ventosae molae

Сон скребётся по векам, как что-то острое, ранящее своей красотой. Солнечный день, когда на небе ни единого облачка. Смуглая кожа под открытым небом, темные вулканические камни, блеск воды и босые ноги, что, с размаху, в неё заныривают. Куча морской пены и маленьких небольно кусающихся рыбок, которые приплывают так же быстро, как дают заднюю, пугаясь человеческого шевеления. Шум моря, временами перебивающий громкий смех, и руки, поддерживающие края длинной золотистой туники, чтобы та не намокла. Слегка вьющиеся волосы, доходящие чуть ли не до пояса; длинные и такого же цвета в осень, как у самого Вона. Браслеты и ракушки из цветных камней, повязанные на щиколотках и запястьях. Одна из таких рук с завязанными на запястьях полупрозрачными салатовыми и бирюзовыми браслетами поднимается повыше, чтобы указать на стоящего поодаль парня. — Эй! Вон, почему ты ещё стоишь на берегу и не идёшь к нам? — хоть он чувствует себя так, будто находится на суше, ещё ни разу не зашедший за полосу моря, голос раздаётся будто за толщей глубины: приглушенно, и почти не долетает до адресата. Разве может он продолжать стоять неподвижно, раз его так активно зовут к себе? Босые ноги срываются с места. Бежать на мелководье, чувствуя, как встречные волны ударяются о щиколотки, на удивление легко. Всё в сиянии утра и их улыбках придают сил и большего упорства добраться до голоса поскорее, чтобы он и его обладатели, наконец, оказались в шаговой доступности. — Вон-а! Замахиваться ногой, чтобы поднять в воздух ещё больше брызгов и всё-таки намочить друг друга, превращая игры чуть ли не в шутливую драку. Частичная слепота мешает разглядеть детали уже известной картины лучше, позволяя бликам на воде завладеть реальностью, но Вон знает, что точно видел её не единожды. Девушка смеётся, забавляясь в воде с младшей сестрой, а затем улыбка во все тридцать два чуть спадает с её лица, становясь спокойнее, когда она видит брата. Снова поворачиваясь к стоящему на берегу парню, который, как к ним ни бежал, а всё равно особо не продвинулся, девушка кричит чуть громче: — Ты меня слышишь? Вон делает шаг вперёд снова, но, в отличие от сестёр, отныне не поддерживает свою одежду, из-за чего та сразу же намокает, почти касавшаяся пяток. От влаги светлые цвета темнеют, пока ткань плывет по воде, стоит только ему зайти до колен. Прохладно. Мурашки по коже.

«Хочу увидеть тебя снова»

Женский голос, продолжая расходиться повторяющимися фразами, становится частью очередного сна, полного счастья и света. В самом центре прозрачной пенистой воды, Вон, позабывший о всех недавних событиях, с покоем на душе замирает, глядя на двух сестёр, которые отошли слишком далеко от берега — в сторону бескрайнего моря. Это он всё это время не мог их достичь, или же они постоянно от него отходили, кликая за собой, но как следует не задерживаясь, чтобы подождать? Вовремя вспоминая про брата, старшая из девушек, будучи гораздо выше ростом, чем младшая — оборачивается и поднимает руку к небу, ярко улыбаясь, пока зовёт за собой. — Вон, приди в себя! Скорее просыпайся! Вон! Сбитый с ног усталостью парень морщит лицо, пытаясь понять, почему его плечи так сильно трясутся. Как оказывается в итоге — их сжимают по-настоящему. Он ворочится и скукоживается, мнёт простыни своим измученным без отдыха телом. И, когда картинка снова переключается на сон, стоявшая в воде возле Вонхи Вонён, поняв, что ей не дозваться до брата, умолкает, медленно опуская руку. И лицо её становится понимающе печальным, но не осуждающим. «Значит, ты не придёшь». — Подожди меня, Вонён! Подожди! — кричит ей вслед парень и пытается бежать по воде, но его ноги застывают во влажном песке, когда морской бриз и приятная волна уходит с отливом, больше не ощущаясь на коже. Последняя оставшаяся на щиколотках пена медленно иссякает, высыхая и испаряясь, как рассветная дымка. «Тогда увидимся позже, братик» На суше без них дышится ещё сложнее, чем под водой. — Вон! — наконец, открыв глаза, он видит перед собой Ынчэ. Сейчас, наверное, не прошло и половины ночи, когда Ян получил редкий шанс, наконец, нормально поспать, забегавшийся во время коронации. Но почему девушка находится в его комнате, так ещё и будит? Не то чтобы Вон был полон какого-то недовольства, но, сдаётся ему, именно это и испытывает: разве он так много просил, желая проспать с середины ночи до рассвета? Разве это — не то, что он заслужил, трудясь день и ночь? Ушедший сон вспоминается быстро, ничем не стираемый, и Вону безумно сложно вслушаться в то, что причитает над ухом Ынчэ, по-прежнему крепко сжимая его за плечи и чуть ли не тряся, хотя парень уже проснулся. Оставаясь на своей волне, парень больше напоминает глухого, чем немого. «Лучше бы мне приснился кошмар», — думается рабу, когда он чувствует, что нет ничего хуже, чем счастливые лица сестёр, которые он больше никогда не увидит наяву. Но кошмару нет нужды сниться. Раз он уже происходит. Придя в себя лишь отчасти, «немой» едва ли сдерживается, чтобы не спросить, что случилось, потеряв контроль над собой спросонья, но, к счастью, разбудившая его Ынчэ опережает любые ошибки одним единственным: — Дворец захватила запасная часть армии. Что? Вон приподнимается на локтях, когда Ынчэ его отпускает, чтобы заглянуть ей в глаза с самым большим вопросом из существующих. Комната так и остаётся погружена во тьму, из источников света имея лишь маленькой зазор — проливающийся отблеск от факелов, виднеющейся в зазоре приоткрытой двери, которую Ынчэ за собой не заперла, потому как в любом случае планировала не засиживаться в этой комнате, забрав с собой Вона и уйдя прочь. — Они… Они арестовали командующего Пак Сона. Я пришла к тебе в первую очередь, потому что мне больше некому доверять, — поджимает губы Ынчэ. — Думаю, нам нужно где-нибудь спрятаться, поскольку они собирают всех слуг в общем зале, а оказавшись там единожды, никуда мы больше не денемся. Чэвон и Юнджин уже вытащили из комнат, а значит, нам нельзя оставаться в этом корпусе. Или они придут и за нами тоже. Часть воинов, что были против нового короля, собираются отобрать власть Ли Хисына себе, — всё, что нужно знать. Ынчэ поднимается с края кровати и спешит к выходу, когда за руку её хватает уже сам Вон, останавливая. Она девушка смышлённая и знает, откуда в ушах немого раба появились дорогие золотые серёжки, а потому, когда Вон не находит ничего лучше идеи указать на них с молчаливым вопросом, служанка догадывается, что раб спрашивает о том, кому служит больше, чем остальным.

«Что с командующим Пак Соном?»

— Лекарь Ким бесследно исчез, и один из членов совета посчитал, что он сбежал, потому что участвовал в сговоре с нашим командующим и… Покрывал его ложь… Поэтому командующий Пак Сон — на сегодняшний день крайний, и за ним в небытие может уйти весь дворец, включая короля.

***

несколько часов назад, незадолго до начала переполоха во дворце.

