ventosae molae

Кровать слишком нежна по отношению к Сону. А, зная о том, что произошло — должна была бы бить его самостоятельно, и не жалеть, когда бы ударился сам мальчишка. Но чувствуя, словно у него особо нет выбора, Ким не спешит себя калечить. Сону не находит ни плохого, ни хорошего решения, потому как думает не принимать никакого вообще. Он только и делает, что распластанным лежит на поверхности ложа, рекордно короткое время скрипя зубами в до безобразия провальных попытках сохранить спокойствие. Но в конце концов не выдержать — перевернувшись, начинает орать в подушку и бить по одеялу ногами особенно сильно, когда думает, увы, уже не только о том моменте, когда взял командующего за руку. Стыдно невыносимо, цепко волнительно за чувство собственного достоинства, потому что не так давно мальчишка сделал кое-что ещё, нечто гораздо… Гораздо хуже. Только и остаётся, что прикрывать рот руками и верещать в них, периодически ещё и постукивая по своим вспухшим от покусанности губам. Да, лекарь был занят их пожиранием всю свою обратную дорогу в покои, но и это — меньшее, чего он заслужил. Сону же сильно опозорился, поставив себя в уязвимое положение, да? Это же ещё кто-то видел? Да плевать, на самом деле, кто это видел! Главное, что командующий Пак… Боги. Сону хочет выйти не в дверь, так в окно, причём на самом высоком этаже этого дворца — желательно сразу с крыши; на крайний случай, если умереть по приземлению не получится — спрятаться в мышью нору, что сейчас, в принципе, и делает, закопавшись в перины да одеяла в своих покоях. Находясь в них даже страшно посмотреть на оставленные командующим цветы, которые никогда не завянут — слишком уж прочно они ассоциируются с ним. Ещё немного, и заговорят его голосом, насмехаясь над Сону знакомыми интонациями — все они будут принадлежать полководцу, и звучать, как «чем дальше бежишь от, тем быстрее прибегаешь к». К командующему или же к тому самому моменту в памяти — непонятно. Но не желая ни смотреть на вечную цветочную красоту, ни выходить отсюда наружу, пожалуй, больше никогда, Ким готов стерпеть даже зверский голод и жажду. Здесь его точно найдут скелетом — спустя много-много лет, потому что анаханский пленник не откроет дверь больше никому в целом мире. Сону просто хочется провалиться под землю, когда он вспоминает о том, что было после их возвращения из амфитеатра. Это он во всём виноват.

пятнадцать минут назад.

После окончания гладиаторских боёв командующий зачем-то отводит Сону в сад, нарочно заранее не предупреждая, зачем, но по каким-то едва ли заметным намёкам пленник может примерно догадаться, что его там ждёт. И это, скорее всего, будет разговор — нейтральный по своей сути, справедливо существующий, чтобы расставить все точки над «е» и напомнить, где чьё место; и вроде подобного стоило ожидать, у каждого же действия есть свои последствия, но у Кима вот одна мысль о предстоящем диалоге вызывает истерику. Потому как лекарь, медленно следующий за Аном с виноватым видом и растерянно ищущими пути отступления глазами, понятия не имеет, чем должен апеллировать и себя оправдывать, защищая, если вдруг брюнет действительно хочет обсудить то, о чём подумал мальчишка. Сону не может согласиться с мнимыми обвинениями, да. Но и отрицать — тоже. Как же хочется отмотать назад, так к нему и не прикоснуться. Или отправить в прошлое чью-нибудь ещё ладонь, которая ударит Сону по рукам (ещё в полёте, пока он тянется к ладони командующего), а затем даст ещё и подзатыльник, чтобы опомнился. Но ничего не возвратишь, и теперь он лишь загнанно поглядывает на остановившегося в укромном местечке, с натяжкой называемым «садом» (потому что растения здесь, мягко говоря, странноватые и совсем не зелёные), командующего, боясь того, что тот вот-вот нарушит спасительную тишину. Заговорит, причём начиная с той самой темы. — Между прочим! — поэтому, резко хлопнув в ладони, чтобы привлечь внимание полководца, первым начинает Сону, громко и судорожно пытаясь отвлечь внимание мужчины, хотя даже до конца не смыслит, на чём оно сосредоточено — в чужую голову не залезешь, но младший, верящий в то, что его ждёт самый нежелательный из вариантов, решает перестраховаться: — Все эти дни я засиживался в библиотеке, чтобы лучше начать понимать ваш язык. И зачем эта информация? Разве за неё должны похвалить? Да мальчишка сам не объяснит, просто навскидку перебиравший в своей голове варианты, Ким не нашёл ничего, кроме этого. — И как успехи, Соль-а? — и снова это звучит так ласково, когда мужчина великодушно подхватывает сказанное, не обрывая на полуслове и не прося перейти к главному, прекратив заговаривать зубы; на удивление никуда не торопится, и Сону почти выдыхает с облегчением, чувствуя, что если продолжит в том же духе, то есть будет и дальше отвлекать полководца от сути, то к не желанному диалогу они так и не придут. Ким очень постарается, даже если придётся спрашивать одно и то же — то, что он уже для себя выяснил; лишь бы запутать чужой ум. Пусть Ана поскорее забудет, что он там хотел сказать! — Я хочу знать, — часто-часто моргая, возвращается к старому Сону, тараторя. — Что всё-таки значит это ваше «Соль», — хотя парню стоит звучать убедительнее. — Разве на вашем языке это не значит «Солнце»? Да, вы говорили прежде про обычную соль, но, наверное, что-то перепутали или обманули меня с переводом. Просто не хотели признаваться, что за глаза называете меня солнцем? Господи, прости. Сону придумывает находу, а потому и несёт нечто похожее на бред. Потому что да — командующий плох в языках, но не настолько же, чтобы путаться в смыслах слов на собственном, родном. Щёки заливаются румянцем в запоздалом осознании, но в данную минуту мальчишка даже представить себе не может, куда их вдвоём, как с попутным ветром, ведёт это обсуждение. Ким всего лишь стремится избежать того, что его пугает, а не прийти к определённому результату, но сваленная пещинка тянет за собой огромный слой песка, превращая тот в лавину. — Нет, на нашем языке соль — это просто соль, — подыгрывает ему анаханец, совсем не обижаясь на странное поведение мальчишки. Словно думает «чего взять с этих детей?». — Та самая, от которой печёт раны, и других вариантов нет. Как я могу обманывать? А главное — зачем? Если бы Ана хотел называть Соля солнцем, он бы так и сделал. И был бы какой-нибудь «Сал» — слово-то и правда другое. — О, вы можете! — От смены языка меняется и смысл. В Анахане это соль, а у вас… Если на твоём языке это значит «солнце», — промаргивается уже сам брюнет, пытаясь ничего не перепутать, — наоборот хорошо, что у одного слова столько смыслов. Выбирай, какой хочешь. Хисын тоже называл Сону… «Соль». Но, почему-то, из уст анаханца это звучит как совершенное другое, вообще новое слово — с другой подоплёкой и скрытым в иероглифах смыслах. Может быть потому, что так оно и есть. Прозвища, которые дают Хисын и Пак — в голове Сону одинаковые, но это показывает, как