ventosae molae

— Ты отлично подходишь. — Кому? — Миру. И почему нельзя было выразиться понятнее? Сону же снова придётся гадать. Чужая твердолобость — вот так в прямом смысле слова твёрдость чужого лба — остаётся памятью о касании даже после того, как Ким и командующий расходятся по своим покоям, и. Только ещё сильнее всё усложняет. Мальчишка не знает, что знакомый организатора, которого ему удалось обвести вокруг пальца, спрятавшись, всё-таки находит его вновь — пускай не ловит своими руками, а, возвратившись в сад после второго круга по лабиринту, замечает Сону, стоящего подле Ана. И как анаханец сначала выдирает из него колючки одну за другой, и как затем опускает свою голову на его хрупкое плечо — тоже. Одно дело просто любоваться, и совсем другое — быть телом к телу. Полководец уже сейчас переходит черту. Приятель Экофа делает свои выводы, решаясь не тревожить их только сегодня. Придётся потратить ночь не за красивейшим юношей, а за визитом к организатору, чтобы обсудить с ним столь занимательные наблюдения. Экоф всё-таки не из тех, кто выслушивает жалобы молча — он привык решать проблемы, а не просто сочувствовать; у мужчины есть ровно одна вещь, о которой он хотел бы попросить. Сону же, как и Ана, не знает ни о чём до самого конца, занятый своим состоянием и стенаниями, даже когда его тело давно не в саду и не рядом с брюнетом — голова касается мягкой подушки, а глаза устремляются в потолок. Он был сильно расстроен мысли о будущем браке полководца, однако, как ему сдаётся сейчас — заключенный договор с другим человеком сделал бы вещи проще, чем они оказываются на самом деле. Как бы после их диалога в саду сердце ни радовалось и ни предвкушало дальнейших событий в мысли, мол, Ким останется в окружении командующего особенным, что-то подсказывает: рано или поздно, сквозь тернии или же чистейшую радость — Сону всё равно умоется в своих слезах и утопит ими всю землю. Зато Анахан больше не будет страдать от засухи. Может быть, именно предсказывая ближайшее будущее, хитрый полководец с Асэ держит его здесь, чтобы Сону выплакал им всю воду, когда-то с помощью колдовства отобранную ёнинцами, назад? Выжмет из него все соки, добьёт ласковым жестом, и всё. Время уже позднее, а продолжать банкет ни у кого из них нет настроения: кажется, что расстаться с Паком хотя бы до конца сегодня, держась подальше — верный ответ, но. После бала Сону не спится, а по возвращению в свои покои он долго-долго думает обо всём, что случилось в его жизни — не только о настоящем, но о прошлом в том числе. И сердце его не выдерживает. Почему-то давно забытые дни лезут в его голову без отдельного приглашения, словно стремятся напомнить о том, от чего всё время ускользало внимание; причём очень зря. Ведь как, если не в своих воспоминаниях, Сону мог бы наткнуться на те самые нити, способные подсказать ему верный ответ? Коли их цвет неизменно красный.

годы назад, в доме господина Гю.

— Послушайте, вы не можете никого к нему пускать, — ужасается работник дома Гю, обычно встречающий гостей на входе, а в последнее время ещё и взявший моду лезть не в своё дело, — он обслужил пятерых в одночасье, они заплатили за дополнительное время, и только потом отпустили, так что он целиком выполнил свой график и более может не… — И что теперь? Пусть работает, пока может. — Говорю же, что не может! — повышает голос сильнее, чем имеет на то право, но не отдаёт себе в этом отчёта: настолько возмущение перекрывает понимание, что грубить владельцу борделя зазорно. Вскоре работник дома и вовсе начинает тараторить, единственный не способный молчать на фоне своих побратимов: — После тех клиентов у него гематомы по всему телу, и «оттуда» сильно идёт кровь, он едва ли пришел в себя после случившегося. Я не знаю, что они с ним делали, но… — нервно прикусывает щёки с обратной стороны парень, подтормаживая с громкими фразами прежде, чем озвучить всё конкретнее, чем мог бы: — Его порвали «там». Думаю, что Сону стоит дать отдохнуть. Но как на это заявление должен реагировать человек, который привык зарабатывать огромное количество монет на одном несчастном ребёнке? — Что делать — желание клиентов, ты должен это понимать, Сынмин, — вскидывает брови в искреннем изумлении на чужие жалобы Гю. — Кровь — это даже лучше, потому что есть любители её вида. Я слышал, что те пятеро оставили хорошие отзывы вместе с доплатой. К тому же я совершенно не понимаю, чего ты так страдаешь, — чуть насмешливо хмыкает мужчина, потирая свой щетинистый подбородок, — не тебя же рвали. Сынмин подавляет желание сморщиться, предпочитая проигнорировать последние слова, сконцентрировавшись на главном: — Может, мы больше не будем пускать столько людей в одночасье… На одного? Но нельзя возвать к совести, которой нет. — А разве плохо то, что один мальчик зарабатывает, как пять отдельных работников? — И что вы приказываете мне делать с состоянием его тела?! Да, это не то чтобы прям обязанность Сынмина, но помимо того, чтобы следить за графиком работы, он печётся о здоровье и сохранности окружающих его рабов сильнее, чем то же делает их хозяин. — Выставляй на смотрины, как и обычно. Не списывай никого со счетов, — глаза работника, который продолжает слушать всё это, медленно приобретают очертания самых крупных из существующих золотых монет, но совсем не в радости. Сынмин полнится ужасом с каждым новым словом владельца публичного дома, особенно, когда тот добавляет: — Эти люди — наши деньги, наши мальчики — наша прибыль. Так и думай, если хочешь продолжать жить и есть по расписанию, а не голодать. Не стоит лишаться зарплаты только потому, что кому-то больно. Иначе больно будет и тебе тоже. Что?.. Сынмин — не раб, а свободный гражданин, вольный идти везде, куда захочет, и здесь он работает, потому что ему помогли прийти по знакомству; в доме он неприкосновенен и ему хорошо платят, так что грех на что либо жаловаться, пока сыт и находишься в безопасности, но. Даже в самом худшем терновнике обязательно найдётся хороший человек, который Мин уродился на свою голову. Совестно перед теми, кто рассчитывает на него, как на единственного сочувствующего трудягу в этом прогнившем месте. У мальчиков в сексуальном рабстве нет никаких послаблений, а если не будет ещё и Мина, то их всех окончательно загоняют — а так, пока он здесь, временами инаннец выбивает им выходные и льготные монеты, жалея, но для Сону так и не смог, пускай тот ужасно пострадал в свой последний рабочий вечер и заслужил отдых больше, чем кто либо ещё. Нет, даже не заслужил… Он нуждался в передышке. Однако Сынмин не сумел ослушаться и снять Сону со смотрин на следующий день. Почти сразу же его выбрал какой-то приезжий — иностранец, решивший вкусить эсэйского товара, не поглядев на его качество. По оценке самого Сынмина клиент был немного жутковатый в купе со своей молчаливостью, закрытой одеждой, из-за которой не было видно ничего, кроме пронзительных чёрных глаз, и тем фактом, что не расставался с мечом, а все сопровождавшие люди, точно так же разошедшиеся по мальчикам и девочкам из борделя, его слушались. Мужчина попросил выбрать и отдать ему свою полную противоположность — самого светлого юношу, судя волосам, вот выбор и пал на лисёнка из сгоревшей деревни. Гость издалека снял Кима, не глядя, на целый день и всю ночь, уже в тот момент заставив Сынмина поверить в то, что завтра Ким Сону и вовсе не проснётся. Так, просто… Что-то подсказывало, потому как приезжего черти знает откуда, побаивался сам Мин: не было известно ни о происхождении, ни о том, был ли наделён хоть какой-то эмпатией, а гадать по ромашке, не сделает ли он ещё хуже и без того раненному мальчику — так себе идея. Господин же Гю, знавший о том, откуда гости и почему пожаловали целой группой, упорно молчал, видимо, сохраняя приватность. Если ублюдкам, что покалечили Кима последний раз, хватило шести часов бесконечного насилия впятером, то целые сутки до завтрашнего вечера… Страшно представить, что выбравший его гость может сделать с и без того травмированном Сону за это время в одиночку. Не имея, возможно, никаких тормозов. Ведь в тихом омуте, как говорится — водятся давно знакомые всем персонажи.