Молодой человек скоро прирастёт к зеркальной поверхности — настолько неотрывно продолжает рассматривать бинт, пропитанный кровью, пока находится в своих покоях совсем один; тот покоится на его голове с сегодняшней ночи, вот уже битый час. На верхней части тела нет одежды — лекарю постоянно жарко после того удара по затылку, а всё тело будто не может прийти в себя, пока его столь жестоко знобит. Догадывался, но на себе прежде не испытывал, как ощущается нечто похожее на сотрясение — это как вообще надо было приложиться и, главное, чем, если на месте случившегося Хан не нашёл никаких предметов кроме того самого ритуального ножа и себя самого? Огрели кулаком? Какую силу для этого нужно было иметь и, главное, кому? Хан сильно кривит лицо, когда, наклоняясь, видит такую же, как на голове — перевязку на своей руке. Неудачно приземлился на нож, который сам же держал в ладонях — оттого и порезался. — Хан, о Господи! Вставай, быстрее вставай! Размыто помнится, как проснулся посреди тех самых коридоров, в которых запомнил себя в последний раз, и перед собой вместо убитого Ким Сону обнаружил живого Минхо в форме дворцовой охраны, который, склонившись над телом, пытался привести Хана в чувства. Судя по виду привычной темноты за окнами, не прошло много времени — ещё не наступил рассвет, и Ли нашёл его на удивление быстро; быстрее, чем лекарь сумел потерять внушительное количество крови. Хан способен уткнуться только в глаза привратника, полные блеска переживания, и в очередной раз почувствовать себя душераздирающе виноватым, а потому и немного заслуживающим то, что с ним случилось — хотя лекарь даже не уверен до конца, помнит ли и понял ли что-то вообще. Глупо извиняться перед Минхо за то, чего он даже не поймёт, да и… Ничего уже не вернёшь, а пострадавшим в миг становится сам Хан: значит, его и пожалеть можно. Минхо нашёл его здесь уже в таком виде — совсем одного в луже крови, что не принадлежала никому другому: натекала из-под проткнутой ножом руки Хана и из-под разбитой головы. Ли ни секунды не медлил, когда увидел его тело в другой конце коридора — тут же к нему припал, боясь, что уже стало поздно: упал на колени подле него и давай пытаться привести в чувства. Что ж, хотя бы в этом ему повезло. Минхо мог наткнуться на кого угодно, а наткнулся на Хану, словно притянулся к нему манитом. Всё-таки он для лекаря особенный. У Хана, которого стражник держит на руках, положив его голову себе на колени, потому как не спешит рисковать, поднимая того вертикально — продолжает двоиться в глазах, даже когда к нему ненадолго возвращается сознание: он помнит только сильный тупой удар по голове — один, и повторный, когда приземлился на эту же голову, ударившись ею о каменное покрытие сам. Некто не имел цели его убить, раз всё-таки сохранил жизнь, не закончив одним ударом, когда с таким потенциалом размаха вполне себе мог. Но. Кто на него напал, тем самым позволив Ким Сону улизнуть из-под ножа, когда Хан был настолько близко? Он успел замахнуться, но не дотянуться, чтобы проткнуть чужую спину первым. — На тебя кто-то набросился? — Скорее всего, — поджимает губы Хан, едва ли держа глаза открытыми от сильной головной боли; зато чувствует, как Минхо пытается его успокоить, находясь как никогда близко. Всё-таки быть к нему равнодушным до конца не получается… Главное, чтобы он не лез Хану под руки и не переходил дорогу в не нужный момент — а тварь его не заметила до самого конца, чтобы не навредить. Потому что ему Хан бы не смог, даже следуя советам духа. Ох, Минхо-Минхо… Впервые жаль, что ты существуешь — и в то же время Слава Богу, в которого Хану теперь, на фоне подговорившего на убийство Сону духа, верится с трудом. — А я говорил, что во дворце кто-то ходит! — лишний раз убеждается в своих словах стражник, пока с шипением лекаря, зажавшего меж зубов ещё один кусок ткани, успевает вытащить лезвие, а затем окончательно перематывает кисть лежащего на его колене Хана. — Но это точно был не немой раб, — продолжает защищать Вона перед привратником лекарь. Хан вспоминает о том, что замахнулся на Ким Сону, но так до него и не долез ножом, вот только тот факт, что оба лекаря, скорее всего, живы — несёт в себе мало от хорошей новости. Ким Сону нет нигде во дворце — и его тела тоже; Хан везде обыскался. Где он тогда? Лекарь упустил его, и теперь, наклоняясь перед зеркалом так, чтобы получше рассмотреть свой пробитый затылок, как единственный результат пошедшего против течения их общего с духом плана — а у него всё равно не получается — тратит время на не нужные переживания. Они, тем не менее, не беспочвенны. Было бы странно, не начни Хан, упустивший Сону, как один из важных стратегических объектов для своего будущего — бояться твари и её гнева на собственную глупость и нерасторопность. Это же его вина, верно? Он не успел, он не достал, он замахнулся недостаточно, он разозлился не до конца, чтобы пырнуть, а не ныне только сидеть в своей комнате, молча пеняя на себя. Хан почему-то не вздрагивает, боясь ещё сильнее усилить мигрень, когда чувствует ставший привычным — хоть и бывший приятным, теперь скорее ассоциирующийся со зловонием, будто появляющийся в предупреждении о приходе духа, запах. — Что мне делать? — скалясь, задаёт он вопрос в воздух первее, чем наверняка присутствующая где-то поблизости тварь к нему обратится. Может, попытки спрятаться и уйти от ответа её ещё сильнее разозлят — всё равно существо обо всём знает, и Хану не удастся соврать или скрыться: дух всюду его найдёт, отовсюду его достанет. — Ну тебя и потрепало, кончено, — тут же цыкает языком упомянутый выше, не скрывая досады и подтверждая чутьё лекаря в том, что присутствует здесь не так давно: примерно с момента, как появился запах. — Что мне делать, — сначала это звучит спокойно, но будто боясь, что тварь посчитает, что он подходил к делу с простой душой, лекарь решает не сдерживать эмоций, и голос идёт на повышение. Он истошно повторяет одно и то же «что мне делать» всё громче с каждым новым разом, в итоге вовсе перекидывает зеркало, в которое так долго смотрелся, потому как-то напоминает ему о случившемся, являя лик с пробитым затылком и раненной рукой, — если Ким Сону вернётся и всем расскажет, что я пытался с ним сделать?!.. Оно разлетается на мелкие осколки, оставляя порезы ещё и на ногах лекаря. — Куда он делся?! — уже не сдерживаясь, истошно орёт Хан, стоя в осколках. — Мне неспокойно из-за этого, блядство! Беспокойно! — и пинает самый крупный кусок стекла куда-то в сторону, шипя. — Прекрати истерить немедленно, — на удивление размеренно отвечает ему горный дух, будто завидев, что с Хана наказаний достаточно — зачем добавлять от себя, если кто-то неизвестный уже от души стукнул его в коридоре? — Тебе и не должно быть спокойно, раз сам виноват. Не сделал и не сделал. Найдётся решение. Ты, конечно, прокололся, но это даже к лучшему, если так подумать. Поглядите-ка, дух его поддерживает? Хороший ли это знак? — Как это может быть к лучшему?! — и складывается ощущение, что о случившемся Хан переживает намного больше, чем сам нашептывающий ему голос: лекарю одновременно угрожает слишком много вещей — и возвращение Ким Сону с риском о том, что он расскажет всем правду, если вдруг успел увидеть его (Хан не уверен в этом моменте, но это не мешает ему бояться и трястись), и новая власть, и Ли Хисын, и немой Вон, и собственные шаткие позиции. — Что, если Ким Сону вернётся и всем расскажет о том, что я пытался совершить на него покушение? Он же расскажет! — Идиот. Это же напротив, время, пока он не вернулся — даёт тебе отличный шанс списать лекаря Кима со счетов в его отсутствие! Учись извлекать из любой проблемы пользу, и увидишь гораздо больше ответов, чем тебе могло показаться на первый взгляд. Слушай меня внимательно. Хан, усевшись чуть ли не посредине осколков, получая всё новые порезы, но отчего-то терпя боль, успокаивается — сам себя наказывает, готовый слушать: — Раз он сбежал… Тебе нужно срочно добиться повышения, а не очередного золота. Придётся пойти на крайние меры, которые я планировал отложить на потом, но ничего страшного. — Мне нужно снова исцелить ещё кого-то руками немого раба? — задаётся вопросом Хан: — Себя? — Ни в коем случае не проси раба залечить твои раны, — отрицает тварь. — Почему? — не понимает Хан. — Раз я уже пользуюсь его силами, почему не могу помочь себе? — поэтому ли он без зазрения совести режется в стекле ещё дольше, прося тварь себя пожалеть и лишний раз не обижать? — Поскольку все эти порезы, ушибы и бинты нужны тебе, чтобы сказать, что это Ким Сону напал на тебя, а не наоборот. Напал и сбежал. Поменяйся с ним ролями, и всё. Хан совсем умолкает, часто-часто моргая. Перевести стрелки так, чтобы все острие, положенное для Хана, направилось на Сону… Это же гениально! — Возможно, тебе придётся попросить Вона о помощи для другого. Но не просто «кого-то». — Но что мне делать, если Вон теперь под покровительством полководца? — вовремя вспоминает лекарь. — Пак точно его защитит, и я больше не смогу использовать его дар. А вот и новое переживание, но тварь спешит его, сидящего в стекле посреди комнаты полуголым уже чуть более воодушевлённо (стоило только услышать, что в собственном не случившемся злодеянии, таком, как покушение, можно обвинить Сону), успокоить: — Это не проблема. Тебе стоит отобрать у Вона то, что может его защитить — то есть обезвредить любые попытки Пак Сона помешать тебе использовать раба — этого будет достаточно, прежде чем ты попадёшь на вершину. Подставь командующего, а затем попроси помощи у немого раба — он не сумеет отказаться, даже если захочет, — тварь сегодня на удивление мало хохочет, видимо, чувствуя, что до расслабления далеко, пока они подбираются к важному моменту, который нельзя никак запороть, раз Хан уже запорол смерть Ким Сону (ничего страшного, ведь с его исчезновением из дворца всё обернулось в более выгодную возможность): у них есть ровно одна попытка, именуемая последним шансом. — Ты заберёшь его наработки, выдавая их за свои, и тебя тут же повысят, посчитав чистейшим талантом, так ещё и честным на фоне Ким Сону. И тогда уже никто из них не сможет тебе навредить, потому как к тому времени ты займешь место, с которого тебя никто не собьёт: Пак Сон из благодарности, а немой раб из-за того, что привязан и подчинён Паку. — Как я могу подставить командующего, если он ничего не сделал? Разве есть что-то, что он может скрывать? — Есть, — звучит дух увереннее. — Ах, я так и думал, что ваши знания не имеют границ! — зазря подлизывается к нему лекарь, по-глупому хлопая в ладошки. — Но прежде, чем пойти на это, тебе придётся втянуть во всю подставу Ким Сону. — Каким образом? Отныне Хану не кажется, что он застрял в тупике или попал в просак — не зря говорят, что из любой ситуации можно выйти не только сухим, но и позолоченным, когда у тебя есть должная поддержка. А у него теперь есть — и она сильнее, чем может быть у простых людей. — Рассказывая всем о секрете Пак Сона, не забудь упомянуть, что о том же прекрасно знал Ким Сону — и что он сбежал из дворца, когда понял, что его ложь раскроется. Потому что он не только прикрывал Пак Сона, но и был шпионом — в этом уже убедишь остальных позже: мол, Ким обманывал всех, и Пака, и короля, и оппозицию со дворца. Будто он стремился к тому, чтобы постепенно захватить власть сам, не оставив ее никому из противодействующих величин. Рос медленно. Сделай его крысой, покинувшей тонущий корабль, в первую очередь вызови ненависть у коллег, командующего, короля. Всё пойдет по цепочке, которая загубит жизнь Сону. Очерни имя сбежавшего лекаря, скажи, что получил свои травмы из-за того, что он пытался напасть на тебя и совершить покушение, потому что ты знал всю правду о его грязных делах, но тебе удалось выжить и потому ты — герой, который расскажет, как всё было «на самом деле». Пусть все считают Сону врагом, не готовым отвечать за собственные ошибки. Когда Вон исцелит командира, репутацию Пак Сона кое как удастся спасти, потому что он всё ещё во дворце, а вот очистить Ким Сону от того факта, что он сбежал — уже нет. Сбегают ведь только те, кому есть, что скрывать. — Все будут знать о маленькой лжи про болезнь, но. Недостаток информации сделает своё — и люди сами надумают о лекаре Киме вещи хуже, чем можно было бы себе представить. А дальше дело за малым — карты спутаются, а люди внутри дворца направят оружие друг на друга: спокойствие пошатнётся. — А если Ким Сону вернётся, чтобы рассказать всем правду? — отчасти сомневается Хан, прищуриваясь. — Вот поэтому я и говорю, что сейчас — золотое время, которое ты должен использовать по максимуму, пока он отсутствует, чтобы хоть как-то себя оправдать. Сделай Ким это мгновенно, скажи «это не так», «это не я», успех нашей задумки под вопросом, но пока он переступит порог дворца вновь — все поверят в тебя, Хан, — называет тварь его по фамилии, вселяя в лекаря ещё больше надежды; он аж приосанивается, выглядя отныне не настолько жалко, как пару часов назад. — Если вдруг Ким Сону вернётся, чтобы рассказать всем о том, что ты пытался его прикончить — никто его уже не послушает, потому что к тому моменту ты уже будешь слишком высоко, и твоё слово будет весить вдвое больше. В то время как Ким утратит какое-либо уважение, запомнившись людям, как трусливый беглец. Будущее больше не кажется таким беспросветным — если сделать всё правильно, будет ещё лучше, чем было до, убей лекарь Сону успешно. Радость переполняет на уровне тела, а не только души. Хан с пониманием кивает, готовый приступить к делу сразу же — распространив слухи про болезнь Пак Сона, про которую между делом ему поясняет дух. Однако лекарь так же вовремя вспоминает о том, что тварь всезнающая и вездесущая, а значит ей известны ответы и на совсем сложные вопросы. Потому он решает задать один из них: — Но всё-таки мне интересно, — из чистого любопытства о судьбе того, кто не даёт Хану покоя. — Что именно? — успевшая устать от него тварь отвечает лениво. — Отходя от придуманной тобой легенды, куда Ким Сону делся на самом деле, если не умер от моего клинка? Я мало что помню из-за удара. Тварь усмехается, слабо приободряясь от забавы, но чёткого ответа так и не даёт, возвращаясь к придуманной для остального дворца легенде: — Ты же сам говоришь, что он сбежал.

***

на утро.

Ресницы дрожат, стоит на них упасть тонкому лучу света. Где-то вдалеке слышится пение птиц. Отрсошая чёлка, спадающая на мирно сопящее лицо, щекочет переносицу и линию бровей, пока равномерное дыхание кажется многим тише, чем оглушительное биение сердца. Этот стук постоянно продолжается, как сопровождение. Слышно только его. Почему оно так сильно стучит? В предвкушении чего?

