ventosae molae

— Он не придёт. Центр пустого коридора обдувается всеми сквозняками, заставляя сминаться и тяжелые тёмные пряди. Окна были напрочь закрыты на время прошедшей песчаной бури, но теперь, когда небо снова стало ясным, а воздух чистым — по дворцу гуляет ветер, с наступлением вечера обещая обратно напитать все просторы свежестью. — Это он сам так сказал? — Я так говорю. Жаль, такой свежести не сыщет душа, полнящаяся волнением. Иногда брюнету кажется, что вся его жизнь состоит из сопротивлений в попытках отстоять своё. — А его мнения спрашивали? — Нет, я просто считаю, что неправильно поступать так с человеком, которого мы держим в неволе. Ему и так приходится несладко, — командующий говорит нечто подобное, глядя на мужчину уверенно, но в то же время сохраняя полунамёки с просьбой отступить первее: лучше бы знакомый поскорее потерял интерес к Сону, забыв о любом из своих предложений, какими бы гостеприимными они ни были. Пак жалеет Соля, не скрывая своего особого отношения, говорит, что мальчику приходится несладко. Если бы на месте ёнинского лекаря был, к примеру, ёнинский командующий, Пак бы не раздумывая кинул своего однофамильца за решётку, обрекая на общение с крысами, как обрекли его самого. Да, Ана с сострадательным сердцем, но оно не делает его мягким с врагами. Другой вопрос — почему Сону стал исключением? Пусть только полководец не начинает оправдываться, говоря, что «это всё потому, что он гражданский, а не воин» — пленник есть пленник, кем бы он ни был. Мужчина, стоящий напротив в не менее дорогих нарядах, в ответ на подобное заявление едва ли сдерживает надменный смешок: и это, по мнению Ана, несладко?.. «А разве вражескому пленнику вообще должно приходиться сладко в заточении» — отлетает не озвученным, когда ему на смену приходит: — Ну почему же? Раз он ходит без кандалов — он ваш временный гость, а не просто пленник или заложник, — умело подменяет понятия так, как выгодно только ему, организатор, отдавший приглашение в виде двух конвертов командующему Паку, пойманному в коридоре. Жаль, Ана понял, что там внутри, ещё до того, как раскрыл; число листков подсказало неладное, — а раз это ваш гость, — ухмыляется мужчина, — то он не может нести в чужой монастырь свои правила. Он обязан следовать нашим… — Что вы хотите, чтобы я сделал? — вместо тысячи лишних слов и пререканий, в напряжении косится на старшего полководец, стоя на низком старте и будучи готов в любой момент, где бы во дворце ни находился, сорваться с места и закрыть своим телом Сону, точно так же, как и увести его прочь. И дело не в особом отношении, как то можно было подумать, просто Пак чувствует себя ответственным за то, что забрал и со временем обязуется вернуть. Разве Ану скажут что-то на добром, получив лекаря не в том виде, в котором его забрали из Ёнина? Сам себя, наверное, не простит, потому что, сначала похищая Сону, мысленно обещал ему, что всё будет хорошо. То же самое говорил вслух уже по пробуждению мальчика в Анахане. — Отвечайте, чего вы добиваетесь. Пускай сейчас в этом коридоре нет никого, кроме брюнета и его знакомого организатора, все эти намёки не сулят ничего хорошего — полководцу совершенно не нравится, как с самого первого дня эти люди заинтересовались в ёнинском ребёнке. — Просто позвольте ему смотреть, приведя с собой, — слышно только самому Паку хохочет мужчина. Обещанный день наступает быстро. Он встречает два силуэта, с трудом теряющихся в толпе, необычайно солнечной погодой — после прошедшей мимо тучи с песком на небе, своей синевой не уступающем даже океану, едва ли разглядываются силуэты чистейших, белых облаков. И вот, некогда задиравший голову ввысь, медля перед шагом вперёд, Пак снова опускает её, когда уже смотрит на Соля. Ведёт его за собой, не касаясь, а поглядывает, метая глаза то на проходящие мимо толпы городских жителей, то на него — с тишиной и едва ли считываемым сожалением. — Не отставай, — ну и куда без важного напоминания: Ким так сильно крутит головой по сторонам, напоминая собой юлу, не скрывающую восторга, что Пак не удивится, если, однажды обернувшись, поймёт, что мальчишка исчез из его поля зрения — проще говоря, потерялся на площади Анахи. Но допустить того, чтобы вражеский лекарь с ядовитыми руками свободно гулял по городу — нельзя. Для его же безопасности. — Если потеряешься, тебя будет сложно найти в толпе, — намекает на габариты Сону мужчина. — Хорошо, — но настолько увлеченный, что не заметивший чужого укола, мальчишка только согласно кивает. Как для заложника вражеской страны, Сону рассматривает анаханские улочки с любопытством за гранью здорового. Но в этом нет ничего странного, учитывая, как сильно Анахан отличается. Если на площадях Ёнина куча разных цветов, включая прорастающую сквозь плитку траву и яркие ткани всех цветов радуги, перетянутые над рынком ради тени, то в Анахане… В основном открытое небо. Только белые, синие, чёрные оттенки и цвет песочной охры, сдержанная палитра. Вокруг куча зданий из прохладного светлого камня, в арках которых можно сыскать укрытие в виде тени, к которому почему-то никто не стремится. Скорее всего Анаха, полностью сделанная из камня, ни за что не загорятся при пожаре — а это сильно отличается от наполовину деревянного Ёнина, попадающего во все зоны риска. Разница на лицо и среди мирных жителей. Сону, с интересом наблюдающий за людьми из-под полуопущенных ресниц, замечает, какие анаханцы спокойные. Нет никого, кто смеялся бы в голос или дурачился, но они спокойно разговаривают друг с другом, улыбаясь. Все худые и высокие, — почти каждая голова выше среднего уровня ёнинских, из-за чего Сону с непривычки задирает свою, тщетно пытаясь с ними сравняться, но по-прежнему едва ли становясь выше плеч, мимо которых проходит. Какое-то время шагавшие по городу, который командующий показал Киму украдкой, они наконец-то добираются до огромной арены. Её было видно ещё издалека — огромный амфитеатр, расположенный практически в самом центре города, и толпы двигающихся к нему людей: сразу понятно, что там сегодня намечается нечто, стоящее внимание. Туда и лежит их дорога. Однако Сону со своим сопровождающим ловко обходят длинную очередь, стоявшую на проходе. Пака, как члена военной элиты, впускают через отдельный вход, открывая дорогу, ведущую к местам для высших чинов. И Сону, едва ли успевая схватывать налету, идёт туда вместе с ним. Чуть-чуть пройдясь по тёмным коридорам и лестницам внутри огромной постройки, лекарь медленно вышагивает вслед за командующим — на свет. Вот так его и встречает вид на открытые балконы, а под ними — на огромное гладиаторское поле. Полководец не желал брать с собой Кима, чтобы смотреть на бои, потому что это было последнее, что хотелось показать ему в Анахане, но. Ещё накануне состоялся неприятный разговор, при котором Экоф поставил ультиматум по поводу заложника: организатор не забыл убедить других влиятельных людей, что «пленнику вражеской страны стоило бы показать, как анаханцы расправляются с теми, кто попадает к ним под ножи, чтобы позже испуганный ёнинский лекарь, когда его вернут домой — рассказал обо всех этих ужасах своим землякам». И все согласились с его умозаключением. Сказать что либо в ответ на голоса большинства, когда мозги более десятка советников уже были промыты и склонены в нужную Экофу сторону, Ана не мог. Вот так брюнет, мысленно извиняясь перед юношей, и привёл его сюда. По мальчишке, тем не менее, не скажешь, что он сильно расстроен или напуган — Сону выглядит не просто спокойным, а скорее воодушевлённым тем, что командующий пригласил его пойти куда-то вдвоём; это впервые, когда они оказываются вместе перед широкой публикой. Изучающие обстановку и новые места глазки без устали бегают с места на место, почти сразу же замечая, как вся та изучаемая местность смотрит на них в ответ. Пусть не на сделанной из палок сцене и не на высоко поставленном балконе дворца, а всего лишь на открытой части трибун, — оказавшись в этом месте с Аном, сходу ёнинец может почувствовать на себе многовато взглядов. Или это не только из-за командующего? Внимания как-то сразу… Чересчур. Но Сону понимает — даже если у него на лбу не написано, что он ёнинец (да он и не полноценный, раз уж на чистоту), по бледной с розоватым, чуть ли не персиковым отливом коже и светло-русым волосам, сильно выделяющимся на фоне основной чёрной массы, сразу же видно его иностранное происхождение. Мирные жители Анахана никогда, скорее всего, такого не видевшие, разглядывают его скорее с любопытством, чем с агрессией — но мало ли. Всё равно это вызывает лёгкое волнение и напряжение у кого-то вроде всю жизнь прятавшегося по углам тихого дворца лекаря, не привыкшего к излишнему вниманию. Сначала в его жизни была хижина на окраины деревни, затем только склады с травами, и никаких людей и особой публичности, если не считать выходов на поле боя — раненные воспринимались иначе. Ныне же, из-за заинтересованной реакции других, Сону, пусть и силится оставаться сдержанным и невозмутимым, неосознанно мостится ближе к Ану, боясь потерять его из виду или отстать; на чужой земле этот мужчина — первое и последнее, что видится мальчишке по-настоящему безопасным островком. Хоть заблудиться для Кима и невозможно, потому как терять его не намерен сам старший. Будь у Пака переносные маленькие кандалы — приковал бы Соля к себе и водил бы за собой же повсюду, обещая не отвязывать без лишней необходимости. Правда, наверное