Чувствуя, как трясутся и практически не держат ноги, на которых он приползает к зеркалу, чтобы взглянуть на своё изуродованное побоями лицо, мальчишка окидывает взглядом стоящего поодаль работника борделя. Мин, стоя на пороге и не решаясь его переступить, смотрит на него с гримасой, полной ещё большего отчаяния, хотя это не его вызывают работать после всего пережитого. Сюда он пришёл лишь затем, чтобы уведомить Кима полным сожалений голосом: — Тебя… Снова выбрали. Это человек очень высокого ранга — гость из-за границы. Нужно быть готовым в течении получаса, а желательно ещё быстрее. Мне… Жаль. Сону ничего на это не отвечает. Ранее, всем своим видом подросток молил о более длительном отдыхе, чем одна спокойная ночь, но. С дрожью узнавший о том, что его ждёт без времени на восстановление, за полчаса до своего выхода на очередную «смену» Ким решается на нечто запредельное впервые в жизни, не задумываясь, насколько больно это окажется. Потому что, казалось бы, больнее быть уже просто не может — мальчик едва ли дышит, чего уже говорить о том, что не способен сидеть? Постоянные кровотечения и скручивающие живот спазмы не оставляют его в покое, и остаётся только хвалить небеса за то, что родился не женщиной — потому то Сону не знает, чтобы его ждало после такого количества семени в собственном теле. Забеременеть от кого-то, как те люди — девятый круг, развернувшийся на земле. По Киму не видно, что он что-то задумал, да Сынмину и не кажется, что в его обстоятельствах есть, как извернуться, но вместо сотен потенциальных слов парень произносит лишь: — Сынмин, ты можешь исполнить всего одну мою просьбу, пока я туда не ушёл? — звучит так, словно Сону стремится загадать своё последнее желание перед настоящей казнью, а не очередной мучительной ночью с клиентом. Сынмин честно ожидал, что тот начнёт умолять, а ему придётся отказывать через боль в сердце, но. Сону решает поступить иначе, зная, что ничего не исправишь, не избежишь?.. И кто Мин такой, чтобы ему отказать, если на него и без того давит столь сильное чувство вины? — Какое?.. Сону недолго смотрит на мужчину молча, не поворачиваясь, а находя лик в отражении зеркала — ему слишком больно делать резкие движения, да и плавные тоже. Слухи по борделю распространяются быстро, однако Ким не слышал о том, насколько высокий по званию человек придёт к нему на этот раз, да и не желал слушать — он всегда привычно закрывал глаза, стараясь не смотреть на клиентов, чтобы в дальнейшем каждое новое лицо не казалось ему знакомым, поэтому и сегодня не станет для него исключением. По ощущению боль от вдалбливания в собственное тело всегда одинаковая, так… Какая разница, кто ты по званию, когда творишь такие вещи? У Кима в мыслях никогда не было идеи стать чьим-то любовником или же, унижаясь, умолять забрать себя из этого Ада. Скорее за всё то время от самого первого дня своего попадания в бордель, мальчишка был в состоянии, оторванном от реальности. Просыпался и засыпал потрясённым реальностью — как будто однажды получив от неё оглушительный удар ещё там, в своей сгоревшей деревне, так и не пришёл в себя; ему не давали послаблений или времени на банальный сон, не то что на переосмысление своей жизни. — Я хочу постричься. А тут он резко заговорил о чем-то настолько простом — почему же? — Что? — удивление не обходит стороной и Сынмина. — Что слышал, — поворачивает на него голову Ким, прилагая усилие и борясь с ноющем ощущением в боках; не размениваясь на вежливости, пускай его голос пугающе спокоен как для того, кто точно знает, насколько тяжелее будет становиться день ото дня. — Разве я не должен привести себя в порядок перед приходом столь важного клиента? Сами же говорили. Сынмин слышал, что желание следить за собой — это хороший знак для тех, кто может быть на грани, потому что обычно люди, которым осталось недолго, прекращают ухаживать за собой: по таким сразу же понятно, что они замышляют покончить с собственной жизнью, и знак отнюдь не добрый, но вот противоположные сигналы, такие, как стремление оставаться красивым, приводя себя в порядок — разве это плохо? Мин очень хочет помочь Сону и радуется хотя бы такому проявлению его несломимости. — У нас нет времени, чтобы пригласить госпожу О… — речь идёт об ответственной, которая следит за внешностью мальчиков Гю, и Сону знает, что Мин скажет следом, поэтому и перебивает опережающей фразой: — Сам могу постричься. Я просто прошу ножницы, — продолжает говорить мальчик, опираясь весом всего своего хрупкого тела на столик перед зеркалом. — С гематомами ничего не сделаешь, но по крайней мере растрёпанную чёлку смогу привести в божеский вид. Её, знаешь ли, вырвали вместе с ресницами в последний раз, когда держали меня, за что попадётся, — Мин на это уточнение нервно сглатывает, слушая Сону до конца: — Может, моё тело и продаётся, — поджимает губы мальчишка, — но у меня всё ещё есть гордость и желание выглядеть как человек, а не половая тряпка. Изнасилованные мужчины, и те, которые занимались проституцией или добровольно принимали на себя роль в сексе — утрачивали правовой или социальный статус в любом городе Эсэ, будь то столица, отшиб или вовсе оторванный от общего мира Инанн. На них смотрели, как на вещи. Однако Сону знает, что Сынмин — не из равнодушных, вот и давит ему на живое подробностями. Мужчина уступает, после чего приносит Киму те самые ножницы — острые, чтобы хорошо стригли чёлку. И оставляет его самого, веля поторопиться и поскорее выходить наружу. Не зная, что именно это и станет самой большой ошибкой. У Сону остаётся мало времени, за которое у него не будет возможности всё обдумать ещё раз, но и не надо — главное, что его более чем достаточно, чтобы подойти к зеркалу снова, и, столкнувшись с собственным отражением, а по-прежнему всё равно едва ли узнав себя… Сделать вывод, что, раз не может убить себя, как и защитить от участи быть выбранным, даже когда жутко избит и изувечен… Может ли он сделать хотя бы одно свободное решение, и. Повлиять на то, чтобы хотя бы его очи всего этого не видели? Мальчик не желает наблюдать за тем, что с ним делают, не желает чувствовать, как ему будут насильно открывать глаза, обрывая ресницы, как будто принуждать брать в рот, не моргая. Больше не хочет быть свидетелем воочию. Он больше не вынесет этих мучений, всего их осознания. Кажется, клиенты всё время выбирают его за красивые глаза. Они нравятся им больше всего — особенно, когда медленно становятся всё влажнее и влажнее, когда окончательно отпускают слёзы, превращающиеся в рыдания: что, как не эти заплаканные карие, подтверждают испытываемые страдания и власть над этим слабым телом? Глаза Сону любят за это больше всего. Всегда и везде. Они ли его главное проклятье? Они ли его главный атрибут красоты? И именно потому от них хочется избавиться ещё больше. Ким, покрепче обхватывая ножницы, не мешкает — весь страх оборачивает в силу размаха, когда он растопыривает оба лезвия, подгоняя их под расстояние, на котором посажены его милые лисьи веки. И замахивается, не думая о том, что будет, и какая зверская боль ожидает его спустя мгновения. Зрачки сужаются в последнее мгновение, когда в расширение глазницы попадает излишне много света, и, увы, не только его. Не задумывается Ким и о том, что сам же сделает себя слепцом, но тщетно надеется, что хотя бы так, лишившись обоих глаз — прекратит возглавлять списки популярности среди приходящих в дом Гю мужчин, потому что. Кому нужны изуродованные лица и безглазые, слепые тела, если всем так нравится, когда за процессом жестокости наблюдают без возможности что либо изменить? Сону больше никогда не заплачет от того, что видит что-то ужасное, потому что сейчас, пока пытается привыкнуть ко тьме — влажные дорожки, вызванные от страшной картины приближающихся лезвий катятся по его щекам в последний раз. Мин не успевает отойти далеко, когда слышит душераздирающий крик, после которого тут же несётся обратно в покои с Сону, явно не ожидая увидеть там это. Слёзы, смешиваясь с кровью, наперегонки текут по побледневшим щекам, а ножницы… Ножницы так и остаются воткнуты в две глазницы, к сожалению, не способные отнять жизнь, чтобы лишить страданий, но способные перечеркнуть всё. Причина, по которой мальчишка попросил не нож, а ножницы… Чтобы с обоими зрачками покончить одним ударом, потому как на два замаха по отдельности просто не хватило бы смелости и безрассудства, тогда как на один было достаточно отчаяния. Жаль, но это всё равно не спасёт его от участи быть выбранным.