по-разному может звучать одно и то же, произнесенные с разной степенью искренности. Важен не перевод, а лишь она одна: у короля Ёнина и полководца Анахана сильно отличается. Из них двоих присутствует как минимум один лжец — да только кто настоящий?.. — Но мой язык не имеет силы на вашей территории. — Тогда остановимся на том, что печёт раны, — отвечать на каждый ударный довод приходится с легкостью. Хисын называл Сону солнцем, которое освещало их ёнинские земли, а полководец Анахана, в чьей жизни и настоящего солнца вполне достаточно… Называет Кима тем, что наносит боль поверх уже существующей? Но почему? Сону не хочется думать о том, что командующий может знать, зачем мальчик это делает, от чего именно пытается отвлечь. Но до сих пор у них хорошо получается чувствовать друг друга и играть в эти словесные игры. — Всё время говорите о ранах. Вы где-то сильно ранены? — подхватывает Соль, забавно хмурясь, как недовольный зверёк, сидящий в капкане, который по сути его даже не травмировал, а только немножко схватил, прижав хвост и отказавшись выпускать на свободу. Мужчина не скрывает: — Да, ранен. — Где? Сону, скрещивая руки и деловито подаваясь корпусом вперёд (всё, чтобы скрыть нервозность в уверенности) — смотрит на брюнета пристально, ни то пытаясь высмотреть след от незаживающей раны, о которой может идти речь, ни то пытаясь найти новую. — Я не вижу ни одной. Но не находит, в то же время выжидая ответа в надежде, что выведет его из себя, по-детски донимая, и Пак, сдавшись, уйдет первее, чем начнёт спрашивать: «что это сегодня было на балконе амфитеатра, а, а, а?» Да, конечно, настоящий монстр не так страшен, как его малюют, но в голове Сону от начала и до конца всё звучит издевательски и преувеличенно. Увидеть этого вечно спокойного мужчину в гневе не на кого-то другого, а на себя — для Кима не так страшно, как участвовать в серьёзном выяснении отно… Но анаханец только приподнимает свою широкую бровь, как выясняется, чтобы, поймав волну Кима, понимающе ответить: — Некоторым вещам необязательно находиться на поверхности, чтобы быть. Никак не увидишь, все раны — внутри, — его губы трогает лёгкая улыбка, когда брюнет, любуясь Сону, заводит обе свои руки за спину, выпрямляясь, из-за чего и самому Киму приходится задрать голову. — Но и ты, думаю, если смотреть только снаружи, мало напоминаешь соль. Скорее даже наоборот, — и что он имеет в виду под «наоборот»?.. В итоге ещё сильнее запутывается только мальчишка напротив. — На… Наоборот? — чуть ли не заикнувшись, но, защитив своё достоинство, всё-таки нормально проговаривает Ким. Чувствует, что не должен вести себя, как неженка. Он будет бороться с этой стороной до конца, пускай сам относительно недавно узнал о её существовании, поскольку внезапная растерянность и беспомощность ломится наружу только в присутствии Ана. Так нечестно — он-то всегда спокоен, когда перед Солем! Почему Сону не может так же? — Мм, — но положительный кивок брюнета расставляет всё по своим местам. — То, что ты не выглядишь, как нечто, что печёт раны — не значит, что им не являешься. Может, ты даже больше похож на сахар, — и когда Пак говорит это, Сону чувствует, как зрачки расширяются, а по его спине проходится электрический ток. Словно сами Боги, оказавшись вовсе не взрослыми мудрецами, а заскучавшими детьми — играясь, пересчитывают его позвонки, забавляясь их количеству, а ещё… Чему-то, что спрятано за рёберной рамой. — Но я-то знаю. Я-то точно знаю, кем ты обернёшься для меня в итоге. Потому что, если бы там не было ничего — по костям бы не разносился тремор, приходящий от силы ударов. Откуда они, такие сильные, идут? Мальчишка чувствует, как его прежде скрещенные на груди руки теряют всю свою деловитость, медленно опадая вниз, онемевшие — не желают лишний раз чувствовать стук; но по-прежнему Ким чувствует другие мелочи, что его выдают — как челюсть прекращает справляться со своей задачей и отдает разрядами в кончиках пальцев. Сону хочет прокашляться, прочистив першащее горло, но держит удар — он промаргивается, едва ли веря своим ушам. — Это вы так шутите? — Нет. Просто предсказываю. Командующий смотрит, как ни в чем ни бывало, когда говорит настолько провокационные вещи. И Сону, совсем потеряв страх, продолжает, будто пытаясь спастись — не слыша и не желая отвечать на скрытый подтекст, который только и делает, что ломится наружу. Он пытается отвести от лиха всеми возможными путями, причём их двоих, а не только себя: — Вы провидец? — И снова мимо, — крутит головой полководец, лишая шанса спасти ситуацию, — не провидец, а всего лишь глупец, который не желает предотвращать предсказуемого. Их глаза встречаются, и Сону больше не может отвести свои. Тело становится ватным — контроль постепенно теряется. — Чего?.. — с отвратительным оттенком надежды спрашивает Сону, сам же не узнавая своего голоса. — Того, что стоило обрубить на корню уже сейчас. Лекарь нервно вздыхает, стремясь скрестить руки на груди снова, но, на деле, желая додержать градус препираний до конца и наконец вытащить себя из уязвимой позиции, твердит: — Рубите, Ана. Рубите безбожно и отправьте меня, наконец, домой, — вылетает верная степень искренности, потому как пленник, как ему и положено, мечтает о побеге. Понимая эту простую истину полководец, разумеется, на него не обижается. Кто Пак такой, чтобы однажды не дать ему желаемого и не отправить домой? — Так и сделаю, — тепло улыбается командир, не сводя глаз с Сону; и выглядит это так, как будто под солнцем пластами плавится лёд, из которого Ана, всю свою жизнь проживший в жгучей пустыне, всегда был создан и прежде не таял, а сейчас, каким-то чудом этот ледник… Его трещащее расхождение по швам, отколотые льдины и остатки превращённого в воду порождают наводнение, которое могло бы затопить всё Двуречье. Унести с собой по воде всех людей только потому, что они с полководцем Анахана… Но Сону лёгкий и за людей не цепляется (научился этому после того, как его похитили из Ёнина), не желая создавать дополнительного балласта — до поры до времени под воду не провалится, даже если она окажется везде, вместо земли. Только вот странно всё это… Плавится командир, тогда как солнце у него за спиной, лицо в тени, а перед ним — только сам Сону. Правильно, значит, мальчишку назвали в Ёнине, раз способен растопить кого-то вроде неприступного анаханца одним взглядом. Даже если называя его так же, полководец говорил вовсе не о солнце. — Так и сделаете?.. — Обязательно, — кивает мужчина. — Но немного позже, Соль-а. Есть ещё много мест, в которые я хочу сходить вместе с тобой. Здесь. Сону несколько глупо перекатывается с ноги на ногу, пока вовсе не решает замереть на месте, чтобы не позориться. На его фоне командующий целиком воссоздает собой неподвижную статую, у которой как минимум отсутствует шило в одном месте. — В какие?.. — Например, на… Младший совсем не понимает намёков в своём растерянном состоянии, как