ventosae molae

— Не желаешь прогуляться? Сону промаргивается, не ожидавший вновь увидеть этого мужчину перед собой. — Думаю, мне стоит побыть одному, — пытается вежливо улыбнуться лекарь, отнекиваясь, но по человеку напротив сразу было понятно, что с ним простое «нет» не сработает. Он проигнорирует ещё тысячу таких, но своего добьётся. По крайней мере, попытается. Остающийся на их фоне сад, наблюдающий за всем эти безобразием, словно тяжело вздыхает, посылая ещё больше ветра, задувающего в уши со свистом. Да, Сону тоже бы так отреагировал, если бы увидел всю эту картину со стороны, но, увы, сам же является её участником. — Тогда я мог бы провести тебя до твоей комнаты, — настаивает знакомый. — Ну… — подбирает слова мальчишка, чувствуя, что его ответы и непрозрачные намёки снова и снова игнорируются, потому что мужчина продолжает стоять перед ним. — Я пока ещё не хочу домой, — но показывать дорогу до своих покоев, ещё и идти туда только вдвоём в полупустом дворце — идиотская затея. Наверное, таким, как этот человек средних лет, нравятся молоденькие мальчики, потому что они «чистые» и «невинные», а по Сону вот не написано, что он уже давно не такой. Да, жизнь не была благосклонной, и что теперь? Всем направо и налево объяснять, что не с луны свалился и родился далеко не вчера, каким бы юным ни был твой возраст? Пусть выглядит слабым и напуганным, белым и пушистым, да каким угодно — пушистые белые лисы, которые больше не осталось в природы, тоже едят падаль. Обманчивая внешность — благо это, или, всё же, проклятье? Но, как бы ни выглядел, Ким имеет достаточно опыта, чтобы понять, что подобным, как стоящий перед ним, от него надо, и не позволить себя обмануть. Мужчина вот понятия не имеет, какую опасность несёт тело парня само по себе, но Ким делает ему крупное одолжение, когда знакомый пытается протянуть руку, чтобы коснуться его плеча, а мальчишка учтиво отшатывается, не позволив силе мгновенно сработать. Ещё бы чуть-чуть… Заметивший, как ломается заморская диковинка, господин продолжает давить своим взглядом, явно сдерживаясь перед тем, чтобы сделать намёки совсем уж откровенными. Он в прямом смысле играет даже не с огнём, а… Со смертью. — Мы могли бы пройтись по саду или отойти куда-нибудь в более укромное место. Весьма неприятная ситуация, если так подумать — обвинить его пока что не в чем, а даже если и кричать, пытаясь позвать на помощь, то никто не услышит; все же заняты развлечениями. А Сону занят тем, чтобы уберечь этого полудурка, не ведающего, что творит — от себя самого, даже если придётся сделать вид, что всё происходит наоборот. Да и какие есть свободы и защиты у пленника? По большому счёту все имеют право мучить его на территории Анахана, коли Сону ёнинец. Если брать примеры стран, которые захватывали людей и долго держали их на своих землях, то легко вспомнить, что там только не делали — лишали конечностей, морили голодом, насиловали, убивали медленно и жестоко, и это касалось не только мирных жителей, чьи жизни ничего не стоили, но и важных, стратегических единиц, ставших пленными. И с Сону так тоже могут поступить в любой момент, когда Хисын сделает что-то не так или откажется соблюдать условия; а не поступают, наверное, только из-за Ана. Командующий Пак — единственный, на чью помощь и защиту Сону может рассчитывать. Однако учитывая, что ныне он занят другими людьми, Ким решает сконцентрироваться на том, что может сделать самостоятельно, и сходу начинает думать, какие есть способы выйти из не радужно складывающейся ситуации. Его переживание нарастает вовсе не от гипотетической возможности стать жертвой домогательств, потому как в своём нынешнем обличии Сону способен себя защитить — чувствует, что в его руках за время бездействия, да ещё и на волне похабного настроения, накопилось достаточно много силы, но что потом? Использовать можно в миг, а разобраться с последствиями не хватит целой жизни. Беспокоит мысль о том, что смерть придётся использовать на гражданине Анахана, нарушив обещание, данное Ану. Сону же, всё-таки, не слегка калечит, а именно убивает. Что он потом будет делать? Становиться живым щитом между двумя армиями и божиться, что не этого хотел? Раз уж мальчишка убьёт кого-то, будучи пленником — это внесёт свою лепту в военный конфликт. И помочь ему оправдаться после подобного не сможет даже полководец Пак, сколько бы у него ни было власти — Ким подведёт в первую очередь его, потому что… Ана же предупреждал. Поэтому, что бы ни происходило, Сону нужно обращаться к своей силе в последнюю очередь, иначе рискует понести гораздо больше разрушений, чем пользы от неё. Но что тогда ещё можно сделать? Ким невольно поворачивает голову в сторону покинутого не так давно этажа, где на полном ходу продолжается бал, и понимает, что обращение к Ану — не вариант, потому как тот слишком далеко; дело уже не в обиде и не в гордости, ибо ему ни позвать на помощь, ни успеть добежать до своего спасителя и пленителя в одном флаконе. Поэтому Сону решает попробовать сделать то, чего особо за жизнь не пробовал, но уже как-то пора начинать. Схитрить. — Тогда… — говорит он неожиданно уверенно, как будто сам верит в собственные слова: — Пойдёмте прогуляемся по саду. Мне нравится эта идея. В ответ на заявление мальчишки, который сдаётся быстрее, чем ожидалось, мужчина лишь слегка округляет глаза, но спешит поравняться со сдвинувшимся с места первее Кимом, чтобы идти с ним рядом, в ногу, пока ещё не касаясь. На любое действие есть свои причины, и, пускай Сону не хотел проводить в подобной компании ни секунды, прекрасно зная, какие виды на него имеют… Поскольку мужчина всё равно не отцепится, что бы Ким ему ни говорил, а вступать ни в словесный конфликт, ни использовать свою силу — не вариант, придётся обвести его вокруг пальца и запутать. Пока они идут, Сону может смотреть только перед собой, надеясь, что его расчеты оправдаются. — Ты такой красивый, — тем временем томным голосом молвит мужчина, наверняка раздевая его глазами — так и норовит стянуть