— Дашь ему сожрать повышенную дозу травы, — говорит Гю парой часов позже, когда Сынмин приходит в его покои с жуткой новостью о том, что его лучший и наикрасивейший мальчик из Ёуу сам же сделал себя слепым, — и отправишь. — Вы серьёзно сейчас? — не прекращает возмущаться чужой непроходимости Мин, чуть ли не похоронивший Кима: именно ему, несчастному, с мыслями о том, что сам, дурак, виноват, что притащил ему ножницы, позволив себе обмануть, пришлось вынимать их из обоих глаз под жуткий рев и скулеж. — Отправлять его работать даже после того, как он выколол себе глаза?! Решили его убить?! — Он крепкий малый, раз не умер от болевого шока, — скептически дует губы Гю, будучи уверен в нечеловеческой выносливости Сону, — стремление к выживанию высокое, да ещё и молод. Не умрёт. Предыдущие рабы вон, после трёх клиентов вешались на постельном белье, а этот не смог так с собой, только покалечил. — Господин… — Делай, как я сказал, Сынмин. Мы заработаем ещё много золотников. Раздев до гола и надев на глаза Сону повязку, чтобы скрыть извороченное ножницами уродство на месте глазниц, его помещают в комнату первее, ожидать клиента. Поэтому, даже пожертвовавший своим зрением, мальчишка всё равно не спасается от собственной участи. Так дни и пройдут один за другим. Из-за активной торговли, во время которой отношения Инанна, как части Ёнина, с другими странами заметно улучшаются — в борделе появляется всё больше иностранцев. И один из них, похоже, всё равно выбирает Кима снова, совсем не испугавшись тому, что почти всё его лицо скрывает повязка, пропитанная кровью. Работник почти что плачет сам, сочувствуя мальчику, когда чуть перенесённое рабочее время наступает вновь, толком не дав надлежащего отдыха; Сынмин провожает взглядом рослого темноволосого мужчину, когда за ним закрывается дверь. Судя по виду, он — всё-таки воин: они совершенно безжалостны, особенно жестоки в постели и жадны до насилия, к какому привыкли на поле боя, а потому вид чужой покалеченности точно не оттолкнёт, и это многое объясняет в первом впечатлении о мужчине, потому что да, Сынмин испугался не зря. А значит, вместе с тем сожалением, Мин обзаводится ещё и чувством обречённости, мысленно провожая Сону на тот свет. Он ведь ещё так молод для всего этого ужаса… До завтра, скорее всего, уже и не доживёт. В покоях просторно, но темно, как в полумраке — нет ни намёка на окна, и всё построено так специально, ради сохранения клиентской приватности, и, разумеется, ограничения ходов для побега мальчиков. Простыни пахнут чистотой, но Сону этого не почувствует — все его рецепторы спутаны и притуплены, а нормально работает только слух. Он, пожалуй, работает даже лучше, чем когда либо до того, как Ким лишился зрения. Наверное, всё из-за правила «отними одно, и на его место придёт другое — замещение сработает». Слепые слышат лучше, немые — видят. Жаль, что такого не работает с людскими чувствами, но, может, Сону ещё слишком мал, чтобы понять противоположное. Во всяком случае, пусть и не увидит — слышит, как открывается и закрывается, щелкая на все замки, дверь в покои. И они с незнакомым клиентом остаются только вдвоём. Сону не чувствует даже кончиков пальцев — его дурманит, но при этом разум не позволяет себе целиком отключиться. Таков эффект травы, существующей для солдат. Они принимают её на поле боя, чтобы выстоять дольше, игнорируя боль и не проваливаясь в сон — увеличивают себе шансы вернуться домой, а не погибнуть во время атаки. Что ж, иронично, что постель для работников борделя — такое же поле сражений, где они борются за свою жизнь, обреченные на вечный проигрыш, если бы боролись за чувство собственного достоинства. Наверное, предсказавшие, что тело мальчика не выстоит в вертикальном положении на собственный ногах, Кима подвесили за запястья, заставив повиснуть, как распятого святого. Не хватает только тернового венка. Тряпка, закрывающая большую часть лица и те самые изувеченные глаза, пусть и вовремя сменена, снова становится влажной от свежей крови. Красный, расцветающий на помятом белом полотне — она подступает заново снова и снова, пока нарывающее место не может успокоиться, а зрения по-прежнему нет. Да и не появится больше, но может это заставит клиента быстро потерять интерес и оставить тело мальчика в покое раньше, чем их время вместе истечёт? С ним наиграются и отпустят в кратчайшие сроки? Уже сейчас Сону, даже ничего не видя и не зная, как далеко от него находится «гость», молит о том, чтобы все побыстрее закончилось. Хочется спать… Хочется не существовать. Сону достаточно перекрывающей веки боли — она отвлекает, поэтому даже инстинктивно он не стремится прикусывать губы и сжёвывать их в фарш.