потому, что они находятся при знакомых полководца, Ана не общается с Кимом так, как они привыкли, когда только вдвоём — брюнет держит лицо, пытается оставаться холодным, как вызвавшийся лично приглядывать за пленником, а не волнующийся о его здравии; как за политическим заключённым, хотя Сону наверняка имеет к самой политике мало отношения. Никому не стоит знать об их милом общении за ширмой, которое происходит, когда обоим не спится; как и того, что почти каждую ночь они встречаются на балконе за разговорами. Секрет, который нельзя озвучивать даже перед теми, кто его знает. В поисках отведенного им места, Пак заводит Кима на самый высокий уровень, скрытый тенью половинчатого купола. Солнце прекращает щипать кожу, а приятная прохлада, исходящая от стен, наконец успокаивает запарившееся тело. Сону не знает, почему, но складывается впечатление, что анаханцы, даже круглый год находясь под открытыми лучами, толком не загорают и не потеют, как это делает мальчишка. Вечно бледное лица Ана и не меняющееся от скачков температуры дыхание — тому прямое доказательство. Сону может заметить, что первичное внимание привлекает он, как броский своими цветами и непохожестью на других, но подолгу засматриваются именно на командира: оно и ясно, Ким бы сам, будь его воля, смотрел бы на полководца неотрывно — на эти родинки и статный профиль, на идеальные, густые волосы, на длину его ресниц, на потрясающее тело, но нельзя. Все права только у сторонней толпы. И непонятно, кому из них больше завидуют — миниатюрному на фоне анаханцев Сону, что рядом с ним идет подобный мужчина, как самая завидная в стране партия, либо же самому Паку, что рядом с ним дышит такая вот красота в людском обличии. Во всяком случае, вместе они выглядят, как будто были созданы на Небесах, а всё, что связано с Небом — высшая похвала в этой стране. Пока трибуны, спрятанные в тени одного большого безликого навеса, продолжают медленно заполняться людьми из элиты, а солнце мотать сотый круг, задевая нижние ярусы, двое приближенных людей организатора вырастают рядом, а один из них гадко улыбается двоим стоящим перед ним гостям. Сону, всё это время шагавший за Паком, не успел добраться даже к отведенному им балкону, как они с полководцем не только завладели лишним вниманием, но и спровоцировали подойти к себе некоторых его знакомых, сраженных любопытством. Мужчина за сорок, носящий специальную одежду, ещё один чуть помладше в легкой тунике — все связаны с гладиаторским рингом, спонсирующие его золотом и вещами обихода. Они здесь важные шишки, а потому тоже присутствуют на высоких балконах, и имеют право завести разговор с военной аристократией вроде Ана. Простым же людям путь сюда закрыт — их сидения расположены гораздо ниже. — Это ваш спутник? — ни то нарочно, ни то по глупости задаёт столь провокационный вопрос брюнету один из них. «Спутником» в Анахане можно назвать очень много разных видов отношений, поэтому понятия расходятся. А те, кто спрашивают нечто подобное — должны быть осторожны со словами, однако знакомый, почему-то, пренебрегает рамками приличия. Пак лишь осторожно кивает, проанализировав и поняв, что отвечать нейтрально, никакого из направлений в значении иероглифа демонстративно не избегая — самая верная тактика. Однако на Сону уже взглядов гораздо больше, чем он ожидал, что будет; многие из которых, как сразу же бросается в глаза — грязные. Ана не желал подвергать его такому, но оно как-то само получилось. Советники настаивали на том, чтобы Пак пригласил своего гостя, пускай брюнет не хотел впутывать его в это, не желал тянуть Кима прямиком на заполненные людьми трибуны, как какую-то заморскую игрушку, призванную развлекать зрителей. Сону напротив, хотелось скрыть от них всех. И единственное, что командующий Анахана смог для него сделать — обеспечить хорошо закрывающей тело одеждой и выделить отдельный балкон, где Сону получил бы побольше свободного пространства. Но они даже не успели до него спокойно добраться. Сам мальчик, во всяком случае, уверил Пака в том, что в приглашении на гладиаторские бои нет ничего катастрофического, а полководец просто излишне драматизирует. «— Соль, ты увидишь небывалую жестокость. Они разговаривают в покоях младшего, когда брюнет приходит туда первым, держа в руках двойной конверт. Сону может заметить нечто из нечитаемого — Пак впервые предстаёт перед ним, как открытая книга, когда столь сильно злится на других людей из дворцовой элиты. Однако сам мальчишка спешит его успокоить: — Ничего страшного, Ана, для меня это не впервые. — Ты говоришь об этом так легко просто потому, что не знаешь, с чем придётся столкнуться… — вздыхает полководец, вспоминая все те разы, когда его буквально вынуждали присутствовать на «играх». В Анахане не принято отказывать одному и тому же предложению больше трёх раз, но так вышло, что перед появлением пленника Пак уже отнекивался перед друзьями Экофа как минимум дважды, потому как компания и мероприятие, на которое его пытались позвать, были ему неприятны. Вот на третий, пользуясь традициями и порядками вежливого тона — они и прижали его к стене словесно, вынудив захватить с собой на зрительские места ещё и ёнинского невольника. — Ёнинские и анаханские методы медленных убийств отличаются, — пытается объяснить всю суть происходящего брюнет, — они даже не похожи на то, что ты видал на поле боя, а ты… Не то чтобы Пак имел право отказаться. Всё-таки гладиаторские бои — не просто развлечение для молодёжи, а культурное мероприятие, на котором присутствуют все слои знати: с целью закрепить дружеские связи за интересным времяпрепровождением, и не так насмотреться на бои, как обсудить последние события и грядущие перемены в торговле, связях, в конце концов пораскинуть сплетнями про общих знакомых и о чем-то договориться. Сами игры всегда остаются фоновым звуком — криками и рёвом раненных, умирающих перед толпой жертв; никому нет до этого дела, но Пак знает, что Солю будет — он слишком хорошего мнения о Сону, если так, конечно, можно сказать. Видит его мягким, а если и мелькают какие-то сильные стороны, то Ким, скорее всего, лишь стремится их такими показать. Отказываться нельзя, но ценой собственного удобства Пак мог бы настоять на том, чтобы Соль не шёл — что-нибудь придумать, уберечь его от лишних потрясений и уж тем более моральных травм, связанных со своим пребыванием здесь. Пока командующий здесь, при нём — как он может такое допустить? — Я правда буду в порядке, — но у лекаря другой взгляд на приглашение. — Разве я могу отказаться, если настаивают ваши приятели? — Ким может заметить, как гуляют желваки командующего, когда он произносит это слово, но уже становится как-то поздновато для понимания, что никакие эти люди старшему не друзья. Тогда уж тем более — Сону не остаётся выбора, кроме как согласиться прийти из вежливости и не подставлять своего пленителя. — Если сказали идти, значит мы должны, ведь так? Следуйте со мной со спокойной душой, и не переживайте о прочем. Нам же лучше не создавать лишних проблем, ведь так? А если вы будете столь старательно меня защищать… Они подумают что-то не то. Звучит резонно, но. — Соль…— надрывно выдыхает полководец. — Не переживайте обо мне, — отнекивается Сону. — Мне нечего бояться. Я же, всё-таки, буду рядом с вами» Сону и вправду с ним. — Я не буду никуда от тебя отходить, — и это можно лишний раз почувствовать, когда Пак, едва ли заметно наклонившись к Киму, шепчет ему на всеобщем. — Просто кивай на все их слова и улыбайся, но не разговаривай сам, — подсказывает правильную линию поведения младшему командующий. Он намерен сдержать обещание, а потому, хотя приглашён, как специальный гость, не отпускает Сону ни на секунду, словно его личный телохранитель — пускай сегодня Ана разодет не в воинскую чёрную форму, а в небесные шелка. И только они избавляются от одних настырных знакомых Ана, как появляются следующие. Избежать стесняющих вопрос удается ненадолго, потому что на полпути на нужный себе балкон они останавливаются перед ещё одним из знакомых мужчин; развернуться и уйти молча — тоже такой себе, не особо внимательный жест. — Ана Шу, сколько лет, сколько зим, — жмёт руку полководцу, и: — Кем приходится вам ваш спутник? — ехидно повторяет вопрос предыдущих зевак очередной друг организатора. Они что, мать их, сговорились все?.. Этот мужчина того же возраста, что и предыдущие — в свои средние годы анаханцы выглядят молодо, но по этому не скажешь, что он особо хорошо сохранился. Лишний вес, плохо скрытый за дорогой туникой, чуть округлое лицо с не до конца выбритой щетиной, — по его образу легко сказать, сколько ночей были проведены в кабаках, за распитием вин. Воин в отставке, ныне живущий благами военного совета, в котором состоит. Старше Ана лет на пятнадцать, а чего уж говорить о том, насколько его лета превышают возраст самого Сону… Можно было бы сказать, что мальчишка годится ему в сыновья, но не то чтобы это сильно смущало, раз всё-таки решил напомнить о себе, чтобы не только поздороваться. Мужчина подходит ближе, стремясь повторить вопрос, видимо, предполагая, что его не расслышали, но Пак спешит озвучить: — Наш гость. — Красив, как роза пустыни, — приподнимая брови в удивлении, зачем-то проговаривает здоровяк, чем мгновенно заставляет Ана напрячься, незаметно крепко сжав кулаки, — но и от правды это недалеко. — Комплименты незнакомым людям — не в наших традициях, — специально