оmnis vaga secum portat domum suam : каждый кочевник носит свой дом с собой
12 июня 2024 г., 18:39
— Это она заразила меня, а не я её. Потому что ни с кем Сон в то время не изменял, а вот супруга принесла это откуда-то из другого места; в конце и сама призналась, что сотворила, и как сожалеет. Жаль, что к тому моменту было уже поздно что-либо исправлять. — Зачем-то вы стали крайним, — не выдерживает Чонвон и всё-таки озвучивает, искренне не понимая главного — почему Пак так с собой поступил? — Не проще ли было рассказать всем правду? Всем, а не только мне. