The Black Rose Season

Меня тошнит так сильно, что кажется, что я скоро выблюю свой желудок. От мысленного образа меня выворачивает ещё сильнее, пока в мои уши врезается настойчивый стук в дверь кабинки. — Моя очередь! — Ага, хорошо, — отвечаю я и пытаюсь встать на ноги. Мир кружится, потому что у меня худшее похмелье, которое когда-либо было известно человеку. Я спускаю воду и вываливаюсь из кабинки. Мне слишком плохо даже для того, чтобы ухмыльнуться, потому что это Брендон Ури врывается в кабинку, прижимая ладонь ко рту. За ним захлопывается дверь, и я склоняюсь над раковиной. Всё туалеты на нашем коридоре заняты этим утром. Кто-то подмешал что-то мерзкое в чашу с пуншем, и половину дома Сигм сейчас рвет. Сейчас раннее утро, но, кажется, всех не слишком расстраивает эта ситуация. Во всяком случае, здесь по-прежнему присутствует то самое чувство братства и атмосфера «Как весело, у нас рвота!» После церемонии вчера вечером, Сигмы сделали так, как велел им Патрик: они начали праздновать. Включая меня. Так что большинство из событий расплывчаты, но я помню танцы, стрикинг* (хотя я в этом не участвовал), и распевание чертовски ужасного караоке с Сиски. Я вернулся в комнату ранним утром, прежде чем рухнул на кровать. Алкоголь делает меня возбужденным, и прошлая ночь не стала исключением, но я держал свои руки при себе, как хороший мальчик. Хотя, когда я проснулся, одна рука была у меня в боксерах, поэтому я подозреваю, что я пытался подрочить перед сном, но где-то между делом потерял сознание. Может быть, я пытался подрочить во сне? В любом случае, попытка провалилась, и я проснулся с подбирающимся к горлу вчерашним ликером. Я слышу рвотные звуки, когда мою свои руки. Надеюсь, это Брендон. Мне нужен душ. Больше невозможно его избегать, потому что я становлюсь отвратительным. Но этим утром душевые заняты, поэтому я буду ждать, пока всё не утихнет. Я возвращаюсь в нашу комнату и забираюсь под одеяло, закрываю глаза и мягко поглаживаю свой живот. Быть Сигмой намного сложнее, чем можно подумать. Брендон возвращается, падает на свою кровать и стонет. Мне хочется отпустить хромую шуточку, потому что мы с ним в одной лодке. Но я ничего не говорю, потому что Брендон все ещё меня ненавидит. Я тоже его ненавижу. Правда ненавижу! Я наблюдаю за Брендоном в его постели, он трет свои глаза, как будто у него кружится голова. Я отвожу взгляд и вздыхаю. Даже смешно, как мало я его ненавижу. Я никогда не был человеком, способным долго обижаться. Я снова надеюсь что мы станем друзьями, или, по крайней мере, товарищами, а если нет, то, возможно, станем друг другу приятны. — Я слышал, что Спенсер и Сиски подмешали что-то в пунш, — говорит Брендон. Я снова смотрю на него, и вижу, что он за мной наблюдает. — Да? — Ага. — Как мило. — Очень, — соглашается Брендон. — Ты точно знаешь, как выбирать себе друзей. Конечно, как же я об этом не подумал? Брендон завел этот разговор не потому, что хотел поговорить; он просто хотел меня уколоть. Естественно, чего ещё ожидать от моего брата, моего соседа по комнате, единственного и неповторимого Брендона Ури? — Я тут сделал одно наблюдение, — говорю я ему в ответ. — Только одно? — саркастически спрашивает он. — Ты всем нравишься, Брендон, — говорю я ему, и это правда. Я снова перевожу взгляд на потолок и говорю: — Но у тебя мало друзей. Это тоже правда. Он нравится всем, Брендон очаровательный и остроумный. Возможно, в его телефоне три сотни номеров, ведь он один из таких парней. Ему всегда есть с кем пойти на ланч, есть с кем сходить в кино. Но если он влипнет в какое-нибудь дерьмо и ему понадобится помощь, ему будет не к кому обратиться. Так что, да, может быть, я был в той же ситуации несколько недель назад, и, может быть, Спенсер — бывший преследователь, но знаете что? Если бы я кого-то убил, то Спенсер прибежал бы с двумя лопатами наготове. И я сделал бы то же самое для него, главным образом потому, что я знаю, что он сделал бы это для меня. И Уильям, я с ним тоже очень сблизился, поэтому могу сказать, что сейчас у меня есть два настоящих друга, и их больше, чем у Брендона. Сначала я думаю, что Брендон слишком растерян, чтобы сказать что-то в ответ. Но потом я понимаю, что он просто уснул.

***

После этого, мы начинаем друг друга избегать. Это довольно просто: он идет в факультет музыки, потому что там есть музыкальный зал, в котором он может практиковаться. В нашей комнате у него стоит акустическая гитара, но, видимо, это не единственный его инструмент, а скорее пятый. Если он дома, ну, я могу пойти в библиотеку, учебную или общую комнату, или даже в комнату Спенсера. На самом деле, мы видимся не слишком часто. В воскресенье я иду на верхний этаж, чтобы посетить «Воскресенья Сонетов» Уильяма, которые проходят в его комнате. Серьезно, он, блять, надо мной не шутил, когда об этом говорил. По какой-то безумной причине Спенсер тоже здесь, хотя он изучает политику.  — Я тайный фанат Шекспира, — говорит он конфиденциальным тоном, когда я его об этом спрашиваю. — Был королем я только в сновиденье! Меня лишило трона пробужденье! — Восемьдесят седьмой сонет, верно? — спрашиваю я, и Спенсер нетерпеливо кивает. — Народ, давайте начнем! — с энтузиазмом призывает нас Уильям. Нас шестеро: три студента литературного факультета, два с писательского мастерства и, ну, в общем, Спенсер. Комната Уильяма такого же размера, как и наша с Брендоном, если не учитывать того, что он живет здесь один. У него есть диван и кофейный столик, и мы сидим на полу вокруг него. Также, здесь есть дверь в его собственную ванную комнату, и мне интересно, позволит ли Уильям мне воспользоваться его душем, вместо ужасного общего. Я по-прежнему воняю. — Я написал этот сонет о моей девушке, и, типа, о том, как я её ценю и прочее, — говорит один из парней низким громким голосом. Он чешет свой нос и читает его вслух. Мы аплодируем и переходим к следующему. Кажется, по сонету в неделю от каждого, и потом мы обсуждаем их и анализируем. Также, мы читаем сонеты известных авторов, и это весело. После этого, Спенсер и я проводим время с Уильямом в его комнате. Мы сидим на диване, и я решаю немного разведать. Они разговаривают о чем-то совершенно ином, когда я спрашиваю: — Вы когда-нибудь слышали о тайном обществе Сигмы Хи Беты? Они оба замолкают и смотрят на меня. — О чём? — спрашивает Спенсер. — О тайном обществе, — повторяю я. Уильям улыбается. — Это просто старая легенда, брат. — Сиски грезит к нему присоединиться, — говорит Спенсер, и это, по крайней мере, дает мне более широкое представление о возможном существовании общества. Я вспоминаю, что Сиски говорил об этом ещё на неделе набора. — Раз так, тогда чем такое общество, как это, должно заниматься? — бросает вызов Уильям, откинувшись на спинку стула, который он подкатил к кофейному столику. — Ага, — соглашается Спенсер и задумывается. — Они должны заниматься чем-то тайным, не так ли? Типа, они знают, в чем смысл жизни. Или секрет вечной жизни! — Ты хочешь сказать, что тайное общество Сигм охраняет какой-то секрет, способный изменить мир, и которым хочет завладеть каждый? — ухмыляется Уильям. — Значит вы ничего не слышали? — перебиваю я. — Нет, — говорит Спенсер. — Я тоже, — говорит Уильям. — Я Сигма уже больше двух лет. Не слышал о нем ни черта, так что я не верю, что оно существует. Почему ты спрашиваешь? Я невинно пожимаю плечами. — Просто слухи, знаешь. Просто любопытно. — Тем не менее, это было бы круто, — мечтательно говорит Спенсер. — Может быть, нам стоит организовать наше собственное тайное общество, типа, нам троим! — Или «Воскресенья Сонетов» могут уйти в