говорит ему на анаханском Пак, с лёгким налётом ни то угрозы, ни то предупреждения глядя на знакомого исподлобья; переходит на другой язык, чтобы Сону не понял, что сейчас происходит. Красота тоже подобна проклятью. Что обычно случается с розами, которым с огромным трудом, но всё же удалось расцвести в пустыне?.. Долго ли они проживают, раскрывшись, коли вокруг стервятники да жестокие пески, не желающие ласкать их нежные лепестки? Даже среди мелких зверьков дольше и целее остаются невзрачные, неприметные особи — по законам пустыни можно учиться и жизни, потому как с людьми всё работает точно так же. Чем менее ты заметен, чем меньше бросаешься в глаза, тем больше у тебя шансов долго продержаться не тронутым. А Соль привлекает к своей персоне очень много внимания, — причём что в Ёнине, что в Анахане. Словно обреченный. Красота Сону вполне могла бы его погубить, не обладай он никакой силой, — а с несломимыми шипами и достаточными запасами яда он способен защититься хоть как-то. Может, не так уж и плохо то, что он стал смертоносным, но, коли Ана договорился с Кимом о неиспользовании силы на анаханской территории, полководец обязан его защищать. — Прошу, соблюдайте правила приличия. Отнеситесь к гостю так же, как отнеслись бы к такому же анаханцу, — добавляет Пак, прожигая взглядом. Мужчина понимающе кивает на попытку полководца придушить его слова (хвала Небесам, пока ещё не шею), больше не раскидываясь никакими подножками, но всё равно продолжает глядеть на Сону липко — так, как будто сам имеет какие-то виды на мальчишку, оценив его с головы до пят с первых секунд первой же встречи. Ещё со вторых раздев глазами. А вопрос про «кем приходится вам…» был задан лишь из вежливости. Прощупывание почвы и чёткое осознание, что не испортит отношение с командиром, если это вдруг его любовник — данность. Потому что если не любовник, то можно испытать судьбу и попробовать со столь красивым иностранным мальчиком самому. Ну, а что плохого в экзотике? Привнести в свою жизнь что-то новое никогда не бывает поздно, даже в его лета, а этот «гость» такой маленький, беленький, чудесный. Цвет его кожи, обещающий стать ещё более ярким при правильном жесте, заставляет мужчину упасть в фантазии о том, как бы его чуть смуглая кожа выглядела на контрасте. Сколько он уже их, таких, молоденьких и хрупких, видел за свой век, за время отставленной назад военной карьеры? Век воина для мужчины может закончиться, но вот век постели — ни за что. Да, видел и продолжает видеть много, но этот, не побоится мужчина громких слов — самый броский, самый сладкий на вид. Так и хочется его съесть во всех смыслах. На Сону всякое непотребство слетается, как пчёлы на мёд — Ану, легко приходящему к этому выводу, остаётся лишь раздраженно выдыхать, но по-прежнему держать себя в руках. Как такой же, пусть чуть более молодой, анаханский мужчина, с лёгкостью ловящий скрытый подтекст, Пак едва ли заметно прищуривается в раздражении, за тысячу ли считывая — по походке, едва ли уловимой смене выражения лица и призрачной ухмылке — о чём думает знакомый, а ещё прочие и прочие люди, пусть даже те, что не рискуют завязать с Солем разговор, пока рядом с ним Пак; удивительно, что этот, став одним из глав военного совета, растерял всякий страх. И даже если всё, что он делает — это только жадно смотрит… Ничего хорошего, что ж. Ану, признаться, уже хочется спрятать Сону себе за пазуху — прочь от всех этих мерзких, раздевающих взглядов, как мог бы спрятать особо ярко блестящий меч. Не потому, что сам имеет на него какие-то виды, а просто потому, что это неправильно. Пак не отдаёт себе отчёта о своих реакциях, но сейчас ему, отчего-то, начинает хотеться одеть Соля во что-то наподобие паранджи, которую носят замужние женщины не из аристократии — закрыть не только тело, но и лицо, не оставив даже вида глаз. Слова очень важны в Анахане, и местные жители сделают всё возможное, вне зависимости от чина, чтобы оставить проговоренное идеальным. Поэтому, раз отказать напрямую — высшая грубость, придётся действовать ненавязчиво, но донося желаемое понятливо. Мужчина стремится добиться своего, протягивая руку ближе к стоявшему на одном уровне с полководцем Сону, но Ана делает ровно один изящный, размашистый шаг вперёд, и фактически впихивается между лекарем и знакомым Экофа в момент, когда тот пытается нарушить личное пространство лекаря. Пак вытягивает собственную руку вперёд, поторопившись так, чтобы не позволить мужчине соединить свою полную ладонь с маленькой ладошкой Ким Сону, спрятанной в перчатках, в вежливом с виду рукопожатии. — Просто не стоит, — переводя на мужчину смирительный взгляд, в виде последнего предупреждения предлагает ему брюнет деланно вежливо. Следом командующий очень правдоподобно улыбается мужчине, защитив Сону чуть ли не посредством своего тела. — Вы напугаете моего гостя. Со стороны же Кима всё выглядит куда более ограниченно в обзоре — перед ним раскрывается только спина командира и острые края, которыми заканчиваются его широкие плечи; перед мальчишкой как будто вырастает надежная гора. Мужчина буквально заслоняет собой, делая то, чего хотел с самого начала сегодняшнего дня — прячет Сону от чужих глаз. Отводит свою же руку назад так, словно просит младшего подождать на месте, не дёргаясь и не проявляя лишней активности. — Почему же? — темнеет выражение лица знакомого в разочаровании — не дали прикоснуться к прекрасному, но, к его незнанию, он мог бы сказать разве что «спасибо», если бы узнал, что этот Соль может с ним сделать, если снимет свои перчатки. Однако полководец не может рассказывать об этом каждому первому встречному, вот и придумывает отговорку наподобие: — У них в стране не приняты прикосновения к мало знакомым людям. — Что ж, жаль, — пожимает плечами мужчина, едва ли адекватно восприняв отказ; его выражение лица сильно меняется, но в то же время останется с намеком в глазах, мол, попытки не будут оставлены до конца — их ещё повторят при удачном стечении обстоятельств. Паку хотелось бы, чтобы знакомый забыл о существовании Соля. Он просто ненавидит, когда кто-то трогает его вещи или же заходит на его территорию, и, каким бы спокойным с виду он ни был, каким бы держащим себя в руках ни казался — у его терпения тоже есть свои пределы. Особенно, когда это касается его знакомых анаханцев, которые прекрасно знают, как нарушить личные границы, и порой не боятся этого делать — особенно в сторону беззащитных людей. — Что случилось? — когда говоривший с ними военный чиновник кивает и отходит куда-то в другую сторону, на первое время сдаваясь, Сону спешит узнать, что произошло, раз Ана оказался между ними, повёв себя довольно странно, если смотреть со стороны — это было резко, если судить по самому жесту… Не свойственно брюнету. — Просто споткнулся, — отнекивается он. Споткнулся? Полководец? Он вообще себя слышит? Ладно ещё Сону, спотыкаться — в его природе, но чтобы кто-то с грацией танцующих на краю мечей каплей дождя резко становился неловким… Да не может быть такого — пусть брюнет рассказывает сказки кому-то другому, а Соль же хочет знать, что случилось. — Ана, мне-то вы можете не врать, — хмурится Сону с налётом лёгкого переживания. — Он что-то сказал? Что-то, что вас разозлило? — потому что, пусть и не знает точного, полного перевода, а по интонации анаханцев мало что можно сказать, Ким всё чувствует. «Скорее сделал — точнее, пытался сделать». Но командующий бы всё равно не позволил, пока жив. — Вы выглядите неспокойно. Замолкающего, чтобы не сболтнуть лишнего, Ана выводит из себя то, что власть внутри Анахан раскрошена и не может договориться между собой, выводит то, что священника забрал Хисын, выводит то, что кто-то лезет к Солю. Сону — его пленник, а не чей-то ещё. И то, что он заточён здесь, не значит, что жители Анахана имеют право издеваться и развлекаться с ним всем скопом. Любая мысль о том, что мужчины вокруг об этом задумываются, особо и не пытаясь скрыть — нешуточно злит. Почва, на которой Пак стоит, всегда шаткая, но последнее время её здорово встряхивает, как при землетрясении, с которым могла бы расколоться вся видимая земля — высыпаться куда-то на дно «всея» зыбким песком. В итоге полководцу удаётся увести Сону в дальние ряды, прочь от этих телес, лишь схватив за краюшек рукава. Встрепенувшейся неожиданному захвату за одежду, чуть растерянный Ким едва ли слышно у него спрашивает, продолжая разглядывать затылок так ни разу и не повернувшегося к нему брюнета: — Почему вы соврали про культуру Ёнина? — с наивностью в голосе интересуется пленник, задрав голову, пока тщетно пытается за ним поспевать. — Понял перевод? — голос становится совсем безликим, заставив поверить в то, что секунду назад взболтанный песок оседает, а мужчина приглушает все свои эмоциональные реакции, становясь тем, что был прежде. Но теперь Сону знает, что в глубине души Ана — совсем не бесчувственный человек. — Да, немного, — нервно сглатывает Ким. — Почему, всё-таки? — А ты сильно горел желанием пожать ему руку? — не оборачиваясь и не останавливаясь, словно боится, что их снова кто-то остановит по пути (а терпение-то уже начинает заканчиваться), Пак звучит холодно, но Сону может почувствовать его напряжение. И, наверное, именно поэтому, пока они проходят над основным числом трибун по тропе, ведущей к балкону, Соль, ещё раз опустив взгляд на пальцы анаханца, сжимающие края собственных рукавов — на фоне