с этих изящных плеч ткань, медленно опустить её на пол всю, но уже наяву, — хотя тебе, наверное, часто об этом говорят. Сону чувствует чужие мысли, но не хочет в них погружаться столь глубоко, но давать от ворот поворот резко и грубо — не в его силах. Пока пытается стерпеть нарастающее возмущение и лёгкий налёт отвращения, пленник крепко прикусывает обратную сторону щеки — так, чтобы это было незаметно со стороны, а сам, чуть приподнимая голову, чтобы взглянуть на звёзды, может думать только об одном. Зачем Ана заразил его этой привычкой — везде и всюду обращаться к Небесам? И почему в столь звёздный, погожий день с прекрасной погодой и ласковым ветерком, пока за спиной играет приглушенная дверьми и стенами музыка, Сону, стоя в саду в столице варварской державы, слышит о своей красоте… Не из уст анаханского полководца, из которых должен? От кого угодно, но почему не от него? Очередной повод, который Ким не хотел бы воспринимать близко, но грудной клетке, на которую легко налипает обида, не прикажешь и не пропишешь, как правильно чувствовать. Вот возьмёт Ким, и от горя… Начнёт отвечать на ухаживания всяких мужланов, коли полководец всегда стоит рядом, как призрак, не способный отвесить ни горстки комплиментов, ни перейти к более активным действиям, пока остальные это охотно делают, а сегодня вовсе переключился на какую-то барышню. Ему было мало чужестранца в лице собственного пленника, к которому было приковано всё внимание? Или же младший действительно оказался недостаточно красив для Ана? Как будто Сону замечают все, кроме полководца… До жути обидно убеждаться в этом, слыша комплименты от кого-то совершенно чужого, и скорее это вызывает отвращение и лёгкую печаль, нежели благодарность. Ладно, на самом деле сейчас — не та ситуация, когда Сону имеет право думать о таких вещах. Ему бы как-то отцепить от себя этого неприятного мужчину средних лет, и полбеды уже решено. Ему даже неинтересно, насколько ухажёр его старше — а там, дай Бог, повторенный несколько раз возраст самого Кима. Командующий, конечно, тоже ему не ровесник, но рядом с ним в отличие от нынешнего спутника, разница в возрасте настолько не ощущалась. — Знаете, я слышал, что в Анахане часто играют в одну игру, — начинает своё бесовство маленькая лисичка, — в основном люди, между которыми витает недосказанность. О, Ким говорит так размыто, потому что у него и правда накопилось много несказанного за последние минуты, и в каждом слове по лазейке от нецензурной брани. Тем дальше они проходят по саду, проходя мимо яркий окон, за которыми кипит жизнь и веселье, тем больше Сону хочется выругаться откровенно, но он, не желающих всяких неприятных последствий, пока ещё сдерживается. — Какую? — хмыкает мужчина, ощутив ещё большую волну заинтересованности, когда понимает, что Сону, кажется, с ним заигрывает. А когда кажется, надо креститься. Он воспринимает всё не так, как есть на самом деле, и лекарь охотно этим пользуется. — Не скажу, — улыбается Ким, подавляя рвотные рефлексы, пока играет роль маленькой миленькой стервы. Интересно, почему таким же хитрым притворщиком не получается быть рядом с полководцем? Сону сильно не хватает этих черт во время их перепалок. — Не скажу, пока вы не подтвердите, что сыграете со мной. — Что ж… Раз тебе нравится такое, — звучит с предвкушением, — хорошо. Сыграем. — Тогда, — Сону набирает побольше воздуха в лёгкие, но выдыхает не сразу, когда от лёгкого удушья, организованного себе же самим перед глазами — галлюцинациями всплывает лицо командующего и тот самый момент, когда мужчина просил его закрыть свои веки. И как выглядели его родинки, какой формы были его губы, как дрожали его ресницы, когда Сону открыл свои карие… И представляя это, произнести повтор слов полководца становится проще: — Если чувствуете то же, что и я — закройте глаза. Анаханцев их же методами — и где здесь несправедливость? Мужчина восхищённо приоткрывает рот, и, добравшись до ближайшей лавочки, усаживается перед мальчишкой, поспешив послушно закрыть глаза. Сону не уверен до конца, как работает эта игра, которую ему показал Ана, но то, что она поможет ему обхитрить похотливого ублюдка — девять злых командующих из десяти. В данный момент не растерявшегося Сону тешит лишь мысль о том, что полководец бы наверняка был вне себя от ярости, если бы узнал, что к нему снова прицепился человек, которому он уже чётко говорил «не подходить». — Обещайте, что не будете открывать их, пока я не дам команду, — но Сону вносит свои поправки в забавы варваров, — и, если продержитесь до конца, я одарю вас чем-то чудесным. — Чем же? Своим отсутствием, — думает пленник, а сам вслух произносит только: — Узнаете. — Что ж… Мужчина послушно прикрывает глаза, заставляя мальчишку ещё несколько секунд скептически посмотреть на его лицо, и понять, что никого красивее Ана, всё-таки, за свою жизнь не видел. Здесь похожая скамейка под деревом и тот же ракурс, то же расстояние, но, Боги, ничего общего с тем чувством, которое испытывал, когда так сидел старший — Ким не испытывает. Поэтому дело, наверное, не только в декорациях и близости лиц, которые могли бы показаться причиной. Участники событий — вот, что главный повод. И этот приставший знакомый лишний раз позволяет укорениться в мысли о том, что полководцу нет равных. Сону беззвучно вздыхает, на всякий случай напоминая: — Дождитесь, пока я скажу открыть, и не подглядывайте, — потому что подглядывать имеют право только окружающие их фонтаны, из которых не течёт вода, и плачущие статуи из светлого фарфора, чьи слёзы давно засохли. Поэтому за них поплачет Сону, но многим позже и не перед этим похотливым мужиком. Не на того напал, да? У Сону было много сомнений, получится ли воплотить задуманное на практике, потому как звучало очень ненадёжно — игривым тоном предложить человеку, который до тебя практически в открытую домогается, закрыть глаза и ждать непонятно чего, а самому тихонечко свалить за кусты? Ну, как бы удивительно это ни было — у Кима получается.

***

Ёнин.

