The Black Rose Season

Спенсер бьет по тормозам, и Порше резко останавливается. Костяшки моих пальцев белые после целого часа стискивания ручки его спортивного автомобиля, пока мы ехали от кампуса загород на Уикенд Джентльменов. — Вот мы и на месте, — радостно улыбается Спенсер. Я перевожу дух и расслабляю свои пальцы, от чего они начинают болеть. Здорово, что я узнаю Спенсера ближе: ему нравится ездить со скоростью девяносто миль в час загородом. Машине всё равно, когда она ревёт двигателем, а деревья пролетают мимо, но мне — нет. Я хочу умереть в старости, а не в 20 лет. Спенсер глушит двигатель и выходит. Лишь теперь я смотрю где мы, черт возьми, находимся. Я помню, что мы заехали в ворота какого-то поместья несколько миль назад, а сейчас мы, кажется, достигли его центра. Я выхожу из машины, закидываю свой рюкзак на плечо и поднимаю взгляд. О. Ладно. Я стою напротив великолепного белого особняка. Он трехэтажный, но меньше, чем дом Сигм, по крайней мере, на первый взгляд. По лестнице быстро спускается какой-то мужчина, и Спенсер останавливается рядом со мной, также восхищаясь видом. — Рад вернуться сюда снова, — задумчиво говорит он. — Добрый день, господа! — говорит приблизившийся к нам мужчина, и Спенсер автоматически бросает ему ключи от Порше. — Благодарю вас, сэр, — говорит он с поклоном. Лакей. Я удивленно смотрю как он подходит к машине и садится внутрь. Спенсер кажется уверенным, что его машина в хороших руках, и идет к особняку. Я следую за ним, пытаясь приспособится к ещё одной новой среде. На верху лестницы стоит ещё один мужчина, открывающий нам двери со словами: — Добрый день, господа! О. А я говорил, что у этих слуг шикарный английский акцент? Мы заходим в дорого обставленный холл. В отличие от дома Сигм, который кажется голым, но внушительным благодаря массивным структурам, этот дом декорирован с особым вниманием к деталям. Обои с цветочным узором, занавески, вазы, светлое дерево, белый и бежевый, слоновая кость и лазурь... ладно, ничего себе. Я точно провожу со Спенсером слишком много времени. Патрик и Джон, похоже, как всегда всем руководят, стоя в прихожей с клипбордами, и с их помощью направляя Сигм направо и налево. — Спенсер и Райан! — приветствует нас Патрик, и я сразу замечаю, что он говорит без акцента. Спасибо, Господи. — Хорошо, значит здесь почти все! — улыбается он, отмечая что-то в своем списке. Джон, по-видимому, отвечает за размещение в комнатах и здесь тоже, он смотрит в свой клипборд и говорит: — Да, хорошо... Райан и Спенсер. Заселяетесь в комнату рядом с моей и Гейба, как ни странно. Верхний этаж, ваш слуга вас проводит. — Он кивает в сторону высокого худого слуги, очаровательно улыбающегося нам. — Спасибо, бро, — счастливо улыбается Спенсер. — Обращайтесь, — отвечает Джон. — У вас есть время, чтобы обустроиться, но имейте в виду, что мы начинаем в шесть, так что не опаздывайте. Джон улыбается Спенсеру куда более искренне, чем мне. Черт, да он более искренен с любым, кто не я, даже с Сиски. Я действительно не понимаю почему, ведь мы оба в одной лодке, будучи маленькими сучками Пита Вентца. — Эй, эм, Брендон уже приехал? — спрашиваю я, и Патрик с Джоном кивают. — Вы уже помирились? — спрашивает меня Патрик. Можно и так сказать. — Да. Мы сдружились. А в какой он комнате? Джон снова проверяет свой клипборд. — Он на втором этаже, восточное крыло, с Чизом. Я продолжаю смотреть на Джона и он говорит: — Здесь комнаты без номеров. — О. Хорошо... всё равно скоро увидимся. Наш слуга делает шаг вперед и говорит: — Гай Рипли к вашим услугам, сэр! Надеюсь, что наше маленькое поместье пришлось вам по вкусу! Позвольте мне помочь вам донести ваши вещи, сэр. Я в замешательстве передаю ему свой рюкзак. Он берет его и кланяется, и Спенсер тоже