подполье, — предлагает Уильям. — Да, может быть, — задумчиво кивает Спенсер. — Имейте в виду, если бы я был членом тайного общества Сигм, я бы говорил, что его не существует, — говорит он и смотрит на Уильяма с подозрением. — О, ага, — дерзко говорит Уильям. — Если бы я был его членом, то я бы не сказал вам двоим. — Ну, я тоже, — бросает вызов Спенсер и скрещивает свои руки. Я лишь смеюсь и меняю тему разговора. В конце концов, я ухожу, чтобы начать работу над статьей, которую мне нужно написать, но перед этим я останавливаюсь в комнате Спенсера и Сиски, чтобы перекинуться парой слов с моим собратом-новичком. Я краток и мил, говорю Сиски, что если он когда-нибудь услышит что-то о тайном обществе, он должен обязательно мне всё рассказать. Сиски уверен в себе и говорит, что станет лидером тайного общества ещё до того, как закончится этот год. — Держи меня в курсе, ладно? — прошу я. — Можешь на меня рассчитывать, брат! — говорит он мне. Я думаю, что достиг некоторого прогресса, когда возвращаюсь в нашу комнату. Она пустая, и это радует, поэтому я принимаюсь за работу. Я заканчиваю только после десяти. Я знаю, что должен сейчас сделать, но от этого оно не становится приятнее. Сейчас воскресный вечер, и пришло время... принять душ. От меня пахнет потом, немного блевотиной, а мои волосы жирные и отвратительные. Я жду, пока весь дом не затихнет, прежде чем, наконец, беру полотенце с принадлежностями и прокрадываюсь в душевую. Когда я вхожу, свет не горит, и я вздыхаю с облегчением. Может «братья» и хотят надраивать себя перед всем миром, но я не эксгибиционист. Я оставляю полотенце на крючке у двери и осторожно снимаю пижаму. Я насчитываю десять душевых, по пять на каждой стороне. На двери нет замка, и от этого мне не по себе, потому что кто-нибудь может войти. Я решаю мыться быстро и тщательно, и выбираю душ где-то посередине. Я не мылся неделю. Я такой омерзительный. Ладно, действую оперативно и тщательно. Вода теплая, это хорошо; по крайней мере, похоже, что трубы в этом доме работают. По моему телу стекает вода, и я глубоко и удовлетворенно вздыхаю. Я выключаю воду и намыливаю свои волосы. Иногда нет ничего лучше, чем приятный, расслабляющий душ. Я только-только начинаю намыливаться гелем для душа, как дверь открывается. Я застываю под душем с голым задом. Дерьмо. Я поворачиваю голову на полдюйма, вижу дверь и, к моему ужасу, понимаю, что вошел Джон Уолкер. Он выглядит абсолютно естественно. — Привет, брат, — приветствует он меня. На его бедрах полотенце, и это всё. Нет, подождите, полотенца уже нет, Джон голыйголыйголый. Мой взгляд быстро падает обратно на плитку. — О, привет. Брат, — отвечаю я, и мой голос звучит странно высоко. Короткое резюме о Джоне Уолкере: он казначей Сигмы Хи Беты, один из верхушки. Студент-ветеринар на четвертом курсе, видимо мечтает открыть собственный приют для животных. Он кажется довольно скучным парнем и, если не возражаете, очень тугим. И кроме того, он как и я работает на Пита Вентца. Не то что бы Пит или Джон говорили об этом вслух, но я догадался сам. Джон — подлый маленький шпион, и я подумал, что мне стоит спросить его о работе на Пита, но душевая кажется не слишком подходящим для этого местом. Особенно когда мы оба голые.  