целой толпы, наконец забывшей о них — силится вытянуть спрятанную в них ладонь наружу. — Нет, — параллельно с этим качает головой Ким, вовремя вспоминая, что не стал бы делать этого и в перчатках, пока продолжает тащиться за анаханцем, — мало ли, как сработает сила. Никому из Анахана я точно не хотел пожимать руку. Но исключения… Существуют. …В здравом уме Сону не стал бы тянуть ладошку, бывшую спрятанной в безразмерном рукаве, к свежему воздуху. К ладони анаханца. Пускай Сону не ощутит этого полномерно из-за закрывающей кожу ткани кружевных белых перчаток — именно это знание позволяет ему рискнуть. И едва ли ощутимо — до первого осязания — коснуться тех самых пальцев, что прежде крепко держались только за одежды. Сону, потеряв счёт времени и осознание пространства, первым прикасается к его ладони, надеясь, что со стороны никто этого не увидит — бортики балкона должны их спасти. Легонько сжимает её всей своей пятью, но величины хватает только наполовину. Да, Сону никогда бы не пожимал ладонь ни одному из анаханцев, но Ана — не все. Руки Кима не хватает на руку полководца Анахана, но. Сону всё равно пытается его успокоить, объяв и погладив кожу. И Пак, ведший его вперёд, резко замирает. Время продолжает идти для всех, кроме них. Места на трибунах медленно заполняются, на фоне переговариваются усевшиеся по местам зрители, балконы полнятся людьми, солнце светит, как прежде, облака плывут над головой с прежней скоростью, но Сону может почувствовать, как рушится мир — не то чтобы вокруг, но внутри точно. Как кульбиты делают тысячи вспышек в солнечном сплетении, ослепляя и глаза, как сворачивает горы неведомая сила, и как горло становится невыносимо сухим, мешая ему нормально сглотнуть напряжение. Как при ударе током. Сону, чуть подержавшись за прохладную ладонь — не справившись с нашедшей на него дрожью мигом отдёргивает свою, сам понявший, что произошло мгновение назад, поздновато, зато ни на шутку испугавшийся собственного же действия. Как же хорошо, что Ана успел превратиться в окаменелость, а потому никак не отреагировал. Ещё больше повезло с тем, что их довольно быстро отвлекли насущные вопросы: стоявшие у балкона, до которого они наконец добрались, очередные знакомые из совета и организации — мужчины. Пак погружается в диалог с ними, стоявшими впереди, вежливо здороваясь, пока не отходит ближе к краю — как можно дальше отставляя самого Соля от них и сам становясь между. Как стена, отгораживающая от опасностей внешнего мира, но при этом не способная защитить Сону от себя самого, потому со своими мыслями на протяжении всего боя ему предстоит остаться наедине. Гладиаторские бои наконец начинаются. — Сегодня мы собрали всех вас, чтобы разделить очередной из сотен солнечных дней за любованием на смерть! — вещает в громкоговоритель ведущий, и трибуны разрываются криками поддержки, когда он начинает представлять тех, кто будет участвовать в бою, по именам, а в завершении произносит: — А я напоминаю, что из десятка сегодняшних бойцов — выживет только один! На следующей неделе лучшие сразятся с лучшими, и мы определим настоящего победителя. Сону, успевший тысячи раз пожалеть о том, что едва ли осознанно, а не по приглашению или случайности — сам коснулся командира без необходимости, пускай в итоге (пока что) это не привело ни к чему плохому, молится о том, что Пак, даже если и заметил (а он точно заметил, Боги), быстро забыл о случившемся. Мальчишка, понятия не имея, куда деть свои руки, с растерянными глазами решается положить их, чуть трясущиеся от застилающего глаза стыда, на перила балкона, чтобы не мотались без дела, и даже сквозь ткань перчаток холод камня, из которого сделаны опоры, напоминает собой ладонь анаханца — такую же прохладную, надёжную и большую. Сону поспешил, желая успеть куда?… Он нервно сглатывает, прежде чем бросить неуверенный взгляд вправо — на Ана, и переспросить у него перевод, по сути не интересуясь происходящем на поле боя так, как интересуется попыткой отвлечь брюнета от своего необдуманного поступка: — Что тот мужчина только что сказал? — потому как ведущий говорил на анаханском. — Что выживет всего один человек из десяти, — спокойно отвечает ему Ана. — А… — понимающе кивает Соль, изо всех сил стараясь контролировать своё лицо, чтобы старший не думал, что его может шокировать что-то такое. И пока Пак пытается криво-косо, но как-то переводить Киму сказанное ведущим, чтобы тот хотя бы понимал, что будет происходить у него перед глазами, стоящие в метре от самого полководца мужчины только делают вид, что не обращают на парочку с пленником и пленителем внимание. — Кто это? — шепчет на ухо главному из организаторов знакомый, толком не слушая, что объявляет в рупор ведущий: это и так ещё увидит собственными глазами, но стоящие подле молодые люди кажутся зрелищем даже более интересным, чем кровавое месиво, обещающее развернуться на гладиаторском ринге. — Он очень красивый. Напоминает собой цветок. А цветку ой, как не хорошо оказаться в пустыне. — Это гость, — подсказывает своему приятелю Экоф, сверяясь взглядом и с Паком; именно он их сюда и пригласил. Как же иронично, что Ана и организатор оказались стоять на одном балконе спустя столько зим молчания. Ещё минуту назад буравящий в молодом брюнете дыры, мужчина средних лет вовремя отводит свои глаза, сделав вид, словно вовсе не интересовался присутствием полководца рядом, хоть только за ним и наблюдал; хотя и за его «спутником» — тоже. Сам организатор знает о том, что мальчишка — на самом деле пленник, однако по понятным причинам не распространяется, ответив на вопрос знакомого скомкано и неправдиво, как о госте. О принадлежности Ким Сону лучше ведать только приближённым. Командующий, на которого мужчина вдоволь насмотрелся ещё с момента, как его нога переступила территорию этих полей, выглядит крайне недовольно, хоть и стоит со столь очаровательным юношей. Что же, интересно, случилось? Когда-то давно, после именитой истории с покушением, Экофа не казнили и даже не отстранили от должности, не запретили ему устраивать жестокие игры — никто не сумел доказать его виновности, а за попытку убийства Ана поплатились только те самые наёмники-кочевники, которых ему довелось убить в потасовке. Выжил и остался только Нишимура, а само дело замяли, не доведя до суда. И вот, спустя столько лет они снова встречаются на одном балконе, но уже как зрители — старающиеся игнорировать всё, что им известно друг о друге. Пак знал, кто зачинщик и виновен в покушении на собственную жизнь, но, поскольку Экоф имел свои связи и друзей среди влиятельной прослойки любителей посмотреть на резню с гладиаторского ринга — никто ничего ему не сделал. Вот они с Аном и продолжали терпеть друг друга, наблюдая издалека. К счастью, за прошедшее время мужчина не предпринимал повторных попыток покончить с брюнетом, видимо, чувствуя, что попавший под его влияние и окрепший за прошедшие годы Нишимура в любой момент может укусить руку, что однажды обещала его прокормить первой — то есть, Экофа. Он решил не лезть на Пака, наделенного нужной защитой, но это совсем не значит, что его полюбил. Тем более, с делегацией Нишимура, бывший необходимой поддержкой полководца, так и не вернулся. Любая возможность насолить полководцу не прошла бы мимо его фигурного носа, вот мужчина и воспользовался ею в этот раз. Нюх, как и профессиональное чутьё, у таких людей работают замечательно — не просто так они хищники. Экоф, видимо, решил отомстить полководцу Ана Шу через Сону, подвергнув того довольно неприятной процессии. Потому что чувствовал, что не всё у них столь просто, а Ким вполне себе может стать слабым местом для кого-то вроде полководца. При организаторе Пак называет паренька пленником, но. Там точно присутствует «но». Никто не распространялся о таких подробностях, но Экофу, как человеку старой закалки и тонкого чувствования, было легко догадаться через наблюдения и простую логическую цепочку. Люди любят себе подобных, а Ана Шу никогда не стал бы водиться с жестокими кадрами на личном уровне, пусть и возится с ними на поле боя. В повседневное общение он выбрал бы себе подобного — такого же тонкокожего и не переносящего людские страдания, каким был пропавший священник. И тот, кто наслаждался бы видом чьей-то боли и смерти, не смог бы стать ему другом. А этот хрупкий парнишка выглядит очень душевно. И привести его в это место — уже не самая приятная затея, которую Экоф сразу же устремился исполнить на практике, вручив Паку два письма с приглашениями. — Просто позвольте ему смотреть, приведя с собой, — слышно только самому Паку хохочет мужчина. С одного стороны, командующий Анахана согласен с тем, что Экоф играет на слабых местах: требует у него соблюдений традиций, запрещая делать исключение для ёнинского лекаря. Если так подумать, до этого Ким Сону мало наблюдал за моментами смерти от ножей — чаще он попадал на последствия уже после конца агонии войны, пытался лечить раненных и помогал собирать тела мёртвых. А вот сам миг наступления смерти, которая не приходит с магией, то есть мгновенно, а приплывает к берегу мучительно и тягуче, словно дёготь — стоило бы преподать ему в виде урока. Но, всё-таки, брюнет не хотел бы вынуждать его, каким бы правильным подходом к пленному эсэйцу это ни казалось… — Пусть посмотрит на то, что мы можем сделать с нашими врагами, и передаст своим, когда вернётся в Ёнин — расскажет всё, что видел, чтобы они побоялись