отдает ему свой, не моргнув и глазом. Гай начинает нас уводить, когда появляется Гейб, подходя к Джону и Патрику с триумфальной усмешкой. — Конфисковал два сайдкика, один Нинтендо, лэптоп и три айпода! — сообщает Гейб. — Ох, мальчишки есть мальчишки, — хихикает Патрик, и все трое смеются. — Брюс пытался сказать, что ему нужен телефон, потому что у его отца вчера вечером случился сердечный приступ, как будто это оправдание, — добавляет Гейб, и я больше ничего не слышу, потому что мы находимся уже достаточно далеко. Некоторым людям, похоже, тяжело притворяться, что мы в 1920-х годах. Но у меня не будет с этим проблем: у меня есть мой дневник, мои ручки. Что еще нужно человеку? Наша комната в самом деле чертовски хороша. Она огромная, с большими окнами, пропускающими солнечный свет. Мебель старинная, наверно даже антикварная, всё красиво декорировано в белой и голубой цветовой гамме. У нас со Спенсером отдельные кровати с балдахином, и у нас даже есть своя ванная комната (слава богу). Гай показывает нам что где находится, что, в общем-то, немного не обязательно, потому что мы будем здесь всего два дня. Мы же не собираемся сюда переезжать. — О, Гай, — говорит Спенсер, когда слуга собирается уйти. — Я забыл свой костюм в машине, в Порше. — В каком именно Порше, сэр? — Carrera GT, красный. — Восхитительно! — сияет он. — Я доставлю его немедленно, сэр. — Прекрасно. Этот диалог быстрый, но то, что Спенсер даже не просит, говорит мне об одном: Спенсер привык к слугам. Странно думать, что Спенсер вырос не пошевелив и пальцем. На крючке у двери висит чехол с одеждой, и Спенсер сообщает, что это мой костюм. Я достаю из него темно-серые брюки, пояс и пиджак, белую рубашку и галстук цвета индиго. Меня едва ли удивляет выбор цветов. Черные ботинки и черные носки добавляют последний штрих к моему костюму в стиле двадцатых. Я переодеваюсь при Спенсере, потому что, ну, это же просто Спенсер. К тому же, большая часть дома Сигм видела меня голым во время церемонии дачи клятв, когда меня повысили с черной мантии до серой. Это не сыграет никакой роли, если Спенсер увидит меня в нижнем белье. Костюм хорошо мне подходит. Подозрительно хорошо подходит, и у меня такое чувство, будто он был сделан по моим точным меркам. Я смотрюсь в зеркало на стене, мои волосы немного зачесаны назад, на лице никакого мейкапа. Я выгляжу так... так обычно. В дверь стучат, и это Гай с дорожной сумкой с одеждой Спенсера. Сейчас без пятнадцати шесть, поэтому я решаю отправиться на поиски Брендона. — Увидимся внизу чуть позже, — говорю я Спенсеру, который кивает, начиная готовиться. Он улыбается до ушей, явно очень взволнованный особенным уикендом. Я нахожусь в Восточном крыле второго этажа, пытаясь выяснить, какая из комнат в коридоре принадлежит Брендону и Чизу. Я просто хочу сказать «привет». Ничего серьезного, знаете, просто... привет. И незаметный поцелуй. Ничего особенного не происходило с тех пор, как Спенсер вошел в нашу комнату, когда мы целовались. То есть, да, были поцелуи. Не целыми днями, без конца, каждую чертову секунду, но... несколько раз. В каком-то смысле, все идет как обычно; мы в нашей комнате, учим свои предметы, но, честно? Всё изменилось. Брендон ни разу не посмотрел на меня злобно за эти дни, не ехидничал (ну, ладно, ехидничал, но теперь, когда он это делает, он улыбается), и я честно не думаю, что он может стать ещё более очаровательным, если попробует. Атмосфера в нашей комнате не холодная, в ней нет напряжения. Она комфортная, расслабленная, с искрами и химией (когда мы добираемся до поцелуев). Прошлой ночью, например, Брендон поцеловал меня перед сном. Это был долгий, мягкий поцелуй перед тем, как он вернулся на свою сторону и забрался под одеяло. И их уже было намного больше, чем у большинства людей на первых свиданиях, и у меня такое ощущение, что Брендон из тех парней, которые придерживаются правила «третьего свидания», что меня больше, чем устраивает. Да, у меня было несколько случайных связей на одну ночь, по правде говоря, из них состоит большая часть моего сексуального прошлого. И каждый раз это происходило потому, что я чувствовал себя одиноким, и я чувствовал себя одиноким и после, но, в идеале... в идеале секс и всё, что приходит с ним, является частью совершенно иного: частью любви. Ладно, это громкое, громкое слово, которым я злоупотреблял и злоупотребляю в своих стихах, и я не применяю его здесь. Тогда что я чувствую к Брендону? Наверное, то, с помощью чего этой самой любви можно достичь. Я не идиот. Я знаю, что играю в опасную игру. Западать на Брендона не входило в планы моей работы. Сейчас я лгу Питу. И если он когда-нибудь узнает, я понятия не имею, что случится, но точно ничего хорошего. Но я все продумал, серьезно. Пит никогда не узнает о том, что происходило или не происходило между мной и Брендоном. У меня есть свои причины это скрывать, и у Брендона, кажется, тоже. Мы не показываем... это на публике. Я думаю, это потому, что Брендон хочет иметь какую-то частную жизнь, которую так трудно сохранить в доме Сигм. И на самом деле пока нет причин для беспокойства. Сейчас всё под полным контролем. Несколько поцелуев и теплое ощущение в моем сердце. Навряд ли это можно считать за преступление. Когда я иду по коридору, мои губы расползаются в улыбке. Я слышу приглушенное пение, звучащее из одной из комнат, и вскоре стучу в дверь. Пение прекращается, и дверь открывается. Я оказываюсь лицом к лицу с Брендоном, одетым в такой же костюм, как у меня, только черный, а не темно-серый. Его лицо озаряется. — Ну разве ты не загляденье, — замечает он. Я улыбаюсь ему. — Занят? — Ужасно занят, — драматично говорит он с английским акцентом, и прислоняется к дверному косяку. Его волосы уложены, как и мои, и он улыбается мне, а его костюм выглядит на нем чертовски хорошо. — Не желаешь пройти в мою берлогу? — спрашивает он, двигая своими бровями. Я смеюсь и вхожу внутрь, замечая: — У тебя очень хороший акцент. — Очень хороший? — удивленно повторяет он, закрывая за мной дверь. Его комната похожа на нашу со Спенсером, разве что в цветовой гамме сочетаются разные оттенки зеленого. — Почему, ведь он у меня с рождения. Как же, по-твоему, я должен звучать? — спрашивает он с широко раскрытыми глазами. — Он даже сексуальный, — улыбаюсь я ему, замечая, что Чиза, его соседа по комнате, нет. Брендон улыбается и уже без акцента говорит: — Спасибо. В следующую секунду он стискивает меня в объятьях, жадно целуя. Это застает меня врасплох, но я моментально отвечаю, вздыхая напротив его губ. Он отстраняется и говорит: — Знаешь, если бы мы действительно были в двадцатых годах, я уверен, что нас бы за это линчевали. — Ты такой романтичный. — Это ты делаешь меня таким, — замечает он, и я абсолютно уверен, что улыбаюсь ему одной из моих «ты самый замечательный человек, которого я когда-либо встречал» улыбок. Он целует уголок моего рта и бормочет: — Но это не значит, что я бы не стал этого делать. Вся эта опасность так возбуждает. — Склонен согласиться, — улыбаюсь я ему. Я снова соединяю наши губы, наслаждаясь всем в этом простом жесте. С каждым разом я чувствую бабочек и искры химии, не говоря уже о том, что все это немного затуманивает мой разум. Брендон делает шаг назад, разрывая наши объятья. — Как я выгляжу? — Как английский джентльмен двадцатых годов. — Серьезно? Чёрт, я стремился к французскому стилю сороковых, — вздыхает он. Я смеюсь, и он улыбается мне, протягивая руку, чтобы взять меня за запястье. — Жаль, что мы в разных комнатах. — Да, — шепчу