Вошедший в покои мужчина замечает, как, подобно какому-то ангелу, которого перепутали со скотом — мальчик подвешен на тканевой «цепи» с поднятыми над головой руками. В таком положении он стоит к клиентам спиной, давая тем полную свободу действий и власти над собой. Что в Ёнине, что в их стране, когда мужчина берёт другого мужчину сзади — это символизирует исключительную власть того, у кого её уже достаточно, и ещё большее унижение того, кто подчиняется. Такие позы распространены только в борделях и никогда не между супругами, потому как при таком раскладе тот, кого повернули спиной, не сумеет получить ничего, кроме боли — никакого удовольствия. Последнее создано для клиента, который может лишь решить, причинить подчиненному телу ещё больше физических и моральных страданий, или же дать послабление. На деньги нанёсшего визит — любой каприз. Сону не в праве решать. Поэтому, готовый ко всему, что только можно себе представить, Ким лишь крепко-крепко сцепляет зубы, чувствуя прежнюю боль в глазах и фокусируясь только на них, когда чувствует к себе первое прикосновение. Ах, так только хуже. Без зрения осязание становится сильнее — а это совсем не то, чего Ким добивался. Когда доберется до ножниц в следующий раз, пускай и наощупь, — проткнет себе шею, и чтоб уж наверняка. Однако, вопреки ожиданиям, мальчик чувствует, как его отсоединяют от цепей, и, пускай никто не освободит его руки от неудобных завязок (разрешения на такое не дадут) — позволяют покинуть неудобное положение. Покоцанные стены с одной стороны сменяются на другую с такими же, но вид для Сону всё равно состоит из сплошной черноты — он не привык чувствовать, как постепенно собственное тело расслабляется, оказавшись в полностью горизонтальном положении, в которое его неожиданно бережно укладывают, как будто боятся доломать поломанное. Но неужели не все равно? Мальчишке позволяют улечься на бок, как ему удобно, а когда остаётся только ждать, чего необычного выкинет клиент-чужестранец, раз уже начал не с традиционного захода с насилием и избиением — Сону чувствует, как мужчина накрывает его дрожащее от прохлады, обнажённое тело чем-то, по ощущением похожим на покрывало. А затем… Судя по звукам, к которым прислушивается, не понимая, что происходит, Ким — гость сначала раздевается, судя по длительности, снимая только повязку с головы и верх. Он просто ложится на другой край кровати, а потом… Просто отворачивается, подложив руку под голову, потому что единственная в комнате подушка остаётся подложенной под щеку ничего не понимающего, в прямом смысле слова слепого, напуганного котёнка — Сону, который только продолжает напрягать уши в ожидании непонятно чего. И впервые, одолённый и растерянный под затянувшейся тишиной, помимо которой у мальчика нет другого ориентира — за всё время в борделе он решается заговорить с клиентом; тогда как прежде вёл себя сродни немому, который не был способен проронить ни слова, а потому некоторые специально выбивали из него звуки другого рода, ненавидя тот факт, что он противится и не поддаётся до конца. Но сейчас, с этим мужчиной, такого не происходило, поэтому мальчик… Сделал исключение. — Вы брезгуете мной? — подав голос без принуждения. — Потому что я… — и, сам боясь не поверить в озвученные своими устами слова, все-таки довершает опасливым: —. слепой?.. — Нет, — разносится тихий голос с завораживающей хрипотцой, отчего у незрячего Кима по телу бегут мурашки, — не брезгую. Я же сам тебя выбрал. Среди сотни холстов с изображениями рабов. Они лежат подле друг друга, но к Киму так ни разу и не прикасаются, даже пока он абсолютно обезоружен и беспомощен — даже пока он связан и целиком обнажён, готовый ко всему, что только могло бы взбрести клиенту в голову. Он мог бы сделать с ним всё, включая немыслимые, жестокие вещи, и все люди до него всегда пользовались подобной возможностью, никак не удивляя Сону, но этот… Просто почему? — Вы знали о том, что я… — Мне сказали заранее. — Тогда всё потому… Что вам меня жаль? Сону напрягается, понимая, что тишина затянулась, но в её конце его всё равно ожидает поразительное: — Жаль, — разве хоть кому-то прежде было ему жаль? Из всех тех, кто мог воспользоваться его телом… — Но это ничего не изменит. Сону печально хмыкает, пусть и не до конца понимает, что именно мужчина имеет в виду. Судя по голосу, он очень молод. Но, разумеется, не моложе самого Кима — остаётся только дорисовывать в своей голове его очертания, на основе голоса представляя себе внешность, которую уже никогда не увидит. А как тогда он мог бы о ней узнать? Сону не замечает, как, когда к нему никто не прикасаются против воли, сам же начинает загораться безумно осторожным, но всё ещё чуть колящим под рёбрами в нетерпении — любопытством: есть ли способ узнать о строении чужого лица, коли не видишь его? Наверное, только ощупав пальцами черты — одну за другой. Как другие слепые обычно узнают о чьей-то внешности? Разумеется, Сону не имеет права сам прикасаться к клиенту, и он не станет ни за что. Но ему интересно, кто может быть наделен таким… Поведением? — Тогда почему держитесь на расстоянии?.. Вы передумали? — Просто хочу дать тебе отдохнуть.

В те годы Сону не рассчитывал на свою силу, ибо не мог использовать свой дар, когда это было нужно. Причин на то могло быть много, но главной он так и не узнал: затихание силы могло случиться из-за потрясения после поджога; из-за того, что много потратился впервые в жизни; из-за того, что с подачи господина Гю всё время был под сильнодействующими травами, как и большинство работниц и работников дома, и не мог собрать волю в кулак — это были обезболивающие, и используя их он обслуживал гораздо больше людей подряд. Однако, какими бы жуткими ни были все те моменты, разум услужливо помог стереть их подробности. Сону не хотел ни думать, ни помнить об этом — ни об одном из своих нелюдей-клиентов. И всё же, лучше всего задержался в голове образ чужестранца, потому что единственным из всех он его не тронул — просидел на краю кровати почти всю ночь, только чтобы дать мальчику отдохнуть. Такой была их первая встреча с тем самым мужчиной, который запомнился Сону надолго — с его тринадцати лет и по сей день.

Они встречались снова. Много раз, потому что за время своих визитов мужчина постоянно приходил к Сону — и вновь сидел на краю койки, словно охранял его сон, укрывая одеялом, но и пальцем к нему не касаясь. А однажды, после одной из таких одинаковый ночей, он даже пошел к ответственному, чтобы поговорить с ним лично, не спросив мнения Кима. В коридоре с приглушённым светом стоит всего две фигуры — в столь позднее время все работники, включая Сону, заняты, но снявший его мужчина выходит наружу, чтобы кое-что обсудить с одним из работников дома. — Можно ли его забрать? — говорит вот так прямо, в лоб. — С собой?.. — почти что сбитый с ног такой прямолинейностью, не веряще переспрашивает Сынмин, чувствуя лёгкую дрожь от общения с человеком, которого прежде избегал. — Да, в мою страну. Мин лишь качает головой, вздыхая. И, как бы ни боялся отказывать, вынужден: — Н-нет… Рабы — это собственность господина Гю и нашей земли. — Я заплачу вам большие деньги, — он звучит предельно настойчиво, готовый перестать считать золотники, лишь бы ему отдали то, что нужно. По мужчине прекрасно видно, насколько сильно он хочет забрать Сону с собой. Вскоре время его пребывания в этом месте подойдёт к концу, и ему придётся уехать на родину. Вот, видимо, и желает прихватить с собой всё, что приглянулось в Инанне — на память. — Если и забирать через выкуп, то имеют право лишь граждане Эсэ, — однако Сынмин не сможет ему в этом помочь, как и ни за что не расскажет Сону, что был как минимум один человек, который желал увести его отсюда. Не стоит мальчишке этого знать, а то будет расстроен ещё сильнее. Странник не может нарушить законы чужой страны, с которой он и его люди пытаются построить нормальные отношения. — Простите. Гости из-за границы не могут вывозить наше добро, и это касается не только зёрен и золота. А и людей.

Сону не смог бы узнать, что попытки забрать его из этого Ада тот мужчина производил, но, поскольку они так и не увенчались успехом — тот ни о чем Киму не рассказал, заставив ещё много лет после своего ухода гадать: почему? Это действительно волновало Сону, особенно после встречи с Хисыном, у которого получилось вытащить его из этого места, но, на примере принца видя, что забрать его было возможно, мальчик только стал ещё сильнее обижен на тот самый образ. Потому что, казалось бы, не «не смог», а просто не захотел. Давно прекратив быть жалкой проституткой, заимев права гражданине Ёнина и оказавшись в самом дворце, ставший лекарем Сону даже спустя годы продолжал задаваться одним и тем же вопросом: Почему тот человек оставил его на месте, а потом больше ни разу так и не вернулся назад? Почему обрёк на участь забыть себя, если Ким никогда этого не желал и был готов уйти с ним куда угодно?