Проблемы Чонвона не заканчиваются решением в виду проводов Рики. Последний раз попрощался и отпустил, но отныне нужно как-то добраться к Чонсону, что крайне не просто в условиях, при которых мальчишке нельзя задерживаться в стенах Верхнего города. Сейчас внимание Хисына будет усилено, и Вон сам же накликает на себя беду — даже если попытается пробраться туда и прятаться между колоннами, делать вечно этого не получится. Значимые ставки и ещё большие потери — опасный и неоправданный риск в нынешних обстоятельствах. Чонвон, тем не менее, принимает волевое решение и, покидая поле мискантуса, следует назад — в лес, чтобы, крайне настороженно прошагав через его витиеватые тропы и прислушиваясь к каждому шороху, найти обратную дорогу в подвалы дворца, но ни за что не подниматься на его верхние этажи. А затем, уповая на то, что коридоры низов с темницами и кучей лестниц, как правило, пустуют — медленно пробраться на улицы города. Пока селянин, торгующий с самого края рынка недорогими тканями, пытается понять, почему не хватает одной из тёмных накидок — Чонвон уже в противоположной части города кутается в неё, украденную, пытаясь прикрыть лицо и тело, не выдавая свой возраст и возможную принадлежность к пришедшему из дворца. Что бы ни менялось в судьбе страны — короли, нападающие, действующие и противостоящие власти пешки — жизнь внутри города продолжается, как и раньше: крестьяне по-прежнему торгуют вулканическим виноградом, а молодожёны и куда более старые пары продолжают хохотать над каким-то анекдотами, стоя посреди рынка, никуда не спеша. И Чонвон, у которого, в отличие от них, нет столько времени на собственное счастье — с нерушимым выражением лица проходит мимо, хвала Стихиям, на сей раз имея пусть и шаткий, но какой-никакой план. День, когда кажется, что всё вот-вот закончится, до колик в животе похож на его самый первый — моменты вторятся, напоминая раз, когда нога мальчишки заступила на крайнюю плитку этого города в самом начале своего пути. Казалось бы, прошло одновременно так много и так мало времени, но, чтобы там ни было, Вон чувствует, что стал сильнее. Старый он мог бы сильно растеряться, то же самое сделал и нынешний, но отныне с верой, что сможет справиться, что бы ни происходило. Где ещё можно было бы попытаться найти командующего, как не в военной части? До неё матиец и добирается, преодолевая половину города. Чонвон прячется по углам подле стен полигона, и пусть из-за высокой деревянной ограды без единой трещины ни черта не видно, внимание беглеца привлекает оживлённое движение вокруг ворот строения. Солдаты оставляют вход настежь открытым с другой стороны, вынося какие-то припасы наперевес и погружая их в телеги — так, как будто снова куда-то собираются, только недавно вернувшиеся с поля боя. Чонсон тоже, поскольку теперь здоров — точно должен отправиться с ними. Значит, есть шанс до него добраться? Но если так подумать, Вон не сможет вылететь из своего укрытия и при всех к нему приблизиться, иначе это будет странно — с наличием лишних глаз матиец подставит и себя, и старшего, так что остаётся только молча смотреть, чтобы по крайней мере убедиться, где находится Пак. Однако, как бы ни высматривал его из своего укрытия, которым служит пару бочек с непонятным наполнением, Вон так и не может натолкнуться на командира. Может, он уже отбыл, а сборы осуществляет последняя группа? Вряд ли… Их слишком много для этого. Вон понимает, что, похоже, попал на середину сборов, поэтому и решает притаиться, сливаясь с проходящей мимо толпой — благо, полигон расположен ближе к городу, а не где-то на отшибе, поэтому в глаза матиец не бросается, пусть и подглядывает исподтишка. Наблюдающему за движением вокруг, примерно за десяток минут ему удается подслушать и сопоставить, что ждёт дальше. Мальчишка видит, как телеги, одна за другой, наперевес полные оружия и солдат, выдвигаются за ворота, а сам напрягается, слыша, как один из ответственных выкрикивает: — Эта последняя! Собирайте оставшееся и погружайте последнего воина. Больше не влезет. Получается, если не эта телега — то уже никакая. А упустить Чонсона нельзя, как и подойти к нему до того, как он снова покинет Ёнин… В пешем ходе Вону не догнать целый конвой, так что, если он хочет хоть как-то достигнуть командующего, пока не стало слишком поздно, придётся предпринимать более активные меры. В голову приходит поистине безумная идея, предлагающая Яну самые странные варианты, напоминающие крайности, и ему кое-как удаётся на них соглашаться. Всё равно идти больше некуда. И пусть он лучше рискнёт, чем останется в городе, в котором его ищет король — без Чонсона. — Остался кто-то, кто не влез? — уточняет ответственный за группу, выдвигающуюся в последней телеге, мужчина в особенной форме. — Наш Рэн всё ещё носится в кладовой! — Подождём немного, и если не вернётся, вытащим за шкирку, — предлагает старшина. — Вас понял! — по-солдафонски кланяется мужчине подчинённый. Получается, они ждут ещё одного солдата?.. Жизнь пускает Чонвона по второму кругу и повторяет ситуацию, с которой всё началось — снова телега, и снова ему не хватает в ней места. А в обстоятельствах, в которых невозможно сделать новое… Да что же такое с этим ёнинским транспортом? Что ж, раз повторяются условия, придётся повторить и свой самый первый подвиг. Чонвон покидает окружность полигона, проскальзывая в низы, где происходят сборы военных, следит за несколькими из них, собирающимися погрузиться, и выжидает момента, пока никого рядом с затесавшимся в уголке оруженосцем не остаётся. Вон наблюдает за тем, как тот самый, один из последних солдат, заходит в хранилище оружия, чтобы собрать весь оставшийся необходимый инвентарь и погрузить его в телегу уже вместе с самим собой, после чего успешно отбыть. «Тень призвана следить за людьми, а не нападать на них», — так говорила Ынчэ, когда обучала слугу беззвучному перемещению. Но Чонвон нарушает главное правило теневого хождения, не тратя особо много времени на раздумья. К чему это, если его всё равно нет? Пожалеть он ещё успеет, но всё это — потом. Его лик, мелькающий в отражении натёртого до блеска меча — последнее, что мелькает перед глазами у несчастного солдата прежде, чем ему помогают отключиться так, чтобы больше никогда не просыпаться. Юный оруженосец, которого снаружи ждут уже погрузившиеся побратимы, не успевает даже закричать, но Вону это, пожалуй, лишь на руку. Поскольку ни во дворец, ни сюда Чонвон ближайшее время возвращаться не собирается, ему плевать, будут ли искать совершившего подобное, или просто затихнут, списав всё на вражеских наёмников, пробравшихся на их территорию и покончивших с парочкой солдат. В военных реалиях смерть ещё до выхода на поле боя — не редкость. Да и если бы не он отнял жизнь столь маленького человека — это сделал бы поединок с искусным противником. Чонвон прячет тело за кучей бочек, надеясь, что его найдут если и скоро, то хотя бы после его отъезда. Затем беглец переодевается в стянутые с трупа облачения, напоследок, когда заканчивает с переодеванием в форму ёнинского воина, закрывая лицо стальным шлемом. Сейчас на него — вся надежда, поскольку телосложением с погибшим они похожи, а вот с лицом ничего не сделаешь, если не скроешь. В миг становится столь легко вспомнить всё, что было на Матэ, ведь там… Там Чонвону тоже пришлось добить вражеского солдата, чтобы переодеться в его одежду и спастись самому, так что ничего страшного — и это тоже ему не в новой. К своим девятнадцати годам Вон пережил слишком много, чтобы понимать, как события в мире цикличны. За покойного солдата он выполняет всю оставшуюся работу, и, дотащив все нужные ножны с лезвиями, запрыгивает в телегу последним. — Эй, Рэн, ты почему так долго? — гневается на него ответственный за роту. — Вся телега тебя одного ждёт! Парень пару раз кивает в знак извинения, и на всякий случай не подаёт голоса. Как выясняется немногим позже — не прогадал. Судя по их переговорам и насмешкам, которые делают, не боясь понести наказание, оруженосец тоже оказывается немым. Вот, почему он не закричал: просто не смог. Телега трогается с места и без лишних проблем пересекает главную стену — осталось ещё две, а среди живых солдат никто ничего не проверяет. Чонвон понимает, что необходимый ему командующий, до которого он не успел добраться до отъезда на поле боя, а в телегу и вовсе уместился по соплям — в данную минуту находится где-то в начале строя, и едет на своём коне, а не в телеге. Стоит набраться терпения и дождаться, пока выпадет возможность обратиться к нему, оставшись наедине, к примеру, в какой-нибудь из палаток во время разбития лагерей. И в глубоких раздумьях о том, чтобы объясниться перед Чонсоном поскорее, попросив о помощи, Чонвон совсем забывает о том, что… Переодевшись в доспехи солдата низшего сорта, который зачастую служит пушечным мясом, и сам же на деле не умеющий даже держать меча — прямо сейчас он едет на настоящую войну.

***

Анахан.

Мужчина так и остаётся сидеть на скамейке болванчиком, ожидая, пока Сону «наградит» его за терпение, однако на пятой минуте наконец начинает догадываться, что что-то здесь идёт не так. — Мальчик, милый мальчик, — произносит он вслух, — где же ты? Не хочешь же сказать, что меня… Обманул? — и в момент, когда последние слова оказываются произнесены — резко распахивает глаза, никого перед собой не обнаруживая. Значит, всё-таки обманул. Сону, тем временем успевший на носочках отползти куда-то восвояси, успевает спрятаться за невысоким ограждением, дожидаясь, пока мужчина бросит попытки его искать и просто уйдёт, позволив Киму выиграть достаточно времени, чтобы улизнуть от навязчивого «поклонника» уже насовсем, в безопасности вернувшись в свою комнату и, наконец, закончить этот сумасшедший день за пребыванием в глубоком сне. — Может, ты захотел поиграть в прятки, а не в то, про что я сначала подумал? — однако мужчина остаётся настойчивым до конца и принимается искать Сону, то заглядывая под скамью, на которой они сидели, то копошась руками в кустах и постоянно настойчиво оглядываясь, пока сомневается даже в собственной тени. — Так уж и быть, я тебя поищу. Пропажа Кима и его недоступность, казалось бы, вызывают ещё больший интерес, поэтому Сону приходится, чертыхаясь, продолжать передвигаться, надеясь, что удастся остаться незамеченным. Но мужчина ищет его настолько упорно и азартно, что чувство самосохранения диктует Сону срочно переквалифицироваться из хитрожопой лисицы в пугливого кошака, и. Вместо того, чтобы продолжить обманывать — просто молча залезть на дерево, спрятавшись там. Первое попавшееся, самое толстое и густое на листву не умирает от прикосновения, и Сону достаточно быстро делает вывод, что оно — искусственное, пока по нему карабкается. На удивление ловко как для человека, который никогда не лазил по деревьям, взбираясь в его центр. Захочешь жить, оставаясь нетронутым и не приносящим проблем ни одному из двух государств, когда не сидишь на пороховой бочке, а фактически являешься ею сам — и не туда залезешь, так что Ким списывает свою цепкость и устойчивость на адреналин. Похоже, подобия растительности частенько делают в Анахане. У них даже сад поддельный, и именно поэтому Ким спокойно по нему ходит, никого не убивая. Иронично, что только во вражеской стране создаётся впечатление, что никакой силы у него нет, и что Сону — нормальнейший из людей, особенно на фоне варваров. Но и то — обманчиво. Мальчишка, наконец заняв позицию поудобнее, уперевшись обеими ногами и руками в толстые ветки, идущие в противоположные стороны, притаивается, прислушиваясь к шорохам. Согласно назревшему плану, лекарь дождётся, пока мужчина пройдёт мимо, и, когда он исчезнет в другой стороне, Ким спустится обратно на землю и пошурует в направлении своих покоев — точнее нет, прям таки побежит. Сону слышит, что кто-то шуршит поодаль, и ловит каждый шорох и отзвук ветра, ожидая вот-вот заметить знакомую макушку с пролысиной, но совсем скоро понимает, что приближается сюда не его преследователь, видимо, в поисках Кима пошедший куда-то совсем в другую сторону — а целые две фигуры, и. Они принадлежат мужчине и женщине — увы, внешне не менее хорошо знакомым Сону. Даже если не пытаться разглядеть черт лица с этого расстояния, а Сону отлично всё видно с высоты — принадлежность выдают сами наряды и разница в росте. Чёрта с два, почему командующему приспичило прогуляться сейчас, в разгар бала, причём именно здесь?! Он что, почувствовал присутствие своего Соля, как и привык, сердцем, и решил, что срочно нужно к нему прийти? Сону же наоборот, вроде как, очень конкретно заявил, передавая мыслями, как по воздуху, что не желает более видеть своего пленителя! Почему он снова к нему примагничивается?! К девушке нет особых претензий, ибо… Что-то подсказывает прячущемуся на дереве парню — выйти наружу было идеей полководца, это же он здесь любитель свежего воздуха и ночных прогулок. Совсем неудивительно, что решил разделить одну из них с потенциальной партией. Это же он здесь любитель глупых лисиц, запоздало как для своего возраста учащихся хитрости. Ах, если бы Сону был умнее, он бы не загнал себя в эту ловушку на дереве, остался бы пленником Ана, а не искусственной коры, вынужденный смотреть за чужими милыми взглядами и неловкими прикосновениями. Сону даже не хочется думать о том, какие виды ждут его с минуты на минуту, если всё пойдёт по банальнейшему сценарию «пути влюбленности двух молодых» — а до сих пор оно шло именно по нему… Рот от разочарования самую малость перекошен, пускай понятное дело, что здесь, в этом месте, не должно быть как этой парочки, так и самого пленника, однако все они оказываются вокруг дерева в одно время — подле него и даже на нём, кхм, не будем показывать пальцем на последнего. Если подойдут ещё чуть-чуть ближе — скорее всего, заметят ёнинца, но хвала Небесам, командующий вовремя тормозит первым, будто предлагает не подходить близко к окнам здания, из которого только что вышли, ибо там слишком ярко. Сону выдыхает с лёгким облегчением, понимая, что вряд ли его рассекретят. При хорошем положении дел он даже сумеет отсюда по-тихому спустится и окончательно ливануть, только надо дождаться, пока двое отойдут подальше, потому как совсем избежать шорохов не получится. Ким оказывается скорее заложником ситуации, чем её создателем — без особого желания на то он вынужден наблюдать за чужим свиданием, хотя и без того увидел достаточно, включая приветствие с прикосновением и даже совместный танец. Но всё то было при людях, а сейчас что? Полководец остался с гостьей наедине, и Соль, пусть и пытается отворачиваться намеренно, то и дело возвращает голову в прежнее положение, чтобы ничего не пропустить. Зачем он делает хуже? Зачем? Сону наблюдает за ними с возвышения. Нет, конечно, он не хочет потом создавать впечатление, что залез по иным причинам, но вовремя не слез — лишь затем, чтобы следить за Аном, потому что это, ну. Это же унизительно! Чтобы Сону за кем-то бегал или целенаправленно следил, даже если это не правда, а просто так выглядит… Это же недоразумение! Поэтому не то что перед полководцем, а даже перед самим собой — лучше использовать другое слово. Не слежка, а, к примеру, наблюдение. Да. Хотя нет! Наблюдение тоже так себе. Скорее Ким подберёт отговорку вроде «шёл-шёл, потерял дорогу, и вот, взобрался на высокий куст, чтобы разглядеть ближайшую тропинку с высоты, а тут увидел людей и не смог отвести глаз». Отлично сойдёт за оправдание, если его вдруг поймают на горячем, не так ли? А себе самому то, чем сейчас занимается, Сону сможет объяснить, как подсматривание от скуки. А чем ещё заняться на вражеской территории, если не подсматривать за парочками, взобравшись на дерево? Этим Ким и займётся. Не будет же он выискивать себе партию на балу, поскольку на него смотрит столько голодных до красивых тел мужчин, а с барышнями завязывать разговор, будучи ёнинцем — такая себе затея. Он прищуривается, стараясь ничего не пропустить, когда видит, как две фигуры, как он и предсказывал, проходят по тропе в низине. Старается замереть, вцепившись в ветки руками и оперевшись в кору всем туловищем — лишь бы не свалиться и не издать лишний звук.

Ещё чуть-чуть, и двое проходят прямо под его ногами, заставляя мальчишку задержать дыхание, но вместе с тем и осознать. Она красивая. Сону делает вывод быстро. И девушка вместе с Аном смотрятся хорошо, как подходящие друг другу — запросто сошли бы за молодожёнов, пусть пока что их связывает лишь один вечер и бал, на котором коснулись друг друга кончиками пальцев. Должно быть, в Анахане это тоже служит намёком на «продолжение общения», а потому подобный жест может считаться, как начало чего-то серьёзного; не с такого же случаем началась и великая глупость Ким Сону, когда он точно так же нарушил пунктирную линию, коснувшись руки полководца? У Сону выворачивает все органы при этой мысли, но разум, подначивая, словно так и норовит добить главной додумкой: Если первая красавица бала родит от командующего — дети у них будут просто потрясающие. Сону прекращает даже дышать, запоздало позволяя верхней и нижней губе соприкоснуться в молчании; ещё не хватало, чтобы в рот залетела какая-нибудь муха, когда их уже и так полно, звенящих в ушах. Гложет мысль о собственной беспомощности и никудышности — где он, а где вся эта ситуация? Ким стоит от неё поодаль, не принимая участия — не может ни заорать, ни спрыгнуть с дерева, чтобы остановить всё это, сломаться самому и сломать шеи двоим, ни подойти к Ану по-доброму, ни сказать в зеркалу самому себе: я рожу лучше, чем она! Вот так уверенно. Да и в принципе вообще никак. Потому что Сону — мужчина, и никого он никому не родит. Вот, что по-настоящему горько — пленник не сумеет разделить с полководцем ни одну радость жизни. Ни брак, ни появление полноценной семьи, ни деторождение — даже если очень захочет. Он не увидит тех, кто пойдёт от Ана, как и не примет участия в его дальнейшей судьбе, когда тот остепенится. В миг Сону станет лишним, когда приоритеты мужчины изменятся. Он никогда не сумеет стать для полководца единственным. И почему-то от этого очень горько. Пальцы Сону, зажив отдельной жизнью, без его же ведома покрепче вцепляются в кору отросшими ногтями. Скрипят по ней и почти ломаются сами: «что такое, лекарь Ким? Не хочешь, чтобы так было?» Хотя вообще странно, что он о таком думает. Как бы сильно ни хотелось завопить с прежнего места, сидя на дереве и окончательно выдав все свои позиции, это его не касается. Пожалуй, ничего бы не спасло его, даже если бы мальчишка был женщиной, даже если бы встал камнем преткновения между двумя телами — мальчик из деревни лисиц же… Это по-прежнему мальчик из деревни лисиц, и он состоит из своих неудач. Несправедливость всегда присутствовала в жизни Сону, но отчего он начал возмущаться ей столь сильно именно сейчас? Словно вся грусть за двадцать июней скопилась в этом самом моменте осознания, осенью, но. Уже давно пора прекратить совать нос не в своё дело и слезать с этого треклятого дерева. Сону же, всё-таки, не семь и даже не девять, чтобы играть в эти дурацкие игры, пускай их в его жизни не было даже в детстве. Здесь нет ответа, который захотелось бы получить. Так было в десять, а потому так будет и в двадцать, и в тридцать, если он до них вдруг доживёт каким-то чудом. Командующий никогда не будет его человеком, как бы сильно Ким того ни хотел. И дело ведь не только в том, что Пак со вражеской стороны, потому что даже если бы Анахан и Ёнин вдруг помирились, а само Двуречье в миг вдруг стало едино, каким было много сотен лет назад — ничего бы не изменилось. Сону по-прежнему недостойный кандидат на получение счастья, где бы ни находился, и так решили ещё до его рождения. Потому что он монстр. А рыцари не спасают чудищ, они спасают принцесс; прямо таких, как та, которая в данный момент стоит перед Паком, скромно ему улыбаясь — целиком и полностью подходит на роль. И всё, чтобы потом, женившись друг на друге — жить долго и счастливо, навсегда забыв об убитом монстре. Он — всего лишь пережиток прошлого. Шаг, который нужно сделать, чтобы сблизиться с кем-то другим, и ничего более. Сону в прошлом и останется. А пока он ещё здесь, чтобы докатиться до столь печального финала, ему суждено лишь расстроенно держаться за ветки, чтобы подсмотреть за Паком и его потенциальной партией: как они идут почти плечом к плечу с хрупкой девушкой по саду, и как смеются, вроде бы, искренне. Раз всё идёт по сценарию, о