ventosae molae

Свет утра, привычно шумящие над головой листья и ветер, что тыкает в щёку, будто отрастил себе человеческий палец. Силы природы, которым всю жизнь поклонялся, пытаются разбавить сконцентрированное на нарастающей панике внимание и привести в себя даже на вражеской земле. Но сдвинуться с места так и не получается даже усилиями подталкивающего назад ветра, потому как до жути страшно — что, если любое следующее движение сделает ещё хуже? Когда и так уже достаточно плохо. Единственное чувство, которое обостряется вместе со слухом — осязание. Всё, что ощущается в сто крат усиленным — это шум зелени, звуки чужого напряженного дыхания, и. Чуть касающуюся к собственной коже ладонь. Зря Чонвон надеется, что за плечом Нишимуры его, неподвижного, не будет видно, пускай первое, что делает наёмник — это, инстинктивно толкнув назад, прячет его себе за спину. Придерживает, чтобы слуга не попался на глаза тому, кому не следует попадаться: головорезу не плевать на себя, но будущее мальчишки беспокоит его сильнее, потому как если Ян и пострадает, то только по вине самого анаханца. Однако, как бы ни пытался помочь, в этой позиции встреченным путникам отлично видно и Вона, и самого Рики. Четыре тела по центру леса у Макхамы — скрываются в густой листве, но, к сожалению, не друг от друга. Округлённые глаза проходятся по двум парам других карих, и к собственному ужасу, Чонвон чётко может разглядеть и короля, и священника. Последний слабо качает головой, заставляя Вона сконцентрироваться на себе. «Я не выдам тебя, обещаю» — так Джэюн говорил, когда помогал мальчишке с Ынчэ? А что анаханец планирует делать теперь? Сразу понятно, что встреча — издевательская шутка судьбы, что она случайна, а потому нет смысла искать виноватых, как и сомневаться в чужих обещаниях, но почему они все друг на друга наткнулись не столь важно, когда нужно решать, как расходиться. И у кое-кого, похоже, успевает появиться идея. Чонвон сам не понимает, что опускает глаза на слабо шевелящиеся уста священника, в которых в миг узнаёт очертания слова на всеобщем:

«Беги»

И пускай никто ничего не произносил, оно слышится озвученным. Шим решил скопировать Яна и поиграться в немого? Неплохо. Благо, что почти любое короткое обращение возможно прочитать по губам — распознать даже не сказанным. Чонвон чувствует, как к ногам кровь приливает скорее, чем к кулакам, а когда Джэюн, повторно сверившись с ним взглядом, даёт добро, времени на сомнения не остаётся. Мальчишка спешит нащупать кисть Нишимуры, крепко схватиться за неё и. Что есть силы дать дёру в противоположную сторону. Бывший замедленным мир в миг ускоряется, и всё происходит настолько быстро, что у Чонвона даже не остаётся времени, чтобы оглянуться. Он не падает, но перед его обзором всё начинает крутиться, как на бешеной карусели, к горлу подступает едва ли сдерживаемая тошнота, но вряд ли что либо способно его остановить. Жаль, что, занятый тем, чтобы тащить за собой наемника, Чонвон так и не увидит занимательной картины, при которой священник, наваливаясь на короля всем своим телом, толкает, и, пользуясь потерянным равновесием, утягивает того за собой в глубокий овраг. Они с Хисыном летят кубарем вниз, пока двое беглецов, как минимум один из которых не должен быть живым, уносят свои ноги как можно дальше.

Мимо глаз пролетают метры разноцветной земли, переходящей от салатового к глиняному, от охры к чугуну — поломанные ветки, разорванные от сухости листья, пушащая красотой жизни трава… Всё мимо. Смешивается в единую массу, создавая грязно-зелёный и протягивая за бесконечной полосой лишь головокружение. Хрустят кости и растягиваются связки, а в самом конце, как в виде вишенки на торте, удариться удаётся о саму землю и выпирающие из-под неё корни — всем, чем только можно. Пыль поднимается в воздух, пачкает щёки, сдавливает лёгкие и, заставляя закашляться, напоминает о где-то ушибленном боке тупой стягивающей болью, даже когда им удаётся остановиться где-то в низах. Не самый приятный, конечно, полёт, как и приземление — не многим лучше. По иронии судьбы, в самом конце полёта вниз, анаханцу удаётся очнуться на более мягкой поверхности — его приземление ощущение гораздо мягче, чем хисыново. И Шим открывает глаза, но так и замирает на месте, не крутя головой в попытках понять, как быть дальше, раз он лежит на короле, но спешит отстраняться. Оба пытаются откашляться, чувствуя, как в воздухе зависает поднятая ими же грязища. — Что ты только что сделал, Шим? — приходя в себя сразу же с пониманием, что пытаться гнаться за кем-либо — бессмысленно, Хисын решает по крайней мере поинтересоваться у священника, какого чёрта он творит, но. — Поймите меня, — поднявший глаза и по-прежнему тщетно пытающийся отдышаться, Джэюн давит на больное и, вместо того, чтобы спросить, не убил ли его этим полётом, тут же пытается воззвать к совести короля. Но не успевает выдавить из себя оправдательных слов, потому как перед Хисыном открывается такая картина… При которой трудновато слушать и внимать сказанное. И он не может сдержаться. Завидев лицо, испачканное в лесной грязи, с прилипшими листьями и отпечатками глинистой земли в непосредственной близости к собственному, такому же пострадавшему, протягивает ладонь — и касается к щеке своего пленника, стирая налёт грязи большим пальцем, делая это парадоксально ласковым касанием. Но Джэюн, крупно вздрогнув, словно игнорирует этот жест, (а может и только делает вид, подавляя тряску, ведь, раз решил быть смелым, то придётся играть такого до конца), произносит: — Правая рука полководца Анахана — мой человек. А за кого я должен быть, как не за своих?.. Он говорит правду, не пытаясь увернуться или как-то защитить себя, и это заставляет вернуться к мнению — на его месте так поступил бы… Любой, у кого есть хотя бы толика смелости и характера? В таком случае, подобных людей крайней мало, а среди священников вовсе не существует. Удивительно, что подобное явление, как смелость в стремлении идти напролом наблюдается даже у смиренного и покладистого служителя храма. Разве священники имеют право голоса, имеют право на препирания? Что ж, даже если не у себя на родине, здесь Шим может быть искренним. Можно было бы соврать, схитрить, пытаясь спасти свою шкуру, да что угодно можно было сделать, чтобы вывернуться, ответив на вопрос короля, но. Ничего так сильно не ударит по Хисыну, как бесстрашная честность, потому что кто угодно может придумать слова из серии: «я поскользнулся, я пытался так защитить вас, я сделал это случайно, я не знаю, что на меня нашло, рука дрогнула» и прочее. Но не Джэюн, отвечающий, как есть — я защищал своего человека, а не вас. Ли чувствует любой момент между собой и Юном особенным, но этот… Нет слов, чтобы описать, как всё внутри громыхает при взгляде глаза в глаза, пока одно тело лежит на втором. И вместо того, чтобы сказать Ли нечто глубоко личное — священник твердит нечто о том, как не может подвести наёмника из пустыни? Вместо того, чтобы выразить обиду, королю остаётся только подтвердить своё понимание, задавая резонное: — Как он может быть жив?.. — потому как не верит собственным глазам до сих пор, хотя стоило бы не верить чонсоновым — именно он божился, что отрезал наёмнику руку и сбросил его с ущелья; с высоты, при падении с которой шансы выжить равны нулю. Ту самую руку, которой анаханец только что схватился за парня в одеяниях, которые носят дворцовые рабы. — Король, послушайте… — Я должен отправить своих людей на его поиски, — спешит пусть и не снять с себя, но перебить тихим и беззлобным: — он не может просто так бродить по лесам Инанна. Справедливо — разве хоть в чем-то Ли не прав? Раз враг ходит по лесу подле твоей страны, пусть и за стенами, разве это не значит, что ты должен как можно скорее от него избавиться, пока он не нашел способ, как навредить твоему государству? Джэюн своим решением оттолкнуть короля и упасть самому, конечно, здорово усложнил задачу поймать Нишимуру — этого не отнять. И он мог бы заслужить наказание, которое вряд ли получит. Хисын хотел бы злиться и действовать более активно, но, по каким-то (причём очень понятным причинам), пока к нему касается священник — не желает сдвигаться с места. Как и менять — целое ничего. — Прошу вас! — с этим вскриком, приподнявшись, Шим помогает сделать то же самое обмякшему королю — он, позабыв о страхе касаться к вражескому пленителю, позабыв о своей принадлежности к церкви и правилу держаться от любого липкого взгляда как можно дальше — просто хватается за плечи мужчины, ставя себя в целиком уязвимую позицию этим жалобным: — Пожалуйста… — Что ты делаешь? Глаза Хисына наполняются блеском, когда он видит Джэюна таким — глядящим себе в глаза своими, водными, с натянутой на поверхности плёнкой влаги, что вот-вот прорвёт, как с расколом льдов по весне прорывает плотину. Впервые он предстаёт столь растерянным, к чему-то неравнодушным. Вот и его вековой покой… Наконец оказывается нарушен. — Оставьте его в покое. — Почему я должен?.. — не успевает Ли договорить, уже сейчас понимая, что попытки стоять на своём едва ли успешны, потому что сам уязвлённый растерянностью, священник, прекрасно осведомлённый о слабых местах Хисына (которые по иронии судьбы идентичны с собственными) — решает надавить на них, наступив себе же на горло. Шим бросается во все тяжкие, в данный момент способный думать только об… Ане и своих обещаниях. Чего бы ему это ни стоило, он пойдёт на всё, чтобы защитить полководца Анахана. Чтобы к моменту его возвращения всё было, как надо. Чтобы Анахан правил миром. Чтобы Ана всегда был жив и здоров. — И я сделаю… — Джэюн, чувствуя, как его щёки вот-вот обожгут раскалённые тропы горечи — не забывая, но делая вид, что забыл, обо всём, что ему дорого и любо — резко обнимает Хисына прежде, чем тот увидит его плачущим. — Я сам сделаю всё, что вы попросите, — закрепляя тиски обещанием, как замком. — Обещаю, только если вы оставите моего человека в покое, если позволите ему уйти… — и впервые равнодушный голос кажется настолько жалобным, норовящим сорваться. — Один он все равно никому не сможет навредить… Как если бы камень начал двигаться и заговорил с ним, Хисын замирает от изумления, стараясь не дышать, пока чувствует, как крепко святой прижимает его к своему телу в непосредственной близости. Шим вот так открывает все возможные ворота своего душевного храма, транслируя то же и телу, что прежде было недоступно, а сейчас же готово лечь костьми за идею. Пусть Джэюн делает это, пытаясь защитить своих людей — бросает под колёса себя. Но ведь такими они и должны быть, священники, да? Жертвенными. Какими тогда должны быть правители, которые привыкли грести всё под себя и не отказываться от выгодных сделок? Хисын тоже соответствует своему званию — и у Ли к настоящему времени накопилось бессовестное количество того, что он хотел бы попросить у служителя Бога. Да, покуда святой остаётся святым, король должен оставаться правителем, у которого на первом месте интересы собственной страны: по правильному сегодня Ли должен был бы наплевать на любые условности и направить поисковую группу в лес, чтобы искоренить оттуда всю гниль — в противном же случае это может стоить ему слишком многого, но. У Хисына нет ни единой другой прорехи, всё, что угодно, ему по плечу, потому что он был рожден, чтобы стать королем и править так, как нужно Ёнину, но пока Шим существует столь близко… Пока он существует хоть где-то… — Абсолютно всё? — Да. Способность давить на чувства — работает. Сколько бы веков ни прошло и как бы человечество ни познавало свои ошибки, предки выучивших все уроки их повторят — судьбы и государства продолжат рушиться из-за того, что люди слабее своей любви.

***

Голова кружится, сердце стучит, как бешеное — ещё чуть-чуть, и тело откажет. А они, как назло, поселились слишком глубоко в лесу, поставив палатку черти знает где, поэтому бежать к ней приходится ещё приличное количество времени. Нет секунд размениваться на проклятья и жалобы на не расположенность судьбы. Стоит быть благодарным и за то, что оторваться удалось хотя бы по первах. Правда, пока бежит, Чонвон никак не может сложить, что делать дальше, потому как столь идеальный план, до исполнения которого оставалось всего ничего — рушится у него на глазах, как карточный домик. Остаётся очень мало вещей, на которые стоит надеяться, но они явно перекрикивают сбитое дыхание, пускай периодически тому проигрывают, когда на поворотах Вон молит Рики не останавливаться. Им нужно как можно скорее добраться до своей палатки — там куча необходимых вещей. Чонвона точно приговорят к казни, если Хисын сможет вспомнить его лицо и указать на него, выдернув из толпы во дворце — покончат с ним за государственную измену, и будут тысячи раз правы. Но разве может Ян, знающий, что его ожидает в недалеком будущем, подобное допустить? Может, Чонвон и умрет от какого-нибудь повешения, но то явно случится не раньше, чем Ёнин падет и мальчишка насладится звуком его крушения. Сейчас же… Стоит подумать, где есть та прореха, которая может окончательно подвести мальчишку к петле, не позволив довершить начатое и выстраданное — знает ли Хисын его в лицо и по имени? По большому счёту, у них с Воном не было прямых пересечений, какие были у короля с тем же Сону или Ханом в последнее время. Единственный раз, когда матиец стоял подле правителя Ёнина — это во время процесса коронации, когда они оказались на одном балконе. Однако на тот момент тогда ещё «принц» Ли был так занят процессом коронации, что велик шанс — он не увидел, как Чонвон бегал по балкону где-то у него за спиной. Хотя и здесь есть сомнения, запомнил ли он его хоть где-нибудь в другом месте. Знает только, что не светился перед мужчиной так, как делал это перед Чонсоном — периодически намеренно. У Вона нет оснований, чтобы быть уверенным полноценно. Да, Хисын редко имел дело с рабами, в отличие от Пак Сона, который временами лично их выбирал. Не было мест и времени, где король Ли мог бы насмотреться на невольников, тем более, полководец Ёнина ни разу не представлял королю Чонвона — даже после того, как тот стал его личным слугой. И всё потому, что Сон хотел уберечь Яна. Это была главная ошибка в отношениях полководца и короля — то самое исключение из правил «обо всем и всегда рассказывать» нельзя было делать. Однако, благодаря молчанию Чонсона у Чонвона появился шанс, что Хисын, поскольку