Джон встает под душ рядом с моим. Он включает воду, смотрит на меня и говорит: — Можно взять твой шампунь? — Ох, да. Эм, держи, — говорю я и передаю ему бутылку. Я продолжаю намыливать гелем для душа свои подмышки, теперь мои движения медленные и неуверенные. Из девяти свободных душей он выбирает тот, что рядом со мной. И почему он такой голый? Я включаю воду и начинаю смывать с себя химикаты. Но чтобы от них избавиться, мне нужно прикасаться к себе руками и, эм, я не могу себя трогать, когда рядом со мной стоит парень. То есть, если бы я спал с Джоном, то я бы не возражал, я уверен, но он совершенно мне незнаком. Я не хочу мыть свои яйца, пока он тут стоит и смотрит. Он смотрит? Кажется, он не смотрит- о Господи, что это за херня? Мой взгляд падает на плитку передо мной, и я замираю во второй раз. Я делаю два глубоких вдоха, снова смотрю, и, ох, святое дерьмо, матерь божья. Джон принимает душ, конечно же, голый, но, эм, у всех парней стоит, когда они моются? И, ох, срань господня, он огромный. Никому не нужен такой большой член. Я, в смысле, наверное хорошо, когда у тебя такой... о Господи, прекрати пялиться. Не смотри на него. Как я могу на него не смотреть? Как я вообще могу это упустить? Длина как в порно, толщина просто нереальная, и он смотрит прямо на меня! Он, он смотрит на меня, как будто я жду, что он заговорит или что-то в этом роде. О Господи, насколько это неловко? — Ты в порядке? — спрашивает Джон и поворачивается ко мне. Он поворачивается ко мне лицом, и теперь эта, эта штука указывает на меня. — Э-э. Да. Нормально. Просто... большой. Большая! Большая усталость! Я просто устал, — отвечаю я, заикаясь. — Всё в порядке, ты можешь его потрогать, — говорит мне Джон, склонив голову в бок. — Ч-что? — спрашиваю я, пока его член продолжает на меня указывать. — Ты можешь его потрогать, — повторяет он и кивает на свою эрекцию. Мои глаза практически выпадают из головы. — О, это совсем, совсем не обязательно! — говорю я, испуганно смеясь. — То есть, спасибо, я польщен, типа, я- я правда хочу, но я только что вспомнил, что у меня ещё много работы, — путано говорю я, быстро выключая воду и отступая от Джона.  Джон кладет руки на бедра, вскидывая бровь. По нему всё ещё стекает вода, и, на самом деле, он выглядит очень горячо, не говоря уже о нём. И он все ещё жив и здоров, и такой огромный, но я не из таких парней. Я пячусь к двери, почему-то убежденный в том, что, если повернусь спиной к Джону, его член тут же окажется в моей заднице. Я добираюсь до своего полотенца и торопливо обматываю его вокруг талии, я держу комок из своей одежды в руках, и с меня капает вода.  — Ну, пока! — говорю я Джону, и мой голос похож на голос двенадцатилетней девочки. После этого я быстро выхожу в коридор и захлопываю дверь. Я стою, тяжело дыша, будто пробежал милю, и в ужасе пялюсь на дверь.  Это только что случилось? Я убегаю, и мне не стыдно в этом признаться. Я бегу по коридору обратно в свою комнату. Я спотыкаюсь, на всякий случай запирая за собой дверь, если вдруг Джон и его член решат отправиться за мной, или что-то в этом роде. — Что, чёрт возьми, с тобой произошло? Я подпрыгиваю, оглядываясь на кровать Брендона, где с гитарой на коленях сидит мой сосед. Должно быть, он вернулся, когда я был в душе. Я оцениваю ситуацию: я, почти голый и смущенный, как потерянный щенок, и Брендон, полностью одетый, смотрящий на меня из-под поднятых бровей. — Я- я ходил в душ, — заикаюсь я, сжимая свою пижаму и полотенце, которым низко обернута моя