовольствие и сыто отвалиться. Это стало ясно в Кстово, что Карелина секс интересует, только пока ему самому хочется. Сейчас Мирон хотел главное блюдо — и не взять самому, силой или уговорами, а чтобы Слава сам себя принес, подал на блюдечке с голубой каемочкой. Или, как подсказал внутренний голос, «сам встал раком и булки развел». В нынешней ситуации: лег на спинку и ножки развел.              — Хоть пуговицу… Давит…              Мирон расстегивал пуговицу на Славиных джинсах, как сапер перерезает провод. Карелин снова заелозил, пытаясь выпутаться из ставшей неудобной одежды.              — Я сейчас обратно застегну.              — Cукой будете…              — А мне терять нечего, могу и не трогать тебя вообще, — Мирон отпустил шарф, запихнул под него руку и провел ногтем по кадыку, как будто хотел прорезать.              — У вас самого хуй стоит…              — Постоит — упадет, — соврал Мирон. — Мне сегодня его использовать не придется.              — Почему?              — Ну, задница у тебя болит, а сосать не согласишься.              Слава замотал головой.              — По воровским принципам живешь, Слава, на клык не берешь. Какой мне во всем этом профит?              Карелин захлопал глазами. Мирон пока переместился к нему за спину и заботливо разгладил шарф на шее.              — А… Что?              — Так что будем с тобой, Слава, развлекаться пока так, — Мирон положил руки ему на плечи, помял. Карелин был уже почти нормальный, деревянности почти не было. Прошелся по холке, по шее, скользнул рукой в волосы и потянул Карелина на себя.              — Я орать буду, — прошептал Слава с восторгом.              — Я тебе рот носком заткну. Твоим же, — Мирон куснул Славу за левое ухо. Он хотел довести Карелина до такого состояния, когда все маски, все комплексы спадут, когда он откроется сам. Сам поймет, что это ему нужно, что он этого хочет, встретится лицом к лицу с самим собой. Мирон его познакомит, выломает из скорлупы, заберет первый, лучший экстаз его жизни. Будет мучить, измучится сам, но заставит принять себя. Главное, не передавить. Пусть сам попросит. В том, что Слава это попросит, сомнений не было.              Дверной звонок пронзительно завизжал. Мирон сначала замер на пару мгновений. Звонок перевел дух и снова заверещал.              — Вы кого-то ждете? — спросил Слава.              — Нет.              Потом Мирона осенило.              — Тиньковский, наверное, за описью пришел.              — Не открывайте, — прошептал Слава, прижимаясь ближе, то ли от страха, то ли заведенный нежданными гостями.              — Придется, у него есть ключи. Я его спроважу, — Мирон слез с кровати, вернулся, накрыл Славу одеялом с головой. — Тихо лежи, пожалуйста, я его сюда не пущу, но все равно. Он ушлый.              — Но… — Слава высунул голову из-под одеяла.              Мирон зашептал Карелину прямо в ухо:              — Полежи, будь умницей, и все будет хорошо. Тебе будет хорошо, Слав. Ты же хочешь?              Слава засопел. Мирон поцеловал его в губы.              — Потерпишь, а?              Карелин ткнулся лицом в кровать:              — Да, блядь, только быстрее…              Оставлять Славу такого одного было просто преступлением. Мирон утешал себя тем, что Карелин полежит, подумает и, когда он вернется, будет готов. Отдастся с потрохами безо всяких истерик и разговоров о гейской доле. О да, в Славе чувствовался колоссальный потенциал, он будет просто огонь в койке, если его учить, направлять, добраться до нутра.              Лучше бы они летом вместо совершенно непродуктивных уроков английского трахались дважды в неделю. Сейчас Слава уже был бы на уровне C2 по ебле. Мирон вдохнул, выдохнул, и мысль потащила его как Алису через кроличью нору. Здесь и сейчас перед глазами разворачивалась спираль параллельной реальности.              Жаркое лето, школьный тюль рвется из открытых окон. Вместо полуторачасовой долбежки грамматики Мирон долбит Карелина у стены с пособиями. Уроки теперь куда интересней. Мирон выбирает, как деликатесы в меню: присунуть Славе на чердаке школы, устроить перепихон в учительском туалете, закатить оргию в кабинете директора. Слава роскошно смотрится и на кожаном диване, и на столе для заседаний. Годится любой уголок Усть-Рыбинска: маты в спортивном зале, тахта в гнилушках, лодки под брезентами, рама от фрезерного станка на заброшенном заводе. Змей на озере они так и не встретили, вода даже в самую жару ледяная. Зато освоили контролируемое «утопление» и узнали, что минет под водой — выдумка очередного журналиста-девственника. Приятно греться вдвоем на жарком песке. И когда Славина дрожь наконец проходит, Мирон смахивает сосновые иголки с белой округлой задницы и благодарит трахом, прижимая к шершавой, смолистой коре.              Он учит Славу отдаваться радостно и со всей страстью. Они вместе исследуют, на что способно его тело, что Славе нравится, от чего ему слаще. Карелин узнает, что можно кончить не только от пятиминутной случки на грязных простынях, но и растянуть процесс, превратив его в балансирование на грани. Мирон идет на риск, ловит Славу после работы, зажимает на последнем сиденье полупустой ночной маршрутки, под прикрытием рюкзака сует руку в оранжевые шорты и мучит всю дорогу от аквапарка до Усть-Рыбинска. Слава, привалившись к нему, хнычет в ухо и молит о разрядке.              За месяц Слава превращается в машину для получения удовольствия. Нет, не в бездумный автомат, а в сопричастника процесса, готового отдавать и принимать. Сколько нового открывает Мирон для себя за это время: все чувствительные Карелинские местечки, не просто хуй-соски-простата, а точно знает, нравится ли Славе футфетиш, как лучше: на спине, на животе или на боку маленькой ложечкой. Сколько держатся у Славы на теле следы от ремней. Может ли он громко стонать или все-таки тихоня. Мирон засекает, за сколько у Славы встаёт во второй раз, какой его максимум за ночь, учит кончать без рук, выясняет, заходит ли порка или он больше по удушению.              