Не потому ли, что живой?

Борясь с липкостью на веках, Сону с трудом открывает глаза — и тёмные зрачки мигом заливаются светом, сужаясь. На смену карего приходит медовый. В покое приоткрытые губы в тот же миг резко захватывают воздух, а грудь вздымается без препятствия, ничем не задетая и не проломленная. Над его головой широкое окно со светлыми шторами, (за ним — небо, по которому плывут облака причудливой формы) и подоконник, полностью заставленный горшками с цветами — ни единого пустого места: он полон жёлтыми, фиалковыми, оранжевыми и чуть зеленоватыми; совсем не такими, какие бывают дома — подобные Хисын никогда не приносил. Пока на лицо как из лейки проскальзывает всё больше послеобеденного света, а глаза неподвижного мальчика бегают по помещению, в воздухе пахнет зажженными благовониями, которые, стоя совсем близко, в специальном держале на полу, дарят странное ощущение полёта, пускай под лопатками нет ничего, кроме твёрдой поверхности. И пахнущий чем-то едва ли уловимо знакомым, дым очерчивает пространство подле юноши — поднимается над ним и местами рассеивается от потоков ветра, проникающих через открытое окно. Свежо и чисто, и речь не о комнатной чистоте. Какое-то время Сону даже кажется, что он связан — настолько тело не желает шевелиться. Но, решив проверить, он, так и продолжая лежать на полу, поднимает руку вверх, начав с малого. К лучам солнца, которых здесь, из-за развевающихся в порыве ветра светлых штор — становится так же много, как в море воды. Сону мог бы в них захлебнуться: в солнце и неизвестности. Удивительно только, что после всего пережитого последней ночью он чувствует себя настолько умиротворённо — лишенным волнения и тяжести, словно забыл о худшем. Словно ему позволили позабыть. Он пережил ту самую ночь? Удаётся рассмотреть свою же кожу получше, а там есть, за что зацепиться: засохшая кровяная корка, алеющему вкрапления на нежной коже. Костяшки до сих пор разбиты в кровь после долгого стука в закрытые двери, ладошки стерты — неужели Сону, крутящий ими сейчас в попытке рассмотреть, не чувствовал боль, пока самозабвенно искал помощь, пока звал её, потеряв всякую надежду? — значит, ничего из прошедшего дня не приснилось и не привиделось. Но чем всё закончилось? Пока что он не может вспомнить. Сону словно сам вводит себя в странный гипноз: настолько ли светло и уютно выглядит жизнь после смерти? Не так он себе её представлял. Сжимает и разжимая поднятую в воздух ладонь на фоне света — потирает пальцы друг о друга, чтобы понять, что кожа всё так же хорошо чувствует; осязание никуда не делось, вместе с ним запахи, зрение — всё на месте, только последние воспоминания чуточку барахлят. Увы или к счастью, Сону помнит о главном — кто он такой. А хотелось бы забыть хотя бы на секунду. Парень, насмотревшись на побитые руки, вместо своего лица разворачивает смертоносные ладони к свету, чтобы посмотреть на Солнце через промежутки меж пальцами. Прищуривается, чувствуя, как с непривычки что-то начинает щепать в носу. Неужели живой?.. Призраки так себя не чувствуют, разве нет? В линиях дыма, особенно хорошо подсвеченных с улицы, отлично видно мелкую пыль. С самого утра солнце, потихоньку проникая в помещение, медленно кралось из угла к центру, где с сегодняшней ночи на узорчатом ковре лежало хрупкое тельце, и вот, позднее утро наконец-то поцеловало его в нос донельзя мягко, разбудив вместо кого-то другого. И теперь приглашает наружу. Здорово было бы сейчас выйти и спросить у кого-нибудь, что произошло и чем закончилось, но парень ещё долго не шевелится, продолжая лежать на спине и будучи не в состоянии понять, где вообще очутился. Не знает, не спит ли до сих пор, потому как тело почти ватное. Он не крутит головой, а только бегает глазами по помещению, осторожно то изучая, чтобы лишний раз убедиться, что место ему совершенно незнакомо. Ковёр, на котором он лежит, цветной, на стенах нет картин, как было у себя в покоях, шкафы из тёмного дерева, стопка книг поодаль, стоящая тоже на полу, рядом с догорающей палочкой благовоний: там, сдаётся Сону по его знаниям травника, смесь из успокаивающих растений, и они справляются со своей задачи. Сону чувствует себя почти как блаженный. Но всё здесь не напоминает собой ёнинский дворец. — Где я… — шепчет сам себе парень, окончательно теряясь в датах, днях и событиях. Помнит только как закончилась ночь коронации, и в какой-то момент начинает думать, что всё-таки умер. Но почему обстановка вокруг выглядит настолько реальной, а собственное тело как никогда живым? Сону, пытаясь воссоздать связку из своего последнего дня, от и до восстанавливает встречу с немым рабом, как и весь их диалог — в особенности про слова о силе, что они делят на двоих. При одной мысли об этом в затылке отдаёт тупой болью, словно тело не готово принять такую правду, поэтому размышления о сказанном Сону решает отложить на потом, для начала выяснив, где он вообще находится. Но что было потом, после раба? Ким помнит, как бегал по коридорам за помощью, но так её и не нашёл, а всё закончилось на том, что некто закрыл ему рот отвратительно пахнущей тряпкой. Ещё какие-то секунды он, плача, сопротивлялся, пока его крепко сжимали в руках — бился в захвате, но, в конце концов, потерял сознание быстрее, чем сумел хотя бы вскрикнуть. И на этом воспоминания обрываются. Но Сону точно знает, что ему не сделали больно — просто куда-то утащили. Чтобы… Привести сюда? Услышав незнакомые голоса за дверью, Ким, завидев в этом шанс — с трудом поднимается с ковра и пытается дошагать до двери. Ноги, на удивление, не заплетаются, как могли бы, а приобретают неожиданное количество сил для движения. Пролежал здесь не так уж и долго? Но сколько пробыл без сознания? — Извините! — кричит он вслед двум стражникам, когда вылетает из комнаты, даже не додумавшись заглянуть в окно в комнате, в которой был, чтобы увидеть, как выглядит улица; всё происходит быстро, а Сону так растерян, что даже не сразу понимает, как видит коридоры, в которых оказался, тоже впервые. И что зря обращается к мужчинам на ёнинском. Мальчишка понятия не имеет, что ему от них надо и как они могли бы ему помочь, но хотя бы попытаться завести диалог стоит. Вдруг они что-то знают и объяснят хоть часть? Прежде, чем двое мужчин в форме наёмников обращают на него внимание, Сону успевает разобрать их речь, и понять… Что ничего не понимает. Это не всеобщий и не ёнинский, а.

Не может этого быть!

Сону чувствует, как непроизвольно расширяются зрачки, а всё в нём бушует с новой силой, когда медленно приходит осознание — язык, который он слышит от переговаривающихся при виде проснувшегося мальчишки стражников, это: «…— Но если я могу быть не в Ёнине, значит, я…»

Анаханский.

Кем мог быть человек, который схватил, но не сделал больно? Он не сделал больно, когда мог — вот, на чем надо было делать ударение. «Командующий!» — загорается в голове, как единственным факелом в тёмном подвале, и Сону подрывается с места, чтобы, добежав до двух высоченных мужчин в чёрных одеяниях и масках, скрывающих лицо, замереть перед ними, проглотив язык. — Куда тебе? — обращает на него внимание один из стражников, у которого из всего лица видны только глаза, когда, пусть не сразу, но всё же смекнув, что парнишка не местный (у Сону это буквально на лице написано), услужливо переходит на всеобщий. И без лишних раздумий, так, словно куда-то безумно спешит, боясь опоздать, Сону выкрикивает: — К командующему! Отведите меня к командующему! — К Ана Шу? — Да, к нему!

***

Ёнин.

За дверью творится что-то, вот-вот рискующее перейти в погром. Джэюн только молча прислушивается к окружающим звукам, не думая даже запереть дверь чем-то более надежным, чем жалкая задвижка; или строить баррикады, как пытались некоторые зажиточные члены королевского двора. Сейчас никому из них не приходится сладко. Настроенные против Хисына советники и малая часть купленной, но очень агрессивно настроенной армии, которые не поддерживали восхождение Ли на трон — мгновенно воспользовались распространившимся слухом о болезни командующего. Кто-то разнёс эту правду сегодня, на следующий день после объявления нового правителя, потому как раньше никкой даже приблизительной молвы о люэсе не ходило. Хисын был прав, раз оберегал эту тайну, как смертельную — это дало огромное влияние, как и повод. Многие воины перешли на сторону противников Хисына, узнав о возможной лжи: Пак Сон, возможно, болен позорнейшим из недугов. Дворец пока ещё не отобрали целиком — крохотная его часть по-прежнему на стороне Ли, но всё может измениться с минуту на минуту: командующего заперли досматриваться лекарями, далекими от приближенных к королю, потому тем, кто занимал высокие посты, уже нельзя было доверять. Осталось только доказать, что болезнь — не выдумка: дождавшись, пока она, ненадолго затихшая, снова проявится. И тогда Хисына не оправдает уже ничто, как и лгавшего о своей воинской примерности Сона. Если часть армии, которая ему верит, убедится во лжи — Пак и Ли потонут окончательно. Пускай захватившие основную территорию дворца воины велели всем рабам и прислуге собраться в главном зале, священнику глубоко плевать на то, что там и кто говорил. Он не относится к людям Ёнина, а потому не обязан их слушаться — пусть хоть силком тащат, тогда и поговорим. О нём, что неудивительно, никто и не вспоминает. Кому вообще нужен несчастный священник, кроме самого Хисына? Сейчас основная мишень затеявших переворот армейцев — Пак Сон и Ли Хисын, поэтому до анаханских святых им дела никакого нет. Вокруг дворца остаётся основная армия, которая на стороне короля, но внутрь их не пускают, требуя соблюсти условия, потому что подвергли репутацию Пак Сона сомнению. Все просто замерли в ожидании, пока станет ясно, действительны ли обвинения в адрес ёнинского полководца, или нет, и кто по итогу останется во главе армии — поднявшие дебош заговорщики из совета или же старое правительство. Решить это может только время — все они ждут до тех пор, пока люэс не проявится снова. А это может занять максимум неделю: в течение этого времени к Паку не допускает никаких лекарей — не позволяют принимать старые привычные лекарства, исключают мази и не дают травы даже в виде дыма. Кто был той гнидой, которая мало того, что прознала о правде, но ещё и всё расстрепала недоброжелателям в столь уязвимый момент? Шим, ни о чем не думая, периодически подходит к стоящему в своей комнате анемону, чтобы тот полить, и, наблюдая за тем, как терпеливо растение переносит обстановку во дворце, ему уподобиться. Джэюн понимает, что, как бы ни складывались обстоятельства и кто бы ни пошёл против него, ослабленный из-за клеветы на Сона Хисын будет выгрызать своё место вместе с плотью врагов, его отстаивая, даже если придётся резать таких же ёнинцев, каков он сам. Действительно, если Пак по-настоящему болен — их дела плохи, но священник ни о чём из этого не знает. Единственное, что Шиму известно, так это то, что он застрянет здесь на куда больший период времени, чем планировал, но теперь не допуск — а уверенность. Священник искал способ, но больше не будет этого делать, потому что обязан оставаться во дворце Ёнина до дальнейших распоряжений на этот раз осознанно. Вчера он пытался сбежать после того, как на одном балконе завидел Ким Сону вместе с немым рабом, но.