котором ты знаешь — к чему расстраиваться и обиженно топать ногой, к чему злиться и повторять это дурацкое «почему» и «за что», коли роли не меняются? Сону же обо всём знает, вот ему и остаётся только смириться. О том, что придётся ещё и опозориться, свалившись с того самого дерева, он, конечно же, не догадывался. Но ветка под его ногой, на которую приходится основной вес, не спрашивает, удобно ли ему падать сейчас, и не предупреждает, когда с надрывом надламывается, а ни за что другое Ким ухватиться не успевает. — Ой, что это! — пугается девушка на вид сильнее, чем на самом деле, и будто бы специально прижимается ближе к командующему. — Вы тоже слышали это? — Скорее всего, птица пролетела, — с лицом скептика успокаивает её Пак, не отступая назад, но и не спеша никак воспользоваться удобной для сближения ситуацией. Если верить в призраков, весь мир покажется волшебным, конечно. — Но, как вы знаете, — старается не пугать, но в то же время и не послаблять хватку полководец, — в нашей стране сейчас непростые времена, поэтому, поскольку может случиться всё, что угодно, вам лучше поскорее вернуться в зал к остальным, — вежливо улыбается ей мужчина. И девушке приходится согласиться, потому что она, пусть и хочет остаться рядом с ним — понятия не имеет, как на это ответить. Может и хочется назвать его идиотом из-за того, что от собственной нерасторопности вот-вот упустит столь выгодную партию, мужчине всё равно будет далеко до Сону в звании идиота. По звуку кажется, что командующий ушёл проводить даму, и вроде бы так оно и есть — никого в ночном саду так и не остаётся, а из источников света кругом только луна и свечение, исходящее из самого здания, по-прежнему полного веселья. И только тут, где Сону остался наедине со своему мыслями — одиноко и темно. Ему, которому скорее стыдно, чем больно после этого падения — остаётся только лениво отряхнуть свой ушибленный не особо мягким приземлением зад, и, с хрустом, но не до конца выпрямившись, выползти побитым скотом, передвигаясь на четвереньках, но едва ли успев покинуть кустарник, а выйдя на плитку… — Святые духи Макхамы! — вскрикивает Сону, почти что хватаясь за сердце, когда понимает, что всё-таки здесь не один. Столкнуться с командующим. Он что, специально притаился? Что за шакалище! Он всё знал, и при этом всё равно сделал всё возможное, чтобы довести несчастного лекаря-травника до сердечного приступа? И после всего этого смотрит на Кима столь беззаботно и даже… Радостно? Мужчина стоит перед ним таким же, каким заходил на бал — причёсанным и ухоженным, чего не скажешь о самом Соле. Пак достаточно быстро замечает, в каком… Изменившемся виде пленник предстаёт всего через полчаса после их расставания. Потрёпанные волосы, растерянные глаза и странный румянец — и, как вишенка на торте, ветка в самом центре макушки. Полководец едва ли сдерживает смех, но всё же спешит поскорее выяснить: — Что случилось? А рядом с той девушкой он не смеялся так искренне — Сону не может ничего сделать с тем, что отслеживает эту параллель. — Упал, — жутко удручённо, словно познал эту жизнь, вгрызшись в неё от корки до корки, но в то же время слишком просто отвечает ему Сону. Хотя его спрашивают о том, на что прекрасно знают ответ. Догадаться же несложно, что случилось, но полководцу всё никак не сидится без его любимых издевательств. С такими звуками птицы не пролетают, как и не падают сухие ветки с кустарников. — Больно? — Да, — признаётся Ким, с каждым моментом воспоминаний о том, как брюнет ходил по этому саду с девушкой из соседней страны, чувствуя, как его слова правдивы. Отрицать нечего, потому что да. Сону действительно больно, и он не знает, почему. — Что же ты, надо быть осторожнее, — спокойно сочувствует мальчишке Ана, не выводя на лишние разговоры, которые могли бы смутить его ещё сильнее. Есть кое-что, что в данную минуту окажется куда более полезным занятием, пускай Пак и любит глубокие разговоры больше всего на свете. Сейчас он стоит ровно, в отличие от провинившегося, из которого выдирает колючки одну за другой; слишком уж не вовремя Сону забыл о том, что анаханские кусты вовсе не такие мягкие, как ёнинские, но хуже всего не это. Ким выглядит до жути виноватым, но ещё больше — расстроенным, и никакого флёра лёгкой обиды скрыть не в силах. Жаль, что эмоции его не оправдают. Наверное… Ана понял, что произошло. Сону стыдливо прячет глаза, когда тот помогает ему избавиться не только от колючей травы, но и от сухих веточек, надеясь, что речь о его поступке не зайдёт, но так и не препятствует командующему в том, чтобы он выдрал последнюю иглу из ткани его небесного наряда. Сону хочется просто поскорее отсюда уйти, как и во все предыдущие разговоры, которые его напрягали — он знает, что Ана просёк, чем он здесь занимался, как ребёнок малый. Ей богу. Ким, отводя глаза, продолжает думать о прежнем. Почему Пак сказал ему это в саду? «— Потому что ты вызываешь во мне то же самое, ладно?» Когда имел в виду точно противоположное. »…потому что на предстоящем балу я должен буду найти себе жену» — лучше бы он так и сказал сразу, и не позволял Сону строить воздушные замки зазря. Конечно, Ким виноват в том, что столько всего себе напридумывал — сам, но это не отменяет того факта, что старший его спровоцировал своим неоднозначным поведением. Кто же знал, что он имел в виду совсем не то, о чём говорил? Может, у него и правда настолько серьёзные проблемы с иностранными языками, что он путает настолько простые вещи? Скоро уже сам Сону поспешит выучить анаханский. Оправдать такое сложнее, чем он думал, что ж. Обидно до слёз, и в глазах предсказуемо начинает щипать, но Сону сдерживается из последних сил — все они заложены в остатках гордости. Казалось бы, обида должна даже если не уйти, то заметно притупиться, когда мужчина, улыбнувшись, выдирает последнюю иголку и произносит: — Надо было назвать тебя человеком-кустом или кактусом, а не Солем, — явно забавляясь и умиляясь чужой реакции. И это сейчас он считает идеальным временем для таких вот шуточек? Сону вот-вот взлетит от бешенства и того, как сильно у него подгарает в сию минуту. Наверное, он должен был расслабиться и посмеяться за компанию, однако, почему-то, после этих слов ком в горле только крепчает. Сону поднимает глаза как никогда смело, стоя перед старшим, и, едва ли сдерживаясь, чтобы не топнуть ножкой, пытается искренне выразить всю свою злость: — Почему вы постоянно подшучиваете надо мной?! Не зная, что на любые его слова полководцу есть, что ответить. — Шутить над тобой — одна из радостей моей жизни. И звучит это так искренне, чисто… — А тот факт, что вы ищете себе невесту, — говоря непривычно пониженным голосом от обиды, собирается вывести Пак на чистую воду Ким, — это тоже часть ваших любимых подшучиваний? Улыбка медленно пропадает с лица брюнета.