заранее, — ссылается только на это, словно к лекарю у него нет ничего личного, включая неприязнь, Экоф; врагов выбирать всё-таки не приходится. Однако. Где-то в глубине души можно уловить, что любой укол в Сону — укол в самого Пака. Иначе эти попытки загнать нежного с виду мальчишку в тупик и не назовёшь. Выбрал себе, мягко говоря, не равного противника, чтобы против воли сделать его участником своих голодных игр. Экоф наверняка догадываются, что полководец не будет реагировать на чужие стенания равнодушно. И он не преувеличивает, говоря о традициях, так что винить его не в чем, как и нет причин отклонять его предложение образовать пленника. Для анаханцев в зрелищах на жестокие убийства и впрямь нет ничего такого, особенно травмирующего. Все анаханские дети проходят через это, — они учатся смотреть на смерть, как будто наблюдают за обрядом и таким же образом в нём участвуют. Они учатся принимать это, как часть своей жизни. Но Соль — не анаханец. Главные ворота где-то там, внизу, открываются, и на поле вышагивают первые участники — вскоре их будет оставаться всё меньше. Песок под ногами бойцов изначально не самых чистых цветов. Догадывается ли Соль, почему он такой медно-рыжий, каким не был в пустыне? Пак не будет у него спрашивать, чтобы не пришлось отвечать правду: это засохшие жидкости. Под конец сезона цвет становится ещё насыщеннее, потому как никто его не меняет — участники боёв фактически барахтаются в насыпи из впитанной в землю крови и потерянных частей тела, органов предыдущих бойцов. Глядя на гладиаторский ринг, на котором сходу завязывается драка на смерть, Ана Шу невольно начинают мучать воспоминания о том, кто плотнее всего с ним связан — кто это может быть ещё, кроме как Нишимура? На этом же ринге Пак однажды спас ребёнка, взятого в плен из вырезанной стоянки кочевников — Нишимура им и был. Смотреть на это самое место сейчас, спустя столько лет, да ещё и со знанием, что твоих трудов, на протяжении стольких лет вложенных в чужую жизнь, больше нигде нет — нелегко. Пак бы никогда не пожалел, что забрал Ники себе, спасая от ничтожной жизни раба, участвующего в жестоких играх для развлечения знати. Но он, пожалуй, больше всего жалеет о том, что не смог пронести его по жизни как можно дальше: учителя не должны хоронить своих учеников, как и родители не должны хоронить детей, — всё должно быть наоборот. Оповещения ведущего заканчиваются, трибуны затихают в предвкушении, а пленник из Ёнина тоже наблюдает за тем, как начинается бой, молча — вышедшие на поле мужчины вооружены чуть ли не зубочистками, потому что по-другому их оружие не назовёшь. Пусть ножи не выглядят особо надёжными, кажется, проиграет именно тот, чьё лезвие сломается первее. Это и происходит где-то на пятой минуте сражения, когда меч при неудачном ударе о землю разламывается напополам, и у одного из участников не остаётся возможности нападать, как, в принципе, и шанса долго защищаться. Обидно, что их жизни, скорее всего, решит чистое везение, а не талант и смекалка: убегать тому, кому не посчастливилось лишиться оружия в первые минуты, некуда, а просто скитаться по полу боя не получится вечно. Этот момент пропитан отчаяньем, которое можно разглядеть в глазах одного из гладиаторов, даже если его лицо кажется размытым со столь далёкого расстояния — трибуны и поля. Ана сам бы не хотел наблюдать за этим зрелищем, но дань уважения отдать традициям обязан. Ким поджимает губы, и на этом расстоянии погруженный в воспоминания, Пак может заметить, с какой силой его маленькие ручки сжимаются на перилах — они попадают в его поле зрения. Сердце обливается кровью — Ана уверен, что для Соля подобные виды жестокости… Это слишком. Однако сам «Соль» продолжает думать о другом. Вовсе не об играх, за которыми наблюдает словно в последнюю очередь; Ким же говорил, что он совсем не неженка и не девчонка в облике юноши, а Пак зазря ему не верил. Отныне мальчишку смущает эмоция гораздо хуже, чем потрясения при виде гладиаторов, как бы ужасно это ни звучало. Потому что их жизни — это их жизни, а у Сону своя трагедия. Самое странное чувство — понимать, что успешная попытка прикоснуться к ладони командующего стала самым сильным из сожалений. Ким снова и снова, будто его заело, перекручивает этот момент в своей голове, желая провалиться на месте. Чтобы этот балкон упал к чёртовой матери и все они вместе погибли, точно уже не имея ни единого шанса поднять тему с прикосновением и начать задавать вопросы из серии: «И что это было, мальчик, ты тут так-то что, не потерялся? Не забыл, случайно, где ты вообще оказался и в какой роли? Куда ты полез?». В данную минуту Сону боится такого прямого разговора сильнее, чем смерти, а потому готов практически на всё, включая побег, лишь бы его избежать. Зря он это сделал, ох, зря. Хочется удариться об стену головой. Командующий Пак, конечно же, не задаст подобных вопросов вот так вот в лоб, но это не значит, что Сону можно не бояться. Потому что он спросит их сам у себя. Всего лишь маленькое, безобидное прикосновение, но. Но ведь то, что может стоять за ним — окажется расценено неправильно, за такими вещами стоит гораздо больше, чем видно на поверхности, и Сону боится скорости, с которой полководец придёт к этому осознанию, потому что Ким… У Кима к нему правда ничего нет — он и сам не понимает, как пошёл на подобное, зачем дотронулся до его руки. Главное сожаление будто бы за всю жизнь, а не только за последнее время. Зря Сону не подумал, что его касания могут быть противны командующему. Ощущение того, как будто он сделал что-то очень неправильное, пусть и не катастрофичное — приходит к нему запоздало. И мальчишка, на свою голову… Озадаченный этим моментом и собственной странной реакцией, корни которой не может найти, ни на шутку пугается. Сейчас, словно вернувшийся к здравому уму, он бы ни за что не повторил подобную глупость. Хорошо, конечно, что Ана, на которого он продолжает стыдливо и чуть угнетенно поглядывать из-под полуопущенных ресниц, сделал вид, что ничего не случилось. Но, всё-таки, что заставило Кима потянуться к нему столь неуместно? Сону хотелось бы получить хоть какой-то знак о том, что он не противен Ану после мгновенной слабости, которая оказалась ошибкой. Был ли это порыв от благодарности? За защиту и то, что Пак закрывал его своим телом, притворяясь, что «просто споткнулся, просто случайно замер горой между незнакомым мужчиной и пленником, чтобы ограничить им доступ друг к другу» — Сону, который не привык, чтобы его защищали вот так напрямую даже от такой мелочи, как чьё-то чрезмерное внимание, растрогался? Прежде только других людей защищали от Сону, так что это как-то непривычно и пугающе приятно. Он помнит, что хотел отблагодарить и успокоить полководца, заметив его рассерженность и взвинченность на других анаханцев, но почему всё-таки решился… Что-то в Сону хотело быть ближе к нему? Сону на самом-то деле хочет стать близким человеком для полководца?.. Нет-нет-нет, это уже слишком, а главное помнить, что Пак никогда не захочет быть близким для него. Своим холодом он дал понять, что Сону лучше не повторять столь странных телодвижений. Дал ему великодушный шанс забыть обо всём. Тем временем на гладиаторском ринге борьба за жизнь продолжает идти своим чередом — мужчина, в чьих руках оставалось оружие, наваливается на обречённого противника, и, приковывая его к земле весом своего тела, замахивается. И попадает мимо. Трибуны начинают переговариваться, сопровождая каждое действие и взмах клинка — особенно начиная скандировать, когда некогда поваленный на землю молодой парень со сломанным кинжалом чудом подскакивает, ударив своего противника, и, выбравшись, пытается нащупать свой сломанный меч. В этом процессе противник, почти добившийся победы, успевает нанести своей жертве удар, но не задевает жизненно важного органа — протыкает бок. Однако, нащупавший сломанное оружие не падает и не сдается. Он кряхтит от боли, держась за краснеющее в растекающейся крови место, в котором осталось чужое лезвие, но сам чудом взваливается на противника. Пак, наблюдающий то за полем, то за Солем, даже не сможет закрыть мальчику глаза, потому что в таком случае его, как очевидного (хотя бы судя по ярко выразительной внешности странника) иностранца обвинят в непочтении традиций и могут даже подвести под казнь, если кто-то возымеет цель поднять пургу. Велеть ему уйти отсюда может только другой анаханец, решивший, что зрелище излишне для гостя, вот только на Пака тоже давят, говоря о том, что он должен научить Сону, как ёнинца, обычаям и правилам их страны. Поэтому он терпит, чувствуя, как по горлу блуждает кадык и в злости шевелятся желваки. Всё-таки не хотелось, чтобы Ким смотрел на это. Отвратительно чувствовать себя бессильным в этой ситуации: в то же время Ана чувствует, как Экоф не сводит с них своих очей, желая быть уверен, что Пак выполнил условие, о котором они договаривались. Один из раненных мужчин поднимает свой кинжал, чтобы проткнуть не просто сердце, а глаз и без того истекающего кровью противника, а Сону так и не может закрыть век, которыми даже не моргает, застывший на той же картине, как в трансе. Пак наблюдает за реакцией Сону, сильно переживая о его состоянии, а Экоф тем временем не сводит глаз с самого полководца. Ослушается ли он, сделает ли что-то против обещанного? Мужчина словно гипнотизирует затылок брюнета, проговаривая про себя: ты не станешь пересекать черту, ты позволишь ему это увидеть… Ты покажешь ёнинцу, что такое война по-анахански. Замахнувшийся мужчина устремляет лезвие, и с размаху протыкает глаз своей жертвы — кровь сочится фонтаном, когда тот продолжает тычки, переходя к шее, задевая ещё и артерию, без возможности прекратить попытки добить уже мёртвого. Под звуки скандирующей толпы Экоф с разочарованием выдыхает, глядя совсем не на поле боя. По ним это видно, что ж. Всё гораздо хуже, чем Экофу казалось на первым взгляд. Даже издалека, даже слепому, даже окончательно потерявшему ориентиры в вопросах «что есть что», но здесь-то всё очевидно. Между юнцом из вражеской стороны реки и командующим витает что-то такое, что трудно с чем-либо перепутать. Командующий смотрит на юношу до безобразного нежно, так, как мужчины в принципе не смотрят на других мужчин, — да некоторые не могут и на красивейших женщин: до настоящего времени Экоф, долго наблюдавший за Аном исподтишка, никогда не видел, чтобы он был погружен в кого-то настолько по-абсурдному сильно, хотя вокруг него всегда было полно женщин — он оставался поразительно холоден и к самым красивым из них. Долгое время организатор был уверен в том, что Пак просто сам по себе такой человек — беспристрастный и не падкий на эмоции, но. Разве он может быть способен на такую одержимость, какую видно сейчас, стоит только посмотреть, как он напрягается, когда к симпатичному юноше у него под крылом подходят другие мужчины? Теперь-то организатору примерно понятно, какие у полководца вкусы, и какие намёки в глазах — как их понимать. Командир явно пытается контролировать свои порывы, мысля рационально, но до каких пор у него это будет получаться? У всего же есть свои пределы. Сдерживаться до конца у них всё равно не выйдет, потому что, судя по всему, мальчишка смотрит на него точно так же. Как будто до того, как сократить расстояние, на их счётчике жизни остаётся всего ничего. А затем последует неминуемый крах, от которого падут все. Экоф, стоящий поодаль и всё это время не сводивший взгляд с двух мужчин, недобро косится на них, сдерживая злобу, пока на фоне толпа заливается свистами и визгами по поводу победы одного из участников на поле боя. Если между пленником и пленителем действительно что-то есть и Экоф сумеет это доказать — отношения между двумя врагами станут отличным поводом, чтобы свести статус командующего на нет, обвинив его в предательстве родины: за то, что пригрел змею под боком, даже если перепутал её с розой пустыни по случайности. Организатор чувствует, что, если ещё немного подождёт, всё сложится само, и он поймает Ана на горячем, застав обнажённым в одной постели с тем смазливым молодым мальчишкой, после чего он уже не отвертится от суда и осуждения. Потеряет доверие своей армии, короля, советников, поклонников, и всё — может мотать сотый круг в противоположную Анахану сторону. Его место наконец станет пустым, и Экоф сумеет посадить на него своего человека. А к этим выводам он приходит только потому, что в последний момент перед пролитием крови на ринге Пак не выдержал: вырос прямо перед пленником, перекрывая обзор сначала своим плечом, которое чуть выше уровня кимовых глаз, а затем и вытягивая свою руку. Чтобы сползающий по ней полный, широкий рукав из окрашенного в небесный шёлка, оказался на одном уровне с чужим лицом — без прикосновения, нарушающего границы. Он всё-таки сделал это — ненавязчиво позаботился о Сону несмотря на запрет. Полководец показал, насколько упрям, он нарушил своё обещание, данное организатору. И прямо сейчас на балконе, где они стоят, как зрители, под свисты и крики, устремлённые на ринг, Ана Шу тихонько закрывает Сону глаза свои рукавом, не позволяя увидеть боли и жестокости. А если что-то и видно, он просит младшего смотреть только на себя, чтобы не видеть смерти и боли. Отныне и Экоф будет за ними «присматривать».

***

ёнин. ранее, в день публичных наказаний.

Джэюн ангел. — Откуда вы знаете о моей силе? — сдаваясь и сразу же подавая голос, косо смотрит на него Чонвон, пока они стоят в месте, где тела хранят перед захоронением; здесь темно и сыро, в округе нет живых людей, но запах разлагающихся тканей пока ещё не успел просочиться в пазухи, потому как все присутствующие здесь относительно свежи, замотано в те самые пресловутые «белые ткани», позволяющие замедлить процесс гниения. Священник, будучи любимцем Хисына, воспользовался своим положением, чтобы помочь Чонвону с Ынчэ, а значит он — точно не враг. — И как вам удалось его убедить? — Я сказал ему, что, как священник, чувствую свой долг перед тем, чтобы отпеть павших в наказании. — И он к вам прислушался? Анаханец осторожно кивает: — Учитывая, что я отпевал даже его, хотя этого никто не делает при жизни, — продолжает Юн, — повелитель, посчитав, что для священников нормально подобное поведение, согласился. Я уповал на то, что мне, как святому, больше нечем заниматься в этом дворце. А для служителя церкви все люди равны, когда их встречает смерть — что враги, что свои. Все заслуживают того, чтобы их душу утихомирили и отпустили на небеса. Он легко мне поверил, наверное, потому, что это никогда не было ложью. Ещё и после такого жестокого мероприятия, как публичные казни. — Зачем вы мне это рассказываете? — по-прежнему в заметном напряжении и недоверии звучит чонвонов голос. — Я думал, вы близки с королём, раз он одел вас в шелка и выделил роскошные покои. О, всё-то Чонвон знает — интересно, когда успел? — А ты действительно считаешь, что я, будучи анаханцем, встану на сторону своего похитителя? Я помогаю тебе, — качает головой в подтверждение своим словам священник, — и продолжу помогать, потому что знаю, что ты тоже не друг этому дворцу. Как и я, пускай конкретно у меня сил гораздо меньше, чем у тебя. Даже если ты равнодушен к моей стране — ты враг для нашего врага. А значит, — наш друг. Чонвон нервно сглатывает ком в горле. Все нервы от осознания, что не только о его силе, но и о возможности разговаривать постепенно узнаёт всё больше людей. Командующий Сон, пропавший лекарь Ким, теперь уже вражеский священник — Джэюн… Не расскажет ли он Хисыну? И что будет, когда Юн вернётся к себе домой? О Чонвоне тогда может узнать не только правительство Ёнина, но ещё и Анахана, и поплывёт тогда его план вместе с течением Эсэ — куда-то в низы. Однако святой напротив заверяет: — Я никому не расскажу. Обещаю. Священник может знать о сложном характере и недобрых планах мальчишки хотя бы по разговору с пропавшим Ким Сону. И этого достаточно, особенно учитывая, что у Шима нет возможности понять, что такие планы у Яна по отношению не только к Ёнину. Вот он ему и верит наперёд, не ведая, что тоже может пожалеть. Однако теперь у священника нет других вариантов, кроме как идти на риск и искать во дворце людей на свою сторону, которые также против властвующих сил. Нет, священник не будет пытаться сбежать и искать пути отступления, ведь он договорился с Аном об ожидании вплоть до его дальнейшего возвращения, но это не значит, что он будет сидеть смирно и не пытаться разузнать лишнего: кто, как не Чонвон расскажет ему много интересной информации, если он сам не за Ёнин? Конечно, Шим побудет на его стороне, но не полностью. За тридцать с лишним ноябрей у священника накопилось достаточно сожалений, как и у любого другого человека. И к своим годам он только лишний раз убедился в том, что жить стоит с осторожностью, пускай даже так рано или поздно напорешься на череду необдуманных решений и последствий от них, как на штыри. Увы, шрамы, оставшиеся после, никогда не заживают, как и сами острые палки не склонны вываливаться из сердца — они будут напоминать о себе при каждом новом движении вперёд, не покинут и не отпустят до конца. Весь груз прошлого человек тащит с собой в настоящее, оно же влияет на его будущие дни. Так не проще ли просто не накапливать лишнего, раз уж тебе любое накопленное добро всё равно придётся тащить с собой? Наделенному той или иной мудростью, Шиму понятно, что увеличивать список сожалений, которые потом с себя не снимешь, никак нельзя, а потому и с выбором соратников во вражеском дворце стоит быть предельно внимательным, и даже если Хисын готов простить ему всё — лучше не давать повода и сидеть тихо, либо же действовать; но ещё тише, чем был бы, просто сидя. — Разве вы не считаетесь скорее его приближенным, чем пленником? — резонно вопрошает Ян. — Приближённый или нет, я почти ни о чём его не прошу. Поэтому король, как мне сдаётся, ожидает, пока я озвучу хоть что-то, сменив маску безразличия на интерес хоть к чему-то. Он выполняет мои просьбы с желанием того. — Вот как… Иногда Юну кажется, что Хисын прислушается ко всему, о чём он его попросит. Священник чувствует, как сильно повелитель желает стать к нему ближе и как сдерживается каждый раз, чтобы лишний раз его не коснуться. Это сильно напоминает об Ане, который всегда был таким же. Несмотря на свои желания протянуть раскрытую ладонь — вечно держать руку до конца сжатой. В этом у них с Хисыном есть что-то общее. Священник отводит глаза, чтобы не вспоминать того, о чём он жалеет — а такие вещи, к сожалению, есть даже у святого вроде него. К своему ужасу Юн помнит вкус губ, и как те ощущаются, когда они двигаются поверх собственных. Потому что между ними с командующим Анахана случилось гораздо больше тех вещей, которым никогда не стоило. Но вряд ли помощь Чонвону к таковым сожалениям когда-либо отнесётся.