в вечер коронации.

Когда корона уже восседала на голове Хисына, а он сам ушёл принимать поздравления от гостей, Шиму выпала минутка ускользнуть из его поля зрения незамеченным, — так он и добрался до балкона, волей случая став свидетелем очень подробного разговора. Отныне он обязан рассказать Ана Шу об увиденном как можно скорее — что в Ёнине находится аж два человека, связанных с божественной силой, и как именно в теории нынешний король мог бы использовать их против Анахана. Случайно услышанная информация оказалась настолько важной, что о ней нельзя было умолчать даже на один день дольше. Пускай дождаться командующего, не идя вразрез с каким-то отдельным планом, который он наверняка мог выстроить в отсутствие Шима — было самым правильным… Время безбожно поджимало. Ана не ведал главного и мог бы упустить детали, если бы Джэюн ему их не передал лично. Поэтому у священника появилось на одну причину больше, чем уже присутствовавшее желание снова увидеть полководца и самому вернуться домой. В масштабах будущего Анахана личное казалось мелочами, но всё в итоге приводило священника к одному решению — попытке покинуть Ёнин самостоятельно. Если потерять драгоценные дни, то, скорее всего — это скажется на победе стороны Асэ в будущей войне: коли у эсэйцев отнюдь целых два козыря вместо одного, пусть они, судя по тому диалогу на балконе, пока ещё не в ладах друг с другом, это может быть лишь вопросом времени. Шиму выпало время, идеально подходящее для попытки побега. Тем более зная, что заполучил какое-никакое, а доверие Ли Хисына. Поскольку пленивший его мужчина был занят связанными с коронацией обрядами, которые ещё предстояло пройти, и вряд ли бы стал жестоко мстить в случае поимки при пробе сбежать — Юн решился рискнуть. Джэюн не стал бежать за Сону в попытках ему помочь — сам устремился в свои покои. Ненадолго он вернулся в выделенную себе комнату, чтобы, сорвав всего одну веточку анемона, положить её в кладезь заранее подготовленных вещей.

На память о Ёнине.

В надежде, что сюда более не появится повода и не придётся никогда возвращаться. Шим не знал, как должен преодолеть пустыню, будучи жалким священником, а не воином с хорошей сноровкой, но была принята идея «попытаться». Он был готов на всё, чтобы поскорее добраться до Анахана. В конце концов, какими бы низкими ни были шансы, у него было достаточного времени бок о бок с покойным Нишимурой, чтобы перенять его дикие и мало адекватные привычки выживания, и попытаться их использовать. Шагая через болота или засушливые пески… Перед выходом последнее, что зацепило Джэюна в оглядке — это открытое окно, к которому он подошёл с целью закрыть, дабы холодные по рассвету ветра не обидели стоявший в горшке цветок анемона, который он оставит один. Тот же час Шим инстинктивно отшатывается, почти что вскринув, когда там его чуть ли не лоб об лоб встречает что-то живое. Ещё не успевший его нагнать, будто предупреждая о своем визите, пугающий силуэт позволяет священнику выиграть время, чтобы отступить от подоконника в попытке защититься. Они замирают перед друг другом, стоит только силуэту, опершись рукой об окно — перепрыгнуть через карниз. Вариантов, как и рисков, слишком много. Пусть священник не спешит с выводами, береженого Бог бережет, поэтому безоружный и беззащитный Шим на всякий случай готовится к тому, чтобы бороться за свою жизнь — отбиваться всем, что попадётся ему под руку. Несчастный горшок с анемоном уже в пролёте, потому как остался позади ночного гостя. Силуэт в тёмных одеяниях не успевает к нему приблизиться, когда Шим, отскочив, отходит в центр комнаты, все ближе к двери, в надежде сохранить расстояние — если сорвётся к ней сразу, его, скорее всего, догонят, пока будет пытаться открыть защёлку; сам же загнал себя в ловушку. Поэтому побег — не вариант: не остается ничего, кроме борьбы. За окном нешуточная высота, поэтому сложно представить, какой маршрут надо было преодолеть, чтобы долезть до этого подоконника (на последнем по высоте, на секундочку, этаже), и мало того, что не остаться незамеченным, но и не разбиться. А главное — зачем? Вот, какой вопрос мучает Шима. Кто это? Кто-то нападает на дворец? Это подосланник? Сколько их? Из вражеской державы или своей? Расслабляться рано. Может, кто-то во дворце был против появления Джэюна, и, завидев заинтересованность Хисына в нём, решил избавиться от священника? Заказав его убийство прямо в покоях — подогнали к нему головореза, чтобы тот всё решил, пока Хисын не смотрит? Выглядело это по-разному, однако одинаково сводилось к плачевному исходу: Шим понимал, что у него достаточно причин быть осторожным, но. Ох уж эта одна единственная, заставляющая пойти на неоправданный риск, чтобы столкнуться с опасностью лицом к лицу, и, рискнув…

Понять, что чутье никогда не подводит, не ошибается.

Пока Юн пытается прислушаться к тому, что шепчет ему предчувствие, нутро, ни о чём не зная — почему-то даёт зелёный свет, заставляя священника с опаской сделать шаг навстречу тени, а не от неё, первее. И, протянув не дрожащую от мнимой уверенности руку смиренно ожидавшему его дальнейших действий наёмнику, не встречая сопротивления, священник продолжает то, что начал — поддевая края тёмной ткани медленно стягивает её с головы. От шеи до макушки. Сначала полотном Шим видит очертания подбородка с острыми линиями, затем — пересохшие от долгой дороги, скорее всего, по пустыне, губы… Первые сгустки родинок, как на карте созвездий, поднимают всё выше к векам — все до единой знакомые. Чуть вздёрнутый кончик острого носа, и совсем скоро ткань освобождает ещё и глаза.

Ровно один слог — губы шевелятся.

«Ана…» — наконец, на месте чёрной ткани, которую сам же медленно снял, увидев его лицо, одними губами повторяет форму слова Джэюн. Передает беззвучно, лишь сложенными в правильной форме устами; чтобы не издать ни звука, пока, стоя перед ним, глядит снизу вверх с наливающимися тоской очами. Как же долго он ждал… Как же давно они не виделись. Командующий приставляет палец к своим губам, запоздало прося не кричать; стоило сделать это ещё с карниза, но Пак был занят попыткой перелезть через него. Юн, не знающий, куда деть себя от едва ли скрытой радости, уже собирается поехать домой вместе с ним: Ана же пришел первым, чтобы забрать его, правда? Но всё, что Шим слышит в завершении долгожданного диалога, когда они выигрывают немного времени, чтобы поговорить, закрыв окно — это:

»…прости, но тебе нужно будет здесь задержаться. Совсем ненадолго. У меня есть план, в исполнении которого мне можешь помочь лишь ты, находясь в Ёнине».

Ах, вот оно что. Ана, получается, пришёл не за ним.

сейчас.

Приходится смириться и продолжить делать то, что делал лучше всего прежде — ждать. Джэюн слышит стук в комнату, в которой осел за время волнений во дворце, и не выражает особого протеста, поэтому вскоре дверь открывается: к нему приходит Хисын. Разумеется, переживающий о том, что сегодня последний день его правления, а оно закончится, так и не успев начаться. Джэюн, признаться, тоже о нем беспокоится, но не подаёт виду: если бы ему было всё равно на каждую проведённую в Ёнине минуту, брал бы с собой анемон при попытка сбежать? — Хорошо, что вы живы. — Не ожидал от тебя этого услышать. Думал, я так легко умру? Джэюну отчего-то непривычно видеть над его серебряными волосами позолоченную корону — она ему идёт, но будто бы делает другим человеком. То же касается и багрового цвета, пришедшего на смену бурому. — С такими советниками всякое возможно. — Я отрублю им головы, когда всё встанет на свои места. — Простите, но не могу поддержать вас в такой перспективе, правитель. Этого стоило ожидать: ещё до момент коронации, когда уже стало понятно, кто взойдёт на престол — во дворце оставалось достаточно недругов, как бы старательно Хисын их ни вырезал чужими руками, не пачкая свои. Дворец взяли в кольцо те, кто затихшими сидел в армии, будучи противниками что Пак Сона, что Ли Хисына — и наказали ждать; чего только непонятно. Шим же говорил: на свой страх и риск Хисын провозгласил Ёнин на Эсэ империей, и с того самого момента начался обратный отсчёт — он разгневал Богов, и вот, как они сразу же ему ответили. Его отец не был достаточно смел для этого, а он был. Но может, дело не в смелости, а в мудрости и осознании последствий? Больше всего на свете Хисын боится уйти в небытие и ничего от себя не оставить в истории, но его повесть уже выглядит так, словно вот-вот подойдёт к концу, нормально не спетая. А всё потому, что… Ким Сону бесследно исчез — вот, о чём не может прекратить думать Хисын, но потому ли, что действительно по нему скучает? Или оттого, что злится его отсутствую на коронации и тому факту, что он пропал в самый ответственный момент, скорее всего сбежав — будто пожелал избавиться от ответственности? Сону ведь подавал сомнительные сигналы о своей моральной неустойчивости ещё раньше, когда спрашивал у него однажды на балконе, пока вдалеке горела деревня садов:

» — Если бы у меня не было силы, был бы я вам важен?» — и Ли не знал, что ответить: ни тогда, ни сейчас.