талия. — Я вижу, — комментирует Брендон, его пальцы перебирают струны, когда он на меня смотрит. — Ты всегда прибегаешь из душа, даже не вытираясь? — Нет. Не всегда, — говорю я, по прежнему стоя у двери и пытаясь не думать о... о... — Можешь мне рассказать. Мы же братья, верно? — ухмыляется Брендон, в его тоне слышится явный сарказм. Я моргаю на него и, наконец, выговариваю одно слово: — Джон. Брендон заливается смехом, откладывая гитару в сторону. Он подходит ко мне и кладет руку на моё плечо. — Райан, это нормально, я знаю, что тебе немного завидно, но ты по прежнему мужчина, — уверяет он меня, в его глазах насмешка. — Что, прости? — отчаянно спрашиваю я. Брендон снова смеётся, подходит к своему стулу и садится. Мое плечо горит в том месте, к которому он прикоснулся. Он откидывается назад и смотрит на меня в упор. — Ты же знаешь, что у Джона есть собственная ванная комната. У него одна из больших комнат наверху, поэтому у него есть собственный душ. Но Джон, кажется, по-прежнему предпочитает пользоваться общим. — Почему, блять, он это делает? — Чтобы показать свой член? — предполагает Брендон. — Посмотреть на обнаженных мужиков? Чтобы смириться с его, эм- таким очевидным интересом к людям своего пола? Чтобы пугать таких новичков как ты? Наверно, всё вышесказанное. — Он... он сказал мне, что я могу его потрогать. Брендон снова заливается смехом. — Больной ублюдок, — комментирует он, но, похоже, всё это его только забавляет. Что в этом забавного? Меня напугали на всю жизнь. Я больше никогда не захочу мыться в этом доме. Мне не нужно быть чистым, и мне не нужно, чтобы одноглазый змей Джона в меня тыкал! — Вы все конченые, — бормочу я и подхожу к своей кровати. Я сажусь и прижимаю к себе пижаму, ткань пропитывается водой. Теперь я получистый, но очень встревоженный. — Вообще-то, откуда ты знаешь, как выглядит... его орган? — спрашиваю я и смотрю на Брендона осуждающим взглядом.  — О, я и Джон, мы трахались, — сообщает мне Брендон. — Ч-что? — спрашиваю я, уверенный, что побледнел ещё больше. — Боже, я шучу, — закатывает глаза Брендон. — Ты что, ревнуешь? — Нет! — быстро отвечаю я, и борюсь с пламенем ярости, которое сожгло мои внутренности буквально секунду назад. — Ревную? Тебя? — слабо смеюсь я. — Ты меня хочешь, Росс, — ухмыляется Брендон.  — Пфф-ф! — произношу я, быстро отворачиваясь, чтобы скрыть румянец на своих щеках.  Брендон усмехается. — Так грустно видеть такое отрицание, Росс. — Дохуя хочешь, — бормочу я, прежде чем выйти из комнаты, чтобы переодеться в туалете. Я остаюсь там ненадолго, чтобы прекратить смущаться из-за члена Джона и замечаний Брендона. Когда я захожу в нашу комнату, Брендон сидит за столом и занимается. За его ухом карандаш, перед ним лежат листы с нотами, и когда я возвращаюсь, он меня игнорирует. Наверно, он думает, что уже достаточно поиздевался надо мной сегодня. Он делает пометки, вносит корректировки, и мне бы хотелось уметь читать ноты. Но как только я сажусь на свою кровать спиной к стене и с книгой стихов в руках, я снова смотрю на Брендона. — Что это на тебе надето? — хмурюсь я. Он был одет в это и раньше, но я был слишком потрясен, чтобы заметить. — Это называется одеждой, — рассеянно отвечает он, не отрываясь от своей работы. — Нет, ты... на тебе футболка моей старшей школы. Брендон фыркает. — Чувак, поверь, я бы не стал носить твою одежду, — отвечает