и не сопоставляет, что всё это время командующий держал в голове совсем не тот момент, когда Сону схватил его за руку, и не собирался его за это казнить — а всего лишь хотел выразить желание взять его с собой на: — Бал, — уверенно кивнув, — у нас он намечается ближайшее время, а у меня нет спутника, с которым я мог бы туда пойти, — чуть более непривычно, неловко поджимает губы мужчина, впервые проявляя неловкость. — Не хочешь поприсутствовать? Наверное, он сам долго думал, стоит ли озвучивать такое предложение, да ещё и по отношению к мужчине. Получается, что мнутся они вдвоём. И Сону здесь не один, кто всё это время был в уязвимом положении? Вместе с мальчиком, казалось бы, с облегчением выдыхает вся округа: ох, получается, что он зря переживал? И Пак хотел предложить только это? — Туда съедутся гости из соседних городов и даже дружественных Анахану стран, — продолжает обладатель десятка родинок; Соль слишком вовремя прекращает их считать, — так что там будет много чужестранцев и, могу тебя заверить, ты не будешь выделяться на их фоне, если вдруг об этом переживаешь. Вокруг них так и остаётся пустота, скрашенная едва ли цветными настенными мозаиками, участками тени и подобием растений, который Ким никогда не видел в Ёнине, но познакомился в Анахане — интересно, если бы он мог остаться здесь подольше, Ана бы позволил ему провести время за изучением пустынных трав? Ветер сюда задувает с разных сторон, колыша волосы на обеих макушках, но всяко чудится тёплым. Приподнять бы одной рукой свою светлую и второй его тёмную анаханскую чёлку, чтобы лбами почувствовать хоть немного свежести, забыв о жаре. Иногда Сону хочется разбежаться и с головой упасть в прохладную воду в каком-нибудь источнике, смыть с себя все переживания и, главное — лишние мысли. Такие, как идея снова коснуться к мужчине из вражеской страны. — А у меня разве есть право отказаться? — после недолгой тишины, которую провёл не так за обдумыванием предложения, сколько за попыткой прочувствовать облегчение, выдаёт Ким. — Гнать тебя туда силой я не стану, как и не гнал на ринг, — отрицательно качает головой Ана. — Тогда… Я подумаю ещё. — Хорошо, — растягивает губы в куда более тонкую полоску Пак, соглашаясь с тем, что ему придется подождать, прежде чем услышать ответ. — Когда решишь, дай мне знать. Я помогу подготовить необходимое. И мы пойдём вдвоём, Соль. Только если ты скажешь «да». Сону нервно сглатывает, чувствуя, как волной его, совершенно не умеющего плавать в море человеческих эмоций, накрывает жестокая встряска. Приход на гладиаторский ринг не напоминал выбор, пускай можно было отказаться — это была скорее необходимость, однако бал звучит, как предложение несколько (сильно) личного характера, и решать волен только Ким: принимать приглашение, или же нет. У Сону были причины не идти в амфитеатр, но он пошёл. У Сону нет причин не идти на бал, но он… Мог бы и не пойти. С недавних пор лисичка учится задумываться прежде, чем что либо делать, а не наоборот, как это было всегда. И всё равно понятия не имеет, как же ему избежать проблем. Парень мог бы попытаться втереться в доверие анаханского полководца намеренно, позволить к себе привязаться, не сопротивляясь его предложениям и всячески поддакивая, чтобы на территории противника у Кима было безопасное место и защита, но. Зачем? С Аном, почему-то, хочется быть искренним. Бал звучит, как простое событие, но что он мог бы с собой принести? Следует пораскинуть мозгами. Если так подумать, что самого худшего может случиться, и переживёт ли Ким нечто подобное? Если представить, чем может закончиться вечер, который никак не предвещает беды? В голову ничего не приходит, учитывая, что Сону за время общения с полководцем более менее успел выучить его характер — знает, что тот не причинит боли и вреда, но проблема не в этом. Потому что видимых поводов нет, а интуиция всё равно кричит и бьёт во всю посуду, которую только может собрать на скудной, худо-бедной моральной кухне, привлекая внимание к чему-то особенно важному, чего мальчик не может объять смекалкой. Предупреждая Сону предчувствием, но не то чтобы тело было против и подавало знаки из серии «отойди». Оно, напротив, будто бы подталкивает подойти поближе и заглянуть, засунув в капкан свой любопытный нос. Да, он белая лисица по своей сути — хитрое животное, но Ким пока ещё молод, поэтому будет правильнее сказать, что хитрые животные скорее вокруг него: у лекаря не было достаточно времени среди людей, чтобы набраться примочек и способов для манипуляций. Хотелось бы быть умнее, и теперь это становится даже этакой мечтой, но пока что он может верить только интуиции, снам, и. Сердцу. Голова приходит к выводу, что ничего особенного не будет, а сердце гонит посмотреть и хотя бы попробовать узнать. А ещё… Сону не хочет отказываться, если ему выпадает шанс провести больше времени с командующим. Сам не понимает, как порой скучает по их разговорам — даже несмотря на то, что они периодически происходят (почти каждый день), и вроде как жаловаться не на что. Он здесь, с ним, в Анахане, и весь мир будто стоит на паузе, но. В какой-то момент пленник ловит себя на том, что становится слишком жадным до внимания черноволосого воина. Да, изначально, встретив за решёткой в Ёнине, Ким хотел сблизиться с Паком только из чистого расчёта — желания понять, как так вышло, что на мужчину не действуют его чары. Мог бы найти в этом наблюдении какой-то ключ, мог бы обмануть полководца, чтобы помочь самому себе — изначально Сону и его инициативой заговорить с полководцем Анахана управляло только это стремление. Но что, если так говорил разум, а душе всё это время хотелось чего-то другого?.. Сону всю свою жизнь боялся, что люди под его смертоносной «нежностью» будут лишь умирать, как растения и всё прочее в лесу, до тех самых пор, пока не умрет он сам, но уже, к сожалению, от старости. Было больно и страшно всю сознательную жизнь — но. Ана оказался первым, чьему существованию Ким сначала возмутился, а затем и приобрёл надежду его же благами. Потому что этот варвар из пустыни был, казалось бы, первым и последним шансом почувствовать себя человеком. Сону, едва ли успевший успокоиться, обещая себе подумать ещё — как ошпаривается холодной водой, когда резко, когда ничего уже не предвещало беды, на месте плавной, как течение воды, тишины… Со стороны анаханца слышит:

— И ещё… — чуть опустив голову, чтобы позволить выдохнуть в минутах без зрительного контакта, мнётся полководец, скорее переживая за реакцию Кима, чем за свою собственную. Ему-то волноваться не о чем. — Твоя ладонь сегодня, Соль… Вот он всё-таки и спрашивает о главном. Побледнеть, позеленеть и порозоветь одновременно — нереально, но Сону как-то достигает этого мастерства в считанные секунды: разом его мутит в лёгкой тошноте, в приятном волнении и странной тяге, смешанной со смущением. Столь просто лицо и умещает в себе все существующие параллельные оттенки — чувства на этой карте ярких цветов в бесцветном Анахане выглядят так же. Он до последнего надеялся, что полководец не будет спрашивать об этом, и он вроде как безмолвно пообещал, но. Что происходит теперь? И почему так внезапно? Сону нужна вода, одеяло, закрытое помещение, мышиная нора, Боже, да что угодно — ему нужно спасение в побеге от самого себя. А затем и от Ана. — Н-не… — Ким мечтал, что не будет позориться с этими глупыми заиканиями, но вот, пожалуйста — полный набор на месте. — Не надо об этом… Он не находит варианта лучше, чем просто попросить напрямую — «забудьте о том, что я сделал» — но вылетает только это жалкое «не надо», наверняка звучащее неубедительно, потому что полководец продолжает: — Ты ведь сомневаешься, — вздыхает мужчина, глядя скорее с сочувствием, но отнюдь не разочарованием. Словно в его голосе проблескивает надежда, скрашенная способностью принять все, что угодно, включая отказ: — Но хочешь, я помогу тебе разобраться? А можно не надо? Можно Ким просто уйдёт домой? Хотя бы пешком! И пытающемуся зажмуриться Сону уже не важно, как именно полководец собирается ему помогать — он просто хочет сбежать, спрятаться, отказаться разбираться с тем, что уже, по сути, случилось, а он толком этого не заметил. Не зря, получается, Сону преувеличивал значение прикосновения к руке — каким бы маленьким и незначительным ни был тот жест, что-то за ним стояло, и что-то это было большое. — Командующий, прошу вас… Пока Сону умирает от всего, чего только можно, включая стыд, страх, смятение и восхищение, будучи живым, но не зная, куда себя деть — Пак держится уверенно. Как и всегда, по-мужски: раз столь обходительно замечает чужие эмоции и решает не усугублять. Он понимающе кивает, обещая не уточнять. Так страшно набраться смелости, и. Просто взглянуть на терпеливо ожидающего Ана одним глазком. Но и в той же степени — хочется. Взглянуть и увидеть много чего — целый отдельный мир, не пропускающий к себе никого другого, потому что такой полководец Анахана только с Сону. Увидеть всё. Его тёмные волосы, которые треплет ветер, когда должны были чьи-то руки (чьи же?), ведь словно для этого они и созданы (волосы анаханца или твои руки, Сону-я?..), его ровная осанка и высокий рост, его широкие плечи, его блестящие глаза, в миг становящиеся той самой свежестью, о которой Сону мечтал — утонуть — бежит именно от них, не зная, что спасение рядом. Увидеть намёки в глазах. Увидеть его всего. И пока он пытается себя перебороть, Пак осторожно касается не Соля — его рукава, продолжая сохранять приличное расстояние, но ведя за собой. Они остаются в пустынном саду, наедине с подобием иссохших фонтанов и статуй из светлого камня, чьи глаза созданы, чтобы плакать водой, но ее в Анахане толком не осталось. Поэтому что у статуй, что у тех, за кем они тихо наблюдают — появляется чуть больше времени, чтобы насладиться настоящим. Пройдя два шага Ким, волочась за мужчиной с опущенной головой и потупленными глазами до дола, успевает прочитать молитвы всем известным себе Богам, лишь бы его сердце не остановилось, когда… Полководец усаживает на стоящую подле кустарника (того, что в огромной вазе) лавочку. И, в миг поднявший голову, словно зная, что в такой позиции, пока они близко, шее не суждено затечь, будучи закинутой — Сону поднимает голову и испуганно смотрит в его глубокие чернильные глаза, чувствуя, что становится всё хуже в незнании, сколько ещё так протянет. И, точно замечающий, что для Сону подобное взаимодействие — слишком много, чтобы вынести… Вот так оставаясь повернут всем корпусом, когда их лица оказываются на одном уровне, полководец говорит: — Если думаешь о том же, о чём и я — просто закрой глаза. И станет легче. Но станет ли? Его голос, звучащий, как воплощение покоя, но в то же время нечто, над чем Ким никогда не будет выше… Его взгляд, кажущийся Сону самым непомерным грузом на собственных плечах и одновременно чудеснейшим облегчением, впервые встреченным за всю жизнь. Словно нет ничего властнее слов, когда они проговорены этими устами, словно нет ничего сильнее посыла, читаемого в глазах — его можно было бы понять, даже будучи глухонемым, но всё это время мальчишка был ещё безнадежнее. Сону пытается успокоиться и не наделать ещё больше глупостей, но. Но почему-то всё-таки закрывает свои. Командующий мягко улыбается, будто сдерживает умиление, глядя на это, а затем закрывает глаза и сам — всё по-честному. — И что… — замирает Соль, на удивление замечая, что немного успокоился, когда вроде бы никуда не деваясь, спрятался, погрузившись в темноту: тем не менее продолжает чувствовать, пусть и не касаться, тело, сидящее напротив, и то, как оно близко; как ветер продолжает путаться в волосах, и как дрожат собственные ресницы вместе с замирающим и изредка восстанавливающимся дыханием. — Что дальше, Ана?.. — совсем немного дрожа от неизвестности вопрошает младший. Мысль о том, что «если я не вижу командующего, это не значит, что его нет» — запоздало находит и накрывает лавиной. — А дальше решать тебе. — Решать… Что?.. — Кто должен открыть их первым. Какие-то неизвестные Киму анаханские игры идут в свой ход, но полководец делает это не со зла — он, как и обещал, пытается помочь Солю разобраться, отдавая решение в его руки. Впервые в жизни Сону позволяют выбирать, терпеливо ожидая, и, пусть лекарь не знает, что значит один ответ в анаханской интерпретации, а что значит другой — он делает просто так, как чувствует. Как его дух побуждает это сделать. — Я должен просто сказать открыть вам свои? — Только когда почувствуешь, что готов. Наверное, в их культуре нечто подобное позволяет разобраться в происходящем. Если, когда тебе скажут открыть свои, увидишь чужие закрытыми — это послужит отказом. Если прямо сейчас, когда полководцу скажут открыть глаза, но кимовы будут закрыты, то без пауз в виде неловкого молчания и попыток подобрать правильные слова, Сону покажет, что ему неприятна компания мужчины. Но тогда, получается, что тот, кто предлагает играть в подобное, автоматически подтверждает, что… Полководец ставит себя в уязвимое положение, позволяя решать пленнику. И Сону открывает свои ещё прежде, чем предупреждает командующего, просто потому, что, набравшись смелости, хочет взглянуть на него ближе — и видит перед собой его лицо. Наконец-то Киму выпадает шанс безнаказанно разглядывать все подробности, не боясь попасться. Жадно бегая по чертам напротив глазами, видеть всё на столь близком расстоянии, впервые при свете дня: густые волосы, ту самую россыпь родинок… Сомкнутые в глубочайшем доверии веки Пака. Что ж, хотя бы один человек в этой игре не нарушает правила. Длинные тёмные ресницы путаются и щекочут кожу на его щеках, и Сону борется с желанием протянуть руку, чтобы к ним присоединиться, опустившись своим теплом на скулу, но, зная, что не сможет позволить себе этого, зачем-то… Позволяет себе что-то другое — словно выбивает одно зло менее