Несмотря на отказ и упертые препирания с ответственными этого заведения, мужчина не отнекивается от визитов к Сону — никого другого так ни разу и не выбирает, ссылаясь на то, что мальчик более чем его устраивает, чем только вызывает смешки у своих напарников и работников заведения. Сегодня тоже. Он снова его выбирает. Снова и снова не приходит к другим рабам, не пользуется своим статусом, развлекаясь с другими, и не пытается найти утешение в доминировании над несчастным мальчиком из деревни лисиц. Сону не помнит других таких на своей памяти. Изо дня в день, вот, на протяжении уже почти двух недель, Ким отдыхает целыми днями, отсыпаясь в полной безопасности, будто под чужой охраной, зная, что ничего не угрожает его телу, когда этот мужчина находится рядом — молчит и время от времени сам проваливается в дрёму. Так спокойно Ким не ощущал себя даже наедине с собой. Может, безопасность рядом с гостем чувствовал не только Сону, но и сам приезжий: он выбрал именно слепого, потому что засыпать рядом с этим покалеченным мальчиком, ставя себя в небезопасное положение — спокойнее всего? По крайней мере куда спокойнее, чем со зрячим. В очередной такой раз Ким, здорово отоспавшись в покое, просыпается посреди ночи, и, словно норовит узнать, а не спит ли его клиент — сам не понимая, чего ожидает, слабо касается повязки на своих проткнутых лезвиями глазах. Они не намерены зажить никогда, но. Чуть приподнимая ткань, кровь на которой засохла уже давно, понимает. Его зрачки, пускай и через пелену с сильной размытостью — способны слабо, но видеть. Невозможно для обыкновенного человека после случившегося, но всё-таки Сону никогда не был рядовым, а о даре и возможностях, приходящих вместе с ним, неизвестно много чего… Повышенная регенерация — тоже. Сону не знает почему, но кажется, что очень медленно, то, что должно было быть потеряно неотвратно — начинает заживать, восстанавливаясь. Становится лучше и его телу, а прежде серьёзные разрывы затягиваются с поразительной скоростью. Наверное, он активировал силу вновь, когда ранил себя и замотал лицо. А может, это случилось и по другой причине — об этом уже не узнает. И вот, пока никто не видит, а тот самый мужчина, не провалившись в сон, привычно сидит где-то на краю кровати, спиной к нему, Ким аккуратно приподнимает окровавленную повязку сильнее, чтобы попытаться посмотреть на то, как всё выглядит снаружи. Впервые мальчишка обзаводится желанием посмотреть на того, кто рядом с ним, а не всеми силами избегать и закрываться. Может быть и потому, что этот человек, даже будучи клиентом, который «всегда прав» по правилам их борделя — никогда не лез к Сону первым. Благодаря постепенно восстанавливающемуся зрению, Сону всё-таки слабо, но видит его очертания, которые не надеялся изучить и запомнить уже никогда: оголённый верх и штаны из темной ткани. Он немного устало сутулится, но в целом Ким может сказать себе, что так его и представлял, пока его глаза ещё не открылись заново. Жаль только одно. Этот мужчина никогда не узнает, как выглядит Сону, но это работает в обе стороны. Мальчик тоже так никогда и не увидит его лица перед своим, запомнив только его тело со стороны широкой спины и что-то размытое на месте головы — лишь чёрные волосы и широкие плечи с выпирающими косточками уйдут в добавок к примерному абрису, точно также размыто в цветах. Никогда не посмотрит ему в глаза и не познает, как чудесный чужестранец выглядит, как его лик вылепил Бог, и где по его лицу разбросаны родинки, если они там вдруг есть — Сону отчего-то кажется, что должны быть. И всё потому, что Ким никому не признается, что снова стал видящим. Ни перед другими людьми, ни перед этим самым особенным клиентом. Никому не скажет, что у него точно есть сила. Просто потому, что Ким должен выжить, не привлекая к себе ещё больше лишнего внимания. В будущем, конечно, ему не удастся сохранить свой секрет, и остальные обязательно узнают и о том, что его глаза вернулись, и о том, что он особенный, но. Не сейчас.

Потому что ныне Сону, обратно спрятав свои глаза и таким образом возвратившись к статусу слепого, по памяти выстраивает маршрут. Он подползает к краю кровати и неловко протягивает руки наощупь, касаясь к голой коже на чужих плечах, легко достигает линий крепких мышц, и, на свой страх и риск — обнимает его, привычно сидящего на краю кровати, со спины первым. — Думаю, что благодаря вам отдохнул достаточно, — неуверенно шепчет Ким возле его уха, сильнее сжимая руки, словно в тисках. Снова ничего не видит, но чувствует, как дрожью окутывает всё его тело, и. Мурашки расходятся и по коже брюнета — Сону может ощутить это своими маленькими пальчиками, что возлежат на чужих прохладных ключицах и чувствуют себя там как никогда правильно. — А теперь позвольте мне выполнить свою работу. Потому что сам хочет его обслужить. Сколько бы у Сону ни было клиентов в будущем, а их точно будет ещё много, он чувствует, что, парадоксально… Пожалеет, если не запомнит этого мужчину. Если не познает, каково быть с ним. Если в будущем не оставит себе ничего, что можно было бы вспомнить без желания отвернуться. Должен же быть в этой беспросветной темноте хотя бы один луч света? Раз он, ничего не сделав, заставил захотеть на себя посмотреть и Ким не побоялся его запомнить. Значит, оно того стоит — попробовать по-другому. Насладиться близостью, как бы ни было страшно. Сону видел его размыто, лёжа в кровати, но сейчас, оказавшись ближе, наконец может по памяти представить, к чему прикасается. К чему-то, что навсегда запомнится ему прекраснейшим образом. И чем страшнее Сону — тем крепче его объятья, по всей видимости, выглядящие достаточно убедительными для мужчины. «Когда насилуешь мальчика — хватай за волосы на затылке и утыкай лицом в подушку, чтобы он был занят попытками не задохнуться, а не сопротивлением», — об этом в борделе Инанна говорят прямым текстом, посмеиваясь. Странник не разделяет таких убеждений, не понимая, на кой чёрт нужна такая жестокость. Рабов принято брать сзади, унижать, бить и душить, демонстрируя свою власть и высокое положение, даже если того не желаешь — в противном случае, если кто-то узнает, что воспринял его, как свою ровню, тебе грозит наказание. Люди привыкли считать, что до уровня раба слишком просто спуститься, вот и пытаются создать сильно броскую разницу. Этому мужчине вряд ли прописан подобный указ, потому что и без тех крайностей он чувствует себя достаточно высоко, но, не желая нарушать правил чужой страны, чисто для других создаёт видимость, что действует согласно законам Инанна. Чтобы не нарушать чужой культуры и договорённостей, ведёт себя, как человек, который не способен лезть со своими правилами в чужой монастырь. А в процессе всё равно делает всё иначе. Брюнет не имеет права развернуть мальчика к себе лицом, но, тем не менее, даже оставаясь сзади — осознанно старается смягчить неприятные ощущения. Сону впервые чувствует, что раздевать можно медленно и осторожно, не цепляя старые ранки и не нанося новые. Чувствует поцелуи на синяках, способные довести до слёз сильнее, чем могли удары, которые их за собой оставляли, потому что прохладные губы ощущаются марлевой повязкой на фиолетовых цветениях — поверх бледной кожи, и трогают струны гораздо более глубокие, чем возможно задеть физически, порождая более громкие вздохи и даже стоны. Сону млеет и оттаивает в этих поцелуях, теряя счёт времени — не желает отсчитывать минуты до конца. Потому что такое… Не хочется, чтобы заканчивалось. Он впервые ощущает, что его не бьют и не пытаются растерзать, а ласково, на грани успокаивающего, гладят по спине, выводя пальцами по линиям напряжённых и уставших мышц — как тыльной стороной ладони греют область с лопаток, плавным поглаживанием переходя к талии, и, когда за неё хватаются крупные ладони, впервые тело мальчишки реагирует встречно. Живот дёргается, поджимаясь в странном желании получить ещё больше приятного тепла, а не в привычном опасении обжечься. Ему, как оказывается, очень нравится нежность. Жаль, что прежде никто её не показывал, но теперь у Сону в его огромном послужном списке… Имеется и такой опыт. Дыхание дрожит, когда в него входят настолько медленно, не принося дискомфорт, и оставляют мягкие поцелуи на рискующий прорвать кожу лопатках. Мужчина двигается плавно и, словно завлекает под гипноз, целует в шею, отвлекая от переживаний и дрожи. Сону изо всех сил вцепляется в простыни, сжимая те ладонями, и не может отвлечься от ощущения того, что ему по-новому приятно находиться под кем-то. И он не чувствует себя раздавленным, пускай никогда не прекратит быть использованным — ему тоже что-то дарят. Абсолютно незнакомый человек — обходительную заботу, пускай о полном комфорте в таких местах не может идти речи. Странно, как это происходит, потому что после постели Ким привык чувствовать только опустошение и ненависть — к собственному телу и чужим, но. Сейчас, пока он изгибается под этим мужчиной, позволяя своему телу будто бы самостоятельно двигаться навстречу — солнечное сплетение наполняет приятное тепло, словно впервые он получает больше, чем теряет. Крупные ладони гладят по спине и по напряжённому животу, помогая расслабиться, а, возвращаясь на талию, сжимают только сильнее, удивительным образом сочетая в себе желание и осторожность — не причиняют боль даже когда давление заметно усиливается. Сону не только подтягивают на себя, но и толкаются в него самостоятельно. В какой-то момент младшему даже хочется, чтобы его обняли, прижав к себе вплотную всем телом, но мужчина держит расстояние, словно не хочет совершенно обезоруживать раба, выбивая почву из-под ног и заточая в тиски, и это маленькое расстояние — тоже жест внимания и уважения, которого Ким прежде не знал. В конце концов, не выдержавший столь сладкого ритма, мальчик жалобно скулит от удовольствия, чувствуя, с какой силой сокращаются мышцы, а то, что он привык видеть оставшимся после других мужчин — впервые оставляет на простынях сам. Сону никогда не хотел становиться любовником кого-то высокого ранга, но. Если ему суждено провести в этих стенах всю свою жизнь, то хотелось бы, чтобы обслуживать получалось только этого человека.

