realis te : настоящий ты
12 июня 2024 г., 10:58
Примечания:
Aurora - some type of skin (slowed)
— Я же сказал, что справлюсь сам!
Сон стягивает с себя одеяло и, расталкивая окруживших его мужчин, пытается выпутаться, но если здесь внутри с ним только вежливо беседующие старики, то за дверями уже стоят стражи ополчившихся против него войск, и если Пак до них доберётся, их общение сложится, мягко говоря, по-другому.
— Говорю же, что не болен! Вы не верите словам своего командующего?
— Господин, — произносит один из мужчин заметно совестно перед командующим и предсказуемо боязливо, но ослушаться одного Пака в данный момент сдаётся менее страшным, чем пойти наперекор проплаченной части бастующей армии, — прошу нас простить, но мы не можем верить вам на слово, иначе другие силы разозлятся! Поймите нас! — умоляет мужчина. — Мы должны проверить и показать вас лекарю с их стороны…
— Другие силы? — рявкает Пак, не отступая в попытках вырваться и растолкать как минимум пятерых. — А моей силы вам недостаточно?
— Пожалуйста, лягте на место, пока не вмешались стражники! — вмешивается ещё один из пребывавших в помещении.
— Это вы смеете мне так угрожать? — сам Сон не осмеливается раскидываться угрозами (пускай готов раскидываться людьми), потому как все обвинения в его сторону скоро рискуют подтвердиться: это не ложь.
Но что теперь делать?
Вот кучка мужчин среднего возраста, поголовно одетых в мантии, и пытаются его остановить, задержав на месте, и дождаться, пока болезнь проявится — хорошо бы до тех пор обойтись без стычек. Всё это время Сон не принимает никаких лекарств: ни целительных трав, что поддерживали его организм, ни успокаивающих и охлаждающих чаёв. Не мажет мазей, что позволяли скрыть воспаление нарывающих ран, не распивает напитков, помогающих максимально оттягивать провалы в приступы лихорадки.
И, что самое главное — давно не касается Чонвона.
Где он вообще сейчас находится? Одному Богу известно. Но если «немой» раб пострадает в ходе дворцовых неурядиц, Сон уверен, что перебьёт половину этого дворца к чёртовой матери, причём прежде, чем они поступят так же по отношению к нему.
Комната, во многом уступающая размерам собственных покоев, изначально предназначена для гостей издалека. Здесь есть кровать, по бокам и бортикам скрытая раздвижными шторами, за которыми можно спрятаться от посторонних глаз в ожидании вердикта — мужчины в мантиях то и дело заходят сюда с интервалами в два часа, чтобы проверить, как изменился вид тела; до сих пор Пак лежал здесь без движения и никак не реагировал на их присутствие, помимо недоброго взгляда. До визита специально приглашённого (конечно же, со стороны предателей) городского лекаря, остаются считанные минуты; специально тянется время, чтобы у болезни был шанс вылезти наружу и проявиться в самых ярких красках. Сон знает, что его казнят, если тот, кто вот-вот прибудет, поставит неутешительный вердикт.
А он поставит именно его.
Впрочем, всё ему здорово надоело уже сейчас. Лежать словно в будущем гробу одному — скука смертная, а к ней прибавляется ещё и тревога. Паку осточертело здесь находиться. Какое они вообще имеют право ему указывать?
Захватившие часть дворца, тем не менее, выбрали верный для осуществления своих интересов путь: с каждым моментом Паку действительно становится всё хуже и хуже. Некогда налипший на щеках от выпитого алкоголя румянец к этому времени стёрся с лица окончательно — смуглая оливковая кожа медленно приобрела болезненный зеленоватый оттенок; и без того острые скулы стали очерчены сильнее, когда место им уступили впавшие внутрь щёки, а недостаток воздуха обернулся в постоянно пересохшие губы при открытом дыхании (вдыхать силилось чаще), кожа покрылась испариной, будто внутри бушевал вулкан.
И Пак так старательно вырывается из рук мужчин, чтобы хотя бы пойти умыться — с силой, когда, на самом деле, использует её остатки; на его стопах уже постепенно начинает виднеться набухающая сыпь. Он её чувствует. И она ощущается, как полное отчаяние, дышащее в спину. Воин не желает терпеть это молча. С каждым часом вместе с нарастающей температурой тела нарастает и гнев в связи с собственной беспомощностью — Хисыну нечем здесь помочь, пока он может лишь ждать, но какое право эти люди имеют запирать здесь командующего, пусть и не на замок? Отобрали всё оружие, потому как поймали в центре празднества — не позволили даже посетить свои покои в последний раз, а взяли под руки и привели сюда. Закрыли окна и двери. Может, здесь не хватает ещё решётки и смирительного поводка и цепей?
Важно уже то, что Сон не может покинуть эти покои по собственному желанию, пускай они не напоминают тюрьму — ею и являются. Теперь хочется напоследок размять затекшее тело, похрустеть костями, и, желательно, кулаками по чужим лицам.
И наконец уйти почивать в мир иной.
— Не стоит заставлять, — пытается он отодрать от себя чужие руки, демоснтрируя лишь предупреждающий оскал — совсем скоро Пак перестанет жалеть кучку стариков, — лежать меня пластом и ждать, пока всё случится само.
В настоящий момент на Соне нет ничего, кроме штанов: жар атакует его всё серьёзнее, а потому прятаться в ткани невыносимо; есть надежда, что на открытых поверхностях кожи сыпь проявится в последнюю очередь, поэтому Паку приходится раздеться по пояс, не стесняясь ничьих взглядов.
— Но если демон в вас сидит, он по-любому рано или поздно выйдет! — с полными веры на грани сумасшествия гадании молвит мужчина в колпаке; ещё и с длинной, седой бородой.
— Да-да, господин Мун говорит правду! — поддакивает его коллега такого же вида; Пак с лёгкостью их путает.
Но в сказанном они правы. Если ничем не перекрывать болезнь и не использовать мази с охлаждающим эффектом, отсрочка лихорадки и появление новой сыпи не заставит себя ждать — этого они добиваются.
Сон понимает.
— Какой ещё демон? — но это не значит, что подобные перегибы не вызывают у него возмущение; да, более, и более того — это скоро вскроется, но должен же он проявлять хоть какое-то сопротивление? Не может сидеть, сложа руки, а его не допускают даже к собственной армии, не позволяют объясниться.
В нём сидит демон похоти, истерзывая тело, коли душа в нём уже испорчена, — это они хотят сказать? Люэс по-другому не назовёшь, а, в отличие от лекарей, простые слуги и советники, мало смыслящие в заболеваниях, склонны искать во всём мистический подтекст. Как сейчас. В чем опасность командующего рассказать о своём заболевании? Даже не в том, насколько оно позорно по своей сути, а в том, что страх подтолкнёт людей закрыть уши и гадать, верно ли одно:
На коже проявляется сыпь, потому как командующий одержим злыми силами. А учитывая, что одержимый в любой момент может распространить заразу, если её нельзя изгнать… Придётся избавиться от самого носителя болезни — убить его вместе со всеми его демонами.
— Да отцепитесь же вы от меня, иначе хуже будет! — до конца не признаёт этого Пак, отдирая себя от мужчин, когда распахивает тех локтями и на полных парах следует к двери с мыслью «будь, что будет», потому как помимо клинка у него все ещё есть кулаки.
Сон хорош в рукопашном бою, и это может стать его шансом, кто бы что ни говорил.
Сколько стоит стражников за дверью? Понятия не имеет, но разве это повод продолжать молча ждать своей участи, которая вполне себе предсказуема? Вот он и готов попытаться: сначала справится с несколькими мужчинами на выходе, затем сбежит и спрячется где-то в переплётах лестниц. Где-нибудь по пути отыщет своего кошачьего Чонвона и покинет дворец вместе с ним, схватив за руку — это обязательный пункт, который не должен выпасть из списка. Затем Пак доберётся до армии снаружи, и, пользуясь некогда присутствовавшим доверием к себе, соврёт им об аллергии (достаточно одного разговора с военным заместителем с глазу на глаз, без посредников). И, если всё сложится благополучно — зайдёт обратно во дворец уже снаружи. Неплохой себе план получается, очень даже складный.
И в конце концов, когда до двери остаются считанные шаги…
— Подождите, командир, вы пострадаете! — последний раз предупреждают голоса сзади, пока рассыпавшиеся, как фигуры по шахматной доске, мужчины пытаются друг другу помочь (как минимум подняться и пробить свои мантии от пыли, в которой извалялись на полу с подачи Пака), но Сон выкрикивает им:
— Я могу идти сам! — сознание не покидает тело медленно. Оно покидает его мгновенно… — Потому что в полном порядке и целиком здоров, поняли, шакалы?! — выкрикивает он, не оборачиваясь, и.
В миг падает на пол, не дойдя до выхода полтора шага. Жар доходит до критической точки — сыпь полнит тело.
— Командующий Пак! — в ужасе голосят мужчины, подбегая к нему.
Скоро всё закончится.
не стоит догадываться, от кого.
Многих матерей своих не названных детей Хисын сослал в низы страны, не желая растить подле себя приемников или отдавать власть женщинам: зачем-то Ли, даже достигнув идеального для создания семьи возраста, хотелось отстрочить момент вступления в брак; а если и делать это, то по правилам — с ровней, а не только потому, что кто-то действительно не врал о том, мол, родил ему потомков. Вдали от дворца женщины могли рассказывать, что угодно, но им больше никто не верил: правде легко затеряться в пучине лжи, а в нижнем Ёнине на словах каждая вторая «однажды проводила ночь с принцем». Поэтому тем, кто действительно проводил, никто не верил. Но благодаря этому они могли остаться живы, оказавшись в низах земли, а не под ней.
Вон боится уточнить о главном, но Сон будто знает, что у него спросит, поэтому опережает:
— И никого против воли я не касался, если ты вдруг до сих пор боишься меня поэтому.
«Понятно», — поджимает губы раб, слишком поздно задумываясь о том, как легко навесил на мужчину столько лишнего. Сон на деле был козлом отпущения, который выполнял приказы Ли по «медленной смене контингента во дворце», и никаких ни изнасилований, ни убийств без причины там не было. Хотя, как понял Вон, он убивал — просто избирательно и только тех, кого велели. Прочее — и правда лишь сплетни испуганных.
Приказы Хисына были разными, и, как и любую грязную работу — их кто-то должен был выполнять. Поскольку у Сона уже была плохая репутация, как у командующего, которого скорее боятся, чем по-светлому уважают, было решено, что ещё больше слухов (люди путались в правдивых и надуманных) ему вряд ли повредят, коли остаются на уровне молвы. Пак не делал ничего без нужды и, как и сказал, пускай это звучало мало серьёзно — не был таким уж плохим. Половина ситуаций преувеличена, но и не опровергнута официально, чтобы контролировать народ путем запугивания. Чтобы знали, насколько дворец непростое место.
— …Об этом никто не знает, — с сожалением улыбается Сон, — но думаю, некому будет больше об этом рассказать, Чонвон-а. Тем более я знаю один из главных твоих секретов, — поднимает Пак на него глаза с чувством некой предопределённости, словно их встреча с самого начала складывалась петелью в петель, образовывая что-то идеально (не по мнению самого раба) подходящее, — значит и ты можешь знать о моём.
Как минимум потому, что они знали о друг друге больше других людей — связанные красной нитью, состоящей из жажды мести, расплаты и в то же время понимания.
«Я тоже знаю о вас достаточно», — так и не произносит Вон. — «Так что можете не рассказывать ещё больше, потому что и без того утонули в моих глазах».
Да, Хан? Минхо продолжил бы принимать тебя любым. Просто не все готовы быть верными от начала и до конца.
Вот и Чонвон останется на время исполнения своих задач по жизни — даже если отмотает назад и не узнает ничего о сказанном Соном, ничего о том, что способно очистить его имя. Вон отдаст командующему свою верность взамен на то, что он поможет ему добиться своей цели. Положит жизнь за тысячи других.
В этом плане всё честно.
— Я думаю, ты слышал, что у меня есть жена. Её зовут Суха, — как бы ни был зол на неё и какого бы размера пустоту ни носил в себе при упоминании её имени, Пак не избегает его.
— «Слышал», — подтверждает Вон осторожным кивком.
— Я знаю, что это часто обсуждаемая тема во дворце.
Ещё один кивок:
— «Верно».
И Сон уже успевает соскучиться по звучанию его голоса, пока Чонвон не притворяется немым.
Все думали, что командующий, будучи последним гулякой (который даже не утруждался скрыть свою ложь перед женой) — заразил её и себя, но он же её не бросил и не добил, а обещал вылечить первее, взяв на себя всю ответственность за происходящее. Из всех возможных вариантов развития событий он поступил наиболее достойно, но.
***
Днём в Анахане невыносимо жарко, а накаляющийся под прямыми лучами песок, окружающий город со всех сторон, и отсутствие полноводной реки (Асэ почти целиком высохла) — не добавляют оптимизма. Палит настолько, что можно почуять запах горелого, стоя снаружи — не то от своих одежд (подаренных анаханским полководцем), не то от кожи, участки которой открыты; покидать покои до захода солнца не хочется ни на секунду. Если выходить в город, тень ещё возможно сыскать. Сону видит это с высоты дворца, но вот в нём самом почти все балконы не прикрыты, словно приглашают к себе только ночью, смотреть на луну вместо солнца. Вряд ли Ким сможет покинуть территорию, не получив разрешение или отдельного человека для сопровождения. И имея все возможности, чтобы оставаться в тени до заката, прочитывая какие-нибудь полезные книги на всеобщем или изучая анаханский язык на будущее с учётом косноязычия Ана, который не в ладах с всеобщим языком (ещё этого не хватало), Сону решает действовать наперекор, хотя на деле просто… Ходит за командующим везде. В библиотеке, где на полу оседает песок, принесённый на крыльях песчаных бурь, по коридорам, в подобии сада, если так, конечно, можно назвать местность без зелени, которая украшена по-особенному. Сону следует за старшим на каждом этаже — разве что в покои за ним не заходит. Мечется вокруг забора с полигоном, за которым, кажется, прямо в эти минуты проходят тренировки головорезов. Лекарь наматывает подле него круги, как будто помимо разных видов оружия и вспотевших взрослых мужчин там может быть ещё что-то занимательное, но не может зайти внутрь; не положено. Его интересуют не все они, а лишь один. Не найдя подходящего среди сотни других брюнета ни в одной другой части замка, Ким наконец ловко угадывает, где именно подле забора ему остановиться, чтобы обнаружить спрятанный от глаз силуэт. И тут же узнать его с первого раза. Командующего трудно с кем-либо перепутать. Пока никого не видит вокруг (военные зашли на учения), Сону подходит к забору полигона вплотную и, надеясь найти там самую крупную трещинку — пытается присмотреться, чтобы только одним веком схватить очертания направленных в сторону мишеней стрел и командующего, держащего лук. Выхватывает его из толпы за считанные секунды, боясь лишний раз моргнуть, пока наблюдает. Застывает без движения, слыша лишь переговоры солдат и звучание собственного дыхания; оно как и прежде имеет излишнюю амплитуду. Сердце перекачивает слишком много крови. Глаза болят от попадающего в них песка и непривычной сухости воздуха, однако отступить Ким не может. С этого расстояния Сону видит налипшие над повязкой чёрные волосы, вздымающуюся после долгого бега грудь, ладони, которым неизвестно о дрожи, пока в них находится оружие. Видно, как растрёпанные пряди спадают на левую скулу, и даже как анаханец щурится, прикрыв один глаз во время прицела, а затем, отпуская натянутую тетиву — позволяет разойтись свисту стрелы, попадая почти в самый центр следом. Полёт стрелы — мгновенная вспышка. И сейчас Сону кажется, что, попав в самый центр, острый наконечник разрубает не сердцевину доски, а собственную грудь. Резкий и быстрый вздох. Скрип дрогнувшей древесины, проткнутой лезвием, напрямую совпадает со скрипом песка под черевичками Сону, когда тот резко отшатывается от щели в заборе: каким-то образом после учебного выстрела командующему удаётся почувствовать на себе лисьий взгляд, — и тут же найти блеск карих глаз даже в маленькой выемке забора. Почувствовать на любом расстоянии. Он не крутит головой в поисках кого-то, а лишь поворачивает её в правильном направлении, тем самым пугая Сону. Во всё остальное время Ким держится неподалёку и не показывается на глаза, вовремя заступая за стену или колонну, когда ему кажется, что вот-вот попадётся. После наблюдения за полигоном и той встречи глазами лекарь силится быть более осторожным и скрытным, чем прежде. И как он думает, у него это получается. — Мне кажется, этот парень вас преследует, — с