я, чувствуя, как его большой палец потирает внутреннюю сторону моего запястья. — Да... жаль. Он смотрит на меня, а я на него, чувствуя небольшое головокружение. — Как бы там не было, нам лучше спуститься вниз, — произносит Брендон, убирая свою руку и нарушая момент. — На заднем дворе будет неофициальный коктейльный час, чтобы начать уикенд. — Ладно, — киваю я. — Я спущусь первым, — говорит он, очевидно думая, что будет слишком, если мы появимся вместе. У меня действительно нет причин для беспокойства о том, что кто-то может узнать о нас, если Брендон тоже хочет сохранить это в тайне. Он быстро целует меня еще раз, намного сильнее и глубже, его язык задевает мою нижнюю губу, прежде чем он отстраняется. Я стараюсь не дрожать от этого ощущения, а Брендон просто подмигивает мне и выходит. Прямо сейчас я люблю свою жизнь, и в результате улыбаюсь сам себе. Я сажусь на край одной из кроватей, решая подождать несколько минут, перед тем как уйти самому. Я вздыхаю и осматриваюсь, замечая, что нахожусь на кровати Брендона, потому что из под неё торчат его кеды «Vans». Я тихо хмыкаю, выжидая время, и в этот момент кое-что привлекает мое внимание. Черная записная книжка Брендона лежит на тумбочке рядом с кроватью с балдахином. Я не видел её с тех пор, как впервые нашел, но вот она, из-за золотого круга на обложке в этом невозможно ошибиться. Записная книжка TJS, тайного общества. Моя работа детектива не была в списке первостепенных дел на этой неделе. И вот она здесь, ждет, лежа на виду. Мое сердце начинает тревожно биться, и я отвожу взгляд. Я не должен. Она не моя, она Брендона. Он забыл её здесь. Он доверяет мне настолько, что позволяет остаться здесь одному. Но... чем раньше я доложу Питу информацию, тем быстрее закончу. И тогда мне больше не нужно будет шпионить за Брендоном. Мне больше не придется действовать за его спиной, верно? Верно. Сомневаясь, я подхожу к тумбочке и останавливаюсь. Почему я чувствую себя так чертовски виновато? У меня даже нет с собой камеры, я могу лишь только заглянуть в неё. Один разок... Я оглядываюсь через плечо на закрытую дверь. Ладно. Ладно, ладно... Я беру записную книжку и в неуверенности кусаю губу. Я вновь сталкиваюсь с прежней информацией, TJS и римскими цифрами на первой странице. Всё то же самое, пока я не дохожу до страницы со списком кодовых имен. Ничего не изменилось, за исключением того, что теперь некоторые из имен отмечены Х в конце. После Черной Звезды, Котенка, Коалы, Зефира и Мясника стоит Х. Что это значит? Пять из семи. Я пропускаю это и быстро перелистываю до того места, где остановился в прошлый раз, и это свод правил, или я предполагаю, что это он. 1. Значение человека оценивается не золотом, а его сердцем. 2. Хорошее дело не ищет признания. 3. Человек истинного таланта знает, что кровь не дает человеку ума или цены. 4. Любой человек, что верит в эти три утверждения и желает связать себя с пожизненным безмолвием- Громкий удар заставляет меня подпрыгнуть, и я быстро засовываю маленькую записную книжку в карман. Я успокаиваюсь, понимая, что шум раздался из соседней комнаты. — ...уже опаздываем, — перекликается с кем-то голос из-за двери, и я смотрю на часы на стене, понимая, что уже шесть вечера. Я вытираю свои вспотевшие ладони о бедра и жду, когда стихнут шаги, перед тем как выйти из комнаты, убедившись, что меня никто не видел. Мое сердце все ещё колотится, когда я спускаюсь на первый этаж, замечая, что задние двери открыты, и сад заполнен джентльменами, официантами и маленькими белыми деревянными столами и стульями. Я уже на последней ступеньке, когда понимаю, что записная книжка Брендона до сих пор в моём кармане. Я паникую и замираю. Чёрт. Мне нужно вернуться и положить её на место. Мне нужно- — Добрый вечер, сэр, — приветствует