Переживает ли он в настоящем о том, что Сону где-то не во дворце, (а за пределами дворца для него опасно), или же о том, что сила теперь не с дворцом, и оттого сразу же началась череда серьёзных проблем, которые Хисын не в состоянии решить по щелчку пальца? Ни придушить это мелкое «восстание», убив всех неугодных с помощью Сона — по-людски, или с помощью Сону — магически, ни помочь слегшему командующему, ни как либо повлиять на вердикт не относящегося к его приближенным лекаря. Остаётся только ждать, и что теперь вы прикажете? Если Ким Сону нет, некому покрыть Сона, так кто-то ещё и заявляет, что Ким — предатель, а значит его словам уже никогда не станут доверять. Конечно же Ли переживает о своём месте, пускай оно пока ещё не утеряно. Умеет ли он ценить что-либо помимо престола? — Скажи мне только одно. На своём примере стоящий перед ним священник доказывает, что умеет. — Вы пришли услышать что-то конкретное? — Если тот, — не отвечая на вопрос, сразу же переходит к делу Хисын, будто бы ища душевной, а не посильной поддержки, не напрямую: — кого ты любишь больше жизни, умрёт — сможешь ты ли последовать за ним? Спрашивает ли он это затем, чтобы быть уверенным, что, если пытающиеся свергнуть его войска, стремясь вызвать недоверие народа, потянут его на дно, Шим будет с ним до конца? С чего бы, это интересно? У священника нет причин быть верным ёнинскому королю, но Ли, наверное, просто хотел бы знать, каковы границы, на которые анаханский пленник способен по отношению к любимым, даже если не к нему. Какова ёмкость его сердца? Каковы пределы поставил для него его и его чувств к простым людям, к ближним — Бог? Оказался ли он достаточно щедр по отношению к Шиму? Капля в луже? Стакан, или, к примеру, целая ваза? А может быть, океан? На сколько он способен любить, даже если не Хисына? Ли нужно знать про высшую точку, существующую для Юна. Чтобы почувствовать, ощутив силу всего мира в себе — благодаря стремлению когда-нибудь стать таковым для священника. Это заставило бы Хисына воодушевиться, но. Джэюн молчит. Для Ли, стоящего у порога падений, как бы много раздумий и переживаний у него ни было и как бы ничтожно на их фоне ни выглядел вопрос про верность — то как будто сама перспектива — слишком важная тема. — Вы боитесь, что сегодня умрёте, или просто не хотите делать это один? — вопрошает Джэюн, словно зрит в корень; потому как нет никаких «если» — на Юне обет безбрачия. А потому и смысла измерять ёмкость любви, на которую способно сердце, не принадлежащее простому, земному — нет смысла; даже в сослагательном наклонении. — Я не боюсь смерти, — крутит головой Ли, а по-честному всё-таки признаётся: — Но быть на той стороне один действительно не желаю. Что плохого в том, чтобы не хотеть остаться одному после смерти? А что делают с королями, которых свергают с престола? Разве их оставляют живыми? Конечно же нет — вот, как обещал Хисын, и корона упадёт только вместе с головой. Понимающий это Ли как будто добивается того, чтобы Шим сказал ему от души: «на мне обет безбрачия, я — священник, но будь я вам ровней, последовал бы за вами хоть на обратную сторону Ада». Но он этого не скажет, умело обходя тему. — Вы можете верить в Бога, можете не бояться смерти, смеяться над ней и паясничать. Но когда дыхание вечного «ничего» касается ваших губ, вы замолкаете. Смерть тоже не жестока и не страшна. Она лишь открывает двери, за которыми ничего нет. И мы делаем этот шаг. В одиночестве. Всегда в одиночестве… — пересказывает Шим одну из заповедей священной книги, и по его говору Хисын сразу же всё понимает: это не его слова, они не идут от души или от сердца, а Юн просто не знает ответа на вопрос, поэтому и обращается к заранее кем-то написанному. — С этим остаётся только смириться.

Мы приходим и уходим в одиночество.

Вот, о чём говорят совсем незнакомые люди на страницах прочитанных анаханцем книг. — Неважно, сколько людей и насколько сильно мы любили при жизни, мы всё равно уйдём из неё без них — в одиночку, будто ничего и не было прежде, — продолжает Джэюн, скрывая печаль во взгляде: делает вид, что поллностью принимает эту правду, но в то же время где-то глубоко внутри ей сопротивляется. Ана тоже когда-нибудь умрёт. Высока вероятность, что с его рангом — даже раньше, чем Юн. А проще не думать об этом вообще. И Ли, сам переживший огромное количество смертей своих родственников, включая любовниц, некоторых своих тайных детей, братьев, отца и сестёр (последних он любил, поэтому не прикладывал свою руку к их смертям), не может понять, как священник может говорить подобные вещи. Разве любовь не стоит того, чтобы попробовать её хотя бы раз, даже если после ничего не останется? — Поэтому я и взял обет безбрачия — какой толк заниматься тем, что бесследно исчезнет? — искренне интересуется Шим. — Проще не опускаться в воду, из которой будет тяжело выгребать, а дождаться покоя в Раю. — Об этом тебе рассказал твой Бог? — Верно. — Он обещал тебе Рай, до которого ты, возможно, никогда не доберёшься. Земная жизнь тем временем проходит, вверяя тебе тот факт, что за её время ты одинок от самого начала и до конца. Но я считаю иначе. Твой Бог прав лишь отчасти, — печально хмыкает правитель, не обращая внимания на то, как часть чёлки спадает на его лицо; Шим не спешит её смахивать, даже когда замечает сам — сохраняет расстояние. — Мы и правда рождаемся в одиночестве, но никогда не умираем одни. Я точно знаю, что приходим за чем-то, и уходим по крайней мере с частью этого «чего-то» в своих руках. Пока мы живы — мы познаём мир. Мир, полный хаоса и других людей. А это уже лишает нас полноценного уединения. — Согласно вашим словам, в одиночестве отсюда мы уйдем только в случае, если прожили жизнь пустой и бессмысленной, — ровным тоном продолжает его мысль Шим. — Верно, — соглашается Ли, кивая. — Радоваться этому или плакать, повелитель? Потому что жизнь Джэюна, велика вероятность — давно утратила свой смысл: он здесь, лишь чтобы служить другим людям, а не самому себе. И он точно уйдёт в одиночестве, поскольку давно потерял себя. Не ответивший на свою любовь, не проживший так, как велело ему сердце; а по-другому уже никогда не будет. — Из всех вещей, приобретённых за жизнь, чтобы не чувствовать себя покидающим мир в одиночестве — я хотел бы получить тебя. Но ты ведь не уйдёшь со мной, если меня не станет сегодня ночью? — делает допущение Ли, понижая тон, перебирая разные развития событий, которые могут сложиться, если о болезни Сона всё-таки станет официально известно и они все попадают, как домино: а шанс на это велик. — Это всё, что меня волнует, помимо насущного. — Мне необязательно сопровождать вас, чтобы назвать вас не одиноким, — режет по больному словами Шим, но в то же время подразумевает, что Хисын сделал достаточно, чтобы не считать свою жизнь пустой. В то же время всё равно не получит Шима: тем самым словно не даёт Хисыну желанного покоя, заставив его продолжать бороться, а не умирать с чувством спокойствия. Даже если его запомнят все, в их числе не будет Джэюна, если Хисын умрёт сегодня — допускать это или нет, пусть дальше думает сам. — И вашим подданным необязательно умирать вслед за вами, чтобы избавить вас от одиночества. — Ты пытаешься отрицать свою человеческую природу, будучи верен церкви. И убеждаешь меня в том же. — Выходит, что так. Ёмкость сердца священника, как и его способность любить, всё ещё остаются загадкой. — Мы будем одиноки, только если решим уйти, сделав вид, будто жизни на земле никогда не было, — последнее, что говорит Хисын перед тем, как покинуть покои Шима.

Ты можешь игнорировать мои взгляды в силу своих церковных убеждений, сколько хочешь. Но то, что она была — я чувствую, только когда нахожусь рядом с тобой и смотрю на мир вполовину твоими глазами, Джэюн.

Шим смотрит в сторону закрывшейся двери молча. Чем закончится сегодняшний день?

***

Сону вот-вот сойдёт с ума от муки, которую испытывает, пока ждёт встречи. Пускай всё время продолжает идти в верном направлении сам. Ему мало верится в то, что это возможно. Эти руки, закрывшие рот Сону вовсе не грубо, когда, схватив, без всякого труда подняли в воздух и утащили с глаз куда большей опасности. Эти руки, которые могли сделать больно, но, напротив, чтобы подавить сопротивление и не причинить лишнего вреда — позволили провалиться в бессознательность. Руки, что наверняка сами зажгли успокаивающие благовонья, открыли окно на проветривание, заботливо уложили его на поверхность, мирно досыпать, уже в самом Анахане.

Кто тащил бессознательное тело Сону в полной темноте, как оказалось, наружу?

Кто спас его по-настоящему, прежде казавшийся только угрозой?

Кто это был?

Анаханцы высокие. Ким привык к тому, что Хисын был значительно выше большинства мужчин во дворце, включая командующего Пак Сона и других воинов, однако в Анахе он бы так не выглядел, во что верилось бы с трудом, если бы Ким не убедился, окажись с представителями пустыни в ровень и почувствуй всё на себя. Всё вокруг кажется до безумия ново и совсем-совсем не похоже ни на одну местность, которую Киму прежде приходилось видеть. Пустыня, как она есть — даже пахнет иначе, а вот стоящая на ней страна со своими узорами на скатертях, шторах, одеждах и совсем другими цветами… Кожи, одежды, полов, потолков, стен и мебели. Заставляет задуматься: неужели можно настолько сильно отличаться, будучи двумя потоками некогда одной реки? Сону то и дело крутит головой в попытке изучить пространство и отвлечься от мыслей о своих допусках, пока шурует по длинному коридору вслед за ведущими его, куда известно только им самим, высотой со скалы охранниками, и, сам достигая макушкой их плеч, постоянно перекручивает в своей голове лишь одно слово:

Командующий.

На нём и замирает, когда выходит из помещения на свет с улицы, приставив ногу к ноге и не зная, как сделать шаг дальше — за границу, разделяющую помещение и очередной в его жизни судьбоносный балкон. Но это уже не тот этап, когда Ким Сону может что либо решать: бежать ему или оставаться. Отсюда его уже никто не отпустит. Поэтому и не остаётся ничего, кроме как переступить линию, отделявшую Сону от места, где его уже давно ждут. Анаханские стражи сопровождают Сону до самой улицы — открытой пристройки, присоединённой к дворцу. За ней виднеются целые дюны разогревшегося к этому времени суток песка, а на всех встречающихся на пути мимо проходящих жителях дворца — тонкие ткани в пол, наверняка защищающие от задувающего песка и жары. И, замерев перед человеком, которого впервые видит не во всём чёрном, стоящем в тени, шатен ещё пару секунд медлит, прежде чем понять: а командующий ли это действительно, либо же Ким всё позорно придумал?

Видя только то, что желает.

А с каких пор он, собственно, желает видеть перед собой подководца Анахана? Но когда высокий мужчина с такими же тёмными волосами, как у всех в округе, оборачивается через левое плечо, Сону всё-таки его узнаёт. Зрачки расширяются, а грудь на вдохе вздымается так крепко, что забывает опуститься, словно замкнутая на замок — кто-нибудь, напомните Сону, как выдыхать. Нутро, полнившееся странным томлением, которое сопровождало его с первой секунды осознания и по самое «сейчас», будто находит что-то гораздо более цепкое, чем привычный покой. Сону жутко штормит. И лекарь, ещё пару секунд пытающийся вписать всю эту картину в раздел «не мерещащегося», пару раз глупо проморгавшись, пытается что-то сказать, как его опережают другие голоса. — Сидящий на цепи прибыл к вам, командующий. Сону невольно хмурится, когда один из стражников что-то говорит Ану на анаханском — не понимает ни слова, но лингвистическое чутьё (Ким тоже не пальцем деланный) отчего-то подсказывает ему, что только что мужчина беззлобно доложил о приходе мальчишки словами, которые вряд ли бы кому либо понравились: всё равно чудо с эсэйской стороны их не понимает, вот стражники и не стремятся подбирать эпитеты. Что это за первое слово, которое один из них произнёс, интересно? — Спасибо, что привели его в сохранности, — вежливо подчёркивает труд своих людей Пак, прежде чем их отпустить: полководец не нуждается в дополнительной охране, ещё и перед кем-то вроде хлипкого лекаря, а Сону может охранять сам. — Оставьте нас вдвоём. Когда командующий Пак говорит на родном, анаханском, Сону не понимает ни слова, но о, как же потрясающе он звучит. Непривычно для самого Кима, но естественно: в отличие от всеобщего, на котором он частенько делает странноватые ошибки и подменяет забытые слова на не существующие, из-за чего ещё находясь за решеткой звучал забавно, не под стать своей статности и военной серьёзности. На анаханском и голос его ощущается по-другому — таким глубоким, низким, с хрипотцой… Сону бы слушал его часами. Такой изысканный и необычный язык, когда звучит его голосом. Прекрасно… Сону желает размножиться и, использовав руки своей копии — дать себе настоящему пощечину или же с силой потрясти за плечи, чтобы привести в себя. Это что ещё за мысли такие? Стражники откланиваются и разворачиваются, оставляя обе стороны растерянного Сону, по которым стояли прежде, пустыми. И теперь он остаётся один — перед ним. Командующий не спешит подходить первым, потому что знает — лекарь всё равно не выдержит любопытства, что разрывает его голову. Вот они и стоят неподвижно, пытаясь поверить в то, что та самая встреча перед уходом из Ёнина не была последней. Далеко не таковой. Сону, бессовестно разглядывающий командующего, Слава Богу пока что на расстоянии, подмечает, какой он красивый, когда приоделся, и насколько он изменился с последнего визита Сону ёнинские подвалы. За решёткой лекарь запомнил его усталым, с лёгкой небритостью, почти по плечи отросшими волосами и давно не менянной одеждой, что неудивительно как для пленника. Но сейчас на нём восседает дорогая шелковая ткань, наконец-то выдающая в мужчине человека высокого ранга, а не просто военного — известные за границами анаханские шелка блестят даже без солнца. И Сону подмечает, что впервые видит полководца не во всём чёрном: на нём спокойные оттенки — небесный и белый.