— Не кажется ли вам, что они зашли слишком далеко? — Соль… — звучит слегка шокированно. Говорит ли Ким излишне прямолинейно и жестоко, забыв о рамках приличия? Но Пак первый начал. Он был на этом балу, чтобы найти себе жену, а Сону… Сону вдруг оказался не дополнением — а просто массовкой, с помощью которой боролись со скукой и неловкостью. Но вместо того, чтобы впадать в роль попавшегося на горячем, Ким пытается войти в контратаку первым, выпаливая нечто из серии: — П-почему… Почему вы мне не сказали?! Сону, должно быть, реагирует слишком сильно, но он просто не может не; лишь в довершении фразы сильно надкусывает губу (всё в сожалении) из-за чего нижняя почти лопается. Лучше бы он не начинал этот разговор в сердцах, как и многие другие, лучше бы не сближался с командующим, заранее предполагая, что между ними не может быть ничего ближе диалогов (пускай такие, как у них, душещипательные — совсем не то, что возможно между совершенно чужими людьми). Но командующий ему ничего не обязан: они не просто никто друг другу, а враги. И иногда Сону кажется, что чем так — лучше бы были просто незнакомы. Никогда не пересекались, никогда не заглядывали друг другу в глаза, никогда не заводили разговор, разделённые лишь стальной решёткой. Потому что её оказалось недостаточно для защиты. — А должен был?.. К своему ужасу Сону может услышать собственными ушами не озвученные мысли — кричат не его голосом: «а как же я?». Хотя причём здесь лекарь? Ким отдаёт себе отчёт в том, что не имеет никакого дела до будущего брака анаханского командира; ни в представлениях, ни в допущениях, но. Что-то в ответ на новую правду ноет в груди. Сону отчего-то чуждо представлять, как он идёт под венец с кем-то другим. — Вы правда женитесь на ней, командующий?.. — Может и не на ней, но жениться же когда-нибудь надо, — и говорит Пак это как будто не своими словами, а повторяя за теми, кто его на это надоумил. Без каких-либо чувств, надежд и чаяний — с пустыми глазами и наверняка сердцем. Заметивший это Сону успевает подумать только о навязчивом «так не проще было бы этого не делать?», но Пак успевает привести аргумент: — Мне уже достаточно много лет. — А почему нельзя остаться дорёном? Пак хмыкает, умиляясь чужой наивности. — Я хотел бы, но, всё-таки, в нашей стране это не очень хорошо — остаться навеки одиноким. Я не всегда буду молод, а холостой мужчина, сколько бы лет ему ни было — слегка позорное клеймо. Признаться, как у поглощённого военным делом, у Ана не было определённого отношения к браку. Думать о нём просто не было времени, а однажды он, просто моргнув, понял, что ему перевалило за тридцать третью зиму, и куда-то двигаться надо. Люди не живут так уж долго, чтобы ни разу не познать радость иметь семью, детей, свой собственный быт помимо меча. Старшие говорят, что, даже если ты не понимаешь всей необходимости сейчас — жизнь пройдёт быстро, как по щелчку пальца, а опомнишься ты уже когда будет поздно, готовясь к одинокой смерти. И всё-таки, Ана её не боится. Просто что-то, а точнее кто-то, подсказывает ему, что, пусть и никогда не мечтал о семье, следует хотя бы раз в жизни попробовать, чтобы узнать, каково это. Не только пленить, но и самому кому-то принадлежать. — И вы прекратите воевать? — Вряд ли. Но обзаведусь тем, ради чего буду возвращаться в Анахан. Все живые военные одинаковые. Пускай с мечтами построить что-то близкое он расстарался, ещё не успев обзавестись — Паку говорили, что так надо, и доводы, что приводили старшины из той же армии, звучали убедительно. Люди, которым есть, что терять — становятся кем-то, кому нет равных на поле боя, и такие правила работают в любой стране. Увы. Было ли Ану всё время мало тех способностей и талантов, что присутствовали у него уже? Может, командующий, боящийся погибнуть и оставить кого-то на этом свете в одиночку — сражался бы ещё лучше? Не для того, чтобы умереть — чтобы выжить. — Вы… Вы правда этого хотите? А словами о том, что должен рано или поздно жениться — он же просто показывает Сону, где его место, и помогает обратно туда стать, верно? Чтобы пленник не путал края и позиции. Пак многозначительно молчит лишь затем, что ответить: — Все женятся. — Но вы не отвечаете «я хочу жениться». Вы говорите, что должны? Мне кажется, что это, всё-таки… — он так тяжело вздыхает, как будто даже после сотни выдохов не становится легче. —…Другое. — Наверное. — Но почему? Почему просто не отказаться? Сону изначально был не на своём месте в Анахане, даже если казалось, что он хорошо влился в тёмную среду, как белое пятно — казалось бы контраст, но на деле лишь несуразица. Ким знал об этом и прежде, но почему-то именно сейчас чувствует себя в этом дворце как никогда лишним. Смущает ли Сону то, что женатый мужчина больше не сможет носить его на руках так, как это делал командующий Анахана, когда спасал маленькую лисичку от ещё меньшего скорпиона? Он не знает, что именно давит на него, но во рту и на сердце остаётся одинаковый привкус горечи. И той самой соли, о которой говорил полководец. А взгляд мужчины напротив становится поразительно виноватым. Но нет, Сону не желает, чтобы старший на него так смотрел. Не хочет приносить ещё больше проблем и чувствовать их давление на себе самом. Ким хочет возразить, попросив того перестать, самостоятельно принять свою позицию «безымянного никого» и больше не поднимать вопрос о будущей женитьбе мужчины, как бы