меня слуга у дверей, ведущих в сад. Джон стоит снаружи, недалеко от входа, в ярких солнечных лучах, и он поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Он, конечно же, одет в костюм. — Опаздываете, сэр Росс, не так ли? — холодно интересуется он с английским акцентом. — Я... э-э... — начинаю я. — Почему бы вам со мной не прогуляться, — предлагает он с одной из своих фальшивых улыбок. Я улыбаюсь ему так же фальшиво в ответ и неохотно следую за ним. Мы спускаемся по белым ступенькам от дверей к самому саду. Сегодня прекрасный день, и трава зеленая, не смотря на то, что сейчас начало октября. На улице не особо тепло, но в то же время не холодно. Я поправляю пояс и осматриваюсь. Все держат бокалы и счастливо болтают, и я понимаю, что Брендон не шутил. Все говорят с английским акцентом, каким бы фальшивым он ни был. И поверьте мне, некоторые из них звучат крайне фальшиво. Официант в белом поворачивается ко мне, когда я спускаюсь до последней ступеньки. Все официанты и слуги одеты в белое, за исключением Гая, который стоит чуть в дали в черной форме и наблюдает за происходящим с пугающим ликованием в глазах, его ноздри раздуваются от волнения. Должно быть, он главный слуга. — Бренди, сэр? — спрашивает меня стоящий рядом слуга, и мне кажется, что он действительно англичанин. — Да, конечно, — бормочу я в ответ. Официант хмурится, и я быстро прочищаю горло. — Я, я имею ввиду, да. Несомненно. Это было бы... замечательно, — невнятно бормочу я, пытаясь изобразить некое подобие аристократического английского акцента. Официант одобрительно улыбается и протягивает мне маленький круглый стакан. Джон все еще рядом со мной, наблюдает за Сигмами. Официант уходит, и Джон не смотрит на меня, когда говорит: — Я слежу за тобой. Я чуть не давлюсь бренди, глоток которого только что сделал. — Извини? Джон обращает на меня взгляд своих карих глаз, и он спокоен, сосредоточен и опасен. — Я буду за соседней дверью весь уикенд. Не думай, что я не знаю, что у тебя на уме, — тихо говорит он. — Я знаю. С этими словами Джон уходит, оставляя меня бледным, как привидение. Записная книжка Брендона пылает в моем кармане, а бокал бренди дрожит в моей руке. Вот блять. Вот дерьмо. Джон знает, что между мной и Брендоном что-то происходит. Блять, дерьмо. Он расскажет Питу. Нет, нет, Пит не должен узнать. Пит хотел, чтобы я соблазнил Брендона, конечно же хотел, но Джон расскажет Питу, что есть чувства, и Пит, конечно же, это не поддержит. Мне нужно, чтобы Пит мне доверял; мне нужно, чтобы он думал, что я рассказываю ему обо всем. Это плохо. Это на самом деле чертовски плохо. — Ах, сэр Росс! Я выхожу из транса и вижу Уильяма, ярко улыбающегося мне, держащего стакан с коньяком в одной руке, другой вытаскивая карманные часы из жилетки. — Замечательно, как раз вовремя, старина! О боже мой. Уильям убрал свои волосы в аккуратный хвост. Он выглядит нелепо. Он звучит нелепо. — Да, — соглашаюсь я, пытаясь подразить его напыщенной манере речи. — Пунктуальность есть добродетель. Действительно, сэр Беккет. — Что за превосходное собрание у нас здесь, вы не согласитесь? — Конечно, соглашусь. Определенно изумительное, — слышу я себя и пытаюсь успокоиться. Я делаю глоток бренди, и он обжигает язык, но все же приятный на вкус. Спокойно, спокойно... мне нужно быть осторожным в этот уикенд. Мне нужно убедиться в том, что Джон не думает, что между мной и Брендоном что-то происходит. Всего один уикенд. Ладно, ладно, спокойно... — Мой маличек! — раздается знакомый голос чуть издалека. Я оборачиваюсь и вижу приближающегося к нам Спенсера, но он одет не в костюм, как большинство из нас. Нет. Определенно не в костюм. — Спен- сэр Смит, во что вы одеты? — А во что, щорт возьми, ви думать? — смеётся он. — Традисиённый