так и не знает его в лицо, даже если захочет поведать полководцу об увиденном — ничего не добьётся размытыми описаниями. Нет никаких особенных, привлекающих внимание и выделяющих из толпы черт, нет ничего, что может вывести на раба, кроме того факта, что он… Раб?.. Сколько ещё таких мелких, щупленьких ходит по дворцу? Да, по одежде слуги можно было бы его узнать, потому как личных немного, но после очередного купания в Эсэ с Рики, которое никогда не заканчивается сухим, хвала Богам, Чонвон был в других одеяниях; своих старых, которые носит более сотни других людей. А значит у Хисына не останется никаких наводок для описаний, кроме как «это был какой-то раб рядом с анаханским наемником», и полководец, не ожидающий от Чонвона подлости, не подумает лишнего — он ничего не поймёт. Не поймет же? Что ж, стоит решать проблемы по мере их поступления, даже если они поступают в одночасье, свалившиеся на голову со звоном чугунных кастрюль с дворцовой кухни. Чонвон знает, с чего он должен начать, и пускай его вводит в растерянность мысль о будущем — сидеть сложа руки и ждать у моря погоды он не намерен, даже будучи рождён у побережья и в прямом смысле слова просидев у него большую часть своей жизни. За оставшееся время же придется набегаться, как угорелому, что Чонвон и приводит в исполнение сейчас. Мальчишка находится на последнем издыхании, когда вместе с анаханцем врывается внутрь их палатки и сходу же, вместо того, чтобы замертво упасть на землю в попытках отдышаться — начинает воровато рыскать по углам, поднимать края разложенной самодельной кровати в поисках всех необходимых вещей, которые успел натаскать из дворца за время проходок туда и сюда. Рики же, не понимая, что должен делать и чем мог бы помочь, просто стоит в стороне и наблюдает за тем, как мальчишка буквально пакует ему манатки, напихивая в связку из рыболовных сетей какие-то вещи, которые будут необходимы наёмнику в долгом пути — и всё это молча. Не составляет труда догадаться, набор для чего мальчишка столь старательно собирал всё это время, сам преодолев как минимум половину пустыни пешим ходом. Кто, как не он, знает, что там может понадобиться? — Чонвон… — пытается окликнуть его наёмник, на которого снизошло озарение — ответ на вопрос «зачем это всё» и «куда мы пойдем», от которого резко отпало «мы». Потому как судя по тому, что в сетях набор ровно на одного, пойдёт только Нишимура. Спровадить Рики как можно скорее было бы чудесно, подготовкой к чему Чонвон и занимается в данную минуту, пусть запоздало, однако. У всего запасного плана есть очередная проблема — отпустив головореза восвояси, некуда идти самому, поскольку Чонвону нельзя возвращаться во дворец; уж там он рано или поздно натолкнётся на короля, и останется пинать на себя. Даже если сейчас кажется, что в лицо Хисын его не знает, лучше не помогать ему вспомнить. — Хотя бы отдышись, Чонвон… — но мальчишка словно не слышит всех этих слов, передвигаясь по просторам их подобия жилища так, что не может даже разогнуться от запыханности и усталости; продолжает жадно хватать воздух и нагребать какие-то мелкие ножи и мази, наворованные из дворцовой травяной. — Чонвон-а…— Нишимура же не сдается, боясь, что Ян вот-вот отключится от головокружения. Раз они сбежали сейчас — решено полбеды, а не вся, покуда Рики можно отправить домой в Анахан, а самому-то деваться некуда, но сию минуту Ян способен думать только о Нишимуре, в которого вложил нешуточное количество времени, собственной крови и сил жизни. — Ты подготовил это заранее, — делает предположение, и сразу же попадает в точку анаханец. — Ты просто ждал, пока придёт время, но с самого начала знал, что я пойду обратно в пустыню один? — Конечно я знал, — кивает Чонвон, а, повернувшись, вместо того, чтобы успокоить наёмника — вручает ему полную связку со всем необходимым, после чего начинает тараторить, как угорелый: — У нас мало времени, поторопись. Мы должны уйти отсюда до того, как король вернётся во дворец и выдвинет в лес поисковую команду. До того, как они найдут палатку, и, — вещи, которые он пытается добавить в связку, которую держит Рики, валятся из рук в суматохе, когда Чонвон ещё и понимает, что не успеет замести следы. После того, как отправит Рики в путь через границу, ему придётся бежать самому — еще и со знанием, что спертая палатка так и останется на месте. Причем бежать понадобится в противоположном направлении, потому как путь во дворец заказан, но уходить молча нельзя. Зря он, что ли, столько времени втирался полководцу Ёнина в доверие? Стоило бы по крайней мере предупредить того, что мальчишка собирается пропасть из поля зрения, ибо, если исчезнет молча — как на это отреагирует единственный доверенный человек? Раз уж решил играть с Паком в доверие, следует придерживаться роли до конца — рассказывать ему если не полную правду, то хотя бы главную часть происходящего. Вон всё ещё не знает, как добраться до Чонсона и сообщить тому о своей невозможности вернуться во дворец, как попросить у него помощи, хотя, если так подумать, сейчас Пак — единственный вариант, пусть и не решение всех бед. Он мог бы помочь Яну остаться на плаву за пределами высочайших в Ёнине стен. Он мог бы о нём позаботиться, так что с того момента, как отпустит Рики, все дороги будут вести Чонвона не в лес… А к Чонсону. — А, — резко поводит головой в сторону Чонвон, поняв, что что-то забыл. — Подожди, там не хватает чего-то… У шатена трясутся руки, пока он бегает из угла к углу, судорожно пытаясь придумать, что ему теперь делать. Впервые Нишимура видит настолько сбитого волнением матийца, и для него весьма непривычно замечать Вона таким — то, каким становится его прежде спокойное и чуть сморщенное в издевательской улыбке лицо, когда всё выходит из-под контроля. В такие минуты хочется только крепко обнять его, прижав к себе, чтобы успокоить. Что Рики и делает, заставляя мальчишку снова выронить половину всего собранного. — Чонвон… — шепчет он, пытаясь угомонить Чонвона, чтобы у того не остановилось сердце при таких перебежках и отсутствии отдыха — Ян настолько вымотан, что даже не вдыхает. — Помнишь, как я учил тебя?.. — перед воновыми расширившимися глазами, в которых вот-вот поломаются капилляры от обезвоженности, мурашками пробегается та самая — их первая ночь. Особенно сильно ударяя по сбитому рассудку, когда Рики закрепляет фразой: — Что бы ни происходило… Дыши, прошу тебя. Дыши. И, удивленный матиец, часто-часто моргая, пока утыкается носом в голое плечо анаханца, наконец делает нормальный вздох и выдох. — Вот так, правильно… — сам перепуганный за состояние Чонвона, пытается похвалить его послушные попытки Нишимура, укладывая руку на мягкие влажные волосы и начиная равномерные поглаживания. Водит ладонью вверх и вниз, пытаясь успокоить, хотя никогда в жизни никого так не касался, не гладил. В ответ на это парень, прекративший даже моргать, может выдавить лишь жалкое: — Я покажу тебе дорогу… — до конца пытаясь стоять на своём. Даже если всё идёт не по плану, нужно постараться изо всех сил, чтобы по крайней мере сохранить структуру задуманного. Кто знает, может, ещё не всё потеряно? Чонвон не хочет думать, что это конец для его триумфа.