Это же точно он, а не какой-то красавец с картины, да?

Лицо совершенно чистое, волосы цвета вороного крыла по-прежнему отросшие, но уже не настолько, как были, постриженные сзади — лик свежий и отдохнувший, уверенный и не растерянный, будто Пак наперёд знает, что всё будет хорошо: имеет какой-то план, обещающий ему перевес над Ёнином, раз Сону уже здесь… Черт подери, Сону в Анахане! Только сейчас понимает, насколько пугающе это, на самом деле, звучит. Раньше бы Сону до мурашек испугали подобные наблюдения, но теперь, когда он, сам почти сбежавший из приютившего его государства, стоит здесь… Всё не кажется таким уж однозначным. Ким бы поверил, если бы ему сказали, что полководец Пак — принц этого королевства, потому что на эту роль его образ, как и умение себя держать, полностью подходит. Ровная осанка, руки, по-королевски заведенные за спину — держится так же, как и Хисын, но в то же время Сону не замечает в них ни единого сходства. Хисын никогда не должен был заходить за престол, но добился своего места, пойдя по головам, а Ана… Ана должен был оказаться на троне, но в какой-то момент сам от него отказался, уступив трон другим силам. Ким не знает, как оно было на самом деле, но вот, какое от него чувство — как от человека по рождению царских кровей, рождённого для правления: люди, судя по спокойному и уважительному поведению стражников, любят и ценят Ана просто по факту его существования. Значит, наверное, даже на свободе он не кусается без причины и особо не заносчив — это вселяет в Кима чуть больше уверенности. Сону, набирая полные воздуха лёгкие, силится подойти к нему первым, потому как ему всё-таки надо кое-что сказать Паку после столь длинной дороги, которую даже не помнит, как проделал. Мальчишка крепко сжимает свои нежные ладошки в разболевшиеся от не успевших сойти ранок кулаки, стараясь перебороть неясно откуда взявшееся волнение, и делает размашистые шаги, чтобы, подойдя к тому, кто его поневолил, вместо приветствия или элементарного «огромное спасибо, что меня спасли», которое было больше всего ожидаемо, выдать: — Вы похитили меня, это ненормально! — тараторит Сону с высоты своего роста с по-забавному напускным возмущением и закинутой головой, чтобы дать Паку понять, что он совсем берега попутал. Помня, какой ужас сопровождал его в последний день в ёнинском дворце — Сону скорее рад своему похищению: оно для него фактически спасение, с какой стороны ни погляди, но. Всё равно, должен же он хотя бы сделать вид того, что не доволен! И не сдаваться с первого раза. Наяву это звучит не так серьёзно и весомо, как только что слышалось в разуме, но Сону продолжает ожидать ответа так, как будто ему вот-вот принесут свои извинения. — А вы меня то есть не похищали, да? Чтобы услышать это?.. — Или я, может, что-то неправильно запомнил? — смотрит прямо перед собой, на Сону, анаханец, ничуть не меняясь в выражении лица. — Это другое! — растерянно старается не потерять нить Сону. — Я не воин так-то. — Но выходишь на поле боя наравне с другими. — Я лекарь и выхожу туда, чтобы лечить! Как вы можете увозить меня против моей воли? — Так лечишь, что в итоге сбил весь мой батальон. Резонно, что ж. Сону прикусывает губу. И теперь, когда Ким жалуется на то, что его похитили, лицо Ана выглядит донельзя довольным, словно командующий вовсе затеял весь этот сыр-бор ради того, чтобы Сону задал этот вопрос, а Пак ответил ему так, как ответил, едва ли сдерживая девчачий визг от того, насколько горд собой, что хорошо всё получилось. Мечтал, наверное, ночами о таком диалоге, чтобы получить один-один на мелкие распри из темницы. Маленькая месть удалась, если её, конечно, можно так назвать — про месть скорее притянуто за уши из вредности, потому как у полководца было достаточно прочих факторов. Чтобы его, кхм, похитить. Без сожалений, конечно же, тоже не обошлось, но по крайней мере всё пришло в идеальное равновесие, пока Джэюн остался в Эсэ, а Сону — очутился в Анахе. План Пака исходил из справделивости — заставить чувствовать своего врага то же, что он заставил чувствовать тебя. В день коронации, Ана, как наверняка планировал Хисын, не смог бы допустить нападения на ёнинский дворец, потому как, согласно ощущениям полководца а) ещё слишком рано для прямого конфликта, а Пак, в отличие от анаханского короля, никогда не был на стороне войн и смертей миллионов; б) нападением они могли навредить священнику, которого король нарочно держал подле себя. Что бы там ни было, это не помешало командующему Анахана всё равно проведать эсэйскую столицу во время празднества. И так он, с минимальным количеством своих людей, нарисовал карту города по памяти — прежде это было бы невозможно осуществить без знания строения ёнинских улиц и того, как проходить границы незамеченными, но. Как забавно, благодаря наводке, которую дал тот же Ким Сону, когда помогал полководцу сбежать из плена, Пак выучил весь маршрут, по которому сначала выходил из замка, а затем и преодолевал стены в виде охранных пунктов. По этому же маршруту они с его людьми и вернулись в верхний Ёнин, никем не пойманные и не замеченные. Пак не жаждал войны, а лишь возвращался в Эсэ за Джэюном, — не ради того, чтобы осуществить государственным переворот или дать повод сделать это Ли Хисыну. Но в ходе исполнения плана что-то пошло не так. Сильно не так. Идти по открытым коридорам было слишком большими рисками, учитывая, что полководец не желал вступать с кем-то в стычку и никаким другим образом заявлять о присутствии себя и своих людей во дворце — тоже. Их задачей было остаться незамеченными, словно тени. Прийти тихо и уйти ещё тише, но с пополнением в виду священника: Ана собирался передать ему такую же темную одежду и сбежать вместе, помогая тому вылезти через окна. Причины, по которым под рассмотрение попали именно окна, тоже были. На нижних ярусах, по наблюдениям разделившихся анаханских напарников, охрана стояла особо усиленнно, но на верхних этажах её могло быть куда меньше — армейские силы ёнинцев были уверены, что, если нельзя преодолеть нижние этажи, то и до верха никто не доберётся, поэтому усилили защиту только на подходах и лестницах. В этом они, конечно, были правы — по внутренней части было почти не протиснуться, но они не учли главного: Анаханцы не типичные воины с предсказуемым обучением — они лучшие в своём роде: рождены не только с оружием в руках, но еще и умеют управлять своим телом в пространстве, имея совершенно другой уровень подготовки. Это и позволило многое в обходе ёнинской охраны. Паку пришлось идти на хитрость, карабкаясь по внешней стороне здания наверх. Он не знал, где находятся покои, в которые могли поместить священника, поэтому, пока его люди пытались осмотреть другую сторону дворца, сам Ана заглядывал в каждое попавшееся окно, ведущее в комнаты. Оставалось совсем немного перед тем, как отправиться домой с выполненной задачей и спокойной душой, но. Прежде, чем добрался до своего священника — в стройную конструкцию втиснулся один непредсказуемый момент. И, ползающему по карнизу в поисках покоев, где мог быть нужный человек, совершенно случайно Паку на глаза попалось окно с кое-кем ещё по ту сторону. Будто бы по велению судьбы он, балансируя на тонкой поверхности над огромной высотой, прополз по внешней стороне мимо открытых ставней — выходивших в общий коридор — за рамой которых увидел бегающего по переходам и надрывно стучащего в каждую открытую дверь уж больно знакомого мальчишку. Его можно было бы узнать по пятке или даже затылку, необязательно было смотреть на лицо: Пак достаточно выучил его за время, что Сону приходил к нему в темницу, не будучи наделён навыком прятаться или оставлять своё присутствие в тайне из-за милой природной неуклюжести. Поэтому Ана выучил его и его привычки до мельчайших подробностей. А теперь лекарь сам почему-то оказался в непростых условиях. Разве Ким мог кому-то навредить в этом дворце? Пак не понимал, почему он задумывается об этом, замерев над опасной высотой на карнизе не перед тем окном, перед которым должен был — он всё продолжал силиться сдвинуться с места, пока на деле только и смотрел на то, как Сону перебегает от двери к двери и тщетно молит о помощи.

» — Кто-нибудь! Кто-нибудь, — кричит Сону, припадая к закрытым дверям и отчаянно стуча по ним кулачками, на которых от такого напора чуть ли не образуются кровавые подтёки. Занозы впиваются в кожу, глаза полны блестящей воды. Но ничего не даёт результата — этаж совершенно пуст, потому что все люди, включая большинство стражников, спустились на цокальный для участия в открывшему балу. А это слишком далеко, чтобы Сону мог туда успеть. — Ну кто-то же здесь есть! — почти что срывается на плач Ким, чувствуя, как разрываются в боли поколоченные самим же собой костяшки, но, поскольку ему нужно продолжать бег, бросает затею стучать в двери и срывается в другом направлении».

«Помогите мне…»

«Помогите…»

Голос его был настолько душераздирающим… Что наблюдающий за его попытками достучаться хоть до кого-то Пак, всего один раз попытавшийся пройти мимо, дальше по карнизу, уговаривая себя, что имеет право взять лишь то, за чем пришёл, то есть Джэюна… Всё-таки не сумел пройти мимо. Его потянуло туда, куда не следовало, невидимым магнитом. Слабый к людским страданиям Ана почувствовал, как на части разошлось бы сердце, если бы он оставил Сону, однажды рисковавшего и помогшего ему самому, умирать в этих коридорах; потому что, как видел с другого пролёта — его действительно преследовала тень, принадлежавшая человеку. И мальчик не сумел бы спастись самостоятельно, как и получить ничью больше помощь. Так Пак похитил Ким Сону, успев зажать ему рот, первее, чем кто-то успел ему навредить — оглушил нападавшего парня с ножом, но не убил нарочно. И, передав ненадолго заснувшее тело Кима своим напарникам, направился на поиски Джэюна. На этот раз, чтобы объяснить ему переменившийся план, к которому пришёл, чуть подумав головой: оставить Шима там, где он есть, и украсть Сону — оказалась намного более выгодным вариантом. Наткнувшись на Кима, впервые Пак задумался над тем, что было бы неплохо заставить Хисына почувствовать то, что испытал он сам, когда, вернувшись в анаханский дворец, узнал о пропаже священника. Изначально в его планы не входило ни похищение, ни спасение Ким Сону. Но всё сложилось так, как сложилось, а Джэюна, к сожалению — пришлось оставить в Ёнине на время, но теперь не в незнании, а в точной уверенности, что Ана вернётся, но позже. Одной встречи и разговора было достаточно, чтобы угомонить души друг друга и просто терпеливо ожидать лучшего, более подходящего времени.