килт, я удивлены, что ви не носить это сам! Я моргаю в полном недоумении и пытаюсь понять, на каком языке он говорит. — Да, сэр Росс, как вы видите, сэр Смит прибыл с Шотландского нагорья, — уточняет Уильям. Я смотрю на Спенсера, который стоит в юбке. Нет, извините, в килте, это совершенно разные вещи. На нем белые гольфы чуть ниже колен, откуда начинается килт в зеленую и синюю клетку. Помимо этого на нем черный пиджак и жилет, но он всё равно очень отчетливо выделяется из толпы. — Ах, есть, мои ребяты ждать назад их старый добро Джеймс, но я не смог без остановок здес, — болтает Спенсер, и я не могу понять ни слова. — Где есть у твоя килт, преятел? — спрашивает он меня. — Ваша Росс, не есть ли, разве не из Росс графстфа? Где есть ваши насиональная гордости? — Э-э, — начинаю я, поняв, что Спенсер только что задал мне вопрос. — Я полагаю, семья сэра Росса эмигрировала с нагорья в середине девятнадцатого века, — вступает Уильям. — Во времена голода 1840-х, если я правильно помню. Я понимаю, что эта часть, в которой люди придумывают для меня персонажа. — Да. В самом деле. Мы... мы покинули нагорья. Моя бабушка очень тепло отзывалась о старой земле, — слышу я себя. Спенсер неодобрительно мотает головой и говорит что-то о жалости или здравости или шалости. — Мир так сильно изменился со времен войны, — с печальным видом говорит Уильям, и я понятия не имею, о чем они говорят. — Ах, не обманывают ли меня мои глаза? Это же... сэр Ури? В самом деле, это он! Глазам своим не верю! Я не видел товарища с тех пор, как мы сражались плечом к плечу на Сомме! Уильям подзывает Брендона рукой, и он широко улыбается нам всем. — Уильям, ты ли это? — спрашивает Брендон с наигранным удивлением. — Надо же! Это ты! — Кровно рад встрече, Бойд! — восклицает Уильям, и они коротко обнимаются. Уильям поворачивается ко мне. — Я бы хотел представить вам своего очень хорошего друга, сэра Бойда Ури! — Бойда? Что? — Это сэр Джеймс Смит и сэр Джордж Росс, — представляет нас Уильям. — Оба с Шотландского нагорья. — Сэр Райан Ро- — пытаюсь я вмешаться. — Сэр Росс! — сияет Брендон, протягивая свою руку. — Как поживаете? — Хорошо? — спрашиваю я в полной растерянности. Брендон понижает свой голос и говорит: — Нет, ты должен сказать «как поживаете» в ответ. — Как поживаете, — быстро говорю я, и пожимаю ему руку. Брендон поворачивается к Спенсеру. — Как поживаете, — говорит он снова. — Как ваша жить, — говорит Спенсер и энергично пожимает его руку. — Ви ето знать Уильям? Брендон за несколько мгновений переводит слова Спенсера, прежде чем улыбнуться. — Да! Я действительно его знаю, мы вместе сражались на войне! Не видел его с тех пор, как нашему другу Лоуренсу прострелили голову немцы. Это было ужасно. — Ох, по истине ужасно! Весьма хорошо, что мы выбрались оттуда живыми, — размышляет Уильям. — Лучше и не скажешь! Я стою с Брендоном и Уильямом, которые разговаривают об ужасах Первой мировой войны и кровопролитиях, свидетелями которых они стали, стараясь не думать о том, как на самом деле очаровательно звучит Брендон с его английским акцентом. Спенсер бормочет что-то время от времени, и, кажется, что только Уильям способен его понять. Я выясняю, что в ближайшее время состоится ужин, за которым последует ещё больше бренди и сигар и, возможно, азартные игры для тех, кто пожелает. Завтрашний день мы проведем играя в поло и регби, а затем будет послеобеденный чай и ещё больше бренди и других джентльменских занятий. — Поло? — повторяю я, когда Патрик, который, судя по его виду, является графом Пембрукшира или кем-то в этом роде, зовет нас с довольно убедительным акцентом на ужин. — Хотеть бы что тут с моя был лошадь Молнейа, — грустно вздыхает Спенсер. Я в ужасе поворачиваюсь к Уильяму. — Я не умею кататься