Закат уносит за собой все цвета, бывшие свойственными утру. Горизонт догорает ярчайшим пламенем, уступая место темнеющим в вышине облакам и спрятанным за ним звёздам, когда они добираются до границ Инанна — здесь только обойти дугу в виде стены и можно, даже не проходя мимо пограничников, устремиться в сторону пустыни, попрощавшись с последними посадками полей и зелени. Сумерки постепенно близят два тела, что одиноки вместе, к ночи, украшая картину, на которой существует только две полосы — огромное поле с мискантусом, смешанным с одуванчиками, и небеса. Матиец и наёмник из пустыни кажутся как никогда маленькими на фоне столь величественной природы, пускай по-прежнему остаются её неотъемлемой частью — точками на карте. Они проходят мимо стоящих в ряд ветряных мельниц, которые продолжают крутиться, наплевав на время суток и меняющиеся на глазах судьбы путников. Иронично, что тот же маршрут Ян проходил, когда впервые оказался на подступе к Ёнину и ещё не знал о существующем пути в обход, о котором знали только некоторые слуги и приближенные. Если приглядеться, в это время суток почти не осталось бабочек, а может, это не от времени, а потому, что все они слетелись к центру города. Поле, Небо, мельницы и два человека — тишина — что ещё нужно? От двух тел здесь не становится громче ни на йоту. Чонвон ведёт Рики вперёд, не оглядываясь в пытках показать ему дорогу, и даже не пытается проверить, идёт ли головорез за ним, потому что знает, что идёт — шаги Рики практически неслышны, но на этом расстоянии Ян может уловить колебания его сердца. Пусть не ушами. Он провожает по тому самому полю, на которое наёмник старается не смотреть, всё время похода, видимо, по старой анаханской привычке глядя ввысь, а не себе под ноги. Иногда, вот так шагая рядом с матийцем и изредка поглядывая на его затылок, наёмнику кажется, что он, даже будучи выше — слишком жалок для всего этого. Словно Чонвон — то самое Небо, на которое можно смотреть только с низов земли. Жаль, что на ней Рики и останется, при жизни никогда не достигнув заоблачного уровня. Но ночь пахнет по-особенному, и он запомнит любое её мгновение, зная, что то имеет риск никогда больше не повториться. Жаль только, что их совместные деньки, так быстро вошедшие в привычку, закончились раньше срока. А ещё интересно, чувствует ли Чонвон те же сожаления, и, не желая показывать их, старается не поворачиваться к младшему? По спине Яна непонятно, в каком он состоянии, но даже так в его движениях проскальзывает лёгкая грусть, — а может, Рики себе и её придумывает, как придумал матийца. Потому что… Что от него останется, кроме воспоминаний, когда Нишимура доберётся к себе на родину и вдруг поймет, что без старшего он совершенно один? Да, Чонвон мог бы отправиться туда вместе с ним, зная, что в Анахане точно сыщет себе защиту и покой, но Ян не уверен, что сумеет начать сначала и добиться столь близкой к победе позиции на новом месте. Ему позарез нужно остаться с Чонсоном — в Ёнине. Рики перекручивает все связывающие их воспоминания, видя их лёгкой рассветном дымкой, сгустившейся у плеч матийца, осевшей на этом широком поле мискантуса. Эта земля впитает все эти мысли и чувства до единого — их встречу и их прощание — многовековые корни запомнят происходящее и пронесут ещё на столько же лет вперёд, пока не исчезнут все ветряные мельницы до единой. Все мысли и чаяния, надежды и отчаяние, накопившиеся за относительно короткое время, но обещающие остаться с ним на всю жизнь, как останется искусство владеть мечом. Вон теперь не менее важная составляющая, из которой состоит личность наёмника, и Рики ничего не сможет с этим поделать. Да и не захочет. Ни со своими чувствами, ни с тем фактом, с которым столкнётся по возвращению в Анахан: Чонвона, коли его не окажется рядом — больше не обнимешь, не прижмёшь к себе, как нечто до боли родное, не уснешь с ним в обнимку, не поцелуешь в лоб. Не сомкнешь губы и не улыбнёшься его возвращению, потому что возвращаться им больше некуда. Да и не было никогда. Помимо сердца болит ещё и в области лопаток, словно странный налёт разочарования шепчет и рисует на спине шрамами: пока был с ним, от ощущения беззаботности и неподдельного счастья на грани детского на этом месте почти выросли крылья, но «почти», увы, не считается. У Нишимуры на спине мог бы остаться след, как напоминание о том, что случилось, но не сумело сохраниться надолго. Рики не машет рукой, но представляет, как мог бы сделать это в попытках развеять дым, приносящий за собой видение странных картинок — о случившемся и том, что так и не произойдёт. О том, как падали в Эсэ на каньоне, о том, как кровь превратилась в другие жидкости, о том, какая у них разница в росте, о том, как развешивали колокольчики от медведей, и как они убого звучали, что испугаться хотелось самим; о том, как отвратительно пахла мазь, о том, как приятно пах Чонвон; о том, как жарили на костре пойманную рыбу, о том, как голодали пару дней; о том, как каждое утро, просыпаясь до восхода Солнца, Нишимура ждал не его появления, а Чонвона. О том, как не успели вместе постареть, проведя так ещё полжизни; о том, как Рики бы это ни за что не надоело. Всего этого, казалось бы, слишком много, чтобы вынести, вот Рики и позволяет себе остановиться в самом центре поля, когда ноги могут прошагать ещё полсвета, но сердцу хочется замереть здесь, с ним. Он, прислушавшись, выкрикивает, обещая себе не быть сильным хотя бы сейчас: — Чонвон. Звучит спокойно, и старший останавливается, но не спешит оборачиваться. — Это последний раз? — глядя на него сверху вниз, решается спросить брюнет напрямую то, чего они избегали вдвоём. — Последний раз, когда я тебя увижу? Зачем же сразу так грустно? Между ними остаётся пару метров — по-смешному дальнее и одновременно близкое расстояние. Оно сдаётся Рики безумно разрывающим грудь в данную минуту, потому что Чонвона хочется и вовсе не отлеплять от собственной кожи, сделавшись с ним одним целым, однако, увы, ещё хуже ситуацию делает понимание — это по будущим меркам «близко», а всё познаётся в сравнении. Потому что вскоре Чонвону суждено стать ещё дальше. — Не знаю, — и, наконец медленно к нему обернувшись через левое плечо, Вон качает головой, не желая лгать и питать не нужными надеждами. Его голос кажется таким особенным, а может, всего этого ему придаёт заранее вылезшая на небо луна и обезумевший разум кочевника, не желающего ни уходить самому, ни отпускать от себя матийца. — Ты сказал, что каждый кочевник носит свой дом с собой. Значит и я могу