сомнением и лёгким недоверием к прибывшему ёнинцу шепчет полководцу один из побратимов, когда они уже пребывают в пути на совместный ужин (на который Ким, как пленник, не приглашён), чтобы скрывшийся за поворотом Сону не услышал. Пускай побратим полководца понимает, что кто-то вроде ёнинского лекаря вряд ли сумеет навредить — переживает. Но чутьё и слух анаханцев на другом уровне, поэтому не то чтобы Пак не замечал этой безобидной слежки. Смешно выглядит то, как Сону мнит себя успешным «шпионом», в то время, как на самой бесснежной земле в мире — снежных лисичек видно лучше всего. Мужчина усмехается, беззвучно шевеля губами: — Я знаю. Ему скучно, так что не обращайте внимания. Пусть делает, что захочет. Полководец и дальше ни разу не оглядывается, заставляя Сону быть уверенным в том, что его план вести себя, как призрак, работает, и он успешно остаётся выполненным. Не зная, что ему, конечно же, просто позволяют; лекарь не увидит, как командующий пытается скрыть хохот, когда слышит, как за спиной под ногами Кима снова скрипят половицы и не от сквозняка хлопает прежде закрытая дверь. В разведку лекаря брать точно не стоит. Но военная непригодность не делает его менее очаровательным. Скорее напротив. Ана не привык к кому-то кроме воинов в своём окружении, а потому появление Кима в стенах этого дворца в цвет песков и неба определённо вносит новые краски. Сону, пока ходит за Паком хвостиком, может атаковать разве что взглядом, прожигая в полководце дыры, и дальше убеждая себе в том, что сила не работает на нём именно к сожалению. Но если победить врага можно не руками — обязательно найдётся ещё способ. Брать измором и навязчивостью — это, наверное, такая вражеская тактика; а может, он сам не понимает, как его тянет быть ближе большую часть времени, что командующий Пак ему не уделяет. Пленников-то развлекать никто не обязан. Может, Ким хочет добиться того, что надоест ему, Ана сдастся и скорее отправит его домой по собственному желанию? Что ж, в таком случае — не дождётся. И сегодня Сону наблюдает за командующим исподтишка, возомнив себя самым ловким человеком на свете — плащи невидимки ему в подмётки не годятся. Но он, незаметный, слишком вызывающе падает перед брюнетом лепёшкой, (когда ему, попавшемуся, приходится сделать вид, что шёл куда-то в другую сторону, и что пройти мимо полководца ему пришлось), поскальзываясь на влажной от пролитой кем-то воды плитке, и приземляясь на раскалённый пол с обещанием вскопать тот носом вместо лопаты. Да-да, пусть анаханцы не благодарят за новые грядки в безжизненном песке, в котором всё равно ничего не вырастет. У Кима, похоже, помимо инстинкта самосохранения отсутствует ещё и привычка выставлять руки при падении. С такой уверенностью туда, вниз, и летит, пускай хаотичная картинка перед глазами двигается подозрительно медленно, пока, после удара коленями, следом за которым должен пойти нос — не замирает насовсем. Жители пустыни так и не успеют отметить Сону в своей истории, как главного копальщика носом — пока ещё не за что и в ближайшее время не появится. Потому что Пак ловит его за шиворот и сразу же тянет вверх, как нечто ничего не весящее. Встречает его ладонями раньше, чем то же самое делают светлые плитки. — Ай! — запоздало реагирует Сону, продолжая оставаться полевым пугалом, потому что от растерянности, даже когда его пытаются поставить на ноги, висит в воздухе, только чуть касаясь земли носочками. Вместо того, чтобы поспешить принять божеский вид как можно скорее, он осторожно оглядывается, чтобы убедиться в том, что его поймал именно тот, за кем Ким следил и позорно попался, а не какой-то стражник, который выкинул бы его из этого дворца на съедение скорпионам скорее, чем Сону успел бы возмутиться; ну и скатертью дорога. — Преследуешь меня, золотце? — замерев с Кимом в руках в прежней позе, интересуется командующий, не подгоняет его. Раз уж юноше так нравится находиться в подвешенном состоянии, то ничего. Повисим. — Кто бы говорил, — почти что закатывает глаза Сону, — я не ходил за вами специально! Так просто сошлись звёзды. Можно ли было на скорую руку придумать отмазку глупее этой? Сону как ребёнок перед полководцем, хотя так он не вёл себя ещё никогда — не было возможности и подходящих условий. Перед Хисыном он мог впадать в истерику, и то, позволял себе это лишь в последнее время, но в беззаботнось и бесстрашие выглядеть глупо — ещё никогда. — Кажется, ты успел удариться коленями, — констатирует Ана, по-деловому вскинув одну бровь, когда Сону только открывает рот, чтобы снова с видом гордого и мало благодарного отпрыска сказать «я в порядке». Пак знает о том, в каком он состоянии, лучше самого лекаря. В этом плане они тоже сошлись. — Нужно было поймать тебя чуть быстрее… — почему-то звучит с неким оттенком чувства вины. Хотя причём здесь Пак к чужой неловкости? Разве он отвечает за все действия и сохранность Сону, пока он у него в заложниках? А не слишком ли много заботы как для невольника? Или Ана просто боится гнева Хисына в случае, если вернёт Сону к нему в не изначальном, а чуть покоцанном виде? Вот и бережёт? Это сомнительно — не верится, чтобы он вообще чего-то боялся, а потому Ким не совсем понимает, почему же брюнет так с ним возится. Сону отвлекается на другие размышления, когда запоздало чувствует, как от удара об плитку в области колен скапливается влага, а ткань несильно промокает, но не успевает уточнить, что всё должно зажить само в скором времени, — да Пак его и не стал бы слушать. — Мне придётся потренировать реакцию на сегодняшней тренировке, — без толики злости и раздражения замечает брюнет. — Спасибо за наметку. — Вы о том, что поймаете меня быстрее в следующий раз?.. — Если ты упадёшь — да. А что мне ещё остаётся? В кровь… Сону разбил коленки или сердце? «Тогда я буду много падать перед вами», — думает Сону, уже не озвучивая; ему же нравится висеть. Главное, что пока ещё не второе — а ноги как-то заживут.
***
— Они вызвали лекаря из города, чтобы он проверил командующего и сделал официальный вердикт. Вон поджимает губы на эти слова девушки, что от волнения даже не может держать спину ровно — горбится в три погибели, будто её вот-вот поймают, а Ынчэ может спрятаться только вжавшись в угол. Это Вон узнал от неё. За время частичного захвата дворца Ынчэ с «немым» рабом перешли в маленькое свободное крыло, на котором держат оборону, оберегая Хисына. Здесь они в относительной безопасности, пока внутри продолжают происходить волнения, и протестующая против нового короля власть требует честного суда над Пак Соном: нейтральная власть пытается выяснить, правдива ли его болезнь, или же это всё клевета. Решающий голос даст только армия и основная часть совета, которые пока ещё не знают, кому верить. А победят те, на чью сторону они перейдут. Сидя в другой комнате, Чонвон монотонно пялится в стену, не обращая внимания на давно догоревшую свечу и ожидая непонятно чего. Затеявшие переворот прихвостни одного из советников, прознавшие о болезни Сона — закрыли его в охраняемых покоях и теперь ждут, пока его затихшая болезнь проявится на коже: не дают ему ни мазей, ни чего-либо другого, ожидая, пока сумеют вывести его на чистую воду, покуда время всё расставит по своим местам. А понятное дело, что человек, стоящий во главе армии, не может быть болен дрянью в виде Люэса. Скорее не имеет на это права. — Если окончательно удастся убедиться в том, что это не обычная сыпь — Пака законно отстранят от своего места, а вместе с ним и короля за содействие… Они с Ли Хисыном слишком близки, чтобы король избавился от командира в последний момент. Один вряд ли сумеет существовать без другого. " — Его место займет временное правительство, и всё закончится, не успев начаться. Я выйду наружу, чтобы узнать, как обстоят дела, и скоро вернусь». Вон не знает, куда ушла Ынчэ, но она уже долго не возвращается. Если её слова, сказанные накануне, правдивы — старания раба пойдут насмарку, а допустить этого он не может. К Паку пока что не подступиться, но если бы Вон сумел оказаться рядом, он бы точно вылечил его… Матиец поднимает голову не в момент, когда слышит скрип двери и вместе с ним прогибающиеся под чужими ногами половицы, — а когда вошедший в помещение уже останавливается перед ним… — Как понимаешь, нужна твоя помощь, — Хан произносит это с плохо скрываемой радостью. — Ты пойдёшь со мной, Вон. Раб недобро смотрит на лекаря исподлобья, словно всё знает о том, что он натворил. Хотя разуметь подобные вещи ему не от кого. Хан распространил слухи до конца, поступив так, как ему велела тварь, да? — Они согласились впустить меня и ещё одного врача в покои Сона, — объясняет мужчина, — как независимого лекаря, чтобы сделать вердикт с двух сторон и добиться правды. С их стороны будет городской врач, с нашей — я. И нам с тобой лучше оказаться там первыми.***