Снова и снова, когда всё заканчивалось и его отводили обратно в собственные покои, Ким, убедившись, что никто не подсматривает — снимал повязку с лица и смотрел на себя в зеркало, глядя, как постепенно на месте туманностей в восстановившихся белках образовывается более насыщенный карий, и как всё возвращается к первозданному виду, а его зрение становится ещё лучше, чем было до. Отрастает даже прежде вырванный клочок ресниц, под которым ничего не росло. Сону так сильно переживал, что часть его века так и останется пустой, но… Всё возвращается в прежнее положение. Это напоминало собой чудо, которым мальчишка не собирался ни с кем делиться. Вряд ли кто-либо ожидает, что ослепший Сону, отныне постоянно ходящий с повязкой на полголовы, снова способен выздороветь и стать зрячим, вот Ким и хранит свой секрет до конца — о том, что всё зажило, как ни в чём ни бывало, а сила начала к нему возвращаться в новом, куда более мощном виде, не успевает поведать и тому образу, не зная, какая ночь с тем мужчиной станет последней. Понятия не имеет, как это сработало, но спавшая в нём мощь словно заново очнулась от долгого сна, подарив его телу возможность восстанавливаться, а людям вокруг… Умирать быстрее, чем раньше. Может, Сону набирал свою силу в момент, когда к нему не прикасался никто, кроме этого человека. А того самого гостя всегда учили вести себя по совести, не более. После очередной ночи, полной нежности — он просто молча исчезнет, не предупредив Сону о том, что пришла пора странникам возвращаться домой. Оставит Кима с кучей вопросов и жгучей обидой в мысли «почему не взяли меня с собой?», которые лишь закончатся осознанием — проще забыть его. И радостью по поводу того, что так и не узнал, как выглядит его лицо. Значит, никогда не придётся искать его в других — останется размытым пятном, как будто странника в жизни мальчишки и не было. Жизнь в борделе продолжится такой, какой была до встречи с ним. В будущем секрет о зрячести Сону раскроется, его снова выставят, как здорового, а вскоре и продадут насовсем за очень большие деньги — и то, отпрыску короля, а целый дом господина Гю переедет в Ёнин. Поэтому свой покупатель найдётся, и им будет совсем не мужчина, которому Ким мог бы отдаться по собственному желанию. Вот, о чём Сону думает перед сном — спустя столько лет будучи пленником в Анахане, и. Испытывая подозрительно знакомую себе нежность рядом со своим похитителем.

***

Неподалёку от Анахана, отшиб пустыни.