забрать тебя? Звучит, как последняя попытка, на которую Рики не получит положительного ответа, потому что — нет: — Не можешь, — проговаривает Чонвон со всё тем же стальным нравом, с желанием остаться на месте, пускай знает, что в вихре закрутившихся событий даже ему самому будет тяжело здесь задержаться нетронутым. — Почему я не могу забрать тебя, Чонвон? Если ты говорил… — У меня много незаконченных дел здесь. — Всё-таки слова про то, что ты должен найти себе ровню — правдивы, — печально улыбается Рики, подразумевая своё безземелье и кочевнический образ жизни на ряду с тем, что он ничему не принадлежит в то время, как Чонвон, даже оставшись ни с чем — искрится своей прежней принадлежностью к выходцам из королевских семей Матии. О подобном Нишимуре известно по воновым рассказам, а это уже кажется достаточно большой пропастью, но не большей, чем те самые полтора метра между ними, — ты из-за этого не хочешь быть со мной? Я слишком низок для тебя по своему происхождению, верно? Ветер слабо пошатывает молодой, но уже пожухший под летними лучами мискантус, достигающий вонового пояса. Песнь этой странной, светло-желтой, лохматой травы сильно отличается от породнившегося с ритмом сердца звучания леса. Но можно привыкнуть к чему угодно, если очень этого захотеть. — Дело не в этом. Может, мы и разные по рождению, — не может отрицать Чонвон, почему-то не желая позволять Рики делать самому же себе больно такими вот мыслями, — но это не значит, что тебе нельзя смотреть в сторону людей которые намного выше, — и матиец поднимает глаза, чтобы свериться с блеском в очах кочевника, который ныне ярче звёзд и самой луны — дать ему надежду, сохранить горение прежнего костра, — надо стремиться к вершине и самосовершенствоваться, и в один момент именно они станут теми, кто тебе ровня. Потому что он знает, что Рики суждено стать великим человеком. Гораздо больше, чем он уже есть сейчас — нельзя таким пропадать за званием «чьей-то» правой руки. Он должен быть себе сам голова, потому что никогда не был рядовым, никогда не был обычным. Он же, всё-таки, как и Чонвон — последний выживший в своём роду, этакий избранный, а значит на то были свои причины. На то, чтобы Небеса провели его столь далеко. — Многие вещи нельзя изменить, — кивает головой Ян, словно признаёт, что в некотором смысле наёмник — похож на него, и покуда у него будет надежда, она же останется и в сердце Чонвона, — но ещё большее их количество — можно. Рики, сдерживающий что улыбку, что нечто более печальное в уголках глаз — точно соскучится по нему ещё прежде, чем доберётся домой. Это — всё, во что он верит и что понимает. — Но ведь здесь как выпадет карта… — пусть и пытается отговориться. — Карта выпадет так, как ты её положишь, Рики. Они застывают на фоне бескрайнего горизонта, отпускающего последние светлые оттенки. Последняя ветряная мельница мелькает за спиной, а значит — Вону пришла пора остановиться здесь. Дальше он не пойдет, а вот Рики придется. И Нишимура замолкает, словно подобным образом соглашается со сказанным Воном. Он окончательно решается нарушить расстояние, зная, что не сможет привыкнуть ни к полутора метрам, ни к размеру целой пустыни, коли та собралась разделить его с Чонвоном. Мальчишка едва ли спускает лёгкий вскрик, когда его притягивают к себе, чтобы коснуться в последний раз, и. Сквозь поцелуй Чонвон едва ли может услышать первое и последнее, выжженное сожалениями и предстоящей тоской. Слова любви. — Не прощаюсь с тобой, — вздыхает мужчина в завершении, когда ненадолго отстраняется, разомкнув губы, но по-прежнему держит в ладонях худощавое лицо с острыми косточками, пока чувствует кожу своими шершавыми пальцами, пока смотрит в его глаза. — Потому что я буду ждать тебя на той стороне, Чонвон, — с этими словами он медленно отдаляется, так и не способный развернуться к своему идолу и спасителю, к своему дому спиной, и именно поэтому делает назад по одному шагу, надеясь, что, однажды обернувшись к дороге, а не оставшемуся сзади Чонвону, раз и навсегда, всё-таки сможет набраться достаточно сил, чтобы уйти, не оглядываясь. Даже если у него этого так и не получится. — Ты только обязательно возвращайся. И на этот раз без нарушенных обещаний. Так хочется получше запомнить его лицо, чтобы было, что вспоминать такими же, как и эта — тёмными, полными звёзд ночами, в которую Чонвон не ожидал услышать нечто такое, как и ответить: — Я сдержу его, — повторяет матиец, оставаясь просто силуэтом, когда Рики отходит от него достаточно далеко. Вот увидишь.

***

Вокруг и впрямь много людей. Сону ожидал, что такой день, как бал, на который пригласят гостей из дружественных стран — большое событие, но чтобы настолько… В какой-то момент он позабыл, что Анахан ничем не уступает по размеру Ёнину, более того — он гораздо больше территориально и, Ким не побоится этого слова, громаднее и величественнее по ощущениям изнутри. Вековые традиции, иные формы зданий, странные привычки местных жителей, свои цвета и понимание красоты — украшения и традиционные платья, которых Ким никогда в своей жизни не видел. Лекарь, родившийся в спрятанной где-то в снежном лесу деревушке, не ожидал, что ему однажды доведётся побывать на празднике в пустыне — да ещё и под видом гостя; плевать, что на деле пленника. Но вот он, здесь — выряженный в нарядное в лучших традициях жителей пустыни, стоит неподалёку от центра зала со стеклянным куполом, выходящим на звёздное небо, и задирает голову, восхищаясь величием места, в котором впервые очутился. Огромная люстра, отдающая сиянием переливающегося перламутром стекла, притягивает к себе внимание, и Ким едва ли успевает опустить голову, чтобы вернуться в реальность, когда чуть ли не спотыкается, потерявший ориентир. Повернувший голову, тут же находит возле себя Ана, мигом успокаиваясь. Сону не светит ничего себе разбить, пока старший бдит рядом, всюду его преследуя — у Пака же быстрые реакции, а у Кима подходящая им неуклюжесть. Как и договаривались, пришли сюда вместе — Сону всё-таки согласился, чтобы старшему не было неловко и скучно. А то потом всё равно пришлось бы выслушивать его жалобы на то, какая нудятина эти балы и как ему, как полководцу, нечего на них делать, только жаловался бы брюнет уже на балконе, когда они остались бы вдвоём.

Мальчишка был так сильно озадачен собственными эмоциями, что не расценил ни одного действия анханского полководца, как тот самый сигнал, мол, Ким ему не противен.

А теперь Пак приглашает его на бал. И как это понимать? Стоит ли вообще столь легко соглашаться?