— Я таким образом изучаю ваши владения, — объясняется Сону по пути. — Не подумайте ничего другого! — Мои? Я всего лишь командующий. — А ходите, как король. — Прекращай, Соль-а. Или ты хочешь, чтобы нас вдвоём обезглавили? Это он так шутит или правда вежливо советует Киму своевременно «замолчать» свой рот? Порой Ким не может отличить его серьёзность от полного отсутствия собранности. Сону напрягается, когда Пак, пользуясь тем, что пленник сам к нему прицепился — без лишних слов приводит его в свои покои. Нет, лекарь, конечно, не преследует никаких странных мыслей — это скорее они преследуют его. Их так же много, как приставшего к ногам песка, который мальчик пытается струсить по пути. А перед покоями разувается, чтобы пройти туда босиком и ощутить, как кафельные полы обжигают пятки. И, почему-то, даже тысячи раз на своей природной тревожности проехавшись по разным уголкам самых худших разворотов событий, Сону не спешит от них убегать. Волнение рядом с Аном, всегда размеренным шагом следующим по своим владениям, держащим спину ровно, но в то же время выглядящим расслабленным — чудеснейшим образом граничит с доверием. Его синие во время, освобождённое от тренировок, одежды — с небом, а значит и свободой. — У вас в стране нельзя ничего говорить про короля, да? — Разумеется. «Но вы правда выглядите так, будто вас послушает даже он», — так и тонет в недосказанности. Недалеко от правды. В отличие от выделенной для Сону комнаты, в покоях воина нет ни намёка на растительность, и Ким даже вскользь задаётся вопросом: откуда тогда у самого, как у пленника, столько цветов на подоконнике, если это не часть культуры в столице? Обнаружить цветы в своих покоях по пробуждению — прекрасно, ведь они были первым, что Сону узрел после темноты. Но и не так плохо их отсутствие в покоях командира. С ним они не кажутся пустыми или одинокими, просто всё здесь так сильно ассоциируется с Аном… Знаете это чувство? Когда цветов вокруг нету, а шатен ощущает их в своих руках, держит живые бутоны пустыми ладонями. Как будто мечта «коснуться к ним и не убить» прекращает иметь свой вес, раз Ким чувствует, что она исполнилась ещё прежде, чем всё с ним случилось. Чувствуют ли то же люди вокруг? Чувствует ли то же командующий? Вода в безводной пустыне, цветы на песочном пустыре, жизнь там, где её быть не должно. Что ещё Сону должен узнать о себе и о нём? Осанка мужчины куда-то девается, стоит ему только согнуться напополам, присев возле шкафа и начав кряхтеть в поисках чего-то, что Киму даже страшно себе представить. По сравнению с остальными комнатами, в его покоях прохладно. Ким даже немного расслабляется, чтобы подышать не привычно раскалённым воздухом от нагретой плитки, а ощутить лёгкий аромат прохладного светлого камня, из которого сделаны стены и полы. И рассматривать скудное наполнение помещения уже не приходится, — командующий живёт так, словно дома почти не бывает, а в жизни ему в принципе ничего не нужно: ни золота, ни драгоценностей, ни роскошных одежд. Ходит в том, во что одевают по правилам, ест то, что и другие воины, в покоях только спит, но не развлекается. Из всех подробностей Сону запоминает только белейшие шторы, пахнущие чистотой да свежестью, и шуршание на фоне: даже живя в такой скромности, командующий напоминает собой человека, который понятия не имеет, что и где находится в его доме, хотя всё он здесь раскладывал сам. Потеря привычных в быту вещей записывается следующей после «проблемы с иностранными языками» в списке надостатков Ана, который Сону зачем-то ведёт молча. И всё равно все эти минусы не делают воображаемую книгу с именем «почему от него надо бежать как можно дальше» достаточно широкой. Как будто того факта, что он анаханец — ещё недостаточно. Несмотря на несколько милую привычку мужчины не находить предметы быта, совсем скоро Сону находит усаженным на краю низкого стульчака уже себя, — может, мази и связки бинтов Пак теряет легко, но не позволяет себе того же с людьми. Пускай продолжает стопориться в неожиданности, Ким делает всё правильно — штанины приходится задрать повыше самому, придерживая руками, чтобы Паку не пришлось делать это за него. Хотя, может, в теории следовало бы уносить отсюда ноги, лекарь прекрасно понимает, что всё равно отсюда никуда не убежит. И почему-то это не страшно. Да и не должно быть, хотя Сону зачем-то инстинктивно стискивает зубы, как будто его здесь собираются пытать. Однако легче испытать растерянность, когда полководец вражеской страны садится перед тобой на колени, не боясь помять свои дорогие васильковые наряды и, может, репутацию в глазах побратимов; пускай они ничего не увидят и вряд ли узнают о происходящем. Собственное чувство достоинства ведь должно сказать старшему, что он делает что-то из разряда «не должен»?.. Паку, чтобы там ни было и каких бы странностей он ни делал, идёт быть настолько сосредоточенным, а Сону — наконец расслабить складку меж бровями. Может, у жителей пустыни просто такие обычаи, и ничего особенного в этом жесте на грани интимного — нет? И никаких границ никто не переходит. Пленник выдыхает с облегчением от того, что во всём этом процессе ему не придётся смотреть полководцу в глаза. Зато предстоит испытать напряжение несколько другого рода: Ким изо всех сил зажимается, до хруста в костяшках крепко держа края приподнятых до коленных чашечек штанин, стараясь контролировать себя от макушки и до самых кончиков пальцев так, чтобы его коленки не тряслись; было бы крайне позорно, если бы Ана увидел. Но они трясутся, и он это видит. Не в момент соприкосновения тоненькой кисточки об пупырчатую от мурашек кожу — а в миг, когда брюнет, сидящий напротив, чуть пучит щеки. Как выясняется секундой позже, чтобы подуть на шипящие в мази ранки. Сону вздрагивает от потока прохладного воздуха и непосредственной близости чужих губ к выпирающим косточкам. Так и хочется протянуть руку к своему лицу и закрыть себе рот, чтобы случайно не сболтнуть лишнего. Ким толком-то и не знает, что должен говорить и как реагировать, пока тело слабо поддаётся контролю, включая его вздёрнутые плечи, что будто бы откуда-то сверху тянут за ниточки — к себе, вверх. Стоило бы усмирить себя и успокоить дополнительно, потому что ничего не происходит — командующий, как бы близко к нему ни находился, сам сохраняет расстояние и ни в коем случае не касается кожей без спроса, уважая неприкосновенность шатена, пусть знает, что ему ничего не будет от её нарушения, а Сону… Не может найти себе места. Потому что он мог бы разрешить?.. И никакого подтекста нет — всё на поверхности без подмены. У Пака нет совершенно никаких дурных намерений, либо же замыслов с двойным дном. Посмотреть на него ещё раз, переступая через себя и с опаской опуская глаза в страхе наткнуться на вторые карие — достаточно, чтобы в это поверить. Головорез из пустыни парадоксально кажется Сону самым безопасным человеком на всех когда либо исхоженных его ногами землях. И почему от этого осознания что-то так сильно колышется в некогда пустой груди? Однако для людей пустыни такая забота о своём ближнем совершенно нормальна, и Сону — никак не выбивающийся из общего потока окружающих полководца людей. И Ана для него тоже. Не особенный. Стоит