на лошади! — Не умеешь? — удивленно спрашивает Уилл. Я снова вспоминаю, что нахожусь в окружении богатых детей. — Ну, ты можешь просто посмотреть игру, — говорит Уильям, и я чувствую себя немного лучше. За ужином я сижу между Брендоном и Спенсером, или Бойдом и Джеймсом, в зависимости от того, как посмотреть. Сэр Стамп произносит ещё одну грандиозную речь, поскольку он любит свои грандиозные речи. Он действительно проникся в это с головой, что, наверное, логично, поскольку он изучает историю. Кажется, что лишь сэр Джонатан Уокер заинтересован в этой речи и громко аплодирует, как только она заканчивается. Подают еду, и я оказываюсь лицом к лицу с мясной запеканкой, пастушьим пирогом, линкольнширскими сосисками и йоркширскими пудингами. Хороший чизбургер - это всё, чего я действительно хочу. Брендон ест цветную капусту с сыром, йоркширский пудинг и картофель, ничего больше. Спенсер закатывает сцену, придираясь к еде. — Как ви назвать енто? — сердито спрашивает он официанта. — Раде всех святых, мои мальчек, тащить нам шотладске суп, а если ви не иметь, тогда тащить нам хэггис! Я не мочь енто есть! — Конечно, сэр, — кланяется официант, и вскоре возвращается с тарелкой какого-то блюда из серого мяса для Спенсера. — Чудесна! — восклицает Спенсер и начинает радостно его есть. Моя нога под столом касается ноги Брендона. Он смотрит на меня и улыбается, прежде чем вернуться к своей еде. Я стараюсь не улыбаться, поскольку мы находимся в большой столовой вместе с другими Сигмами. С другой стороны от меня, Спенсер вовлек Джереми в разговор о горных коровах, и он подталкивает меня в бок, говоря: — Давай, скажите Джереми, что корофы для нас енто как домашний животае! — Да, это так, я вырос в Англии, что лишило меня возможности иметь корову, но у моего отца наверняка она была, когда он был совсем крошкой, — улыбаюсь я Джереми. Я слышу, как Брендон смеется над этим, и украдкой смотрю на него ещё раз. Я замечаю, что по ту сторону стола на меня пялится Джон, и я быстро возвращаюсь к своей еде. Записная книжка Брендона тяжело оттягивает мой карман, а его нога буквально горит, прижимаясь к моей.

***

К концу вечера я один из пяти Сигм, что ещё не спят. Мы находимся в гостиной, и пытаться сохранять английский акцент намного сложнее, когда ты пьешь с шести часов. Мы расположились кругом, некоторые из нас курят сигары, и мы сидим в креслах, поднимая наши бокалы, чтобы слуги наполнили их ещё немного. Мы уже поговорили о политике в Европе, о нашем мнении по поводу Ирландского Вопроса, гиперинфляции в Германии и других современных темах. Теперь мы все слишком пьяны, чтобы поддерживать разговор в таком русле, а потому, что мы не можем говорить об учебе, машинах, фильмах или музыке 2000-х, беседа переходит к более универсальной теме, актуальной во все времена: к теме любви. Джон все ещё с нами, и я думаю, что это потому, что он не собирается оставлять меня без своего присмотра в эти выходные. Брендон сидит в кресле напротив меня, улыбаясь чуть криво под воздействием алкоголя. Спенсер курит сигару рядом со мной, на антикварном двухместном диване, и сэр Томас Конрад говорит: — На мой взгляд, любовь является причиной большинства мировых бед. — Это интересная теория, — замечает Брендон. — Не могли бы вы рассказать поподробнее? — Несомненно! — восклицает Том, делая глоток своего виски. — Несомненно, несомненно! Ибо, как мы знаем, и я уверен, что в нас достаточно мужества, чтобы это признать, для мужчины практически невозможно пропустить женщину изысканной красоты, особенно если она изъявляет желание. — Смелое высказывание, сэр Конрад, — усмехается Спенсер. — Ну, когда я нахожусь в обществе таких джентльменов, как я, этой ночью, я полон надежд на то, что нахожусь в компании родственных душ, способных