страшным злом. Робко сократив расстояние, целует полководца в лоб. Губы прислоняются, к счастью, только к чёрным волосам, в области отросшей густой чёлки, поэтому Сону не может почувствовать под устами тепло его кожи. А в лоб целуют только покойников, но Ким не зря имел в виду именно это. На подобный жест Пак, не содрогаясь, потому как к коже уста так и не коснулись, оставшись чем-то по ощущению напоминающим лёгкий дразнящий тычок, осторожно размыкает веки, чтобы устремить свои зрачки, по которым из-за природной темноты никогда непонятно, расширены они или сужены, на почему-то не до конца отстранившегося Сону. Ким наконец-то, пусть и запоздало, ловит себя на том, что может придумать сравнение красоте его родинок — красящее в мазут чернило, оказывается, всё это время было в глазах мужчины, и расплескалось, словно тёмные воды, на щёки. Когда Ана стал слишком много чувствовать, взболтав мутную воду. — И что это значит, Соль? — глядя на мальчишку чуть ли не снизу вверх, вопрошает анаханец. — Ты переиграл меня, запутав с ответом… — Я поцеловал вас, — сам же не веря в свои слова, признаётся Сону в том, что и так понятно. — Но в лоб целуют только покойников, — всё ещё спокойно, но чуть более растерянно глядит на Кима Пак, медленно, словно не специально, переводя глаза всё ниже по его лицу; понятное дело, куда должен был уйти взгляд. — Почему ты не поцеловал в… О, Сону не смог бы позволить ему это произнести. — У нас тоже, в Ёнине тоже в лоб целуют только покойников, — перебив, согласно кивает мальчишка прежде, чем объяснить, хотя сам до сих пор говорит только чудом, борясь с сильным волнением. — Понимаете — это то, что с вами случится, если вы попытаетесь полюбить меня. Когда я испытываю сильные эмоции… Я не контролирую свою силу. Голос полон сожалений и, одновременно, радости по поводу того, что смог выразить нечто хотя бы так. Дело не в том, что мальчишка резко осмелел — в какой-то момент он просто сбился со счёта реальности, окончательно позабыв, что он существует, что он часть мира — в миг от переизбытка эмоций тело отказалось воспринимать себя, как своё собственное, наступила пауза, заторможенность, морось вместо дождя. Мелкая, короткая полоса, встав на которую между снегом и ливнем, найденным в чужих глазах, ощутил себя всемогущим. А сейчас, будто подобранный встречной волной, Сону продолжает идти до конца, сам не понимая, как у него это получается — но вперёд его ведёт что-то сильное. Осознание — оно вторично и придет многим позже, тогда-то Ким и захочет вывернуть себе шею в собственном одеяле. Пока же сохраняет порядок и легкую отмороженность лишь мысль о том, что ещё немного, и вот уже сейчас — он моргнёт, и, открыв глаза, окажется в своей комнате, поняв, что прошедшее оказались лишь сном… Даже если нет. Проснётся, пробудится ото сна и поймет, что в настоящем никогда бы не сумел так поступить. Осознание ещё не докатилось до конца. Только это и спасает. «Если вы попытаетесь меня полюбить» — ибо как можно было вообще сказать что-то такое?.. Сону, может быть, ожидает услышать что-то из ряда: «Что это ещё за вздор? Какое ещё полюбить, ты в своём уме, жалкий ёнинец?». Да, Сону ожидает чего угодно, и всё равно говорит, словно ему уже плевать, что он закапывает себя собственными руками — раз уж копнул один раз, уж будь добр, докопайся для ямы такой, чтобы можно было уложить туда твой будущий гроб. Ким, сраженный собственной странной философией, тяжело выдыхает в ожидании реакции на мирном лице анаханца, но, почему-то, так и не слышит ничего из ожидаемого. Никакого отрицания и возмущения, кроме мягкого и правдивого: — Я не боюсь твоей силы. К тому же то, что я вызываю в тебе такие чувства… Это хороший знак для меня, понимаешь? — Почему? — глупо и звучит по-детски в своей недогадливости. — Потому что ты вызываешь во мне то же самое, ладно? — а вот это вот уже — совершенно не похоже на шутку. И, коли уж собирается продолжать в том же духе, ни предсказателем, ни шутником командующему становиться не стоит. По Сону не скажешь, но прямо сейчас он, сидя ровно и не дёргаясь — задыхается. То самое осознание о происходящим догоняет его скорее, чем он надеялся, особенно заставляя попрощаться с надеждой «сбежать». Немой раб был прав, когда завёл с Кимом тот разговор на балконе. И в чём именно — уже не суть важно. Потому что он был прав во всём.

***

Чонвон, чувствуя, как ветер пробирается сквозь его чуть влажные после купания волосы, опускает ладонь на куда более густые; но такие же мокрые. А затем и глаза, когда слышит мычание где-то снизу — на сей раз в глубинах густого леса оно раздаётся от наслаждения, а не боли. На своих коленях раб, сидящий у крон малахитового дерева, сквозь листву которого пробирается утро, пригрел головореза из пустыни, который сейчас скорее напоминает лесное животное, изнеженное в ласке и тепле солнца, от которого его глаза пытаются закрыть тонкие пальцы; не своих рук. Чонвон перебирает прядь за прядью, пока наёмник борется со слабым налётом дрёмы, самозабвенно подставляя своё лицо под чонвоновы касания каждый раз, когда они тлеют или пытаются покинуть его кожу. От него не хочется быть далеко. — Что я буду делать, если тебя не будет рядом? — поэтому и мысль о скором расставании не даёт Ники покоя; он знает, что разлука всё ближе с каждым днём. — Жить дальше, Рики, — вздыхает Чонвон, — а что же ещё? — И тебе будет не жаль меня, — кажется, остановиться можно было бы уже на этом: разве Чонвону будет не жаль делать то, что он делает, зная, что под раздачу рано или поздно попадёт наёмник, который тоже виноват, но не во всех грехах человечества? Да, можно было бы остановиться, и этого хватило бы для положительного кивка, однако брюнет добавляет: — …отпускать? Чонвон молчит, на секунду замирая — он прекращает поглаживания, но руку не убирает. И, пользуясь этим, Нишимура, так и продолжая лежать на месте, накрывает её своею, более крупной, чтобы, притянув чуть ниже, к уровню своих губ, нежно коснуться ребра воновой ладони, поцеловав. Оставаясь зажмурившимся — так лучше чувствуется кожа. Так лучше ощущается момент, который Рики нужно постараться запомнить настолько хорошо, чтобы в будущем ему снились реалистичные сны, а воспоминания ни за что и никогда не выцветали, как спрятанные в детские книжки листья. Коли они о Чонвоне. Он мог бы проводить целые дни за тем, чтобы целовать губы мальчишки, будучи почти таким же по возрасту, и в целом мире ему бы не нужно было ничего, кроме Вона, и, может, оружия — как напоминания о том, кто Нишимура есть, откуда он пришёл и куда не добрался; чем, в конце концов, дорожил до того, как встретил Чонвона, и как всё это в итоге оказалось на его фоне неважно. Не так уж и страшно в какой-то момент осознать, что ради Вона головорез из пустыни мог бы бросить всё, включая её саму. И бросил бы, но Чонвону же, как он говорит, этого не надо. Рики хотел бы прожить с ним всю жизнь, забрав с собой в Анахан.