Сону не может поверить, что всё-таки сюда пришёл — ещё и после такого количества сомнений и ужимок. — Как тебе? — поглядев в сторону столпотворения знати, от которой так и отдает роскошью, полководец, заведя руки за спину в привычной себе позе, бросает осторожный взгляд на мальчишку. — Довольно… Масштабно, — старается подобрать правильное слово Ким, не способный оторваться от разглядываний. Он видит, как гости издалека преподносят подарки в виде масляных картин организаторам торжества, как обмениваются украшениями и переговариваются на разных языках, как обнимают друг друга девушки, которые также встречают друг друга не чаще, чем пару раз в пятилетие. Вокруг царит столь комфортная и дружелюбная атмосфера, что Соль на секунду забывает о том, что Анахан — вечный источник войн, на которую готов в любое время дня и ночи. И что анаханцы — самые настоящие варвары, жестокие и безжалостные, а их улыбки друг другу не делает их менее злыми к врагам, но. Коли Ким единственный здесь ёнинец, об этом лучше не думать; во избежание, так сказать, лишних нервов. Тем более за Сону, кажется, уже подумал кто-то другой. — Если тебе станет нехорошо или ты захочешь уйти без особой причины, — Пак специально становится так, чтобы Кима не было видно особенно любопытным мужчинам, которые уже успели положить на него глаз, — я провожу тебя в твои покои. — Не стоит, — качает он головой, — мне интересно порассматривать здесь всё. — В конце концов, когда мне ещё выпадет возможность побывать на балу в Анахане? — в этом Ким оказывается прав, и Ана понимает это, вспоминая, что этот раз, пожалуй — первый и последний для Кима. Спорить здесь не с чем. Ибо когда всё закончится, позволь Небеса, он вернётся к тому месту, которому должен принадлежать. — Ладно, — с тем, что наслаждаться всем хорошим нужно в моменте, пока Соль ещё здесь — брюнет соглашается. Как Ана и обещал, во дворец пригласили достаточно представителей из стран-соратников. И благодаря этому, казалось бы, тонущий в разнообразии языков и цветов волос с платьями — Сону может не чувствовать себя настолько лишним и выбивающимся из колеи. Вокруг играет классическая живая музыка, в отдалении цокают бокалы. Ким ходит хвостиком за анаханцем, привычно чувствуя себя к нему плотно привязанным, как за каменной стеной, когда оказывается за его широкими плечами и под вечной защитой. Да, как и прежде, чувствует на себя завистливые взгляды, толком не понимая, завидуют больше его сказочной внешности или же не менее сказочной компании в виде молодого мужчины потрясающей красоты, но и то и другое немного смущает, отчего юноша пытается переспросить у Ана, убедившись: — А мне точно можно здесь находиться?.. — Да, — подтверждает брюнет, отводя Сону в сторону, прочь от оживлённой толпы, чтобы позволить чуть перевести дыхание. — Пока сам захочешь здесь быть. Ты, к слову, проголодался? — Немного, — кивает парень. Они специально пропустили обеденную трапезу, чтобы не чувствовать скованности перед желанием наесться на банкете. Правильно, а чем же ещё заниматься, когда вокруг столько незнакомых людей, с которыми неловко заводить разговор — кроме как напихиваться пищей или на полном серьёзе играться в дегустатора? Отличная себе тактика — прятаться в углу с закусками, изображая занятость повышенного уровня. — Здесь много угощений, — наконец добирается до стойки у стены старший, указывая рукавом в сторону еды. — Множество заморских сладостей. Слышал, их привезли с Токто, — улыбается мужчина. — Можешь попробовать. Сону неуверенно откусывает какую-то странную штуку, чем-то по консистенции напоминающую сушёную муку, которая оказывается достаточно сладкой — с едва ли ощутимым привкусом белого фрукта. А затем его ладонь тянется ещё и в сторону жидкости, полной пузырей. Подумав о том, что это может быть алкоголь, Сону встречает только ещё большее желание его испить, и всё от волнения. Так и хочется заткнуться чем-то крепким в подобной атмосфере, пусть под куполом витает исключительно приятная — непринужденным вечер не назовешь: напряжение исходит не снаружи, а чисто изнутри мнительного лекаря, и ему хочется сделать всё, что угодно, лишь бы заменить обжигом от градуса куда более неприятное жжение от волнения. Однако, завидевший настрой и просчитавший наперёд будущие планы пленника, которые могут обернуться проблемами, командующий проницательно спешит осторожно отнять у Сону бокал с наполнителем ещё прежде, чем тот поднесёт его к губам, и оказывается ближе, чем прежде. Наученный на своем горьком опыте. Сону, не сразу поняв, в чём дело, тянет руку за бокалом обратно, как растерянное дитя, но брюнет спешит объяснить свою позицию касательно алкоголя на балу: — Лучше не пей это, — предлагает ему полководец, нашёптывая на ухо, а сам те временем вместо того, чтобы посмотреть в глаза Киму, взглядом окидывает нескольких мужчин, которых поймал за разглядыванием своего пленника где-то далеко позади; без внимания чужой интерес все равно не останется, потому что сегодня, как и во все остальное время, Пак будет бдеть до конца. По той же причине и попросил мальчишку сказать, когда тот устанет, чтобы проводить его вплоть до покоев, но никак не оставлять зазора для нежелательного общения со странными личностями. Пак же, всё-таки, привычно волнуется за его благополучие — Сону его пленник, а не чей-то ещё. — Ты должен оставаться в себе, — и от того, что прекрасно знает, как не напрасны его переживания, пока ловит взгляд на Сону, чуть ли не превращающийся в отпечатки — Пак напрягается лишь сильнее. — Мало ли, какие люди вокруг, а я на секунду отвлекусь от тебя… Что потом будем делать? — О чем вы? — Ты не можешь никому доверять, чтобы настолько сильно расслабляться. Выпивать можно только в узком кругу близких лиц. Ана сам уже не пьёт достаточно лет, смирившись с тем, что алкоголь не приносит ничего хорошего, так ещё и отбивает память временами — у него уж точно позади не одна ночь, так и не задержавшаяся в голове подробностями, а то и вообще вылетевшая оттуда целым отрезком. Не очень-то и спокойно жить с мыслью, что где-то там в твоей истории остаётся целый блок под большим знаком вопроса — окутанный тьмой и загадкой, потому что ты, пьяница-идиот, в своё время ничего не смог с этим поделать. Зато бросить пить, пока не стало слишком поздно — уже что-то. — Никому доверять?.. Даже вам?.. — Даже мне, — о себе-то командующему Паку достаточно известно. Он, повернувшись и, видимо, столкнувшись глазами с кем-то знакомым, спешит переключить тему, и, виновато кивнув Сону, произносит: — Соль, мне нужно отойти ненадолго, чтобы поздороваться. Ким с пониманием кивает, ожидая, что Ану всё равно будет нечего делать в стороне долго — всё-таки он пришёл сюда один (с Сону), и уйдёт, скорее всего, точно также. Сону ни о чём не волнуется, концентрируясь на еде лишь затем, чтобы избежать странных взглядов, которые просто невозможно не заметить. Даже пока вокруг куча иностранцев и он может затеряться здесь, как в серой массе, парень вызывает интерес у взрослых мужчин, срабатывая, как магнит. С одним из таких, стоящих поодаль в одиночестве — как раз ненароком встречаются глаза, и Сону, словно способный услышать мысли на расстоянии, интуитивно передёргивается и отворачивается, пытаясь подавить тошноту. Ничего… Ничего, наверное, страшного. Такое везде бывает — не только в Инанне или