Удается выпросить у Оксаны автомобиль. Мирон смахнул пыль с полученных в девятнадцать лет прав — хоть какая-то польза от далеких летних каникул в Питере. В последние выходные перед Кенигом они едут далеко, через всю область к колхозным полям, где цветут цветы. По-английски рапс называется rapeseed — семена изнасилования, если дословно. Мирон просто укладывает голого Славу в эти желтые цветы. Они высятся вокруг по контуру тела, как свечение. Мирон сидит рядом, курит, смотрит, как Слава нежится в солнечных лучах, позволяя себя ласкать. Мирон целует каждую веснушку на плечах, спине и облупившемся носу. Тихий петтинг под стрекот кузнечиков. Тело как картина импрессионистов: контраст загорелых рук и бледной груди, крошечная божья коровка ползет алой каплей около соска.              Путь домой. Изжаренный на солнце Слава балагурит всю дорогу, открывает окно, высовывает голову, пытается охладиться. Мирон ведь отказал ему на поле: «Я гандоны не взял, а ты же не любишь, когда я без них». Слава фыркал: «Вымывать еще!», — но было видно, что хочет. Остановились на заправке купить ледяной колы. Уже в машине довольный Слава крутит в руках украденную трешечку «Дюрекса». Мирон его совершенно неискренне отчитывает: «Сказал бы, что тебе так невмоготу, я бы купил». И уже в сумерках они съезжают с трассы в придорожный лесок совсем рядом с домом. Слава, весь истомившийся за день, подставляется охотно, жмется к Мирону, открытый, улыбчивый, солнечный дуралей.              Бесконечный июль. Жаркое лето. Мирон возвращается в Усть-Рыбинск. Везет с собой чемодан приключений и впечатлений. Он не скучал по Славе, вот еще, но безумно рад, когда Карелин пришел помогать с переездом, примчался чисто намытый на встречу. Мирон купил вина. Слава за месяц отвык, капризничает, но видно, что ждал, хотел и горел. Голый, стоя на четвереньках, сам растягивает себя, матерится. Мирон, еще одетый по-дорожному, цедит вино и наслаждается видом. В кратковременных случайных связях во время путешествия не было такой открытости, никто так не отдавался ему. Мирон и говорит, какой Слава хороший, но надо постараться и добавить еще палец. И Слава добавляет, один, второй третий и вот уже вся ладонь. И Слава готов, весь для него, ничей больше. Пихнуть ему пальцы в рот, пока он заткнут своими, прочертить до корня языка. «Я тебе подарочек привез» — и протягивает пакетик с логом питерского секс-шопа. «Зачем мне хуй резиновый? — возмущение в глазах. — Я же не…» — «Не педик, Слав? Но не все же тебе на моем скакать. Учебный год скоро начнется. Мне некогда будет». Потоки гневной брани и в финале: «Я вам телка, что ли?» И мысли у Мирона в голове: «Лучше, течешь ты лучше любой телки». А вслух: «Ну, я же не платье и не чулки привез, а суровый мужской инструмент — видишь, он синего цвета». Мирон никогда не расскажет, как он, краснея шеей, ходил в «Магазин для укрепления семьи». Вибратор торчит, как меч короля Артура из камня (Карелинское сравнение). Мирон сидит в головах, держит Славины руки. После получаса просьб, угроз и воя Слава кончает от вибратора. Мирон повязывает ему на шею кожаную ниточку с капелькой янтаря — подарок с берегов Балтики, награда за то, что вытерпел, перешел на новый уровень. И наконец просто трахает в растянутую, залитую смазкой дырку, а Слава лежит, раскинув ноги, и следит за ним из-под прикрытых глаз.              Утром без глупой ругани составляют новый договор-уговор: никакого больше секса в стенах школы. А Карелин распробовал, просит, намекает, и во время окна между сменами, закрывшись в методическом кабинете, Мирон от души хлещет перевесившегося через стол Славу журналом восьмого «Б» по белым ягодицам.              По дороге в Нижний Новгород в туалете Слава сосет, причмокивая в такт колес. Не «глубокая глотка», но старательно. Мирон сам научил, не сломал, а снял сопротивление, помог справиться с предрассудками. Рассказал, что хрен не сильно по вкусу отличается от сыра бри. «Блядь, как будто я такой сыр когда-то ел, не хочу творожок из-под залупы жрать». Но педагогика сделала свое дело. Первые попытки приходится терпеть Славины остренькие зубки, говорить, что Слава молодец, старательный, хороший, инструктировать, не давать ему давиться членом и при этом самому не терять эрекцию. В Кстово — просто ленивый домашний секс. Под «Лару Крофт» он кладет Славу на бочок, чтобы ничего не пропустить в фильме, и они так и засыпают вместе.              Сегодняшний вечер — неожиданная кульминация, долгое чувственное прощание, выпускной экзамен. Мирон горд, что в этом мрачном месте он сделал хоть что-то хорошее, принес удовольствие, разделил радость, помог сделать серые усть-рыбинские будни ярче. За эти месяцы Слава стал другим человеком, свободным, принявшим себя, слышащим другого и говорящим о своих желаниях.              Единственная загвоздка: согласился бы Слава на такие уроки? С огромной вероятностью да. Было в нем что-то нимфоманистое, если тот раз за разом, преодолевая свои комплексы и заебы, возвращался только за одним: чтобы его трахнули. Мирон бы даже из юношеского животного желания смог сделать для него курс психотерапии.              Звонок перестал трезвонить, когда Мирон подошел к двери. Шел он, как ему казалось, бесконечно долго. Ум и тело молили его вернуться обратно, в комнату и реализовать хоть что-то из воображаемого. Шел на чистом упрямстве. Откинул цепочку, провернул замок и приоткрыл дверь, но так, чтобы только просунуть лицо. Нижнюю часть тела по понятным причинам не хотелось демонстрировать. Вместо маскировочной окраски Мирона поджидал халат в цветах.              — А я думала, вас нет дома, — разулыбалась соседка — активистка подъезда. Дама без возраста, но с активной жизненной позицией. – Мой-то сказал, что видел вас всего в грязи измазанного, а я говорю, что не может это быть Мирон Янович, он такой интеллигентный молодой человек. Учитель.              Федоров выдохнул сквозь зубы:              — Я спал…              — Рано вы ложитесь. Хорошо. Я заходила к вам на неделе. У вас долг сто пятьдесят рублей за уборку, и мы еще домофон на той неделе чинили, с вас двадцать пять рублей.              Мирон разумом находился совсем не с соседкой, мыслями он был со Славой, с распаленным, дошедшим до кондиции.              — Хорошо, — сказал Мирон, не совсем понимая, на что соглашается.              Соседка заулыбалась, поглубже запахивая халат, хотя в этом нужды не было, надет он был на спортивный костюм.              — Так деньги вы мне сейчас принесете, у вас без сдачи?              — Нет.              — Я только с пятисот сдать могу.              — Простите, — Мирон потер глаза, — я сегодня из командировки вернулся, не очень хорошо себя чувствую. Денег у меня ни рубля нет. Давайте завтра.              Соседка нахмурилась и голосом банковского коллектора отчеканила:              — У вас и так уже четыре дня просрочки. Может, вы займете у кого-то?              — Например, у вас можно? — спросил Мирон. — Я завтра вам занесу. Сколько?              — Двести пять рублей.              — Двести пять рублей, Ольга Николаевна.              — Сергеевна.              — Сергеевна, извините, — Мирону было плевать.              — Хорошо, я завтра зайду. Во сколько?              — Давайте я к вам заскочу. Вечером, — Мирон не знал, сколько ему разрешат оставаться в этой квартире, может, уже утром придут выселять.              — Я зайду к вам сама, — строго сказала соседка. — В семь часов. И если вас не будет, я вынуждена буду принять меры.              — Двери мне дегтем измажете? — вылетело у него непроизвольно.              — У вас зрачки такие… — Ольга Сергеевна приблизилась к Мирону.              — Наркоманские? — спросил Мирон и широко улыбнулся, вытягивая шею.              — Шутите-шутите, дошутитесь, — соседка попятилась.              Мирон провернул замок. Кровь снова запела, заиграла. Да-да, сейчас-сейчас все будет. Слава станет его целиком, полностью, бесповоротно, не просто первый жопоёбарь, а тот, кого не забудут. Должен быть секс-курс, а получится только секс-семинарчик провести.              Мирона на повороте занесло, и он чуть не впечатался в вешалку. Он ее так и не выбросил. Колченогая бессмыслица опять повалилась, перегораживая проход. Мирон попытался ее поднять, но она крепко впилась рожками в противоположную стену, царапая обои. Ну все, теперь Тиньковский влепит ему штраф за этот социальный ремонт. Федоров, уже не стараясь быть аккуратным, отодрал вешалку, оставляя новые царапины, и пихнул ее в угол. Та секунду постояла, а потом, как пьяная старшеклассница, начала медленно валиться на Мирона. Тот опять толкнул палку в угол, она качнулась и начала крениться снова. Мирон решил уложить ее на пол, чтобы избежать новых разрушений. Именно с этой вешалки началось «недоразумение». Карелин тогда чуть глаз не лишился, впрочем, не надо было бычить и в драку лезть. Хотя как потом Слава к нему робко прижимался, боялся, что оттолкнут, а его не оттолкнули, а утащили в койку.              Слава ведь не простой молодец-огурец, а фрукт экзотический со своим плохо предсказуемым, странным поведением. В этом поведении начала через все эти месяцы прослеживаться кое-какая закономерность. Инсайт был болезненный. «Чурбан безглазый», — всплыло в голове смешное ругательство откуда-то из времен русской школьной жизни. Лучше и не скажешь. Как он мог не заметить! Слава вел себя с ним нетипично для утырка-двоечника. Карелин ему очень многое прощал, всегда оказывался рядом, пытался быть полезным, помочь. Сегодняшняя беготня это только подтвердила. Слава заботился о нем с неумелой нежностью. Как сам Мирон терпеливо заботился о Маше, даже если та вредничала и была не в духе. Федорова замутило, он втянул воздух, на грудь будто камень положили. Не хватало только второй раз за сутки скорую вызывать. Он сел рядом с вешалкой, вцепившись начинающей неметь рукой в рог. Все стало неприкрыто и ясно: Слава был влюблен в Мирона. Влюблен давно светлой, робкой, подростковой любовью. С какого момента? Да Карелин сам, скорее всего, и не знает. Не знает, что влюблен, поэтому и не может понять, что с ним происходит. В его системе координат мужик мужика ебать может, а любить — нет.              Любовь в суровых широтах Второй имперской федерации была цветком редким, через наст казенщины и сурового рынка пробивались на свет уродцы. Рыдали женщины на тысячах корпоративов под «Одиночество — сволочь», хотя вроде бы дома ждал любимка-муж. Но не случилось в их жизни того чувства, про которое писали в книжках, рассказывали со страниц журналов, показывали в фильмах. Не приехал миллионер в красном кабриолете и не увез в прекрасное далеко, даже муж в статусе жениха в окно с цветами не лазил, хотя и первый этаж, только один раз по пьяни заблевал болгарскую стенку. Нынешнее поколение же интересовала в любви половая компонента: дала — не дала, шлюха — не шлюха, пацан — не пацан. Девушки оттягивали момент первой дефлорации, чтобы не прослыть блядью, но тянуть надо было не слишком сильно: никто не хотел остаться перезрелым цветком. Секс — важная часть социальной иерархии, а не удовольствия. Встречаться можно только с тем, кто равен по статусу или выше. Слава со своими загонами — просто пятидесятидвухгерцевый кит-мутант, обреченный на одиночество. Видел ли Слава хоть одного живого гея в своей жизни? Да он даже гей-порно не смотрел. Как же он себя ненавидит за пидорство и каких усилий ему стоит каждый раз встречаться с самим собой?              