помнить об этом. У них свои обычая и взгляды на мир, да, они другие. Пак просто добр, и раз уж сложилось так, то ко всем, а не к одному несчастному мальчику из деревни лисиц. Именно так Сону себя успокаивает, прося не думать о неправильном и не верить в то же. То, что он делает, когда придерживает ногу, чтобы наложить на неё тонкие бинты — нормально, а потому не стоит остро реагировать. Не стоит специально контролировать дыхание и позориться, заставляя другого человека поверить в то, что ты глупец, и понял что-то неправильно. Сону, помня о своём прошлом, привык к тому, что к нему могут касаться, только чтобы раздеть, но если на протяжении последних лет у других не было такой возможности в виду крепчающей силы смерти, то у командира среди всех людей появляется шанс делать, что вздумается… И вместо того, чтобы им воспользоваться, он напротив — одевает мальчишку. Закончив с острыми худощавыми коленями, анаханец, не забыв стянуть часть собранной ткани штанин вниз, чтобы снова спрятать под ней чужую кожу — не спешит подниматься с пола, а лишь протягивает свою ладонь вперёд, вызывая у Сону просто гору негодования и, как минимум, непонимания. В немой паузе и наглом пересчёте родинок на лице выжидающе глядящего на него командующего, Сону сбивается на: — Простите? Третьей, у переносицы. Интересно, как она ощущается под пальцами, если прикоснуться? Ткнуть, как пальцем в небо. В Ёнине такой жест, как протянутая ладонь, мог бы восприниматься, как приглашение на какой-нибудь бал, но что имеет в виду он? Вот она какая — разность культур и понимание того, что ничего в чужой ты не смыслишь, трактую мельчайшие знаки неправильно. Сону вовремя вспоминает, что командующий может быть не особо разговорчив ещё и потому, что всеобщий даётся ему с трудом. Похоже, всё-таки придётся учить анаханский самому. — Разве у тебя не были красные костяшки? — похоже, Пак безмолвно потребовал дать обработать ещё и руки, а Сону по полной отморозился. — Я видел. Вот оно что. — Я лекарь… Поэтому смогу справиться сам, — или же в очередной раз решил показать, что нашёл себя не на помойке и не в сломанной шкатулке, чтобы постоянно помогать ему, как отлетевшей фигурке — танцевать под музыку. Не нужны ему ничьи подачки. — Здесь ты не лекарь, а пленник, — без тени злобы возвращает его в реальность брюнет, так и продолжая сидеть на коленях перед ним. Вообще трудновато выглядеть устрашающим, когда сам поставил себя на пару уровней ниже, хотя запоздало до Кима доходит, что на пол перед ним командующий сел не просто так. Он, ещё раньше заметивший волнение Сону от отсутствия разграничивающей их тела решётки, сделал это, чтобы младший не чувствовал себя уязвимо — уязвив перед ним сам себя. Мелочь, но не для кого-то уровня полководца. Астроном, заменивший отца, всегда говорил Паку быть человеком «простым», но не «простеньким». А потому, сколько бы запутанными ни были тропы, ведущие к его тернистой душе, брюнет никогда не отличался тщеславием или возвышением себя над другими, хотя это было нормального для королей и полководцев — ощущать себя над кем-то. У него всегда было достаточно влияния, которым он пользовался только в случае крайней необходимости. Сону нервно сглатывает, не зная, куда себя деть, и в конце концов протягивает руку. На что мужчина, взяв за ладонь без напора, чуть шире расставляет пальцы, чтобы нанести какую-то смесь той самой тонкой кисточкой — на каждый. Словно на холст, используя как картину — звёздное полотно — сначала коленки, а затем и косточки на руках. Закрашивает покраснения светлой мазью, которая ложится на подсохшую кровяную корку, как новый слой здоровой кожи. Сону изо всех сил старается не сравнивать размер их ладоней в этом процессе, но то плохо получается, когда Пак буквально держит его своими. Анаханские такие большие, с морями немного вздутых, видимо, после тренировок и недостатка сна, венок. Стало ли бы возможным по ним плыть и не утонуть, не запутаться в поворотах и переплетениях, где синий уходит в фиолетовый? А как бы ощущалась своя ладонь в его ладнони? Сону уже доводилось испытать, каково это. Накрыла бы, спрятав под собой полностью, именно анаханская. Лекарь помнит, как пытался убить его, выставив поединок на сжатых ладонях за любопытство, а не повод прикоснуться волной смерти. Смог ли бы он поступить так снова сейчас, если бы не знал, что это не сработает? Сону хотелось бы ответить, что да. Пак накрывает обработанные мазью ранки слоем тонкой белой ткани. Ким, кажется, видел такую на пальцах некоторых здешних воинов, и больше всего таких встречалось на полигонах, среди лучников; скорее всего, её использовали от ожогов. На Киме всё равно заживает быстрее, чем на обычных людях, регенерация — одна из привилегий силы, но вряд ли старшего это волнует. Он перебирает все по одному, начиная от большого и заканчивая мизинцем. Либо он не знает о привилегиях мальчика, либо привык относиться к нему, как к такому же человеку, и так, признаться, даже лучше. — Под палящим солнцем раны очень плохо себя ведут, — объясняет Пак, догадываясь, о чём размышляет Сону, — поэтому их нельзя оставлять открытыми. Даже если ты лекарь, то им ты был в Ёнине. А здесь, с сухостью и особенностями климата Анахана — всё работает по-другому. Боюсь, в будущем знания Эсэ тебе не пригодятся. — В будущем? В насколько далёком, интересно? Потому что анаханец, ничуть не шевеля своими густыми бровями, как могло бы происходить в намёке на шутку, говорит так, будто у них впереди вся жизнь. И никакого ответа не следует. Неужели у Ана на Сону более долгоиграющие планы, чем он мог себе это представить? — Я… Ни с кем не дрался, — глядя на свои руки и руки того, кто их ненавязчиво держит (продолжая вызывать противоречащие друг другу волнение и покой), зачем-то начинает оправдываться Сону. Он же видит, каким сосредоточенным выглядит анаханец, когда доделывает ему указательный, обводя каждый палец и перебинтовывая. Боится, что полководец о нём подумает. Наверное, он обратил внимание на разбитые костяшки с подсохший сукровицей ещё пока держал Сону на руках, но тогда не решился ничего ему сказать — не желая спугнуть. Сколько ещё у него из неозвученного? Что происходит у него в голове сейчас, интересно? Сону себе не может представить. Разве это не тот человек, который ведёт за собой целое войско великих воинов, не тот, кого слушаются и с замиранием сердца внимают его словам граждане Анахи? Разве не тот, кого остерегаются враги? Что Сону такого сделал, чтобы перед ним без зазрения гордости Пак опускался на несколько уровней ниже, чтобы сидел вот так? — Знаю, — спустя недолгую паузу произносит командующий. — Лучше скажи мне, зачем было так колотить по дверям, будто тебе кто-то откроет? — В-вы…— заметно ёрзает Ким, ведь до сих пор ему неизвестно, сколько Пак успел застать в Ёнине прежде, чем его похитить; — вы всё видели?.. Однако одно ясно точно — он оказался на месте вовремя. — Немного подсмотрел краем глаза, — отрицать не приходится. — Больше так не делай и побереги свои руки. Хотя здесь тебе так себя чувствовать и пытаться до кого-то достучаться, надеюсь, не придётся. Ты можешь сразу заходить в покои ко мне. «На самом деле я рад, что вы пришли за мной», — Сону не скажет, потому что не может признаться в этом даже себе. А стоило поблагодарить за спасение и всю его доброту, не требующую наград или платы взамен… — И в случае, — отпустив пальчики Сону, — если будут какие-то проблемы — скажи, что ты человек, стоящий за Аном, и к тебе никто не полезет. И чуть что… Сразу зови меня, — и на всякий случай сверяется с ним взглядом. — Понял? Ты пленник, и не можешь идти, куда тебе вздумается и когда тебе захочется, но мои пленники не сидят в темницах и не едят с одной с собаками миски. Относится ли это ко всем или только к Сону? По меркам Ёнина Ким в Анахане — гость, пусть и без права выбора. Так ещё и может получить защиту от худшего врага Хисына… Странное чувство. Но не заканчивается одними противоречиями. Здесь не бывает зимы, но, даже стоя на расстоянии, Сону чувствует чужую