Пустыня, казалось бы, не только вокруг, но и где-то в носоглотке, потому что Чонвона невероятно сушит. Безумно хочется пить, однако, даже наблюдая за тем, как свои глотки смачивают сидящие рядом и напротив товарищи, сам парень сдерживается — он ни на секунду не может снять шлем. Показывать свою внешность ни за что нельзя, ибо тогда все поймут, что он — самозванец. Телеги с припасами и всадники постепенно приближаются к с виду заброшенной оборонительной башне, принадлежащей анаханцам. Выглядит так, словно пустует уже несколько лет, никому не нужная — незачем нападать на Анахан, потому как взять с него нечего, а что касается чисто боевого интереса… Вступать в схватку с ними просто некому — нет достойных противников, вот и оборонительная башня стоит без дела, давно не использованная; в защите всё-таки ёнинцы преуспели получше асейцев. Этим Пак Сон и собирается воспользоваться, заметивший пустующую постройку ещё во время крайнего боя. На улице стоит глубокая ночь, отдающая леденящей кости прохладой, и, приглядываясь, Чонвон сам делает вывод, что там, внутри, скорее всего никого нет. Не горит огонь, не распахнуты ставни, а о том, что территория под властью анаханцев — гласит только развевающийся на самой вершине бело-голубой флаг. До матийца доходит молва, что командующий собрался захватить эту башню, перекрыть входы с выходами, и использовать её, как стратегический объект. Да, он расположен на приличном расстоянии от Анахана, однако это всем лучше и удобнее, чем каждый раз мотаться в Ёнин и обратно, только дойдя до середины. Поэтому они и везут с собой столько телег с оружием и продовольствием — чтобы осесть на приближенной к врагу территории. Пускай ёнинцы притаятся внутри, храня здесь свои припасы и не давая прохода асейцам — сумеют отстаивать этот пост, как укрытие, когда будут временно отступать, но не затем, чтобы вернуться домой, снова преодолев полпустыни, а лишь на время. Сделать почти невидимую воинскую базу на близлежащей к землям противника точке… Звучит безумно, но вроде бы действенно. Не зря командующий Ёнина славится своими стратегиями — шестерёнки в его голове работают не так, как у других людей, и он способен предпринимать довольно непредсказуемые решения. Впервые за долгое время в голове Чонвона абсолютно пусто — он занят рассматриванием одинаковых пейзажей, сильно отличающихся от того, к чему успел привыкнуть на стороне Эсэ. Здесь, за исключением редких вкраплений обожжённой солнцем травы, нет ничего, что могло бы напоминать о жизни. Не следует ходить здесь босыми пятками — ни то появится. Но у пустыни есть и свои звуки: это странно висящая в воздухе, протягивающаяся на тысячи ли вперёд и по обе стороны тишина. Едва ли доносящийся до ушных перепонок вой, но не ветра. Странное чувство, вызывающее разве что желание поскорее отсюда уйти. Покинуть место, в которой предпочёл бы одиночество этому некомфортному затишью. Что там, под слоями этих песков? Не первый ли круг преисподней? Когда Вону надоедает наблюдать за пустыней, он опускает голову, упираясь взглядом в деревянные уплотнения телеги — чем-то они поразительно похожи на такие же древесные доски на палубе корабля, который когда-то почти привёз его в Анахан. Но, в отличие от того дня, когда матиец притворился одним из варваров, в трюме стояла атмосфера усталости, переходящей в облегчение после тяжёлого боя, а здесь, когда он выдаёт себя за ёнинского воина… Они только едут вперёд, пока ещё все целые и живые. Почти никто из солдат по оба бока не спит, но все они сидят молча. Словно боятся истратить оставшиеся себе отмерянными — часы жизни понапрасну. Чонвон, некогда пялившийся себе под ноги, инстинктивно задирает голову, когда первее, чем видят глаза, слышат уши — до них долетает странный свист. А затем само ночное небо в миг освещает яркий сигнальный огонь, запущенный с земли, кем-то поблизости. Оно отражается на поверхности широко распахнутых воновых глаз, и, даже никогда не видевшему нечто такое, мальчишке удаётся не перепутать вспышки в небе со звёздами, а сразу же понять о наступающей на пятки опасности. У него на глазах, прежде казавшаяся беспросветной, тихая пустыня заполняется почти что рассветным блеском — звуками подступающего боя, как только свод наполняют стрелы с огненными наконечниками. Пока что летят далеко, наверху, но. Где-то же они приземлятся. Сотни вражеских лучников выпускают их из некогда выглядевшей одинокой башни. Большая часть стрел ловко долетает до адресатов в виде кучки телег, всадников на конях, и вот, добрая часть конвоя валится с лошадей в первые минуты своего пребывания на опасной точке. Остававшимся в задних рядах, в телегах, воинам везёт больше — они, увидевшие, что творится впереди, успевают спрыгнуть вниз. А, приземлившись в песок — спрятаться под укрепления телеги, и Чонвон, который так же оказывается в их числе, по инерции тащится вслед за напарниками, забираясь под деревяшки. Лбом почти ударяется об колесо и успевает нажраться песка, но в так называемое укрытие всё-таки попадает в последний момент, чудом избежав попадания раскалённых лезвий в своё тело в последние секунды. Лёжа под телегой с ёнинскими солдатами телом к телу, он смотрит точно перед собой — на поднявшийся вверх песок и приземляющиеся в него горящие стрелы, что мгновенно тлеют после соприкосновения. — Обстрел огнём не продлится долго, — переговариваются мужчины подле него. — Скорее всего воины не носят с собой слишком много горящего масла для смазки, поэтому количество горящих стрел ограничено. Подождем еще немного, и в бой. Если бы заупрямился и попытался пробраться к началу, ближе к Чонсону, то велика вероятность, что сейчас бы упрямого мальчишки, последнего выжившего из Матэ — уже не было. Вон гнётся ближе к земле, слыша, какой свист разрывает воздух вместе с полётом стрел, и одна из них приземляется прямо подле его ладони, упиравшейся в песок. Парень стискивает зубы плотнее, но не успевает перевести лишнего дыхания, как понимает, что. Разве эти стрелы похожи на анаханские? Чонвон отлично выучил и научился отличать виды оружия из обеих стран — за дни поединков на Матэ. Но он не успевает получше подумать об этом, как половина подкинувшихся побратимов тащат его следом за собой: — Найди лекарей и помоги им расстелить палатки. Как и должен, будешь подавать оружие! — командует один из тех мужчин, который сидел подле него в телеге, постоянно издеваясь. Совсем скоро и его проткнёт одна из стрел. Вон понимает, что должен как-то бороться с растерянностью, а потому, пока передние линии отбивают атаку, сталкиваясь в поединке, он, прислушиваясь к свисту в воздухе, по которому, как достаточно быстро понимает, можно предугадать полёт стрелы за секунды до того, как она доберется до тела — пытается собрать остатки припасов из телеги, залезая на опасно открытую местность, её вершину. Где-то там впереди ожесточённой схватки — командующий. В порядке ли он?.. С такого расстояния Чонвону совершенно не видно, в каком количестве и кто именно погиб от первого попадания пылающих стрел. Мальчишка изо всех сил старается выполнять свои обязанности, понимая, что на данный момент шансы добраться к Чонсону — практически отсутствуют, поэтому, чтобы эта мясорубка не выдавила его, как перемолотый фарш, Вон полноценно берёт на себя роль мальчишки, изначально обреченного быть не больше чем пушечным мясом. Он бегает с места на место, огибая воинов своей же армии и впопыхах подавая тем, у кого ломаются наконечники, оружие. Сзади строя всё кажется спокойнее, но в конце концов одна сторона смешивается с другой — в какой-то момент Вона проталкивают ближе к середине, а там… Там-то и начинается Ад на земле. Эпицентр резни. В отражении воновых глаз мелькают не только блестящие клинки и летящие со стойки ровно куда-то в низы тела, а всё то же самое, что происходило на Матэ. Где-то вспышками отражается горящий огонь, где-то лязг стали — удар мечей по доспехам, и он… Просто столбенеет, переносясь обратно в то время. Кровь и вопли, затянувшийся бой и полная неразбериха. Чонвон понятия не имеет, куда ему деваться, а потому, когда его почти протыкает меч, мальчишка чудом уворачивается, прячась за спину воину, которому уступает удар. Потерявший равновесие матиец, который абсолютно не знаком с оружием и тем, как просто держать его в руках — позорно падает на свою пятую точку, кое-как, пытаясь спастись от клинков, оставаясь на земле, пытается отползти из середины поля. В конце концов недовоин падает на живот, и, в этой темноте, поднявший голову — видит, как небо продолжает блестеть, расходясь вспышками, но на этот раз другими цветами, словно оповещая прочие блокпосты врага о нападении эсэйцев. Скоро здесь окажется ещё больше анаханцев. Чонвон, понявший, что времени обдумывать свои позиции и дальнейшие действия у него нет, как и столбенеть, притворяясь невидимым, коим он не является — отдаётся рефлексам и вере в собственное тело, которое будет пытаться спастись, во чтоб это ни стало. Так и валяясь на земле, как тот самый червяк, с которым сравнивал себя ещё раньше, находясь в стенах мирного Ёнина, мальчишка просто ползёт мимо встречающихся на его пути табунов из ног, чувствуя, как по нему протаптываются сражающиеся друг с другом мужчины, как в нос попадает песок, а в глаза пыль — шлем периодически защищает его от угрожающих лишиться сознания ударов по черепу, и вот, парень чудом, ползком добирается до той самой палатки, в которой собрали оружие, вытащенное из перевернутых телег. — Где хоть какой-то живой оруженосец?! — тем временем вопит внутри натянутых тканевых стен разьярённый старшина, потерявший глупого мальчишку из виду. А завидев его на входе, когда запыхавшийся и едва ли дышащий от испуга, долбящего с обратной стороны рёберной рамы сердца, Ян врывается внутрь… Мужчина чуть ли не звереет, готовый разделать его голыми руками. — У нас умирают люди, оставаясь обезоруженными, а он шляется где-то посередине поля, возомнив себя трусливым героем?! — демонстративно не обращается по имени к оруженосцу старшина, тем самым выказывая неуважение. Но не успевает мужчина выразить ему весь свой гнев, пояснив за ужасное выполнение работы на поле боя, как ткань на палатке приоткрывается вновь, на этот раз впуская внутрь весьма помятого командира. «Чонсон» — мелькает в голове Вона ярче тех самых сигнальных огней в небе, и он едва ли верит в увиденную удачу. Никого ему здесь не надо было встретить настолько сильно, как полководца. — Командующий Пак, я нашёл оруженосца! — подбегает ещё один военный. — Он живой. — Хорошо, замените меня ненадолго, а я с ним поговорю, — кивает Чонсон. — Так точно! — и утягивает за собой старшину, чтобы помочь на поле боя. Чонсон, разумеется, не узнаёт своего личного слугу под шлемом другого человека. Он так и продолжает думать, что под доспехами, скрывающими тело и голову — знакомый ему ёнинец, здорово расстраивающий в данную минуту. Пак сам взял Рэна в армию, прекрасно понимая, что ни на что, кроме как носки оружия, юноша не годен, поэтому ныне, видя, как даже на то он прекращает быть способен в полевых условиях — создаёт груз ответственности. Чувство того, что должен привести в чувства человека, которого взял под своё крыло, покуда все люди в соновой армии — его, и он за них в ответе, за каждого. Даже если кто-то безбожно прокалывается из раза в раз. Младший по званию спешит покинуть палатку, отдавая вожжи правления полководцу, и в целой палатке растерянный Чонвон, чьё лицо по-прежнему спрятано за шлемом, остаётся наедине с Паком. И вопреки всему, этот момент — то, чего он так долго ждал и ради чего вообще здесь оказался. — Ты совсем сдурел?! — и, что ж, мужчина совсем не кажется по-доброму расположенным к этому несчастному, коим притворяется матиец. — Какого чёрта творишь? — он движется прямо на Чонвона размашистым шагом, не признавая в закрытом шлемом лице родное себе тело, и вот, в следующую же секунду, демонстрируя свой привычный пыл, заставляет хрупкое тело подняться, схватив его. О, в этом Ян наконец-то узнаёт своего командира, а потому, зная, что будет дальше — не стремится ему препятствовать. Старший резко встряхивает растерянного с виду мальчишку, пытаясь привести в чувства, и Чонвон даже слегка согласен с тем, что ему необходима эта встряска — после поля боя чувствует себя онемевшим. — Ты забыл, о чём писал мне на листке, когда молил взять тебя в армию? Чонвон пытается отрицательно кивнуть, помня, что Рэн — немой. — А что ты делаешь сейчас?! Из-за твоей медлительности солдаты не успевают сменить оружие! А это? Что это такое? Я велел принести нормальный меч, а ты притащил это? Всё перепутал… Кто вообще взял тебя на поле боя сегодня, Рэн?! — называет он по имени того самого погибшего, убитого Воном оруженосца, и мальчишку окончательно пробивает волна — смесь из чувства вины и непонятной тоски, по странному ощущению того, что вроде бы и оказался снова на Матэ, будучи на чужой войне, но в то же время скучал по Чонсону.

— Ты меня вообще слушаешь? Посмотри на меня немедленно! — пуще прежнего загорается мужчина. Где-то за пределами палатки, но в то же время очень близко, слышатся крики. Брызнувшая, казалось бы, из чьей-то шеи кровь громогласно (потому что в эти минуты все звуки слышатся в тысячи крат усиленными — прежде, чем сознание матийца проваливается под толщу воды) приземляется на ткань с обратной стороны, заметным отпечатком врезающаяся в память. Чонвон замечает это боковым зрением, а вот командующий игнорирует, не тронутый до глубины души — видит такое каждый день, пока мальчишка едва ли умудряется удержать себя в руках. Но ничего страшного, потому что в руках его подержит Чонсон. Глаза мальчишки едва ли сдерживают испуг, морозящий кончики пальцев и делающий ноги ватными. Чонвон мечтал стать великим человеком, меняющим мир, ещё когда жил на Матэ в роли жреца, но в эти минуты становится понятно, почему особенных людей называют «великими». Это совсем не стремление и не желание возглавлять конвой, вытянув меч вверх в победном жесте, это совсем не способность лечь костьми за своего товарища, ведь в таком случае ты станешь лишь одним из. Тысячи погибших. Это совсем не та агрессия, с которой бросаешься на толпу даже зная, что проиграешь. Чтобы стать великим человеком… Нужен дух и бесконечная смелость, которые в моменте Вон, вдруг, не может в себе найти. Словно ему суждено быть только серым кардиналом, управляющим людьми, как марионетками, но не совершающему подвиги самостоятельно. Потому что силы его тела всегда будет слишком мало, чтоб его. Чувствуя себя как никогда беспомощным и потерянным, но, в то же время, так и не лишившимся всех своих амбиций. Мечтающий о войне на всех близлежащих землях — от неё и страдающий. Грудь сдавливает тупой болью, и, сквозь ком, скопившейся в горле, парень пытается быть сильнее всего, что слышит и видит. Чонсон же, так и продолжающий его трясти, но в какой-то момент понявший, что не добьётся никакой реакции, отпускает руки, но не мальчишку. На этот раз они тянутся к его шлему, потому как командиру кажется, что проблема — в нём. Он злобно отбрасывает то, за чем оруженосец прятался, как за панцирем, в сторону, но. Теперь откачивать и приводить в чувства придётся самого командующего. Глаза медленно идут на увеличение, а весь гневный настрой и заряжающие слова в миг заканчиваются, обрываясь на половине, потому как… Чонсон обнаруживает его в разгар боя, в момент, когда как никогда нужен своей армии — снимая шлем и медленно понимая, что перед ним никакой не немой Рэн, а… Чонвон. В миг, когда их глаза встречаются, младший не знает, что на него находит, но ни то от испуга и разочарования в собственной слабости и беспомощности, ни то от облегчения о том, что их встреча всё-таки состоялась, пока оба живы — Ян впервые пробивается на слёзы. Они катятся из глаз не прекращаемым градом, а руки как-то сами тянутся схватиться за первое, что под них попадается, но, в конце концов, только коснувшись чужих плеч — Ян, начав рыдать в открытую, крепко обнимает командующего, прижимаясь к тому всем телом, словно только в нём находит спасение. Сам не понимает, является ли такая реакция частью его плана, но что бы там ни было — полководец столбенеет вместе с ним, боясь сказать лишнее слово, потому что тогда не услышит чонвонова жалобного: — Я… — с учащённым дыханием мальчик всё ещё пытается говорить. — Хотел быть вместе с вами… Я хотел пойти с вами, но не успел вас найти, чтобы поговорить, — пусть и неполная — правда. Они замирают по центру палатки вдвоём, когда старший ему отвечает, не пытаясь от себя оттолкнуть: — Ты… Ты вообще представляешь, какой опасности себя подвергаешь, находясь здесь, Чонвон-а? — его голос тут же смягчается, когда он, чуть отстранившись, видит родное себе лицо заплаканным, с растрёпанной чёлкой поверх, намоченной потом и слезами, и, не выдерживая, на секунды забывает о том, что происходит за пределами палатки, и что они вдвоём могут вот-вот присоединиться к другим, погибшим солдатам. Да, Чонсон переживает за Чонвона самого по себе, но если ещё и рассматривать его, как стратегически важную единицу — это же сумасшествие. Таскать с собой что-то столь драгоценное и волшебное по грязному, пыльному и кровавому полю. Даже если бы мог использовать вонову силу в полевых условиях, Чонсон бы ни за что… Не притащил его сюда сам. Подумав об этом, пока смотрит в опухшие глаза и сияние в их глубине, Сон сдаётся, уступая столь простому желанию. На этот раз Пак сам крепко обнимает младшего, прижимая к себе, как родное дитя. — Чонвон… — крепко обвивающие хрупкую вонову спину руки всё больше становятся похожи на тысячи цепей. Нет, Чонсон бы не смог использовать Вона на поле боя, даже если бы захотел — зная, что он присутствует здесь, где-то рядом, полководец бы не сыскал покоя в мысли, что борется не только за свою страну, что защищает не только её, но и Чонвона. Это будет лишь отвлекать и мешать — лишнее переживание за самое дорогое, что у тебя есть. А учитывая, что в пустыне при бойне почти ничего нельзя предсказать… Он не сумеет сосредоточиться на главном — все мысли будут заняты слугой. — Почему? Почему ты не дождался меня, а решил… Внятного ответа он на это не получит. Чонвон, всхлипывая, продолжает: — Разве ситуация не сильно обострилась? В городе не говорят об этом, но вот во дворце… Моё сердце разрывалось от мысли о том, что вы можете погибнуть здесь, пока я просиживаюсь в покоях, — продолжает рыдать мальчишка, сам, почему-то, веря в то, что говорит, — я чувствовал, что должен пойти вслед за вами, чтобы помочь, если что-то случится… Я должен был защитить вас, поэтому прошу, — Чонвон сжимает в своих дрожащих пальцах краешек военной накидки Чонсона — почти до треска в костяшках, и с молебным надрывом просит: —… не прогоняйте меня. — Чонвон… Младший интересует его гораздо сильнее — только на Вона и устремлена душа, полная как вопросов, так и просьб. Но всё смешивается друг с другом, ведь, узнав, кем является, как Пак может попросить раба уйти обратно во дворец, при этом говоря, что хочет, чтобы тот остался? Нельзя же подвергать его опасности, но и отпускать далеко от себя — тоже. Ситуация вопиющая. — Помните? Я же столько раз обещал вам, что буду полезен… Так что позвольте мне. Просто позвольте мне принести вам удачу! Что ж, если удачей называют шанс выжить вдвоем, пока одного за другим перерезают около пяти сотен — Чонвон действительно принесет за собой самое лучшее. — Что ты собираешься делать? — Чонсон знает, что поступает не так, как должен, однако даёт ему всего один шанс. — Пожалуйста, прикажите выжившим притвориться мёртвыми, — постепенно успокаивается Чонвон, а его голос становится решительнее и серьёзнее. — Что?.. — Прикажите им притвориться мёртвыми, собравшись в кучу с настоящими трупами, — повторяет слово в слово мальчишка, — чтобы анаханцы отвлеклись. А я… — он пытается вдохнуть полной грудью, поборов дрожь в голосе: — Я исцелю тех, кто мёртв на самом деле. Пак не может объяснить, что это, и как так сошлись звёзды, что Чонвон догнал его даже на поле боя, причём не только мысленно. Описать происходящее могла бы только сама невидимая красная нить, крепко связавшая их запястья сквозь тысячи ли и сделавшая всё до невозможного простым. Такова была их судьба — она же их и связала, где бы ни очутились.