он, доставая карандаш из-за уха и царапая им что-то на бумаге. — Нет, то есть, это не моя футболка, а моя старшая школа, — объясняю я, прежде чем до меня доходит. Мой рот открывается от удивления. — Подожди... мы учились в одной школе? В конце концов, Брендон поворачивается на своём стуле в мою сторону, откидывается назад и глубоко вздыхает. Его лицо ничего не выражает. — Разве? — Ну, я- я имею в виду, если, если это твоя старшая школа... Я тоже учился там, чувак, — говорю я, в полном недоумении. — Ты, наверно, был на год меня младше! — заключаю я, и мой мозг пытается разворошить все мои школьные воспоминания. — Ага. Мир тесен, — пожимает плечами Брендон. Он совсем не кажется заинтригованным или потрясенным. — Это так странно! Я тебя не помню, я... я имею в виду, что мы, наверное, друг друга видели, ну, например, в коридорах или в кафетерии, знаешь? Но я не помню, чтобы я тебя видел! Ты потом перевелся, или...? — Нет. Я провел там все четыре года, — говорит мне Брендон. Это более чем странно. Почему я не могу его вспомнить? Когда Брендон пришел в Swan в прошлом году, я помню, что он приглянулся мне в первую же неделю, когда я впервые его увидел. Вернее, абсолютно без стыда оценил его задницу, и он ходил со мной в одну школу? Я был слеп? — Ты совсем меня не помнишь? — спрашиваю я, нахмурившись.  — Хмм... — говорит Брендон и задумывается на секунду или две. — Нет... я так не думаю. Извини. Я робко усмехаюсь. — Не удивительно. — В смысле? — Я был не самым общительным ребенком. Ты был одним из популярных парней, верно? — улыбаюсь я ему. — Ну, мы так себя не называли, но... — пожимает плечами Брендон. — Ага, представляю, — говорю я ему. Я думаю, что для людей школа становится одним из двух: раем или адом. Среднего не дано. Брендон, безоговорочно, был в раю. С его внешностью и социальными навыками это легко, не говоря уже о том, что он учится в университете Swan, а это значит, что у него были высокие оценки. Он был идеальным ребенком. Для меня, школа была адом. Я был отличником, как-то раз получил четыре с плюсом и у меня случился инфаркт. Но я был одиноким, и у меня совершенно не было друзей. Я был озлобленным подростком. Я не нравился этому миру, так что он катился к черту, вместе с моими сверстниками и учителями, которым я тоже не нравился. Само собой, я хотел влиться в общество, но вместо этого я всегда хандрил, возмущался и много думал, скрываясь за толстыми книгами.  Я вылез из панциря в университете. Ну, по крайней мере, немного, потому что в большинстве своем я все тот же ребенок, каким и был. — Тебе преподавал английский мистер Оуэнс? — спрашиваю я, и Брендон кивает. — Это абсурдно! То есть, у нас были одни и те же учителя. Мы знали одних и тех же людей, и сейчас живем в одной комнате, и мы даже не знали, что у нас есть такая... такая связь! — объясняю я, потому что думаю, что это довольно круто. — Да, ну, как я уже говорил, мир тесен. — Брендон пожимает плечами и возвращается к своей работе. Моя улыбка исчезает, и я вздыхаю. Мне не справиться с Брендоном, ведь так? Я пытался, я действительно пытался с ним поладить, а сейчас, когда у нас неожиданно появилось что-то общее, Брендону глубоко всё равно. Я открываю книгу и начинаю читать, изо всех сил стараясь не чувствовать разочарование. Когда я перешел от желания понравится Брендону ради своей работы, к желанию понравиться ему ради себя?