освежающую, а не обжигающую, прохладу, — в Анахане это кажется лучшим комплиментом для чьего-то существования. И пока Ким — теплые лучи, брюнет перед ним — ледяная корка, приложив на рану которую наконец чувствуешь успокоение. Сону слабо шевелит пальцами, как будто не мог делать этого прежде. — Я отправил письмо твоему королю, — всего лишь одной фразой нарушает Пак полную идиллию, что царила в голове Кима. — Письмо? Что за письмо? — Ничего особенного. В нём я лишь говорю, что ты у меня. «Чего вы добиваетесь», — так и норовит спросить напрямую, позволив себе грубость, но всё никак не решается озвучить, пока Ана не говорит сам: — Он должен знать правду, — и, недолго помолчав, признаётся, — и делать так, как я ему велю. Сону знает, что неправильно реагировать на это подобным образом, но не может избавиться от мысли, связанной с некой расстроенностью. Всё же она вдруг вылетает изо рта, как птичка из клетки, в которой её усадили, но так и не удосужились закрыть снаружи: — Так вот, почему вы меня похитили… Не для того, чтобы спасти. Пак, задирая голову и вместе с тем поднимая нечитаемые, но и отнюдь не пустые глаза, чуть приободряется, услышав это, потому как: — Всё немного не так. Причин много, но то, почему я смог позволить себе забрать тебя, заключается в первую очередь в том, что ваш король первым перешёл черту. Полководец Анахана действительно действовал от головы, а не только от жалости к чужим страданиям (или же применил её только в момент, когда пытался объяснить свой поступок, уже перекинув тельце Сону через плечо, пока преодолевал границу), но одно второе не исключает. — Переступил черту?.. — не до конца понимает Сону. Он всё ещё не может поверить в то, что его украли. То есть… Что именно его, а не какого-то другого человека! Неужели больше не было важных людей во дворце? Или это так, приятное с полезным — похищение по старой дружбе? И анаханец выбрал самого симпатичного в своих глазах человека? — Он держит подле себя моего приближённого, который был важен и нужен мне в Анахане, — наотмашь бьёт мужчина. Ах, Сону не задумывался о таком варианте ранее, а именно он мог бы многое объяснить. Мальчик выдыхает болезненно застолбившийся в лёгких воздух, а тело будто бы обмякает, пускай всё ещё держится на прежнем месте и не производит попыток выразить свои чувства. Однако какая же, всё-таки, жалость и разочарование. Командующий похитил его, как пешку, которая была стратегически важна Хисыну настолько же, насколько Ану был важен тот, второй. Пусть Сону только не говорит, что правда поверил, мол, анаханец мог сделать это только ради него, а не своих людей и интересов. Не стоило заблуждаться, а то, что показал себя неблагодарным и немного заносчивым, пусть и пугливым — к лучшему. Ану не стоит думать, что Сону так легко к нему привяжется, потому что такого не будет. Теперь он официально пленник, а не относительно знакомый, узнанный в диалогах через решётку. Интересно только, кто тот второй, о ком говорил Пак, такой — и кем ему приходился? А их отношения — того похищенного другой стороной пленника — были такие же спорные, как у Сону с Хисыном? Судя по тому, как командующий о нём отзывается — навряд ли. Скорее они были многим теплее. И отчего-то становится и завидно, и ревностно, и немного обидно, и как-то несправедливо, и ключие под рёбрами, пускай совершенно безосновательно, и ещё много «и». — На самом деле, я думал похитить тебя ещё когда находился в ёнинской темнице, — зачем-то уточняет Пак, заметно перебарщивать с честностью; просто хотелось сказать Киму о том, о чём не смог тогда, до побега из Ёнина. «Хочу забрать тебя с собой», — с этого всё и началось; а закончиться не смогло. Так звучала самая первая мысль, положившая начало всем остальным. Мысль «увезти ли его в места получше и окружить ли людьми и заботой?», — секундная слабость, от которой Пак, вспомнив об ответственности, что ждала его в Анахане, с горечью отказался. Он не будет уточнять, что такими размышлениями, примеряя варианты, подумывал и убить Кима, когда только высвободился и поймал лекаря первым после прибитого стражника, закрыв ему рот — тогда тоже были идеальные условия и удобства, чтобы это сделать. Но Ана не смог. Понял, что не сможет, когда заглянул Киму в глаза на настолько близком расстоянии и увидел… То, чего было достаточно, чтобы никогда не дрожащая рука дрогнула. — Почему тогда не сделали этого раньше? И довели всё до крайности?.. — Смысл обсуждать что-то такое, если не можешь обещать осуществить? Или ты хотел, чтобы я предупредил тебя о своём возвращении и в итоге не пришёл? Сону в удивлении приоткрывает уста: всё это время он, получается, общался с пленником, у которого были подобные думы, нося за собой риск отправиться черти знает куда вместе с ним? Ну и что, что всё всё равно этим закончилось? Так обернулось в момент, — Ана пришёл снова — когда Сону больше всего в этом нуждался, но знать, что он подумывал сделать это ещё прежде… Лекарь ходил с этим человеком по лабиринтам под дворцом, наедине, пытаясь вывести его наружу! И прятался от стражников, не представляя, какой опасности всё то время себя подвергал. Всех подробностей Киму лучше не иметь в виду. — Но разве имел право? — звучит скорее риторически; раз рамки правильного и не очень Пак расставляет самостоятельно. — Оно появилось уже потом. — Но как вы пробрались в страну, преодолев стены?.. — Так же, как их с тобой преодолели мы, когда ты меня проводил. — Вы… Вы не могли! — А почему нет? Сону, похоже, почувствовав себя чуть увереннее оттого, что смотрит сверху вниз, а полководец задирает голову, сейчас взорвётся от злости, — но разве всё должно было сработать так, что Пак стёр бы себе память и сделал вид, что дороги, приведшей его обратно к Сону, а не к тому, за чем он туда шёл — нет? Иронично, уму непостижимо — если бы парень не подсказал ему выход через границу, а Ана сбежал своими силами или не сделал этого вовсе, то всего этого могло бы и не быть! А Ким лежал бы где-то в тёмном коридоре мёртвым. Ну да, как будто так было бы для всех лучше. Так может, всё-таки, всё не зря — и жалеть не о чем? Сону не может делать выводы заранее, потому как пока ещё не способен себе представить, к чему всё это приведёт: к лучшему это сложилось или же стало началом конца истории Двуречия. Если брать в пример неизвестную реакцию на свою пропажу того же Хисына, Киму в миг хочется не думать о наступлении следующего дня. Где именно он закончит трупом в земле и велика ли будет разница, если за Сону в итоге придёт некто с косой? Будущее в миг становится совершенно непредсказуемо, особенно на фоне того, что при том же добровольном побеге из Ёнина Ким мог примерно очертить свои грядущие дни, проведённые в скитаниях. А здесь не может. Не слишком оптимистично, да? Почему-то из Анахана не спешит сбегать, чувствуя, словно Ана любой носитель косы сторонится, учитывая, что и дар на нём не работает; так может, под его крылом будет безопаснее? — Нет, правда. А что такого? Спрашивает, что в этом такого? Да он, наверное, шутит. Лекарь был прав в том, что Пак по-прежнему анаханец и всегда будет действовать в интересах своей страны и не видеть в этом ничего плохого или неправильного. — Да ничего. Сону умолкает, смотря на командующего глазами не до конца понимающего устройство жизни человека — в попытке ни то похвалить себя, ни то наругать за решения прошлого — не знает, что на это сказать. Да Ким понятия не имеет, насколько же всё хорошо сложилось, учитывая, что на родине его обвиняют в государственной измене, а похищение фактически защищает его от казни. Полный набор. Он бы там и дня не протянул: даже если бы выжил в коридоре в день коронации — склеил бы ласты сразу на следующий, во время вроде как удачной попытки переворота. К тому же, Ана не злобный и не тщеславный, а справедливый и сострадательный — одел его в хорошую, дорогую одежду, пообещал обеспечить безопасность, пустив под своё крыло, обработал ему раны собственноручно, когда мог сплавить Сону какой-нибудь прислуге или же вообще махнуть