около пятнадцати лет назад, Анахан.

Юн, готовившийся к отходу в сон, оборачивается на звук внезапно хлопнувшей двери. В комнате стоит приглушённый свет не догоревшей свечи. Он дрожит, преувеличивая как тени на стенах, так и непонятно откуда взявшееся волнение, и священник не сразу понимает, кого занесло сюда в столь поздний час, когда даже освещающие огни уже должны быть потушены, да ещё и без стука — не может угадать по шагам, потому что те шаркающие и какие-то нечёткие, растерянные, словно идущий потерял ориентир, но не голос Джэюна. Обернувшийся к дверному проёму, священник, что ещё пару секунд назад был занят сортировкой мыла и свечей, которые должен был отнести в церковь следующим утром, довольно быстро узнаёт, кто к нему пожаловал. — Вы что, напились? — и сразу же понимает, в чём дело чужой заторможенности, когда видит перед собой едва ли стоящего на ногах Ана. Первая мысль, пускай молодому человеку нечего делать в комнате священника в это время суток (после полуночи, всё-таки) — это помочь ему снять верхнюю одежду и уложить спать, самому покинув помещение. Потому что вряд ли в таком состоянии Пак доберётся до своих покоев, и ничего страшного, если Шиму придётся уступить ему своё спальное место: самому идти в храм и спать там, под настойчивым взором икон, которые похвалили бы его за верное решение поступиться местом и едой ближнему, пожертвовав собственный удобством — на благо. Это — то, как надо было поступить. Но как поступил Джэюн? Он, конечно, мог бы не спать вообще, а молиться всю ночь напролет за чужое здравие, как он и привык. Или помогать более конкретными действиями — без сна в глазах сидя у кровати, следить за спящим воином, чтобы тот после вечера попойки не захлебнулся рвотой во сне. Ну а что? Такое бывает, и, как считает священник, подобный финал для великого человека довольно трагичен, поэтому и позволить чему-то такому случиться с Аном в начале его военной карьеры — не может. Вся печаль ситуации в том, что молодых командиров и прочих людей, пока ещё не умудренных жизненным опытом, но попавшим в окружение к прожженным воякам, вынуждают следовать традициям: если хочет задержаться в какой-то компании надолго, ты должен разделить с ними одно поле боя, один приём пищи, один вечер попоек. Вряд ли командующий хотел в этом участвовать, но, каким бы важным на поле боя ни выглядел, в стенах столицы пока был недостаточно взрослым, чтобы держать удар и сопротивляться прописным выдержкам. Ему приходилось пить вместе с военными начальниками и прочими солдатами, чтобы закрепить своё влияние в армии не только через доверие, но и через развлечения, от которых вряд ли сам получал удовольствие. Юн хорошо знал его, чтобы это понимать и не злиться в осуждениях. Святые в принципе не имели права кого-либо осуждать, серчая. Последнее время у Ана было очень много выходов на особо опасные бои, поэтому сам священник не смыкал век столько же времени, изо дня в день прочитывая молитвы за его здравие. Сегодня, пускай в день отдыха — можно было и не делать исключения, охраняя сон командира, но находясь от него подальше. Вот Джэюн и подходит к нему без задней мысли, видя попытки брюнета подступиться и что-то проговорить заплетающимся языком. К Джэюну в таком состоянии его занесло впервые. Анаханец держится за раскалывающуюся уже сейчас голову (завтра утром наверняка станет хуже), едва ли переставляя ноги. — Вам, похоже, нельзя столько пить, — с этим выводом поджимает губы обеспокоенный священник, ни на шутку запереживав при виде того, как Пак чуть ли не спотыкается о ножки стула, мимо которого пытается пройти, задав непонятное направление мимо ложа, а затем и почти падает на ровном месте. — Вы в поря… Но не успевает священник даже толком спросить, как и подбежать, поставив его на ноги, как своё новое равновесие Пак находит в столе — когда упирается в него руками, напарываясь, и вот так, невзначай, между своим телом и древесиной зажав ещё и ахнувшего от неожиданности Джэюна. И вместо того, чтобы извиниться и отойти, как бы он сделал в нормальном состоянии, Пак лишь слишком смело поднимает голову, глядя на священника полуоткрытыми глазами — и объяснимым пьяным угаром румянцем, что выглядит скорее нездоровым, когда не сходит с щёк ни при каких обстоятельствах, как и не сулит ничего хорошего. — Вы… — пытается сохранить свою речь нормальной и вменяемой священник… — Вы безумно пьяны, Ана. Пак на это замечание никак не реагирует, словно его тело существует в этой Вселенной отдельно, а душа в другой — параллельно; он глядит с теми смыслами, которых он никогда не передавал Шиму в полной мере в нормальное время, хотя намёки точно были скрыты не до конца. На трезвую голову юный полководец всегда сдерживает в себе излишне много вещей, вот они и вываливаются, переливаясь за всякие границы, стоило только ему выпить больше своей нормы — а молодым военным всегда наливают много, веря в то, что только таким образом они способны сблизиться со штабом ответственных. Шим повторяет попытку и отталкивает, но брюнет возвращается на то же место, подобно неваляшке, с ещё большей инерцией — когда Пак становится недопустимо близко, полностью перенося вес своего тела вперед, вместе а Юном стол ударяется в стену с такой силой, что висевшее над ним зеркало, содрогнувшись, падает на пол, но чудом не разбивается. Первее, чем в стену, спина священника упирается в стеклянные тары, заставляя те рассыпаться по сторонам от дрожи поверхности — ножки высокой тубмы чудом не надламываются, когда, широко распахнувший священник ловит губами жаркий поцелуй. Вокруг и внутри становится слишком много шума. Юн чувствует, знает, что юноша перед ним ни в чём не виноват, поэтому по первах пытается оттолкнуть его от себя спокойно, не в сердцах и без злости, обещая забыть о случившемся и не напоминать после протрезвления, но. Всё происходит так быстро, что вот, уже через секунду его нога оказывается где-то меж юновых коленей, те разводя, и столь невовремя священник, цепляющийся за чужие широкие плечи, понимает, что деваться ему отсюда некуда. — Что вы делаете? — пытается вразумить Пака священник, отталкивая от себя, но каждый раз тщетно. — Ана, вы же не… От него по-прежнему пахнет отсортированным мылом и церковными свечами, а от родного полководца — сталью и древесиной от стрел, вином и сильным желанием, которые присутствовало ещё до попойки, но было сильно подавлено. Джэюн не хочет об этом думать, но. После попойки со штабом, в пьяном бреду Пак позволяет себе то, чего бы никогда не позволил, но, в то же время, наверняка долго желал. Все люди совершают ошибки, и пускай эта может стоить слишком многого — в каждом событии участвуют двое. И Юн понимает, что, если бы по-настоящему не хотел этого — сопротивлялся бы, а Пак никогда бы не стал давить на него до конца. Наверное, в ту ночь полководца попутал алкоголь, а Джэюна — сам дьявол, не иначе. Шим силится отнекиваться, вспоминая о том, что он всё-таки святой, давший обещание никогда не идти на физическую близость даже с самым желанным человеком на земле, однако после нескольких попыток Пака прикоснуться, которые позволяют познать, каково это — чувствовать его касания… Насколько слабыми они могут сделать волю… И ровно одной жгучей пощёчины, которую в попытке отстоять свою святость оставляет отпечатком на юном лице брюнета, Юн больше не пытается его отталкивать. Словно собственное сердце разрывается от боли и чувства вины при виде того, как командующий пытается отступить, получив леща от человека, который никогда в жизни никого не бил — и никогда бы не захотел ударить Ана искренне. Наблюдающий за тем, с какой силой от удара в сторону отлетает чужое раскрасневшееся лицо с отпечатком руки, на самого священника находит что-то похожее на сожаление — обманчиво шепчущее ему, что он пожалеет сильнее об этом моменте, а не о том, что могло бы случиться дальше. И вот Джэюн, сам не понимая, что творит, сам притягивает черноволосого воина обратно. Он, сам не ведая, что происходит, неумело и смазано отвечает на такой же поцелуй, больше не пытаясь смахнуть руки командующего со своего тела. Некогда отталкивающие плечи ладони неуверенно опускаются на них же, больше не выступая препятствием, а становясь неуверенным объятием. Вот так быстро и легко, словно башня, которую строили столько лет… Рушится. Их простое и невинное, чистое взаимодействие с улыбками и спокойствием, так внезапно переходит в пышущую огнём страсть, которой невозможно противостоять даже святому — поцелуи вырезали на коже клеймо, оставив то