Но Чонвону же…

Да.

— Ты пытаешься меня заткнуть, усыпив? — Может быть, — лениво кивает Ян. — Порой ты слишком разговорчивый. Пару минут назад они плескались в прохладной воде вдвоем, снова долго целовались, рискуя утонуть, пока падали. Снова ловили рыбу, стараясь случайно не поймать медведя. Снова Ники раздел Чонвона, но зато одеться тоже помог в конце. Снова свежесть на теле от прилива сил перешла к неге и желанию задремать под деревом, развесив вокруг медвежьи колокольчики, и выглядело это настолько нелепо, что аж могло показаться прекрасным. В миг жизнь в лесу, а именно те её короткие часы, в которые уместилось столь много — стала привычной частью чонвонова быта. Словно наемник был с ним всегда, и останется ещё на столько же. Но это мало возможно. — Тогда продолжай, — одобрительно мычит Нишимура, — хоть целую вечность. Рики, прилагая чуть больше усилий, чем прежде, чтобы приоткрыть слипшиеся за время поглаживаний веки, смотрит снизу вверх — на избегающего взгляды Чонвона и листву, пропускающую блеск, над его головой. Когда лучи проникают за радужку — его прежде беспросветные глаза становятся такими ослепительно прозрачными… Вздохнув красоте вида и жалости по поводу того, что никак иначе не сможет его запечатлеть, Нишимура продолжает рассуждать вслух. — Ты вложил в меня столько тепла, — пусть и избегает более откровенных слов будто бы нарочно, осторожничая, что ему, откровенному, вроде бы и несвойственно; наёмник продолжает лежать у мальчишки на коленях, — ты вложил в меня столько собственных сил, восстановил меня на собственной крови, Чонвон. — Мм, — положительно кивает, и, несмотря на то, что одну его ладонь крепко держат, Чонвон кладет вторую, чтобы поправить чёлку, смахнуть её с лица Нишимуры. Его волосы растут слишком быстро, а, как говорит поверье, так происходит только у озабоченных. Забавно, что это правда — Рики нужно, мягко говоря, очень много физической близости, и её Чонвон даёт изо дня в день. И будь у Нишимуры возможность, он бы вообще не отлипал от Яна ни на секунду. Вон попал, так уж попал, но это не значит, что наёмник не доставляет ему удовольствие в ответ. Говорят, что много едят «дети из голодного края», но, перекладывая то же на Нишимуру, можно было бы сказать: столько любви хотят дети из мест, в которых её никогда не дарили. — И всё для чего? Для того, чтобы в конце концов попрощаться? Смущает только его жадность, собственничество и желание полностью привязать Чонвона к себе, сделав продолжением своего тела — просто потому, что Ян понимает, какие это проблемы может принести в будущем, при неправильном использовании. Они с Чонсоном похожи, что ж. Оба не потерпят кого-то другого рядом со своим Чонвоном. — Я кажется говорил тебе, что сделал для тебя добро не для того, чтобы получить что-то взамен, — да простят Боги и наёмник Чонвона за эту ложь. — А если ты боишься, что останешься моим должником, то… — Вон облизывает пересохшие от легкой жажды губы, — то не бойся. — Надо же, какой хороший совет, — печально хмыкает Ники. Он бы мог на грани истерики захохотать, но чувство безысходности слишком сильно осушает и всё собой перевешивает. — Просто вспомни о том, что я отплатил тебе спасением за спасение. — Но ты сделал для меня больше, чем я для тебя. Неужели тебе будет не жаль вот так отпускать меня и свои наработки? Чонвон, немного помолчав, отвечает строчкой, которую видел в книгах: — Всю свою жизнь люди строят башню, чтобы она рухнула под тяжестью собственного веса, — раздумывает, вспоминая цитату. Говоря тихим-тихим голосом, но пока ещё не шёпотом (в противном случае его перекричит шуршащая над их головами листва), Чонвон отводит глаза, но не пальцы, постукивающие по юной коже наёмника, — чтобы суметь отстроить её заново. И это нормально. Я хочу, чтобы ты зашёл далеко и разрушил ещё много башен. Потому что в каждом твоём разрушении будет часть от меня. В каждом твоём действии, шаге, вздохе, в каждом ударе твоего сердца… Буду я. И ты сделаешь гораздо больше из того, чего бы никогда не смогло моё тело. Но последнего Чонвон так и не озвучивает. — И пока ты жив, буду жив я, что бы ни случилось. Поэтому мне не жалко отдать тебе столько своей крови. Крови, о которой мечтает, должно быть, любая земля — ведь тогда она станет самой плодородной. Крови, о которой мечтает каждый человек, как о бесконечном источнике здоровья. Крови, которая нужна любой армии и стране ради победы. Крови, которая необходима любимым, но любимых не Чонвоном — своим-то он все равно не сможет помочь — чтобы вернуть их несправедливо потерянные жизни. И всю её столь легко получил Рики. Чонвонова кровь, впитавшаяся в ткани, во все участки некогда разорванного и восстановленного тела наёмника — зайдёт далеко. Она будет кипеть в нём гневом матийца. О, и Вон говорит всё это не просто так, — а потому что знает, сам же приложивший к этому руку отнюдь не навязчиво: чувство обиды, взращённое на страхе быть брошенным, у в тайне нуждавшемся в любви Ники к командующему Анахана растёт ни по дням, а по часам. Зря, что ли, матиец столь старательно убеждал Нишимуру в неискренности его полководца? Понятия не имеет, был ли прав точно, но что-то Чонвону подсказывает, что его уловка даже не была построена на лжи. Ана и правда использовал Рики, как ему удобно, с легкостью забыв при потере, и главное, что теперь тому об этом известно, как зверю, не знавшему ласки. Кому он теперь будет верен, впервые испив ее сполна? На кого он будет зол, узнав, чего ему не давали и что от него скрывали столько лет? Ах, когда Нишимура вернётся в Анахан (а он обязательно должен прийти туда первее, чем его найдут побратимы, сам, именно по этой причине) — останется лишь жалкий отрезок времени, который пойдет на убыль, как ходит луна. И, в конце её цикла — спавший источник прорвёт. Так или иначе, Нишимуре по жизни написано разрушить ещё не одну башню — и задача Чонвона заключается в том, чтобы направить его с этим настроем в нужное русло. В Анахан. Покуда такова его судьба — и Анахана, и самого наёмника, которому те земли никогда не было по-настоящему родными. Если взрыву плотины быть, то пусть он случится, когда головорез будет рядом с Аном. И уже не духовно. Тогда поставленные в нужные места пешки покончат друг с другом сами. Чонвон мягко улыбается, не отстраняя свою ладонь, когда чувствует, как Нишимура, недолго на него посмотрев с полными неописуемой теплоты