рукой на его состояние… Не ловить над полом, в конце концов; даже если просто «тренировал свою воинскую реакцию». — Когда вы планируете возвращать меня? — и как после всей этой доброты Сону может интересовать только что-то такое? Глупый мальчишка, чей рот никогда не озвучивает то, о чём думает голова. — До войны вряд ли получится. — Войны?! — возникает Сону, повышая тон. — Вы собрались развязывать войну?! — Не я, а ваш правитель, — окончательно лишается эмоций мужчина, теперь ему точно не до шуток. — Слышал, что он объявил Ёнин империей. А это очень плохой знак. — Почему?.. Ким не может представить теперь не только то, чтобы в пожарах исчезли зелёные склоны Эсэ, но и тот город, в котором он находится теперь. Потому что Пак Сон молчать на такие выпады не станет и додаст чем-то в ответ — сожженный по обе стороны Матэ тому пример, пускай Сону там не присутствовал лично, убереженный Хисыном. — Потому что империей может быть только Анахан. Иногда лекарь забывает о том, что перед ним сидит варвар — и очень жаль. Следовало бы помнить и напоминать себе при каждом удобном случае, но со встряской и возвращением Сону в реальность полководец и сам отлично справляется. Имперские замашки иногда работают не хуже отрезвляющих пощёчин, пускай Пак пальцем к Сону не коснулся. Лучше бы просто молча бросил в тюрьму. — Вы хотя бы представляете, о чем говорите?! От войны погибнут сотни невинных людей! Как же это напоминает Паку Джэюна… Правда, признаться, разница в них на лицо — священник никогда не доказывает ничего столь рьяно, как лекарь, не рвёт на себе рубаху и не пытается выпучить свою гордость. Но они и не обязаны быть одинаковыми. Пак не на стороне войны и он помнит о своём обещании священнику, но думать о будущем лучше, чем оно видится, тоже не желает. — Я-то как раз понимаю, и сам не хочу этого, но ваш король однажды не оставит нам выбора — в таком случае сидеть в углу мы не станем. Ты будешь свободен и волен идти, куда угодно, когда одержу победу над Ёнином, если тебя интересует примерно обозримое будущее. — Не когда, а если, — всего лишь одной фразой поправляет его Сону, задрав подбородок, когда встаёт — почти одновременно с ним встаёт с колен и анаханец, сначала вытягиваясь глаза в глаза, но затем мигом превращаясь тенью на кимовом лице, когда смотрит сверху вниз. Сону держится до последнего на этот раз. Пак лишь хмыкает. — Ты, как военный лекарь, многое видел. Но хочешь, я покажу тебе изнанку? То, как всё выглядит в наших глазах? — Хочу, — смело стоит на своём Ким. — Показывайте всё, что захотите. — Тогда походишь со мной по некоторым местам, где встречаются жизнь со смертью. Может твоё мнение и изменится. — Может, — хмурится Ким. Несмотря на упёртость Сону, Пак со своим странным печальным взглядом всегда продолжает его слушать. Ким, наверное, никогда не поймёт, откуда мелькают тщательно спрятанные, но всё равно прорывающиеся наружу корни тоски в его глазах, если пока ещё никто не умер и никому не сделал больно. Поэтому проще назвать всё это именно странным, лишь изредка задумываясь «в чём же ты виноват, что скрываешь?». А затем Ана лениво ложится на кафельный пол перед балконом, забывая о коврах в помещении, и просто подпирает щёку согнутой в локте рукой. Продолжает смотреть на Сону как-то выжидающе, не спеша прогонять из своих покоев за его неугодность. — Что вы делаете? — искренне не понимает белая лисица, что творит сотканный из чёрной материи головорез. Как будто хищник, надев на себя шкуру кролика, притворяется мёртвым, упав. Хотя его грудь продолжает вздыматься, а размеренное дыхание доносится до ушей лекаря. И когда время взяло в моду замирать? Или же это так влияет долгий в Анахане световой день? Его чёрные волосы живописно рассыпаются по светлому кафелю, ещё сильнее подчёркивается изящная линия челюсти. Сону остаётся только созерцать. И почему Пак так просто ложится на пол, ничем не брезгуя, словно это — часть обыденности? Смотрит в зеркало поодаль из-под полуприкрытых ресниц, чтобы взглянуть на Кима более конкретно и серьезно. Разве Ана не боится наткнуться на каких-нибудь ползучих гадов, которых по наблюдениям Сону — достаточно во дворце? Или же таким образом выражает полное принятие всего, что видит? Густые пряди волос, такие же прекрасно сочетающиеся брови — это Сону смотрит на картину, или же она на него? Сону никогда не поймёт, как покой может ассоциироваться с человеком настолько. Как можно заражать им подобным образом? — Охлаждаюсь, — спокойно молвит ему Пак, словно отпускает в чистые холодные плитки всё накопленное напряжение. — И тебе советую, если не хочешь рухнуть от перегрева. — Вы злитесь? — Нет. А есть на что? — Просто спрашиваю. — Терпеть жару нелегко даже для коренных жителей. Здесь, знаешь ли, так каждый день. Что ж, пол и правда холоднее кровати. — Поэтому на улицу лучше выходить ночью? — Верно. — И часто вы лежите на полу? — Да. Я так ещё и отдыхаю. Может быть, с пристрастием валяться на полу, в ёнинской темнице ему не было так уж плохо. Сону никогда не поймёт, почему столь простой по поведению человек кажется ему самым сложным в мире механизмом, но таким его делает как минимум взгляд. Ким сам продолжает смотреть неотрывно, видя, что командир не сводит глаз с него, но в то же время ничего не ждёт. Хочет что-то сказать или сделать? Или ему достаточно и того, что уже есть между ними? А есть ли что-то?.. Сону не ложится на пол рядом. Но, немного подумав, садится туда, сложив свои колени так, чтобы их можно было самостоятельно обнять, точно собрав себя в кучу. И снова проговорить до самого заката, пока небо не усыпят звёзды — незаметно считая те, что остаются на дневном небе и в любое прочее время суток, соревнуясь с самыми яркими. На его лице. Какими бы несхожими в своих целях и взглядах они ни были, их ночные разговоры довольно стремительно возвращаются в прежнее русло, потому как на новом месте Сону плохо спится; а Паку не спится вообще никогда и нигде. Словно став привычкой ещё в Ёнине, когда полководец был их пленным, а теперь и чем-то, с чем невозможно распрощаться — бессонницу и ночные кошмары Сону заменяет на разговоры под открытым небом. С ним.***
Династия Ли всё это время с поразительной уверенностью держалась на шаткой почве, а сейчас встала на грани. Балансирует на лезвии ножа. Хисын был прав, говоря, что болезнь Сона опасна для его правления и благополучия целой страны, но и что отказаться от него не может. Окружившая дворец армия, желающая добраться до Ли, чтобы вытащить его наружу и защитить, тоже не оставалась в тишине. Солдатов, пускай они пока не заняли конкретной позиции, на фоне напущенных протестующими слухов — терзали сомнения и закипающее возмущение:«— Если это правда… Командующий Сон во время своего пребывания на чужбине ходил по кабакам и домам развлечений, где был не прочь провести время с девушками и подхватил какую-то болячку там?»
«— Так ещё и будучи женатым!»«— Командующий развлекался вплоть до серьёзных последствий, когда наши люди мерли на поле боя? Или…»
Этический идеал сексуального самоконтроля среди рядовых мужчин жизненно важен для сохранения мира после боевых действий, — вот, чему их всегда учили, и кто как не командующий должен был подавать пример? Самое главное, что никто точно не знает, где полководец мог подхватить свою заразу: в домах утех или всё-таки в захваченных городах? Для него плохи оба варианта, но второго лучше избегать сильнее. «— Получается, на последней битве командира тоже не было из-за болезни? Только его заместитель!»«— Это не первый раз такое. А сколько ещё битв мы пропустили, чтобы поставить жителей пустыни на место? Как он относится к своим военным обязанностям, коли пропускает три боя из семи?»
«— Он не участвует в боях, потому что развлекается с проститутками, или же потому, что борется с последствиями от того же?»«— Что это за человек во главе нашей армии, который не в состоянии держать свои сексуальные нравы под контролем?! Да как такой может управлять толпами людей и вести их на верную смерть под ножами анаханцев?»