больно и плохо ему ни было. Уступить и попросить старшего перестать чувствовать себя злодеем, потому что это — совсем не то, чего лекарь от него добивался, но не успевает Сону сделать ничего из якобы правильного, как крупно вздрагивает, когда… Командующий идёт на опережение, делая ровно один уверенный широкий шаг — и этого оказывается достаточно, чтобы подойдя ближе, уложить свою голову к Сону на плечо, согнувшись в три погибели. Что же это сейчас… Происходит? Что изо рта строптивого и рассерженного мальчишки, уже даже бывшего готовым извиниться за собственное поведение, вылетает волнительное: — Вам же неудобно… — Я потерплю. — Не надо… — Это не худшее, что мне приходилось терпеть, — Сону не видит, но почему-то может почувствовать, как знакомо меняется его тембр, когда командующий мягко улыбается, — я бы даже сказал, что лучшее. И боль в спине меня не переубедит. Ким медленно выдыхает, отпуская накопившееся напряжение, и вместе с приобретением веса кипящей от самых разных мыслей головы брюнета, в миг лекарь лишается веса непомерной ноши на собственных плечах. Рядом с ним… Просто хорошо. Даже молчать, даже ссориться, даже плакать, показывая самые глубоко закопанные эмоции, смеяться и обижаться, дразнить и шутить… — Мне стоило вырасти выше, — но сейчас Ким может быть только сдержанным и серьёзным, на время забывая об их разговоре, переключая тему. — Нет. И сейчас всё прекрасно. Ты идеально подходишь таким, каким должен быть. — Подхожу чему? Скажет ли он «мне»?.. Сону затаивает дыхание, ожидая ответа, и изо всех сил молится, чтобы с этого расстояния анаханец не услышал биения его сердца. Но он слышит. Он точно его слышит — не потому ли нагнулся так сильно, так низко? Но в ответ доносится лишь перепрыгнувшее тишину: — Миру. — Ана, — звучит нежно и одновременно обиженно, пока Сону пользуется тем фактом, что командующий на него не смотрит, стоя полусогнутым. — А вы можете… Не жениться? — неужели он действительно это сказал? Даже если после подобного придётся сожрать свои губы в мясо, так уж и быть — Сону сначала скажет, как чувствует, а потом уже пожалеет. Тем более сейчас осмелеть относительно удобно, пока командир не смотрит. — Хотя бы не так скоро, — потому что сказать это, глядя ему в глаза, Киму не хватит смелости. Ах, если бы они и правда были в сказке — их была бы какой-то неправильной. Ана был бы рыцарем, который врывается к чудовищу, укравшему принцессу — ради самого чудовища, а не принцессы. И забирает с собой, таща на плече, эту несуразную махину, а не прекрасную девушку, потому что последнюю оставляет в пещере, сделав тот выбор, который никто никогда не одобрит. Потом чудовище получит лишь больше ненависти, потому как его будут обвинять в том, что оно использовало принцессу как манипуляцию, чтобы принц пришёл в себя и начал клясться чудовищу в том, что будет только с ним. Мол, сам скажет: «выкини эту дуру из наших покоев! Я ревную!» Ладно, что-то Сону заигрался. На самом деле, он не это хотел сказать, и молчит тоже о другом. «Не женитесь хотя бы до тех пор, пока я в этом дворце и смогу это видеть, потому я не хочу смотреть на то, как вы стоите подле другого человека, как идёте к венцу и проживаете свою жизнь». Но Ким требует слишком много: «не упоминайте того священника, не говорите про его отца, не смотрите на других и не ходите с ними за руку, пока я нахожусь здесь, а если хотите жить свободно — позвольте мне, наконец, уйти». Ана так и замирает, не поднимаясь и не пытаясь уточнить у Сону, что он имеет в виду под просьбой не жениться, а остаться дорёном. И без всех тех слов понимает. Ветер колышет стоящие по бокам растения, пробираясь сквозь прядки волос, и Сону борется с невыносимым желанием положить ладонь на густые чёрные локоны, чтобы по ним пройтись, потому что уж больно близко они расположены к его лицу — отдают приятной свежестью и чистотой. Но пока что ветер справляется лучше него. — Не жениться? — Мм. — А что мне тогда делать? — Просто… Остаться со мной. Так и не скажет. Свист ветра, проходящего через кустарники и колючки заглушает звук сбившегося дыхания, отчего становится непонятно, кому оно принадлежит. Пак не касается ладонями его ладоней, не обнимает, не пытается вторгнуться в личное пространство никоим другим образом, не пытается сделать все свои намёки прозрачными — потому, что их попросту нет. И, как бы Сону ни было горько от этого, такова его правда. По-своему жестокая в своём милосердии. В воздухе витает лишь непринуждённость и нечто, что сковывает дыхание гораздо сильнее тысячи плит. Вместе со странным чувством эйфории Сону одолевает невыносимой силы тоска, и он, почему-то, уверен в то, что не одинок в том, что её испытывает. Пак так и оставляет свой прохладный лоб лежать на его плече. — Почему? — спрашивает старший. — Хотел бы я знать, — лукавит Сону. Потому что к этому моменту вспоминает о нём кое что из того, что давно забыл. Ничего страшного, если после этих слов командующий ничего не сделает, а лишь отправит его спать одного. Потому что так будет лучше для них двоих. Как было всегда, но, в отличие от прошлых сценариев, на этот раз у них есть кое-что, чего нет ни у кого другого. «Сейчас» — пока Ким чувствует касание и тяжесть головы на плече… И шторма, и песчаные бури могли бы показаться ласковыми. Душа, расходясь вихрями — волнуется сильнее, чем подводные течения на эсэйском каньоне, но, почему-то, не у одного Сону.