глазами, поднимает руку — и на этот раз тянет её снизу вверх — к чоновновому лицу. Чтобы мягко коснуться щеки, безмолвно попросив перевести глаза на себя. — Тебе не спится, — делает вывод Чонвон, в легком осуждении качая головой, ведь он по-честному старался помочь прилипучему наёмнику провалиться в сон, — на что все мои старания? — но в ответ на это слышит: — Поцелуй меня, Чонвон. Такое его поведение для раба, пожалуй, в новинку — Нишимура привык брать своё, то, что он хочет, и никак не просить, как он делает это сейчас. Интересно, зачем он просит о поцелуе Чонвона, если прежде сам властно притягивал к себе за талию или же наклонялся к нему, чтобы соприкоснуться губами? В любой момент, когда бы ему захотелось, Рики не был привыкшим к самообладанию или самоограничению — он просто делал. А сейчас Чонвону остаётся только догадываться, но он, пожалуй, ненароком приходит к верному направлению мысли, когда, нагнувшись и обхватив щёки обеими руками, опускается ниже — к наёмнику. Нишимура попросил его сделать это первым, дав свободу воли, чтобы понять, хочет ли Вон того же, чего всегда желает сам наёмник. Но узнать о чужих чувствах бывает сложно, в особенности — когда свои собственные не озвучены. Ники, тем не менее, может этого не понимать. Ему едва ли восемнадцать декабрей. А… Сколько… Ещё осталось? Чонвону хочется верить, что больше, чем ему самому. Что у Нишимуры будет ещё достаточное количество времени, чтобы растерять всю свою ребячливость, пускай уже сейчас он настоящий мужчина, если не брать во внимание факт его приставучести и на грани болезненной необходимости в нежности от Вона; необходимости, которую он не сумел скрыть, потому что она оказалась сильнее. Думая о том, что лучше бы больше никому не знать о такой слабости кочевника, Чонвон замирает в считанных вздохах от его лица, почему-то, не спеша соприкасаться. И в последний момент, когда долго и тяжело дышащий Рики, словно волнующийся о том, поцелуют его или нет, когда сам спокойно мог бы взять желаемое — терпеливо ждёт ответа; хотя бы обьяснения, почему Вон застыл на месте. И Чонвон говорит в последние мгновения, когда брюнет уже норовит напрямую спросить, в чём дело: — Не дотягиваюсь. Какая же жалость… Чонвон смеётся, отчего его глаза складываются в слезящиеся полумесяцы; но всё так не потому, что он издевается, а просто оттого, что матийцу правда стало смешно. И Ники всё-таки приходится оставить свои попытки и идеи разжечь чужую инициативу — он, потеряв терпение, совсем немного приподнимается с воновых колен, чтобы, поборовшись с лишним расстоянием, сократить оставшееся. И завлекает его в поцелуй, в ходе которого, под всё тем же густым и широким деревом — собирается сделать больше. Точно не насытившийся одним робким соприкосновением, анаханец окончательно поднимается с воновых колен. Оборачивается и, перебирая на себя инициативу, чуть подталкивая матийца, чтобы его спина коснулась к шершавой коре, прижимает к кроне дерева, углубляя поцелуй. Ветер приятно колышет пряди волос, пытаясь их высушить, и порой Чонвон путает его порывы с пальцами наёмника, которые путаются так же ненавязчиво, пока не начинают закапываться более откровенно. Как и всегда оголенный торс наемника напрягается, покрываясь мурашками от легкой прохлады, когда плотнее касается к скрытому одеждой животу Чонвона. Глаза прикрыты, звуки погашены, и есть только осязание — непривычно мягкое движение губ на губах. Солнце, пробираясь сквозь листву, так и продолжает падать на их лица и волосы, заставляя лес светиться чуть ли не дневным эфиром. В воздухе, наверное, летает что-то волшебное, раз заставляет Вона забыться. Может быть, это всё вкус нишимуровых губ — вкус наступающей на пятки победы — так влияет? Иногда Вону кажется, что, если и любит в нем что-то, то именно это. Возможности. Пусть убеждает себя, мол, ни в чем не нуждается, сколько захочет. Есть много вещей, который Чонвон никогда не поймёт, одержимый своей целью — неважно, сколько лет ещё проживёт. «Почему-то есть нечто, а не ничто». Мир прекрасен просто потому, что может существовать. И разве не стоит быть благодарным уже просто за это?

***

— Отведите меня на вулкан. — На вулкан? — Да. Хисын не успевает нахмуриться в осуждении, как спешит поинтересоваться: — Но зачем тебе? — потому что ему искренне непонятно, зачем Джэюну приспичило в столь опасное место. Да, пускай кратер стоял тысячи лет и простоит ещё столько же, а то и больше, а сам вулкан уже как шесть сотен лет спит непробудным сном — мотивация анаханца неясна. — Просто хочу посмотреть, — сам Шим объясняет это так. — Вы же смотрели со мной на каньон и деревья. Так чем же вулкан хуже? Отчего-то Юн, ни говоря ни слова в том направлении, заставляет короля Ли поверить в ложные надежды, звучащие его же голосом — а что, если священник, стараясь оставаться как можно более незаметным в своих мягких намерениях, ищет шанс остаться с королём наедине? И знает, что случится именно так, только если они пойдут куда-то за пределы дворца, ненадолго сбежав, как делали это перед коронацией? Да, Хисын безумно занят, но чего стоят те два часа, которые можно потратить якобы… За дневным сном? — Ну, — недолго подумав и найдя кучу причин для отказа, но не взяв во внимание ни одну из них, Хисын, лишний раз проведя глазами воображаемую стопку с бумагами, которые ему было необходимо разобрать, соглашается. — Мы не сможем быть там долго, хорошо? — Да, — согласно кивает священник. Он всегда был спокоен, но последнее время это спокойствие видится Хисыну чуть другим — прежний его образ, казалось бы, сохранял самообладание вопреки, а этот… Какой-то новый — в гармонии. Создается некий эффект затишья перед бурей. Что, если его Бог что-то нашептал во сне, и Шим, увидев предсказание, которым ни за что не поделится с Хисыном — чувствует, что скоро поедет домой? Почему-то короля не покидает ощущение: за время, что он выполнял обряды и передвигался по дворцу исключительно за выполнением королевских обязанностей, не посещая Юна лично, что-то ушло у него из-под носа — что-то, касающееся священника, с которым он был день и ночь. Жаль, что только в мыслях. Отчего-то Ли, наблюдающему за столь непоколебимым Джэюном, порой хочется придумать что-нибудь, что смогло бы его напугать или любым другом способом выбить из колеи, но пока что из колеи в их компании выбивается только сам король. Ему бы поучиться. — Пойдём.

Холодные воды у подножья чистых гор, награждающий отражение двух мужчин блеск. Розовые лепестки на отцветающих древах, затерявшиеся где-то под ногами. Вся природа знает чувствительность, скрытую на кончиках пальцев, похоже, только одного из них, когда по пятам за священником следует король. Шим настолько привык к этому лесу и так хорошо выучил его за их прошлую прогулку, что, будучи невольником из далёкой страны, ведёт за собой того, кому целиком принадлежат эти земли. Да, так продлится только до момента, пока они не свернут на неизвестную анаханцу тропинку, но всё равно забавно наблюдать за тем, как лес его не отвергает. Словно чужак чувствует себя, как дома. Заслугами ли Хисына? Если вдруг у этой местности мнение о Джэюне такое же, как и у Ли. Король много о чём думает, пока они следуют по изведанным тропам в полной тишине — вокруг не слышно ничего, кроме качающихся от потока теплого ветра деревьев; рядом с Шимом осень не похожа на саму себя — она слишком тёплая. Лето почему-то не спешит отходить, уступая место холодам, а вот жизнь короля меняется за секунды. Ли наслаждается видом затылка святого — всё, чем довольствуется, но этого будто даже как-то много. Вот бы оно осталось с Хисыном навеки — это чувство забвения, каким бы он ни становился и как бы ни переменился. Даже когда он найдёт себе жену под стать, даже после того, как совершит первое жертвоприношение и женится на второй, даже когда у него появятся наследники, а не прочие отпрыски, которые есть уже сейчас. Даже если Хисын уже никогда не будет прежним, а он и не будет. Как бы войны и скоропалительные решения ни рушили его образ холодного короля с добрым сердцем. Как бы его ни меняло время, мужчине просто хочется шагать по этому лесу, видя перед собой только деревья, но при этом зная, что за спиной неизменно следует священник, когда приходится показывать дорогу уже Хисыну, поменявшись с ним местами. С этого отрезка лес Шиму неизвестен. Они спускаются почти к самому Инанну, шагают всё ниже по линии каньона. Ближе к подьёму на гору, к которой лежит их маршрут, видимая полоса деревьев начинает становиться гуще, пряча за собой остальные, и мужчины замирают перед развилкой на входе в глубины. — Похоже на медвежьи тропы, — делает вывод Хисын, когда видит небольшие протоптанные полосы, по отпечаткам мало напоминающие людские. Он не единожды сюда ходил, но каждый раз был оснащён королевской охраной или, по крайней мере, лошадьми, на которых можно было уехать в обход, то есть по более длинному маршруту. Кабанов встречали, как и медведей, но первых было легко одолеть стрелой, а последние избегали больших скоплений людей. В настоящем же они со священником только вдвоём, толком без оружия, а времени не так много, и из вариантов только пеший гул, так что придётся идти на компромиссы, позволив дискомфорту перевесить. Главное же — безопасность. — Или на следы дикой свиньи? — пытается выбрать меньшее зло священник, явно не выглядя напуганным перспективой не запланированной встречи. Это, конечно, поразительно. Этот человек вообще хоть чего-нибудь боится? Не умеет держать меча, никогда не отнимал человеческую жизнь, никогда не знал крови на своих руках, пущенной ими же. У Шима нет совершенно никаких оснований чувствовать себя в безопасности, но только она ему и известна. Что, настолько уверен в том, что Бог будет защищать его до конца? Для Хисына это жуткая халатность по отношению к собственному благополучию, но, как бы странно ни было это признавать — до сих пор Бог действительно хорошо защищал Джэюна. Раз даже в Ёнин послал, когда основная власть была уже у Хисына, который не смог бы его обидеть. Мысль о том, что Шим и правда подобен святому, которого оберегают Небеса, вселяют веру в то, что в этом лесу с Хисыном, пока он рядом с мужчиной, ничего не случится. — В любом случае, если не хочешь встретить этих приятелей лицом к лицу, — но понимающий, что перестраховаться всё равно надо, король упоминает это, — нужно будет свернуть в другую сторону, — и указывает пальцем на стену, сплетенную природой из травы и кустарника. — Пройдем через кусты и выйдем, скорее всего, на другую сторону. С этого ракурса совершенно не видно, что находится за зарослями — настолько они плотно друг к другу, пускай там даже нет особенно толстых веток. Значит, пройти всё-таки получится. Джэюну, конечно, не хотелось бы, чтобы они с Хисыном запомнились в истории, как враги, которые умерли вместе, но не от войны и не от рук друг друга. Было бы жаль при встрече с каким-нибудь хищником уже сейчас узнать, что будет написано в летописях спустя сотни лет — не пережили встречу с самкой кабана или что-то в таком духе. Звучит совсем не героически, что ж. Поэтому ему не остаётся ничего, кроме как смириться и нырнуть в стену из густой травы, разводя её руками вслед за Хисыном. Они стараются идти молча и не шуметь, даже когда распихивают растения — всё, чтобы не привлечь внимание наверняка бродящих поблизости жителей леса. И вот, когда остаётся пройти совсем чуть-чуть, прежде чем выйти на открытую местность, Шим зачем-то оборачивается, пытаясь понять, как далеко они зашли. Спереди и сзади трава, как он и полагал, выглядит беспросветно и одинаково, но, сверившись взглядом, король уверяет священника в том, что осталось ещё чуть-чуть. И дело не в том, что у анаханца боязнь закрытых пространств, и что он боится не выйти из густой зеленой стены. Просто что-то его беспокоит. Джэюн, совсем не ожидая, что его ждёт, когда он обернётся, напряжённо стискивает зубы, словно предчувствие говорит ему — ещё чуть-чуть, и, при выходе наружу они натолкнутся на зверя. Но Юн молчит о своих ощущениях, отгоняя их, как назойливую муху, ведь они всё равно должны продолжать путь, коли зашли столь далеко, а желание посмотреть на вулкан никуда не делось: когда ещё выпадет такая возможность, тем более, если Хисын уже согласился? Наконец Ли и Шим выходят наружу, покидая высокую траву, но когда лёгкие заполняет свежесть, не успевают нормально выдохнуть с облегчением, как в тот же миг резко замирают. Не без причины. А казалось бы — лес такой пустой. Зрачки расширяются, а вечно расслабленные пяти сжимаются в кулаки — Шим успевает вдохнуть, но не выдохнуть. В такие минуты сюрреализма, как эти, когда не можешь поверить в то, что происходящее — правда, начинает казаться, что лучше бы встреча действительно состоялась с кем-то вроде медведя или же горного кабана, и тогда бы все отделались меньшими потерями, но. Боги любят шутить, на примере показывая, что может быть гораздо хуже нарисованного в собственной голове. Потому что с противоположной стороны на них выходит ещё двое. Священника словно обливают ледяной водой, потому как он в прямом смысле слова видит перед собой мертвеца — стоит только встретиться взглядом с не менее испуганным обладателем чёрных волос, не способным, но отчего-то инстинктивно стремящимся спрятать за своим телом второе, куда меньшее. И остаётся только догадываться, о чём в эти же минуты думает стоящий подле Джэюна Хисын. Слуга из дворца и «покойный» Нишимура стоят точно перед священником и королём, лицом к лицу — смотрят все друг на друга молча. И в этой ситуации, как бы сильно ни хотел, Джэюн уже никак не сможет помочь. Ни Чонвону, ни Рики.