«— Разве он не обещал укреплять армию?!» Уважение перешептывающейся армии ещё не потеряно до конца, но уже здорово пошатнулось. В конце всего командующему, возможно, может грозить казнь — он пытался утаить заболевание, которое влияло на его присутствие на поле боя. Этого хватит. — Подождите немного, я думаю, мы должны дождаться, пока наступит вечер — обычно в это время кожные нарывы обостряются сильнее, — пытается отвлечь стражников Хан, пока кое-кто другой, на удивление никем не замеченный, тихонечко проскальзывает внутрь, всё-таки опережая приезд городского врачевателя. Нужно потянуть время — как можно на дольше оставлять покои с Соном пустыми, скрытыми от глаз. Пока в четырёх стенах не случится настоящее чудо. Ни о чём не подозревающий командующий глядит в потолок, сжимая ладони в кулаки из последних сил — перед глазами всё ходит ходуном, и от пробуждения ещё хуже, чем при падении, произошедшем накануне; прежде, чем его снова уложили в постель. Пак, с трудом приходящий в себя после короткой потери сознания, на полном серьёзе считает, что сегодня — его последний день не только, как полководца, потому как вместе с лишением своего поста Сон готов лишиться целой жизни; в этой упёртости с Хисыном у них нет различий. Жаль, что всё так закончится. Когда-то давно Сон, почувствовав прилив оздоровления, корни которого неизвестны (если учитывать, что мазь ныне сбежавшего лекаря Кима на деле была бесполезной подделкой), — поверил в то, что болезнь отступает. Он собирался позвать немого раба к себе, чтобы разделить с ним радость тем образом, который известен ему лучше всех остальным, поскольку с мнимым выздоровлением ощутил как подьём духа, так и вседозволенность, но. Накануне понял, что всё-таки болен, и ничего не изменилось — пятна вернулись. Поэтому решил воздержаться, чтобы не заражать ещё и его. В конце концов, он обещал Хисыну ни к кому не прикасаться, чтобы не разнести заразу. Теперь же жалеет, что так ни разу ничего не разделил со своей музой — даже мимолётного поцелуя. Но. — Ты пришёл, Янвон-а, — намеренно использует кошачьий иероглиф Пак, когда вместе с едва ли слышным скрипом половиц замечает знакомый цвет волос и силуэт, мелькнувший сбоку. — Какая радость. Словно ёнинская кошка, наплевав на запреты, махнула хвостом и тихонечко проскользнула через приоткрытую дверь, пока из неё выходил кто-то другой. Скрасила своим присутствием окружающую серость. Как его могли впустить, если покои тщательно охраняются? Признаться честно, командующему Ёнина сдаётся, что вошедший в покои раб — лишь часть его галлюцинаций, но этим он благодарен своему рассудку: даже теряя последние крупицы самообладания, помутнение показывает ему приятную картину. На размытом фоне всё чётче прорисовывается юное лицо: шатен останавливается от лежащего на перинах тела в считанных метрах, присаживаясь на край кровати, пока ладонь Пака ещё сильнее сминает и без того помятые простыни. Матрас почти неслышно скрипит под торчащими косточками — раб так исхудал за последнее время… — Пришёл мне помурчать напоследок? А Сон мог бы его накормить, если бы не был в таком состоянии, как сейчас — сам нуждающийся в помощи. Старший, борясь с ознобом, подтягивается на подушке, чтобы рассмотреть Вона лучше, и тратит последние силы на диалог с ним — здорово, что он здесь, потому как никого другого командующий не желал видеть в свои последние минуты; а Вон лучше всякой тишины и пустоты, какими бы желанными они ни были. С трудом Сон тянется к полотну штор, и Чонвон, сообразив, помогает ему целиком закрыть кровать лёгкими, но не прозрачными тканями. И огороженными не только стенами, остаться только вдвоём, пока Хан снаружи будет бороться за каждую минуту; стражники рано или поздно почуют неладное. Вон согласно кивает, ничего не отрицая, но и не открывая рот лишний раз. То, что Сон с кем-то разговаривает в пустых покоях — данность, ведь жар частенько вызывает бредни, а вот лишнему голосу из покоев доноситься не стоит. Кто знает, может, командующий так прощается с любимыми, которые не присутствуют ни в покоях, ни в мире? Вместо того, чтобы подольше рассмотреть ныне личного слугу или потрогать его, стараясь запомнить изгибы тела, которые не судьба вылепить от начала и до конца, Пак зачем-то произносит мало ожидаемое: — На самом деле, я не плохой человек. Серьёзно?.. И это то, что он хочет сказать на закате своей военной карьеры? На задверье жизни? Человек, который только подогревал грязные сплетни о самом себе и был не против их распространения, согласный выглядеть плохим в глазах окружающих — впервые на памяти Вона оправдывается. А, что самое главное, вовсе не перед дворцом или теми людьми, которые его в чём-то обвиняли, не перед женой, королём или не сослуживцами, а. Перед «немым» рабом, словно Сона по-настоящему интересует только его мнение. Как и то, как он запомнится мальчишке перед своим падением. Коли ему сулит пробить дно, на котором он находился. Но вместо того, чтобы успокаивать, матиец почти неслышно шепчет только реалистичное: — Разве в такое можно верить на слово? — так, чтобы было возможно прочитать по губам, он говорит то же, что и все остальные. Сон чуть расстроенно улыбается — не плакать же ему над тем, что даже Вон ему не верит. Или же это он так даёт шанс объяснить всё подробнее? — Я знаю, что ты слышал много дворцовых легенд от служанок, в том числе с моим участием, — поворачивает голову мужчина, чувствуя себя, как на иглах, и Вон протягивает руку, чтобы поправить прохладную повязку от лихорадки, что лежит у него на лбу (позволили положить только после обморока, чтобы привести в себя), — они боятся меня и скрываются, как могут. Избегают. Но это не значит, что я не слышу и не вижу того, о чём они постоянно шепчутся. Но не волнуйся, — Пак будто специально пытается держаться на расстоянии, не протягивая к Вону руки в моменты, когда впервые пытается быть чуточку искреннее, чем обычно. Ян помнит про легенду с изнасилованной рабыней, которая сбросилась с крепости ёнинского дворца, и её вырезанным языком, но что командующий пытается ему передать? После недолгой паузы Пак как будто говорит вместо Чонвона, который снова уходит в свою привычку — молчать, как немой.«Куда девались все служанки и откуда вообще слухи, коли не бывает ничего беспочвенного?» — и как это может сыграть на стороне слов Пака про то, что он не плохой человек, если это он поспособствовал их исчезновению?
— Та нашумевшая девушка — не выдумана, и ей правда вырвали язык. Я и другие люди. За то, что была подосланной и в последствие могла многое рассказать, если бы её оставили молвящей. Мы не убили её, когда могли — но и всё остальное было сделано в целях защитить дворец. Став немой, она сама решила наложить на себя руки, потому что ей не поздоровилось бы и во дворце, и в том месте, из которого пришла. Вот юная кровь и предалась каньону. Поверь, таких, как та служанка, было много, но не все справлялись с собой сами — приходилось им помогать и способствовать пропаже, никому об этом не говоря. Чонвон не спешит перебивать или хоть как-то реагировать. Только поглядывает на мужчину, сидя на краешке кровати. Понимая, что времени у них остаётся мало. Именно поэтому по словам Сатхи «от прежнего наполнения дворца ничего не осталось»: — Таким образом мы в тихую избавлялись от изменщиков и предателей, а их было достаточно. К чему создавать волнения во дворце, когда можно оставить всё на уровне додумок, провернуть по-тихому? Нельзя было спугнуть оставшихся отступников. Их надо было выслать прочь. «Потому что период самый скользкий и сомнительный — в те короткие времена восхода Ли Хисына на престол может случиться всё, что угодно. Вплоть до государственного переворота», — да, так и есть. Поэтому Хисын сделал всё ещё задолго до, только чтобы постепенно и незаметно сменить наполнение дворца, начиная от рабов и продолжая советниками со стороны знакомых Пак Сона. Лишь бы везде, включая армию, стояли свои люди. Пока его отец ещё был жив — чужими руками (командующего Пака или прочих доверенных лиц) расчищал себе место и ставил на опустевшие новых, которые могли бы быть ему вернее предыдущих. И Хисын редко перебирал, меняя всех подряд: большая часть рабов и слуг была обновлённой к моменту его коронации. Но зачищал — не значит убивал, ибо многие из исчезнувших служанок могли быть не виновны и безвредны. По сей причине пропавших не казнили, а тайно ссылали на рудники, сделав вид, что они «бесследно» исчезли. Так многие и «пропадали» в ночи, одна за другой. Оттуда дворцовые легенды. Сон отнимал жизни, но не убил ни одной невинной девушки, а просто все так подстроил, чтобы списать лишних и обновить наполнение дворца по приказу Хисына; как видит теперь, обнулить всё до бела так и не удалось, но ничего страшного. Всех крыс не вытравишь. — Порой очень сложно понять, где свой человек, а где тот, который таковым только притворяется.Да, Вон?
»…Чтобы на жалкое мгновение всплыть на поверхность вновь. Но никогда, слышите?
Никто не вынурнуть из этой воды с головой».
Важно не то, падал ты или нет — а то, как ты поднялся? Но всё это время Пак ни разу не позволил себе встать, будто затаптываясь ещё дальше. Как один из тех людей, которые на каждый лживый слух о себе многозначительно искривляют губы, будто в довольстве говоря «и что теперь?»; вместо того, чтобы опровергать. Сон никогда не был занят очисткой своего имени. А теперь для этого стало слишком поздно — вряд ли что-то поможет в рамках одного единственного слушателя, который заделался Вон. Станет ли его достаточно, чтобы секрет не ушёл в могилу вместе с Паком? Пак Сон — это по-прежнему Пак Сон, для того, чтобы было можно отправиться прямиком в Ад; Вон помнит, что он творил на острове. Но ничего, даже если бы помимо этих знаний все беды во дворце были взвалены на его плечи по-честному. Ничего. Ему нет нужды пытаться очистить своё имя, даже если Сон всего лишь стремится к тому, чтобы стало легче ему самому, а не Вону, — чтобы он хотя бы раз посетил его могилу после смерти от заразы. Остаются верными не только хорошим, здоровым, идеальным. Остаются верными и хромым, и косым. Остаются верными злым и мелочным. Жестоким и бесчеловечным. Остаются. Потому что верность — это не то, что способно видоизменяться под давлением обстоятельств. На то так и называется.Это — не вся правда.
Пока протирает его лоб и скулы, Чонвон сжимает промокшую от пота ткань чуть крепче прежде, чем слышит: — Мне не хотелось, чтобы об этом кто-то знал, но ещё больше я не хочу, чтобы заблуждался ты. Это не я заразил свою жену. А она меня.