«— Не волнуйтесь, командующий. Я буду в порядке — ко мне здесь хорошо относятся. Не обижают и не морят голодом».

— А Ли Хисын? Он делал что-то неправильное по отношению к тебе? — Нет, он соблюдает дистанцию. Удерживать вожжи и оттягивать момент войны, уровняв влияние и имея рычаги давления одинаковой силы — оставить по ту стороны своего человека и перекинуть на свою человека из Ёнина — казалось идеальной пропорцией. Потому что, окажись в Анахане и Ким Сону, и Джэюн вместе, или же будь каждый по своим местам, ничего бы не остановило две страны от начала хаоса. Сейчас эти двое — буфера. И Шим, прекрасно знающий, как изменился взгляд анаханца, и что всё на благо страны — был только «за», поддержал его решение. В Ёнине Джэюну не навредят, ведь у Хисына, с его слов, особое к нему отношение и сильный самоконтроль, а в Анахане не навредят Ким Сону. Ведь сам командующий не смотрит на него, как на то, что нужно раздавить. Поэтому даже эти два заложника, ставшие пешками в игре Хисына и анаханских властей — останутся в относительной безопасности. В конце концов, Джэюн сам был тем, кто умолял не развязывать войну, услышав Бога, - так они с Аном и договорились, что сделают всё возможное. — Но что я буду тут делать? — недвусмысленно интересуется Сону. — Я даже здесь ничего не знаю. А моё имя? Здесь же никого не называют по именам! Вы теперь будете называть меня просто пленником? Я так не хочу! Парадоксально, но сам Сону не выглядит, как человек в смятении, несмотря на то, что оказался на вражеской территории и неизвестно когда поедет домой. И это хорошо, как думается Ану, пускай он пока не догоняет, как лекаря потряхивает в его присутствие, а вся уверенность — демонстративная. — А как ты хочешь? — снова смотрит на него брюнет, и Сону озадачивается. — Я не хочу, чтобы меня называли пленником! — Ким допускает, что приведшие его сюда стражники выразились именно так, когда докладывали полководцу о его присутствии. Но Ким привык называться лекарем — и в этом проблема. — Стражники назвали тебя сидящим на цепи, хотя ты очень свободен, — пожимает плечами Пак, сдерживая смех, но всё-таки слабо из приоткрытых уст виднеются белёсые клыки, особенное острые по сравнению с остальном линией ровных зубов; Сону обо всем догадался. Он здесь, твою мать, скорее помрёт от разговоров с этим человеком, если он не прекратит его дразнить! Сомнительно, что командующий следит за язык своих подчинённых, раз позволяет им называть пленника подобными… Ох! — Я вам что, какая-то собака?! — оскорбляется Ким. — Ну, учитывая, что лисицы имеют с собаками нечто общее… — Боги! — вздыхает Ким и почти что хватается за голову, пряча своё лицо в руках от искреннего незнания, куда деть его вместе со своими красными щеками; он даже не сможет показать куськину мать, потому что Пак может позволить себе что угодно в ответ, не сдержанный решеткой. Наверное, потому, что привык видеть пленником самого Ана — а ныне выпавшая перед ним свобода в каждом движении, под стать своим владениям, пугает Сону, когда он видит и без того уверенного командующего на его собственной территории. Сону, помня, что на полководца Анахана его сила не действует, как и раньше, смелый и наглый, только когда Пак ограничен в движениях и пространстве, и ему всё ещё не привычно, что Пак находится не за решеткой — а ещё и стоит на своей территории, весь такой уверенный, из-за чего Ким от смущения и неловкости втягивает голову в плечи, не в состоянии продолжить спор на полной мощности. — Раз у вас в Анахане принято давать названия по рангам или… — пытается предложить звать себя лекарем Сону более спокойным тоном, но Пак решает предложить ему нечто более личное: — Тебя ведь называли Солем в Ёнине, хотя это не твоё имя? — подмечает Ана, в очередной раз взглянув на мальчишку. Отчего-то донельзя мягким и понимающим взглядом, словно готов простить его резкость и выдержать минуты вредности. — Откуда вы?.. — Значит я так и буду называть тебя — Соль. — Просто Соль? — Да, просто Соль. И на удивление из его уст это звучит лучше, чем приевшееся «лекарь Ким». Мальчик даже не чувствует никакого диссонанса или непринятия, потому как прозвище ему до боли знакомо: что, интересно, командующий вкладывает в него? Сону помнит только то, как изредка его называл подобным образом Хисын, будто уменьшительно-ласкательно:

» — Знаешь, почему я называю тебя Соль? Потому что ты солнце, освещающее мою жизнь и все ёнинские земли».

А на смену солнцу в Ёнине уже давно пришла корона на его голове… — На анаханцом Соль тоже солнце? — единственное допущение, которое приходит Сону на ум, когда с балкона, наполовину скрытого крышей, они переходят вниз по ступенькам, спускаясь к пескам за дворцом. Из-за того, что всё сделано из камня, тело тут же окутывает приятная прохлада. В Анахане почти до невыносимого жарко, и всё здесь в цвет ни то золота, ни то охры — кругом пески, и от них не отмоешься, ни отделаешься: мелкие частицы жёлтой пыли тут же попадают Сону в обувь, в лёгкие, в глаза — с непривычки; а вот не прикрывающему глаза Паку будто бы и нормально. Ким так и не знает, куда они направляются, потому что по-прежнему следует за командующий по пятам, не желая прерывать разговор. — Нет, обычная соль, — отвечает ему полководец. — Кислая. — Может, солёная? — кривит брови Сону. — А… — снова бросает на него взгляд брюнет, когда с улицы уже на нижних этажах переходит в закрытое тенью помещение, и Сону может больше не щурится от солнечного света. — Да, точно, солёная. Путаюсь на всеобщем. Языки как и прежде — не самая сильная его сторона, но это уже лучше, чем из его уст называться непонятным словом, которое с анаханского переводится, как «сидящий на цепи». Сону в шоке, что кто-то мог про него так выразиться. Но и не то чтобы он был в особом восторге от ассоциации с солью. — Вы! Вы надо мной подшучиваете! Какая соль?! — Ничуть, — не признаётся Пак до последнего. — Я очень даже серьёзен. — Вы убьёте меня? — резко переключает тему пленник, будто катается на качелях, построенных из эмоций: от возмущения по поводу именования до реального страха, основанного на том, что полководец собирается шантажировать Хисына жизнью Кима, какой бы беспочвенной эта додумка ни была. Для Пака этот вопрос действительно неожиданный, ибо резко разрушает царившую атмосферу непринуждённости: так вот, о чём Сону скрыто переживал всё это время, заметно для командующего тихонечко сжирая свои губы в фарш. Всё же базовое недоверие к миру в Ким Сону встроено отлично и срабатывает в любой непонятной ситуации. Но какое ещё «убьете меня»? Разве Пак ради этого его спасал, притянув сюда из самого Ёнина, чуть ли не на своих плечах? Тратил время, усилия, шёл на риски, чтобы просто взять и клацнуть его шею одним неловким движением рук? Ну нет. Не дождётся бедный Соль такого великодушия. Полководцу от этого даже немного смешно. — Нет, только немного помучаю, — и в чём он не прав? Ана почти не врёт. — И отпустите? — Да, но не скоро. Несмотря на то, что оказался не на своей территории, понявший, что смерть ему не светит — Сону готов начать качать права и будто на автомате требовать, чтобы его «вернули на место», но слишком вовремя осекается, когда понимает, что его-то места по сути больше не существует… Он сам ещё в день коронации был готов сбежать из Ёнина куда глаза глядят, так почему резко захотел назад, только оказавшись в Анахане? Разве за время его отсутствия что-то в замке могло перемениться? Обезопаситься? Сомнительно. Не планировал оказаться здесь, но сути не меняет. — Подождите, командующий! — Сону не знает, как ещё к нему обратиться, поэтому, распереживавшись, пока срывается с места, выкрикивает: — Ана! — Чего тебе? — реагируя только на это, дразнит его Пак, не обращая внимания на попытки Кима его догнать, когда шагает по нижним, самым светлым и прохладным этажам дворца, в привычном для себя темпе. — Вы правда собираетесь оставить меня здесь? — кричит Сону вслед, когда командующий будто бы первым решает, что разговор закончился, и уходит от него. — Подождите! — будто бы не срываясь на прямую просьбу, Сону как бы намекает, что банально за ним не успевает на своих коротких конечностях. — Командующий! — Здесь, — отвечает он, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, как далеко от него остался Ким: и без того слышит по звуку. — А где же ещё? Или ты хотел, чтобы я обронил тебя в центре пустыни? Предложение, конечно, заманчивое, но не думаю, что оно бы пришлось тебе по вкусу. Чёрные военные ботинки, едва ли видимые из-под (мало вписывающегося в его образ воина) небесно-белого наряда, спокойно переставляются по плитке; она усыпана принесенными из пустыни песчаными ветрами, а потому что-то всегда едва ли слышно хрустит под обувью. В то время, как где-то поодаль с куда большей частотой топают черевички куда меньшего размера. Сначала они идут спокойно, затем с большим надрывом, а потом и вовсе разгоняются, потому как Сону не поспевает за широким шагом командующего, даже когда прилагает усилие сделать такой же. — Я не об этом, просто… — пытается подобрать слова Сону, пока его ещё слушают, хоть и в пол уха. От размеренного шага до ускорения, от ускорения до бега и нескольких шансов споткнуться. — Я думал, что вы заботитесь о своём государстве и своих людях! Споткнуться на словах в первую очередь — успешно. Сону и сам не успевает заметить, как превращается в подобие хвостика, следующего за своим хозяином — хотя никому никогда не принадлежал и не будет. Поэтому его называли сидящим на цепи без всяких кандалов? Ну уж нет. Просто шаг командующего равняется пяти шагам Ким Сону, вот ему и приходится переставлять ножками быстрее, забавно топая (чем смешит мужчину, который точно это замечает, но пока ещё успешно сдерживается из уважения к чужому чувству собственной важности: имеет же Сону право «отстаивать свои птичьи права»). Пак тем не менее не притормаживает, а Ким в какой-то момент уже просто бежит за ним по павильону, продолжая усыпать вопросами. А кому бы на его месте не было позарез нужно узнать всё о своём похищении? — А разве я не это делаю? — И вы совсем не боитесь, что по щелчку одного пальца я могу превратить весь этот дворец в кладибще? Ана на секунду замирает, некогда шагающий со сложенными за спину руками перед Сону, и, когда лекарь чуть ли в него не врезается, разворачивается, чтобы, заставив Кима сильно задрать голову (снова испугавшись разницы в росте), с уверенным спокойствием произнести ровным тоном: — Даже если ты попытаешься избавиться от проблемы, превратив всех живых нашего дворца в трупов, поспешу напомнить тебе, что среди них, которые больше не сумеют тебе навредить, всё равно останусь я. И именно со мной тебе придётся столкнуться в конце. Уверен, что тебе понравится то, что мне придётся с тобой сделать? Сону умолкает, поджав губы. Он не думает о чём-то плохом, потому что Ана абсолютно не выглядит, как человек, способный сделать кому-то больно незаслуженно — только на слово верит, что ему будет худо, если решит навредить близким людям анаханца, его народу и свите. А получить за это по жопе окажется вполне справедливо. Угроза не сработала. Мало того, Пак, якобы ему доверяя, ставит условие в напоминании: я всё ещё имею достаточно возможностей, чтобы пощадить тебя, но укротить твою силу тоже могу. Иммунитет командующего Пака перед даром смерти Сону по-прежнему остаётся для маленькой лисы загадкой. Если немой раб сказал, что сила не работает на тех, кого любишь…

Причём здесь полководец Анахана?