Мирон в своей жизни видел счастливые гей-пары, держащиеся за ручки. Но как-то не мог примерить эту картинку на себя. Отлично, что люди всех рас, гендеров и размеров могут вступать в добровольные половые связи. Некоторые вроде даже практикуют свободные отношения, мол, трахайся с кем хочешь. Прикольно. Но совместную жизнь Мирон представлял только с девушкой, причем не абы какой, а чтобы сердце замирало и хуй стоял всегда, ну и поговорить было о чем. Но геи его хотя бы не пугали.              Мирона накрыла волна физически болезненного стыда. Все это теперь было не так безобидно: трахнулись-разбежались. Одно дело, когда ты ебешь красотку, пусть и свою студентку, но она из серии «дорогу знаю, секс люблю», пусть и неумелая, не всегда нежная, но никто никому ничего не должен. А другое дело, когда ты почти по пьяни трахнул милашку, а она, оказалось, по тебе сохла, хранила твою фотографию под подушкой и писала кривоватые стихи. Получается, ты ей воспользовался. Да, можно сказать, сама дура виновата. Но из двух девушек какую вы выберете? Окей, если вы садист, Дон Жуан или Кьеркегор, возможно, вам понравится трахнуть вторую, но большинство предпочтет первую. А Слава ведь не девушка. Ему же даже поплакаться некому — не поймут. Он даже сам себя пожалеть не может. Мирон должен был пресечь все в зародыше, еще в деревяшках: дать Славе такого леща, чтобы морду перекособочило. Не целовать его, тем более не ебать дважды, отправить в долгое пешее путешествие. Мирон поднялся и побрел обратно в комнату. Член еще стоял, чистая механика, но задор пропал. На секунду он даже испугался: ком одеяла на кровати и тишина. Потом дошло, отогнул уголок. Слава лежал, зажмурившись, на лбу и над верхней губой собирался пот.              — Ушел Тиньковский? — спросил Карелин очень тихо.              — Нет, на кухне чашки описывает, — громко ответил Федоров. — Ушел, конечно. Вернее, ушла. Соседка приходила.              Слава покрутился, вылезая из одеяла, больная нога и связанные руки сильно ограничивали движения. Карелин тянулся к нему как мог, всем телом. Слава домариновался. Взгляд у него уже знакомо поплыл, он уже не стеснялся, пытался ласкаться и ластиться. Мирон вздохнул, как вздыхают люди, которым предстоит сделать что-то неприятное, но крайне необходимое, сел на диван. Карелин закрутился рядом с грацией червяка. Мирону пришлось его тянуть на себя и класть голову себе на колени. После секундного колебания полез рукой в взопревшее нутро трусов. Надо было хотя бы ладонь чем-то смочить, но и так сойдет.              Мирон стал почти Цезарем: тянул шарф посильнее, дрочил чужой член, превозмогал отвращение к процессу и к самому себе. Слава сначала протестующе завозился, видимо, надеялся на что-то более утонченное. Потом затих: то ли Мирон его сильно придушил, то ли кончить все-таки хотелось сильнее, а может быть, надеялся на второй или третий заход. Мирону эти полторы или две минуты показались вечностью. Почти в финале Слава распахнул глаза, закинул голову назад, насколько это позволял шарф, и приоткрыл рот. Заставить себя поцеловать его Федоров не смог. А еще пять минут назад это было так легко, сейчас эта мокрая щель c зубками вызывала только отвращение. Слава изгибался требовательно, пришлось все-таки наклониться и клюнуть губами в лоб. Слава кончил. Мирон отпустил концы шарфа, ослабил петлю, спихнул Карелина с колен и поспешил в ванную. Чужая сперма как будто жгла кожу. Мирону было все равно, что там со Славой, не унесся ли он в сабспейс, не повредил ли что-нибудь, не нужна ли ему забота или поддержка.              Мирон отмывал руки с остервенением хирурга, была мысль свалить из квартиры, только вот джинсы сохли на батарее, а запасные были в комнате. Мерзость, какая мерзость. Он хорошенько прополоскал рот, долго вытирал руки, каждый палец. Хотелось вернуться в спальню и холодно сказать: «Что ты тут за сопли устроил? Я с тобой секса хотел, а ты пидорасню развел. Придумал, дурак, себе прекрасную даму с членом. Нюня. Идиот. Пидор гнойный. Уходи, выметайся! Влюбленный чистильщик бассейнов». Нельзя, нельзя так. Слава или в морду ему даст, или что похуже учудит. Судя по тому, как Карелин в каждой третьей тираде Мирона видел намек на самоубийства, он сам был не чужд этим мыслям. Зачем, блядь, только все нормально стало получаться. Оказывается, он слона в комнате не увидел. Мамонта, блядь, хабаровского. Всем от Гены до Беллы было очевидно, что Слава неровно дышит к Федорову. Только никто не мог предположить, насколько неровно. Это было неприятно, мерзко и липко. Мирон вдохнул и выдохнул. Образы, которые Мирон еще несколько минут назад сладострастно лелеял в своих фантазиях, теперь выглядели дешевой, отвратительной порнографией. Как будто он дрочил на чужое изнасилование. Но все же было по согласию? Мирон-то не хотел быть объектом чужих пидорских чувств. Его никто не спрашивал, хочет он, чтобы его Слава любил, или нет. Это было раздражающе неуместно. Почему? Он думать об это не хотел. Потому.              Мирон вернулся на кухню. Привычно намешал себе кофе, глотнул, вылил в раковину. Сердце и так колотилось где-то в горле. В коридоре послышалось шарканье. Слава в спущенных джинсах и с висящим наружу членом вышел к кухонной двери. Шарф все еще был довольно плотно замотан на шее. Ах да, у него же руки связаны.              — Вы чего тут? — Слава начал неуверенно.              