видеть этот мир таким, каким его вижу я. — От красоты, — говорит Джон, — от красоты изысканной природы трудно устоять, это я выучил лично. — В самом деле. Но в этом и есть проблема! Поскольку связь со множеством дам осуждается, что порождает репутацию неблагоприятного характера. И поэтому, к тому времени, как человек уже готов задуматься о браке, никто более на хочет быть с ним! Это трагедия и преступление! — Вы говорите о свободной любви, сэр Конрад? — спрашиваю я. — Да, сэр Росс. Полагаю, что да, — пьяно кивает Том. — Наши мнения расходятся, — говорит Брендон Тому. — Мне, например, не хотелось бы связывать себя со множеством людей, независимо от того, насколько они изъявляют в этом желание, как любезно вы выразились. Мне бы хотелось влюбиться лишь однажды. Когда Брендон произносит это, его глаза ненадолго задерживаются на мне. Должно быть, на меня действует бренди, но мой живот сжимается, и мне хочется подпрыгнуть к нему и поцеловать. Господи, Брендон тот самый романтик, что жил в моей голове. Конечно, он может быть просто в образе, но я думаю, что это говорил реальный Брендон, а не сэр Бойд Ури. — Согласен, — говорю я. Спенсер ничего не говорит. Том кивает, а Джон посылает мне убийственный взгляд. Мы допиваем свои напитки, перед тем как решаем пойти спать. Мне очень, очень хочется украсть Брендона подальше ото всех, пообниматься в каком-нибудь темном уголке, но Джон удостоверяется, что Брендон и Том покидают нашу компанию на втором этаже. Я смотрю Брендону вслед, когда мы поднимаемся на третий этаж со Спенсером, бормочущим что-то со своим глупым шотландским акцентом, и Джоном, слегка придерживающим его. Спенсер имеет склонность пить слишком много, в чем так же повинен и я, но этой ночью я держал себя под контролем, потому что за мной следил Джон. — Ой, да, я нормльна, — бормочет Спенсер Джону, когда мы идем по коридору к нашим комнатам. Я немного отстаю, наблюдая за покачивающимся килтом Спенсера. — Позвольте спросить, что вы носите под килтом? — вклиниваюсь я. Мы останавливаемся около нашей двери, и Спенсер пьяно опирается на Джона. — Ничто, — усмехается он. — Ничего? — повторяю я с усмешкой, осматривая его костюм. — Я показывать вам, если ваше не верит. — Райан, не откроешь ли ты эту долбанную дверь? — отрезает Джон, забыв про акцент. Я быстро повинуюсь, и Джон затаскивает Спенсера в комнату. — Это его кровать, — говорю я Джону, который вскоре укладывает Спенсера на кровать с балдахином. Я неловко подхожу к своей, наблюдая за тем, как Джон пытается отцепиться от сонного, пьяного Спенсера. — Благодарю, приятель, благодарю, — бормочет Спенсер, поворачиваясь на бок и закрывая глаза. Джон выпрямляется и делает глубокий вдох. Он смотрит на Спенсера, который чешет свой живот и бормочет сквозь сон. Я снимаю свой пиджак, вешая его на спинку стула. Я ослабляю галстук, и Джон все ещё наблюдает за полуспящим Спенсером. Джон ничего не говорит, просто смотрит и выглядит немного потерянным. Я прочищаю горло, и он снова возвращается в реальность, одаривая меня самым угрожающим взглядом за весь этот день. — Даже, блять, не думай об этом. — Я слегка подпрыгиваю, потому что только что думал о том, как можно незаметно проскользнуть наружу, чтобы увидеться с Брендоном. — Я прямо за стеной, — напоминает мне Джон. С этим он выходит и закрывает за собой дверь. Я с трудом сглатываю и слышу, как Джон идет в свою комнату. Спенсер бормочет что-то ещё, а затем, кажется, засыпает. Алкоголь делает мои веки тяжелыми, и я быстро раздеваюсь до боксеров и забираюсь под одеяло. Я знаю, что должен был что-то сделать, что-то, связанное с записной книжкой... Я больше не помню что. Но завтра я должен найти время, чтобы побыть с Брендоном, если смогу сбежать из-под бдительного взора Джона.