Сколько бы времени ни провёл в Анахане, Сону нужно сделать всё возможное, чтобы узнать о силе как можно больше: даже жаль, что немой раб остался вдалеке, и, помимо того, что не сможет ему навредить, ещё и не сумеет рассказать больше. Библиотека без библиотекаря-старца, где можно вычитать то же, что вычитывал Вон, тоже теперь недоступна. Придётся учить анаханский, чтобы собирать информацию здесь, или же, пойти на ужасное, и. Довериться Ану, чтобы он сам помог Сону найти все ответы? По большому счёту, они с ним оба желают одного и того же — превратить силу Кима в пыль, заставив ту навсегда исчезнуть.

— Вы только что обещали меня не убивать, — ловко переводит Ким стрелки на предыдущие обещания старшего, будто бы играючи утыкая его в противоречия, но мужчина старше не только по возрасту, раз отвечает на его упрек мало обходимым: — А смерть — это не так уж и плохо, если сравнивать с другими возможными вариантами, — темнота этих глаз при одном правильном взгляде Ана заставляет провалиться в невидимые кроличьи дыры, потому что своих ног лекарь почти не чувствует. Сону сильно хмурится от возмущения, но прямой обиды не возникает, потому что Пак, всё-таки, не уточнял, что имеет в виду под «другие возможные варианты» — просто у Сону чуть сбивается способность соображать от лишних домыслов, но он и их не боится, выдавая: — Вы сейчас угрожаете мне! — скорее звучащее как утверждение. — А что мне остаётся? Ким то и дело порывается отрицать активнее и показывать свой характер, но каждый раз, когда Пак ласково смотрит на него сверху вниз — будто бы осаждается. Видеть его таким вызывает в Сону странные чувства, поэтому, конечно же, куда проще вообще не смотреть. Одно дело страх. Другое дело — это. У Сону рядом с ним будто все органы переворачиваются. Однако от анаханца и спора с ним удаётся отвлечься быстрее, чем Ким на то рассчитывал, потому как, заметив в ногах мельтешение, не успевший победить в словесной перепалке Сону поразительно быстро понимает, что Ана был прав. В этой стране Киму может угрожать гораздо больше опасностей, чем людской фактор или же упёртость одного черноволосого командира. Он, отвлекаясь от Ана, почти что верещит, подпрыгивая на ступеньке, когда видит под ногами шевеление чего-то странного — нетрудно догадаться, чего. Ой, помарочка — если ты живёшь в Анахане и уже подобное встречал. К Сону, понятное дело, эта оговорка не относится. — Что это, что это, что это, — бросает все попытки сохранить напускную серьёзность Сону, когда, пища, как маленькая девочка от испуга, неудачно пятится в попытке избежать насекомого?.. Животного? Что это, черти дери, вообще такое? Своей растерянностью, и, скорее паникой, Ким привлекает к себе гораздо больше внимание с виду размеренного Пака, которого тщетно пытался добиться секунду назад. Существо с острым наконечником на хвосте и чем-то похожим на клешни кажется более шустрым, чем от него ожидается, и сразу же выбирает Сону себе в любимчики, когда начинает ползти на него, желая, наверное, поприветствовать нового гостя в анаханском дворце. Ана же, в конце концов, никому не разрешал обижать новоприбывшее создание, — и речь не о скорпионе. Но существо только ни на шутку сильно пугает мальчишку. У Кима, которому не удавалось вывести полководца на какие либо эмоции осознанно — получается сделать это, когда он толком не думает, как себя ведёт и реагирует. Сону пищит, не зная, куда ему деться, а потому и не смотрит, куда угождает и куда стремится, когда ему, наконец, помогают оторваться от потенциально опасного пола. Ноги его больше не касаются, зато обе руки в миг становятся поразительно занятыми, обвивая чужую шею, ощущая под ладонями чужие широкие плечи, и как за них цепляются тонкие пальчики, выглядя очаровательными на том фоне. Сону продолжает смотреть только вниз, высматривая мелкого, но до коликов пугающего скорпиона, и не сразу замечая, что на своих ногах уже как минуты три не стоит — но что же он делает в воздухе? И кто его держит? — Он просто хотел поздороваться, — спокойно пытается объяснить Пак, без труда помогая Киму избежать мнимой опасности; понимает, что первая в жизни встреча со скорпионом для маленькой лисицы, которая никогда не бывала в их краях и не знакома с их обитателями — может быть волнительной. — Поздороваться? — округляет глаза Сону, резко поворачивая голову со скорпиона на Ана, не замечая сразу, что находится слишком близко к лицу командующего. И замирает, по-смешному медленно закрывая некогда открытый от шока рот. Отсрошая чёлка так аккуратно обрамляет острые черты лица Пака, залезая на его впалые скулы, что её хочется непроизвольно смахнуть ладонью в мягком касании; эти мысли быстро уходят, будучи не более, чем шёпотом инстинктов, необъяснимым желанием прикоснуться. Сону просто изголодался по человеческой ласке: чтобы прикасаться самому и чувствовать, как касаются к нему. Поэтому не стоит придавать этому особого внимания, правда же? Глоток, прокатывающийся по горлу, кажется до безобразия громким. Паника уже не от скорпиона начинает подступать к лекарю совсем скоро — в гораздо большем размере. — Да, — с легкостью смотрит на него Пак, не видя в этом ничего такого. — Он тоже здесь живет, видишь ли. Мы имеем одинаковое количество прав на этот дом, — и посмеивается, называя дворец… Домом? Так и продолжив держать Кима над землёй, а значит — в своих руках. Скорпион тем временем, чуть поблуждав между ног Пака и его военных сапогов, быстро теряет интерес и куда-то уползает, справившись с наведением суеты, с которой прежде справлялся только Ким. Может, скорпион просто решил показать, кто здесь главный, приревновав и напомнив, где чьё место? Сону нервно сглатывает повторно, потому что сознание, пусть делает это медленно, всё же к нему приходит: карабкается помаленьку, пока не ударяет в голову чем-то тяжелым. И смущает его отнюдь не ползучая тварь. А чувства, которые он испытывает, ощущая, как его плечи — потому что по-другому и не подхватишь — обхватывают по-изящному крупные ладони с длинными пальцами с одной стороны, и они же придерживают с другой под коленями… Не описать словами. Они пугают силой амплитуды, потому как Сону, из самых близких к себе осязаемостей запомнив только момент, когда врезался в Пака в разгоне — не может уместить новую реальность, когда сам инстинктивно обнимает его руками, боясь свалиться обратно к ползучему чучелу. Скорпион точно не друг лисице. И никто от этого прикосновения не умирает, — поэтому у Сону не остаётся сил уговорить себя перекрыть воздух чувству новизны, как и задушить что-то трепыхающее в глубине. Нужно срочно приложить усилие и отвести глаза, но это не оказывается настолько простым, как Ким ожидал: всё время уходит лишь на попытки понять — как человеческие зрачки могут быть настолько тёмными, настолько глубокими, но при этом мягкими и…Сону позорно не может оторваться, зацепившись за этот взгляд своим, как насекомое, угодившее в древесную смолу. Сидит на руках, как в капкане, и смотрит. Критичность целиком пропадает, но не осознание о том, что пора что-то делать — вместо того, чтобы глупо пялиться на Ана, как будто никогда не видел анаханцев. Но сделать это получается не так легко. Пока Сону, глядя Паку в самые глаза и встречая в ответ ту же исступленность и то же упорство пытается сообразить, упадет ли он и разобьется ли, если разожмет руки, которыми обвивает чужую шею с молочной кожей и россыпью родинок, или же спасётся, — он ещё и снова задумывается о словах немого раба про силу. И, замечая, как легко к нему касается Пак, не боясь, понимая, что она на нём не работает… А если?..

«Ты что…», — обращается Ким к стуку своего сердца, которое преследовало его этим шумом с самого утра, пытаясь выяснить всё посредством чуть ли не человеческой речи. Не произносит слов вслух, но, прокручивая мысль, продолжает прислушиваться к громыханиям в груди: — «Только не говори, что в него…»

Только не это. Но Сону не влюблён. Совсем-совсем не влюблён и даже не очарован, а лишь немного напуган так скоро изменившимся событиям и благодарен за спасение: ещё чего ни хватало застывать взглядом на полководце вражеской армии. Не стоит путать горячее с теплым, а великое с проходящим. Сону так уже однажды перепутал, и что теперь? Всякое случается. Главное не обманывать себя, правильно! Благодарность пройдёт, всё уляжется — мутный песок сойдёт на дно и вода снова станет прозрачной, разум Сону не затуманить. И всё снова станет хорошо. Существует ещё очень много причин, по которым сила может не работать, просто Ким пока ещё об этом не знает, — понять этого достаточно. И не придётся больше чувствовать, пугаясь самого себя, как что-то странное переливается от солнечного сплетения к животу. Сону по-прежнему видит себя ёнинцем, и точка, а между ними даже не было столько взаимодействий, не считая разговоров, у них не было столько времени вдвоём, не взирая на проведённые за ночными диалогами минуты в темнице, чтобы что-то внутри так трепетало. Ким обьясняет себе это тем, что его просто укачало сначала по пути через пустыню, а затем и на руках, и потому и просит себя отпустить. — Верните меня, пожалуйста, на место, — просит Ким по-хорошему, борясь с сильным переживанием, которое продолжает давить на лёгкие весом в тысячи кирпичей; и пугает скорее тем, что это чувство в своей груди хочется оставить подольше. Но командующий будто бы воспринимает это не в том контексте, в котором имел в виду Сону, подразумевая вертикальный пол, а потому и отвечает лишь: — Прости, Соль-а, но я не верну тебя в Ёнин, — Пак произносит сочувственно, так и не отпуская из рук: ни на далёкую землю, ни на ту, что под ногами. Старший лишь смотрит на него и улыбается. — По крайней мере, не в ближайшее время. У них с полководцем Анахана всё-таки появляется нечто общее. Они оба задерживаются не с теми людьми, с которыми должны были.