На Мирона накатила тошнота, не сартровское метафизическое отвращение к миру, а вполне себе реальное желание блевануть, уже второй раз за день. Он вытащил мусорное ведро из-под раковины. Несколько позывов, но его чудом не вырвало. Полилась горькая слюна. Мирон зажмурился. Перед глазами пошли цветные круги.              — Вы виагру, что ли, съели? — спросил Слава тревожным, в его случае почти нежным голосом. Теперь-то было слышно. Главные были интонации, а не слова. Мирон не хотел ни снисхождения, ни поклонения. Просто ебаться, чтобы никто до него не доебывался. Но и в этом ему было отказано. На, хрясь, получай в морду влюбленного пидора. Разбирайся с ним. Аккуратно. Надо не взорвать это минное поле к херам. Послезавтра его уже тут не будет. Мирон сплюнул накопившуюся слюну в ведро.              — Ты был прав. Не стоило мне чай пить.              — Опять давление? — Карелин подшаркал ближе, член качнулся из стороны в сторону.              «Блин, у него же руки связаны, а лезет помогать, переживает, мистер Заботушка». Мирон поднялся, опершись о раковину.              — Все нормально.              Как это недоразумение рода человеческого, полуголое, почти оттраханное во все дыры, умудряется в этих обстоятельствах все равно над ним… Над ним что? Доминировать? Не то. Проявлять внимание? Любить? У Мирона в животе стало склизко. Слава для него был всего лишь объектом желания, почти безымянной дыркой, игрушкой, приключением, скрасившим ему усть-рыбинскую каторгу. В Москве он через месяц не вспомнит его лица. А кто он для Славы? Карелин ведь его… Опять замутило. Он сплюнул уже в раковину. Любил его, видел в Мироне что-то, чего в нем и в помине не было. Мать его, благоговел! Хорошо, что Слава не догадался, что он тот самый Окси. Бедное сердечко пэтэушника вообще не выдержало бы и разорвалось от переполняющих его чувств. Тогда бы Слава с него не слез: ебля и разговоры про поэзию.              Мирону не хотелось делиться. Он и так отдирал от себя стихи. Отдавал, швыряя в лицо. Он отдавал себе отчет, что его не будут любить. Поклонение толпы ему не светит. Он найдет отклик среди небольшого круга энтузиастов-единомышленников, таких же социальных неудачников. Его судьба быть человеком из подполья, чей голос еле слышен. Но Мирон был готов к этому, да в будущем всех ждет только одно — смерть, но это не значит, что не надо пытаться. Надо! Задавать себе вопросы, искать на них ответы и разрешать для себя парадоксы. С любовью все было сложнее. Иногда она становилась катализатором движения вверх, но чаще — ингибитором, ты начинал вязнуть в другом человеке. Проваливался в бытовуху. Да и, честно, надоело приносить себя всего кому-то, это не рационально. Ведь все эти танцы с бубнами для чего? Для хорошей ебли. А если хочется секса, то зачем весь этот социальный огород? Пресловутое чувство принадлежности? Мирон хотел быть частью, но не другого человека, нет, верить, что кто-то может заменить тебе целый мир, — это утопия. Его манило, как к пропасти, к чему-то большему: к общему делу, чему-то сложному, интересному, всеобъемлющему. Он не видел себя ни революционером, ни селебрети, но кем-то, кто запустит круговорот движухи. Для этого надо было лишь расправить крылья, размахнуться и… не влететь в очередную клетку.              — Вы мне руки развяжете, а то как я скорую вызову? — сказал Карелин.              У Мирона пальцы тряслись, когда он пытался развязать ремень. Узлы не поддавались. Пришлось браться за нож. Псевдокожа разошлась волокнами и наконец поддалась. Слава задвигал пальцами быстро-быстро, начал тереть кисти. Следы от ремня остались глубокие. О чем он только думал, когда позволял себя так вязать? «О тебе, Мирош, он думал, какой ты классный».              — Джинсы, — Мирон показал рукой на область паха. Слава подтянул штаны за штрипки, убрал наконец-то член.              — У вас тонометр есть?              — Все нормально, правда. Я тут просто понял, — Мирон замолчал. Швырнуть Славе признание «Я знаю о твоих чувствах» он не мог. Это было слишком жестоко, он и так уже по нему несколько раз танком проехался.              — Что поняли?              — Ничего, — Мирон пошел обратно в комнату. Надо найти штаны и заняться сбором вещей.              Слава шел за ним. Федоров махнул ему на диван:              — Ты посиди, маму подожди, — и надел спортивные штаны.              — А вы как же? — спросил Карелин, собирая двумя пальцами катышки с дивана. Он смотрел на Мирона, прищурившись, как врач, который пытается поставить диагноз сложному пациенту.              — Вещи буду собирать. Посмотрю хоть, сколько коробок надо будет. Как бы не пришлось такси до Питера нанимать. Может, удастся сесть на проходящий через район автобус до Москвы. Но, блин, он двенадцать часов идет. Я всю жопу отобью.              — Я не про вещи, — Слава говорил спокойно и очень размерено, как взрослый, — у вас хуй стоял, я чувствовал спиной.              «И я бы этот хуй в тебя засунул и выебал до звезд перед глазами. Ишь какой внимательный оказался. И сосать бы научил, куда бы ты делся со связанными руками», — хотел ответить Мирон. Сглотнул слюну, слова колючим комком процарапали горло. Сейчас же будет операция, отсечение. Да, много крови, зато раз и на всегда. Мразь ты, Мирон. Сейчас Слава узнает то, что знает каждая женщина Второй имперской: мужики — козлы.              — Понимаешь, Слава, — «понимаешь, Слава, я просто понял, что не имею морального права тебя ебать, потому что ты нюнчик влюбчивый», — сегодня был тяжелый день. И физически, и морально.              Слава прищурился:              — Импотенцией вы точно не страдаете.              — Я не про импотенцию, — Мирон дернул себя за мочку уха, у него иногда бывало что-то типа тиков, хотелось крутить ухо, обычно он это контролировал, но не сейчас. — Я просто подумал... Дурно все это.              — Опять, блядь, двадцать пять, вы ж про Кстово мне говорили...              Из двух зол надо выбрать меньшее. По чему ударить: по сердцу или по гордости. Мирон выбрал гордость.              — Да-да, я от своих слов не отказываюсь. Просто, столько всего случилось. Оксана в больнице, а я тут ебусь как ни в чем не бывало. Нехорошо.              У Славы заиграли желваки на лице. «Больно, очень больно, Слав, но я мог бы больнее сделать. Рассказать тебе, что срал на твою любовьку». Мирон вытащил с книжной полки несколько книг, бросил их на пол.              — Ты пойми, Слав, у нас с Оксаной все очень непросто. Сначала вроде как несерьезно было. Ну так, трахнулись и разбежались, как с тобой, но без истерик. Я в разводе, она в процессе. Жениться я ей не обещал...              — Пошла бы она за вас!              — Ты прав, может, и не пошла бы. Просто у нас с ней, — Мирон хлобыстнул на пол еще несколько книг, — любовь была. Может, и нет ее уже. Сегодня понял, что была, а я ее предал своей поездкой в Нижний. Теперь я в Москву, а ей здесь мыкаться.              Мирон на Славу не смотрел, сел на корточки, повернулся к книжному шкафу и начал сортировку: забрать-оставить-выкинуть.              — Она обо мне заботилась: блины пекла, когда я болел, уроки мои замещала. И вот теперь она, может быть, там умирает, а я тут вот это все, — Мирон обвел вокруг руками. — Знаешь, у нее мир сломался, а я живу как ни в чем не бывало.              — Перелом руки у нее, — глухо сказал Слава.              — Завтра съезжу проведаю, — сказал Мирон. Глаза на Карелина он поднять не смог.              — Браслетик ей купили?              — Браслетик?              — На вокзале, — продемонстрировал наблюдательность Карелин.              Мирон не стал говорить, что браслетик предназначался маме. Он ведь ни разу не вспомнил в поездке об Оксане, никакой вины не чувствовал, ничего ему не жало и не мешало с Бутлеровичем пить. Секса со Славой хватило с головой. Оксана заслуживала хотя бы извинений. Мирон получил то, что должна была получить она.              — Да, ей, ну я думал, мы... Помиримся после Нижнего. Теперь даже и не знаю, простит ли. Я завтра к ней в больницу собирался. Ты же там лежал, не знаешь, на каком автобусе лучше ехать?              — Который до плодбазы идет, до райцентра не надо, он там крутит по соседним деревушкам, сорок минут потратите лишних, — Карелин отчеканил как автомат.              — Спасибо, Слав, выручил, — Мирон мысленно убрал скальпель. Отрезал от себя так отрезал. В глаза как песку сыпанули, надо линзы снять. — Ты если хочешь чаю, попей. Чай-кофе. Там шоколадка в холодильнике есть, — крикнул Мирон из коридора.              Линзы перед зеркалом удалось вытащить не с первого раза. Глаза были красные, капилляры полопались. Взял с полочки капли. Отработанные за много лет движения: голову назад, оттянуть веко — раз, оттянуть второе — два. Моргнуть. Грохнула металлическая дверь. По щекам поползли излишки капель: одна, вторая, третья. Сегодня он что-то переборщил. Вытер влажные дорожки. Врач-герой провел ампутацию опухоли, вырезал из юного пациента ненужные иллюзии и призрачные надежды.              В квартире было тихо, спокойно, как в склепе Габсбургов. Мирон включил хопчик на ноутбуке. Привычный бит должен выбить все неприятные мысли из головы. К трем утра вещи были собраны. Мирон лег на тахту, расковырянный во время секса диван казался оскверненным.              Спал он плохо. Проснулся, телефон показывал семь. Если ехать навещать Оксану, то сейчас. Тиньковский ждать не будет. Мирону повезло, до больницы рано утром шла маршрутка. Водитель подождал, пока Мирон покупал цветы: пришел платеж за перевод. Он снял деньги в банкомате у вокзала и купил пять красных роз. Честно, он предпочел бы что-то менее демонстративно-пошлое, но в палатке выбор был небольшой: розы для любви (красные, белые, чайные), гвоздики для похорон и герберы для разнообразия, но они были настолько несвежими, что даже пластиковый ошейник не мог их удержать в вертикальном положении.              В центральной районной больнице Федоров никогда не был. Долго блуждал между однотипными двухэтажными корпусами, напоминавшими бараки. Наконец какая-то сердобольная старушка подсказала, где находится травматология. В корпус его, конечно, не пустили.              — Бахилы надевайте при входе, — сказала строгая охранница.              — У меня нет, — ответил Мирон.              — Голова есть, а в больницу без бахил?              — Где-нибудь можно купить? — Мирон понимал, что смирение при встрече с бюрократией — это наилучшая добродетель.              — В главном корпусе автомат.              Мирон дошел до главного корпуса — единственного симпатичного здания во всем ансамбле: особняк в стиле русский модерн с тремя круглыми башенками. Внутри была регистратура центральной поликлиники. На автомате висела потрепанная надпись «Не работает». Бахил тут точно не было еще со времен прошлого срока Прутина.              — Где можно купить бахилы? — спросил Мирон женщину с заклеенным носом.              — Поищите в мусорке использованные. Да не бойтесь, мы все так делаем. На химию поездишь — не напасешься каждый раз новые покупать.              Мирон выбрал из кучи грязных бахил наименее драную пару, вернулся в нужный корпус.              Охранница удивилась:              — Заработал автомат?              — Да.              — Странно. Паспорт.              Мирон, наученный, что во Второй имперской федерации без паспорта никуда, протянул красно-золотую имперскую корочку. Охранница долго мусолила страницы, потом села к столу и принялась заносить паспортные данные в тетрадь.              — Регистрация питерская?              — Да.              — Хм, а где работаете?              — В усть-рыбинском колледже.              — Но там не зарегистрирован?              — Нет.              Мирона убивал бюрократизм, включавший себя гремучую смесь допроса с досужими расспросами.              — Непорядок, — покачала головой охранница, но все внесла в тетрадь. — Садитесь, ждите, — протянула она Мирону паспорт. — Приемные часы с одиннадцати.              — Я тогда пойду покурю пока? — спросил Мирон.              — На территории курить нельзя, а если уйдете за территорию, то я опять вас записывать буду.              — А как вы узнаете, ушел ли я за территорию?              — Так если от вас куревом пахнуть будет, значит, выходили.              На улице пошел снег. Мирон прошелся по предбаннику. Прочитал стенд с историей больницы. Оказывается, во время Первой мировой войны купец Ольхин пожертвовал свою усадьбу под госпиталь. После окончания гражданской войны госпиталь, переходивший несколько раз из рук в руки от красных к белым, так и остался больницей. В тридцатые на месте хозяйственных помещений появлялись бараки-корпуса, а в восьмидесятые годы был построен пятиэтажный корпус. За сто лет всего пять имен главврачей — один умирал, и его место занимал другой. Почти монархия. Второй стенд был с правилами посещения больных. Мирон узнал, что надо чистить зубы зубным порошком, мыть руки «Семейным» мылом, а одежду стирать хозяйственным. Он сел на стул, привалился к стене и задремал. Проснулся Мирон, когда по ногам его чем-то ударили. Уборщица с видом терминатора двигала шваброй:              — Что расселись? Тут не вокзал.              Часы на стене показывали без пяти одиннадцать. Мирон подошел к проходной.              — Можно?              — Сейчас будет одиннадцать.              Они с охранницей пять минут следили за табло часов. Часы мигнули, показав одиннадцать часов, ноль-ноль минут и три секунды. Мирон улыбнулся и толкнул турникет.              — Паспорт, — повторила охранница.              — Так вы же уже смотрели.              — Больно вы умные все стали. Паспорт.              Мирон сунул паспорт.              — Вы к кому?              — К Ерошиной Оксане.              — А вы ей кто?              — Коллега по работе, — Мирон злился.              — Коллег не пускаем. Только родственников.              — Хорошо, я ее муж.              — Страничка в паспорте пустая.              — Я гражданский.              — Сожитель, значит. Не пущу. У нее таких сожителей, как ты, может быть куча. Нечего шляться тут.              — Да что вы себе позволяете?              — Инструкция. И голос не повышайте, молодой человек. А то я полицию вызову. Она тут скоренько приезжает.              — Пустите меня!              Уборщица ткнула его опять по ногам шваброй:              — Что встал? Место не занимай. Не видишь, люди за тобой.              В коридорчике стоял лысый как коленка мужик с татуированными руками. Он говорил по мобильному телефону:              — Жор, я тут.              Через несколько минут в коридор выхромал Жора, голова у него была перевязана, под глазами налились фингалы.              Лысый протянул ему через турникет пакет:              — Тут кура, хлеб, огурцы.              — А сиги есть?              — Ну а то.              — Сигареты нельзя! — строго прикрикнула охранница. Но Жора пошаркал обратно к палатам.              Мирон набрал Оксанин номер. Недоступен, конечно.              — А Ерошина в какой палате? — спросил Мирон охранницу.              — В третьей женской. Но я вас не пущу.              Мирон вышел из корпуса и обошел его. У черного хода курила санитарка.              — Вы Ерошину из третьей женской знаете?              — Знаю. Жить будет, — санитарка окинула Мирона оценивающим взглядом. От ее внимания не укрылись цветы.              — А она ходить может?              — Может. Что ей не ходить-то.              — Вы не могли бы ей сказать, чтобы она вышла в холл? Меня не пускают.              — Я что вам, почтальон?              Мирон достал из кармана пятьдесят рублей:              — На кофе примите, пожалуйста.              Женщина фыркнула:              — Да позову, позову. Сейчас докурю. Все равно палату мыть уборщица придет, выгнать их оттуда надо.              Мирон снова вернулся в холл. У проходной кучковались люди: счастливчиков, связанных родственными узами с больными, пускали внутрь, но по одному. Сначала мужа навестила жена, а потом к папе пустили мальчика и девочку лет десяти. «Втроем не положено! Тут не музей шляться толпами», — отрезала охранница.              Оксану Мирон узнал не сразу. Она была одета в какой-то застиранный халат-балахон, лицо усталое, измученное, постаревшее. Она была удивлена.              — Мирон?              Его не ждали. Он неловко сунул цветы поверх турникета. Оксана взяла их левой рукой, не зная, куда девать. Правая висела на перевязи.              — Тебя Валера с вещами прислал? — Оксана поморщилась, упомянув имя бывшего мужа.              — Что?              И тут Мирон только понял, что Оксана в чем попала сюда, в том и лежит. Ни вещей, ни мобильника.              — Я Валере вчера позвонила, у него ключи есть. Он сказал, что, может быть, заедет.              Мирон протянул коробочку с браслетом.              — Кольцо не возьму, — жестко ответила Оксана.              — Это браслет, финифть. Купил в извинение.              Оксана неловко сунула коробочку в карман робы-халата:              — Белла вчера аж до ординаторской дозвонилась. Она боится, что ты меня увезешь.              — А ты хочешь?              — В Москву? Не знаю. Я в Питер хочу. Жить на Фурштатской, тусить с художниками. А в Москве как-то без души все. О деньгах и о деньгах, я устала. И брак по расчету я тоже не хочу, Мирош. Я тебя не люблю, ты меня тоже. А я уже так жила, без любви. Я шампанского в голове хочу, — Оксана опустила руку с цветами, розы подметали головками пол.              — Я могу сходить купить что-нибудь, — Мирон понимал, что это прощание, и ему было жалко, что оно такое несуразное, в таком месте, вокруг снуют люди. Обидно, что в его памяти Оксана останется такой болезненно-осунувшейся.              — Зубную щетку, пасту, расческу и еще, — Оксана покраснела, — ежедневки, розовые такие.              Мирон дошел до соседней «Десяточки». Купил, что просили. Еще шоколадку, связку бананов, печенья и сырную нарезку — в больнице вряд ли хорошо кормили. Под светлые очи охранницы он не пошел, а отсчитал третье окно от угла и постучал. Оксана просунула руку в форточку.              — Я тут принес, — Мирон поднял пакет повыше.              — Спасибо. Вот, — Оксана протянула ему связку с двумя ключами. На здоровом запястье болтался финифтевый браслетик,— Вере ключи отдай, пожалуйста. Попроси ее мне вещи завезти. Она знает какие.              — Хорошо, я сегодня как раз в школу собирался.              — Закройте окно! Не май месяц! — закричали из палаты.              Мирон хотел спросить, простила ли его Оксана, но требовать от нее прощение в такой момент было бы слишком эгоистично.              Мирон долго искал остановку, заплутав в больничных зарослях. Вокруг корпусов разрослась чащоба. Маршрутка пришла, уже когда он докуривал четвертую сигарету.              До школы шел, прощаясь с каждым уголком, камешком, бараком, кустом, покосившимся забором. Не то что он хотел сохранить весь этот ужас в памяти, но его выдирали из почвы, где он уже расправил корневище, и пересаживали в московский асфальт. В Питер теперь на выходные не покатаешься. Он не олигарх на «Невском экспрессе» рассекать.              В школе было тихо. Шестой урок, только из спортзала неслись визги, наверное, сдвоенный урок у пятиклашек. Ему будет не хватать этого: провинциальность, смешанная с инновационностью. Удивительно, как он прикипел ко всему антуражу душой.              Мирон прошел к директорскому кабинету, именно там в секретарской властвовала Вера. На месте ее не было, Мирон решил передать ключи лично.              — И вот там можно сняться, на фоне знака школы, — раздался командный голос Беллы Андреевны.              В коридоре директор руководила мужчиной с фотоаппаратом, рядом стояла завуч по учебной работе и мужчина с бородкой, судя по образу и повадкам, журналист. К стене с дипломами в руках жались Гена и Слава. Гена был одет в свой синий щеголеватый костюм, Карелин — в кургузый пиджак и короткие, но слишком широкие брюки явно от другого комплекта.              — Плечи расправили, улыбнулись, — командовал фотограф.              — Дипломы, дипломы видно? — волновалась завуч.              — Вы их крупнее, крупнее, — волновалась директор.              Карелин выглядел обычно, никакого следа драм на лице. Как мог выполнял просьбы фотографа выпрямиться и одновременно «не нависать над своим другом». Слава-Славочка, нежный мальчик, заживет твое сердечко, но first cut is the deepest. Ничего, с глаз долой — из сердца вон. К Новому году все сгладится, а к весне забудется. Уедешь в Питер, новые знакомства, новые друзья, новые влюбленности. Только не влюбляйся больше в таких гандонов, найди себе хорошую нежную девушку.              Мирон не стал высовываться. Зачем лезть к прессе, нервировать администрацию? Вера вышла из директорского кабинета. Мелькнул накрытый стол. Будут потчевать журналиста, а может, какой министерский чиновник приедет?              Мирон сразу перешел к делу:              — Я был у Оксаны, она ключ передала. Просила завести ей в больницу одежду и всякое по мелочи. Наверное, мобильник, нужен.              — Муж ей сегодня завезет, — шикнула Вера. — А вы почему не на занятиях? У нас журналист ходит, а ваш седьмой «Б» бесится в коридоре. Оксана в больнице, Ларин тоже. У нас срывы и отмены. А одиннадцатые классы? Кто их к единому имперскому готовить будет? Про химию даже страшно говорить.              — Весьма сожалею. Но мне надо к Тиньковскому, сдать квартиру. Я уезжаю.              — Куда?              — В Москву, вы же знаете.              — Мирон Янович, вы остаетесь. Белла Андреевна все утро в министерство звонила. Не знаю, чем вы ее так напугали, но до тридцать первого декабря вы в Усть-Рыбинске, а потом уже в Москву.              В приемную вошла делегация с Беллой Андреевной во главе. Директорша расплылась в улыбке:              — А вот и Мирон Янович, руководитель группы. Надо было его с ребятами для газеты сфотографировать. Мирон Янович — наша гордость. Закончил Оксфорд, выиграл конкурс. Вера, позовите мальчиков.              — Не стоит, — Мирон махнул рукой. Он не понимал, что происходит. Мир опять уходил из-под ног.              — Стоит-стоит, — заворковала завуч, — Мирон Янович у нас очень скромный.              Журналист рассматривал Мирона с интересом. Магия слова «Оксфорд» работала бесперебойно. Вера выбежала в коридор, фотограф пошел обратно к стенду. Белла наклонилась к Мирону:              — Два месяца форы я вам выбила, как и просили, а дальше, увы, не в моей власти. Так что на вторую четверть вы у нас. Надеюсь, вы рады?              Мирон не знал. Он чувствовал себя уже почти новым, обнуленным, принявшим неизбежное, готовым к переменам, но теперь перемены откладывались. Ему придется вести себя по-старому там, где по-старому больше нельзя.              — Мирон Янович, Мирон Янович, вставайте к ребяткам, — ласковым голосом сказала завуч.              Мирона поставили к стенке. Щелкнул затвор. Раз-два-три, улыбаемся!