Ёнине. Это нормально, и пора бы уже привыкнуть к тому, что не все мужчины такие, как Ана — от большей части всех, кто не он, Сону выворачивает наизнанку, даже когда те просто дышат рядом. Полководец тем временем подходит к ожидавшей с самого начала банкета семье — низко кланяется и приветствует старых приятелей в лице женатой пары, представителей аристократии с северо-запада. Знакомые лица присутствуют, хотя ещё больше встречается новых — и спутники одной из молодых девушек спешат исправить ситуацию, чуть подталкивая её, спокойную и не стремящуюся управлять ситуацией, поближе к командующему. Робкость и манеры в Анахане способны только украсить женщину. — Познакомьтесь, это — Ло И. Она из Токто, страны рассветов. Кошачий взгляд, худощавое лицо и телосложение, длинные чёрные волосы. Почти как анаханка, только более хрупкая и бледная. Она похожа на фарфоровую статуэтку, едва ли достигающую плеча командующего — ниже и компактнее большинства женщин из Анахи: добавь в неё нужные механизмы, и закрутится, как вылепленная танцовщица в центре шкатулки. Музыка где-то на фоне как раз дополняет её образ, облегчая работу воображению — делая одной из прекраснейших девушек на этом балу, и… О, Сону готов поклясться, что они с командующим стоят друг друга: оба заметные ещё издалека, приковывающие к себе завистливые взгляды. Стоя вместе даже во время простого диалога в виду вежливости, они словно дополняют идеальные божьи скульптуры — и без того женственная девушка выглядит ещё женственнее, а и без того мужественный мужчина похож на героя. Оторваться мало возможно. Вот и Сону не отрывается, даже когда увиденное взаимодействие что-то колет в глубине грудины — первой в глаза бросается отчетливая осанка и изящная линия плеч; наверное, именно они — изюминка её тела. Вот и Ким, видящий, как Пак завязывает самый длинный за сегодня разговор с юной девушкой и её семьёй, оценивающе окидывает её взглядом, после чего невольно опускает глаза на собственные плечи, понимая, что, даже выглядя более утончённым и изящным на фоне других похожих на себя мальчиков и мужчин… Он никогда не сравнится с настоящей женщиной. — Ничего себе, не ожидал увидеть их здесь, — внимание привлекает речь на всеобщем, сразу же бросающаяся в уши на фоне чистого анаханского говора, и Сону невольно цепляется за завязавшийся подле него разговор мужчин среднего возраста. — Почему? Вы их знаете? — задаёт тот же вопрос, который хотел бы Сону, один из гостей. Ещё не хватало греть уши, но Киму здесь больше нечем заняться. — Семья Ло не частые гости здесь. Последний раз приезжали, — бросает культурные взгляды в сторону выделяющихся на фоне остальных приезжих гостей, — когда маленькой госпоже было порядка девяти зим? А сейчас она вот, уже, кажется, перешла за порог двадцати. Значит, ровесница Сону? И зачем ему эта информация, интересно? Успокоиться, тем не менее, всё равно не получается. Ким так и продолжает стоять, изо всех сил делая вид, что копошится в поисках чего-то съедобного, а глаза заведомо разбегаются при виде такого разнообразия угощений, а не от испуга попасться на горячем. Сам же тем временем подслушивает: благо, переговаривающиеся — гости из-за границы и анаханцы, а потому используют понятный Киму всеобщий. Он даже не знает, повезло ему в том, что может их понимать, или же наоборот. — Если госпожа И родом из Токто, — Сону слышит знакомое слово, когда мужчины рядом с ним, наблюдая за представлением девушки командующему, обсуждают далёкую страну, из которой она родом. А затем мальчишка и сам переводит глаза в указанную ими сторону, не способный отвести их прежде, чем дать происходящему оценку, — то получается, что путь в Анахан занял почти неделю? — изумляется один из участвующих в диалоге мужчин, покачивая содержимое в своём бокале, пока держит руку навесу. — Неудивительно, что они не часто сюда приезжают. Они проделали долгий путь, чтобы сюда добраться… — Но оно того стоит, — кивает второй. — В конце концов, у дочери семьи Ло идеальный возраст сейчас. Если вы, конечно, понимаете, о чём я. Глаза Сону медленно расширяются, когда он слышит столь прозрачный намёк, на… — Вы говорите о вступлении в брак? Мужчина смеётся, с легким налётом зависти произнося: — Разумеется. Командующий же пришёл на этот бал, чтобы встретиться с будущей женой. Других причин быть здесь, когда привык засиживаться на полигоне — у него нет. Ана Шу, насколько мне известно, не очень любит шумные мероприятия и не стремится на них появляться, но сегодня пришел, потому что на то была особая причина. Да, Сону и сам заметил, что полководец скорее тихий и скромный домосед, отдающий предпочтение глубоким разговорам за звездами — не любитель светских мероприятий и гулянок, но только сейчас начал задумываться: на что явился сюда именно сегодня? Потому что сомнительно, что это было из-за Сону. — Если бы у меня была возможность сосватать своё чадо к такой завидной партии, — завидной партии? О ком вообще идёт речь? — …как Ана Шу, я бы прошёл пешком хоть всю существующую доселе землю. — Разве командующему уже не пошёл тридцать третий декабрь? У него всё ещё нет девушки сердца? — Ровно. Скоро будет тридцать четвёртый, — соглашается один из знати. — Да, господин немного припозднился, но он всё ещё очень молод, а для мужчины тридцать с лишним зим — это прекрасный возраст. Годы и в будущем, скорее всего, его не попортят. Да и то, что все мечтают о таком муже, как он — не секрет. — Это точно. Ана как вино — с каждым годом все лучше и лучше. Помню его ещё в девятнадцать, и, поверьте, оставшись полководцем он стал только роскошнее. Глаза Сону медленно расширяются, но первое, что ему кажется — произошла какая-то ошибка. Если судить по возрасту, то все, конечно, сходится в логической цепочке, однако. Ана не предупреждал Кима ни о каком поиске потенциальной жены и уж тем более ни о каком запланированном заранее сватовстве на балу — ни о чем подобном речи не шло, когда брюнет приглашал Соля вслед за собой, поэтому пока ещё получается списать всё на то, что мужчины что-то перепутали, раз сделали неправильные выводы. — Но почему он столько лет не в браке? — Видимо, был так занят построением карьеры, что особо не задумывался об этом. Он же начал обучаться с молодого возраста, еще ребенком. — А сейчас? Какие ходят слухи? Что командующий думает о браке, будучи вечным дорёном? Мальчишка старается не смотреть в их сторону и, занятый поеданием закусок, прилагает усилие, чтобы не подать виду, что заинтересован их разговором, но когда один из мужчин произносит: — Ана как раз сам ищет себе невесту, — пожимает плечами мужчина, — уже, всё-таки, пора. Так что неудивительно, что семья Ло так спешили себя показать прежде, чем то же успели бы другие. Учитывая, что госпоже уже двадцать зим, и они оказались в верном месте в верное время — шансы отхватить столь чудную партию велики. Нужно ловить удачу за хвост, пока дочь — настоящий цветок, способный завлечь. Разве она бы не подошла на роль идеальной жены для идеального мужа? — Согласен, — потирает бороду мужчина, — они выглядят так, словно уже сыграли свадьбу, а не только собираются. Что?.. Сону, в начальной стадии истерики успевший напихать полные щеки заморского печенья, замирает в странной позе, когда его рука не успевает дотянуться к дальнему краю стола; пытался отвлечься обжорством, но, увы, не