невидимым, но не тем, которое можно забыть. Можно считать это пьяной ошибкой, которая больше не повторится, можно считать это впечатлительным возрастом, когда чувства и потребности голодного тела ударяют в голову в несколько раз сильнее, потому что Ану на настоящий момент меньше двадцати зим, и Джэюну… Тоже. Он не знает, почему на это согласился. Мальчишка рос в воскресной школе, дальше переметнулся в церковь — он никогда не знал жизни за пределами молитв, его мечом был веник, которым он подметал церковные коридоры, его силой были слова, а не драки, и нос жгли не слёзы, а краска, которой раз в полгода он перекрашивал лавочки для прихожан, его похотью было смирение и отказ от мирских наслаждений. И Юн не ведал и не видел ничего более живого, кроме тех самых плачущих свечей и крестика, который висит у него на шее. Видит его на старом месте и до сих пор — на этот раз в отражении смотрящих с желанием глаз, но помимо собственного лица Шим встречает и руки, что ласкают совсем не по-дружески, больше не сохраняя спасительного расстояния. Крестик дрожит вместе с телом, когда губы вновь соединяются — мышцы сокращаются, когда руки проникают на запретные территории, осязают прежде не тронутое, святое тело, а низ живота предательски дёргается оттого, насколько это хорошо, насколько это сладко и затягивающе. Каков на вкус грех. Потому что Юн никогда бы не нарушил свой обет, но не таким уж и плохим кажется тот факт, что среди всех людей — нарушить его удалось именно с полководцем. И настолько же ужасно, потому что Джэюн пожалеет. Жалеет уже сейчас. Вся его святость рушится в этот самый миг — вместе с медленно слетающей с плеч одеждой, когда всё происходит прямо на в миг расчищенном столе для свечей и мыла, навсегда создавая нечто, за что придётся молиться, как за грех, который с себя больше не смоешь, и худшее, что в нём есть — тот факт, что священник сам оказался слишком слаб, чтобы отказаться от того, чего долгое время хотел. Хотя никогда не имел права даже на элементарное желание. Как он мог оказаться столь слаб перед порогом его осуществления? Крепкие объятья и поцелуи, гладящие тело и лицо ладони. Обет безбрачия слетает с головы вместе с невидимым простому человеку нимбом, уступая место терновому венцу, где-то издалека вдогонку крича, что Джэюн — худший грешник из существовавших прежде святых, потому что, поддавшись порыву страсти, своим же чувствам — по собственной слабости и глупости спит с молодым командующим своей страны. Что после такого он заслуживает, чтобы его распяли где-нибудь на площади, потому что Джэюн предаёт своего Бога в угоду человеку, чьи руки по локоть в крови. А сейчас касаются к его телу и доставляют запретное удовольствие. Потому что бывший святой хуже того, кто никогда им не был. Страшный, страшный грех, порождённый в тёплых объятьях, на который Юн согласился сам, достигнув всех пиков жажды и наслаждения при получении желаемого этим глупым телом, но который больше никогда не должен повторяться. По юным летам все могут быть дураками. Молодость просит - старость прощает. А спустя годы Ана станет достаточно весомым человеком, чтобы себя отстаивать — полностью откажется от алкоголя, зная, какое пагубное влияние он на него несёт. Но случившееся под его влиянием, в прошлом — уже не исправишь, как и не отмотаешь назад, коли его помнит как минимум один из участников событий. Физическая близость ужасна тем, что человек, который касается к тебе — не важно, со страстью или нежностью — заставляет поверить в то, что делает это, потому что любит. Даже если не преследует цели произнести этих слов, даже если не имеет их в виду, даже если не испытывает того же. Поверить получается, проверить и убедиться — никогда. Ибо любовь тела и души — это, на самом деле, совершенно разные, часто взаимоисключающие вещи, а для Джэюна оба варианта были бы очень плохи. Обеты и законы об этом ему говорили, они же предупреждали… Поддаться влечению в восемнадцать или девятнадцать — естественное развитие событий, но из двоих юнцов должен найтись хотя бы один с головой на плечах, ещё и учитывая, что священник с раннего детства воспитывался в жёстких ограничениях, и обо всех последствиях с правилами во имя их избежания прекрасно знал. Он всегда был последним человеком, который мог бы их нарушить, а здесь вот так… Отдал себя именно тому человеку слишком просто, что ли?.. На месте Ана не могло быть никого другого, с кем бы он нарушил обет. Потому что Джэюн никогда не хотел близости, им никогда не завладевала похоть — он хотел человека, с которым вот так незаметно её разделил. Отец бы не гордился Джэюном, и это горько осознавать, но себе пришлось признаться во всём. Себе — не Ану. Ситуацию усложняет тот факт, что полководец не помнит, что произошло между ними в ту ночь — и это, наверное, к лучшему, ведь позволяет Юну оставить свою позицию священника на месте, сохранив эту тайну как ту, что пронесёт в самую могилу. Раз уж из двух погодок хотя бы один должен быть по-настоящему мудрым… Он никогда ему не расскажет. Знает, что поступает ужасно и несправедливо, но Шим не готов к изменением. Поэтому та ночь — его самая большая тайна и ещё большее сожаление. Тысячи не проговоренных слов за их спинами, которым не суждено стать озвученными — ни по воспоминаниям, ни в повторяющихся эпизодах; произойти старым ошибкам вновь Джэюн, от восемнадцати каким-то чудом дошедший до тридцати с лишним, уже никогда не позволит. Всё-таки эти годы должны были позволить ему проделать достаточно работы, чтобы научиться себя контролировать, а полководцу позволить и дальше думать, что расстояние между ними не просто никогда не сократится, а и прежде никогда не сокращалось. Чтобы он не знал о ночи их близости никогда, ибо так будет проще всем. Юн мысленно возвращается в настоящий момент и смотрит на Чонвона, а не сквозь. Он не из тех, у кого есть цель найти себе новые связи во вражеском дворце, особенно, когда у него есть главная, позволяющая выжить — Хисын, но. Учитывая, что он здесь задержится и волей не волей узнает много из того, что не должен — нужно думать головой, а не идти по простейшим писаниям с «быть мудрым» и «скромным», потому как главная задача сейчас для него буквально «сохранить себя нетронутым во всех смыслах». Продержаться молодцом до возвращения Ана, сколько бы времени это ни заняло. Чонвон тоже не относится к людям, для которых можно заделываться врагами. Священник не знает о его планах, не имеет какой-то долгоиграющей цели, а помогает ему, как помог бы святой — безоглядно и бескорыстно, но вместе с тем чувствует, что с такими, как отнюдь не немой раб, лучше дружить. Юн полон чувств и собственных человеческих слабостей, но изо всех сил старается их не показывать, тщательно скрывая — пытается сосредоточиться на насущном, а не страдать по ушедшему. Чонвон владеет какой-то своей силой, а значит, в будущем, если Юн сблизится с ним достаточно, Вон, быть может, сумеет защитить Ана по просьбе священника. Джэюн не знает, любит ли его командующий Анахана, потому что чужая душа, как и сердце — потёмки, но, чтобы там ни было, их связывает вместе множество воспоминаний. Они неразлучны после такого огромного пути, пройденного вместе, и. Что бы ни творил, развлекаясь с другими пленниками и поклонниками, Пак никогда не будет привязан к ним больше, чем к священнику, ведь даже его тело помнит больше, чем способна объять голова — по старой привычке тянется ближе к Шиму до тех пор, пока разум не вынуждает отступить вновь, сохранив безопасное расстояние. Как ни крути, Шим — по-прежнему священник, пытающийся удержать свою жизнь в колее, сохранить благо тем людям, которые ему дороги: потому что он, что бы ни случилось, всегда будет одинаково сильно верен Ану, а тот, в свою очередь — Юну. У святого нет ни малейших сомнений, и, какой бы грех ни соединял его с Паком душу, главное одно — разве есть что-то плохое в том, чтобы быть неотрывно связанным с тем, кто тебе важен, и потратить свою жизнь на служение ему? Придёт время, и доброта, оставленная в стенах Ёнина, окупится — однажды Джэюн уговорит Чонвона помочь в ответ своему самому дорогому человеку. Чонвон, услышав его, опускает голову и протягивает пальцы к белой простыне, за которой не видно ничьего лица. Но верит священнику на слово, рискуя, не зря. Потому что под полотном совсем скоро обнаруживает то самое изувеченное лицо Ынчэ. Он не может оставить её здесь, как и не мог оставить на том поле. Всего один раз — и, как мальчишка сам себе обещает, больше его помощь ёнинцам не повторится.