удалось. Он едва ли способен поверить своим ушам. Может, они правда всё путают? Ладно, если семья девушки питала надежды зазря, кто не прокалывался на том же при виде Ана? Но чтобы командующий сам искал себе партию… Да лекарь в первый раз такое слышит. — Уверен, что до окончательного решения осталось недолго, если оно ещё не принято. Хотя что-то мне подсказывает… Что они, оба будучи молодыми и прекрасными — приглянулись друг другу сразу. Это же, всё-таки, естественный процесс, когда красивые люди влюбляются друг в друга. Да, верно… Естественный процесс. Соль нервно сглатывает, когда повторно перекручивает эти слова у себя в голове. Красивые люди остаются с красивыми, потому что так заведено природой — достойный достойному, ровня ровне, и в миг Ким резко начинает выбиваться из всех этих понятий, стоит только представить рядом командующего: в миг Сону становится недостаточно красивым, недостаточно хрупким, недостаточно притягательным. Сказанное гостями подле застревает комом в трахее, и. Кусок в горло больше не лезет, особенно, когда Сону видит издалека — командующий, закончив переговариваться с родителями госпожи И, протягивает руку первым, чтобы, кажется, пригласить её на танец. И тем самым подтверждает то, о чём говорили мужчины, больше не оставляя места ни надежде, ни сомнениям. Ошибки быть не могло, как и путаницы. Сону, наблюдавший за этим издалека, резко отворачивается одним усилием воли, боясь, что с этого ракурса его глаза могут ненароком столкнуться с глазами Ана, когда тот повернётся в другую сторону, но даже его не заметит, будучи занят потенциальной женой. Нет, лекарь не желает получать никакого взгляда, коли всё будет так. Пытался потянуться к бокалу, чтобы забыться, но рука дотягивается только до уровня груди, где и замирает. Наверное, инстинктивно хочется прислушаться к своему сердцу — бьётся ли оно вообще, если нутро сопровождает лишь странное ощущение того, что алкоголя уже перепил, хотя во рту не побывало ни капли. «Не доверяй никому, даже мне», — так Ана говорил с десяток минут назад? И в этом полководец был прав, потому что Сону видит, как на балу он танцует с какой-то девушкой, прибывшей из заграницы. Неужели он позвал его сюда лишь затем, чтобы Ким составил компанию по первах, помог ему отвлечься, а затем… Пак переключился бы на свою изначальную цель? Но почему не предупредил мальчишку сразу? Зачем было всё это? Использовал ли брюнет младшего, чтобы побороть напряжение перед встречей? Они танцуют вместе, и, как бы Ким ни уговаривал отвести глаза от этого вида — не может. Он должен убедить себя в том, что в этом виде нет ничего такого, но едва ли способен смотреть на это. Смотреть и чувствовать странное покалывание в области груди, которое никуда не девается, и, вдруг решив, что продолжать позволять Вселенной так с собой обращаться — нечто крайне унизительное, Ким просто закидывает недоеденную закуску на первое попавшееся блюдце. Да, даже если Пак ничего ему не обязан, то Сону обязан самому себе — как и чувству собственного достоинства, понятно? Может он и пленник физически в этой стране варваров, может он и пленник для Ана Шу, потому что тот держит его тело здесь, фактически, принуждая оставаться на месте, но никогда, слышно отсюда, да? Никогда Сону не позволит пленить свою душу и нрав. Надоело всё. Не нужна ему больше вся эта нежность, остававающаяся на кончиках пальцев электрическими разрядами, раз окажется поделена с кем-то другим. И, наплевав на всё, мальчишка разворачивается и уходит, забывая о просьбе Ана сказать, когда ему надоест здесь находиться. С какого перепугу он вообще печется о состоянии своего пленника, коли готов столь просто его обидеть? Полководец солгал ему, пускай утаивание и недоговаривание не считается полноценной ложью, и что дальше — пытается вести себя с мальчишкой по-доброму? Не нужны Киму никакие его подачки, раз Ану не известно такое понятие, как искренность. Так что… Им стоит вернуться к статусу «пленник» и «пленитель», а не поддерживать что-то размытое. Пусть всё у него с этой девушкой сегодня сложится, они сыграют свадьбу, она переедет в Анахан, чтобы ей больше не пришлось тратить недели на дорогу от Токто до сюда, и будет жить с самым завидным мужем во Вселенной: они обустроят быт, будут вместе праздновать победы и поражения, проживут в горе и радости, нарожают много-много красивых детей и умрут в один день. Только вот Сону в этом всём не будем места. Ничего страшного. Пусть только Ана потом не жалуется, что весь по нему истосковался — тосковать толком не по чему, раз они так и не стали друг другу ничем, кроме как пытавшимися разрушить не одни лишь свои судьбы мимолётными вспышками, но, к счастью, так и не совершившие этого. Всё-таки существуют в этом мире чувства, которым лучше не давать права на рост и цветение — вырывать сразу жестоко и безжалостно, с корнем. Если и печалиться, то, пожалуй, право имеет только Сону — ему-то мужчина запомнится, как единственный человек, к которому он мог прикасаться, и всё равно не безнаказанно. Закончив танец и поклонившись, полководец, кажется, фокусирует внимание не только на невесте, а ищет Соля взглядом в толпе, словно чувствует, как что-то пошло не так. Интуиция подсказывает в тот самый момент, когда пленник молча уходит, никого не уведомив, — и, что неудивительно, не находит. Сону понимает, что, если он демонстративно прошагает к выходу через весь зал, то его молчаливый уход точно бросится в глаза в том числе и полководцу. А, поскольку уйти все-таки хочется тихо, никому о себе не заявляя — Ким принимает решение улизнуть через балкон, до которого ему близко; вот, дверца расположена и оставлена кем-то приоткрытой как раз подле столиков с закусками, и до неё рукой подать. Всё равно зал находится на первом этаже, а за окнами ступеньки, ведущие вниз с огромным веранды. Где-то там ниже, за фигурной лестницей — сад, так что Киму будет удобно пройтись через него к своим покоям. Сону медленно, проверяя, никто ли его не видит — проскальзывает за шторы и с легкостью покидает помещение, пролизнув на балкон. Всё, казалось бы, идёт, как было задумано, и пленник даже успевает покинуть оживленный зал, оказавшись на улице. Никто Сону теперь не увидит — на улице темно и пусто; ничего, кроме ветра, луны и звезд. Здесь, в отличие от помещения — сплошная тишина, и пусть даже приятная, музыка отныне не ездит по ушам. Что ж, вот и славно — Сону больше не часть всего этого: ночной воздух встречает его куда большим покоем, чем спертое чужими вздохами и переживаниями помещение, так что за сегодня остается только насладиться прогулкой до собственной кровати, позабыв обо всём, что расстраивает, но. Только его нога покидает последнюю по пути к саду ступеньку, Сону замирает, чуть не столкнувшись с каким-то мужчиной лбом об лоб. — Надоел шум и решил прогуляться один? — в котором Ким к собственному сожалению очень скоро узнает того самого человека с гладиаторского амфитеатра, к которому Ана был не шибко дружелюбно настроен — другими словами, насторожен. А, как бы ни злился на старшего, Сону всё же склонен верить в его предчувствие: у Пака точно были причины плохо относиться к знакомому. Тому самому, который протягивал Сону руку в попытке пожать его ладонь, а сейчас, словно готовый к вседозволенности наедине, смотрит на мальчишку с горящими неприкрытыми смыслами глазами.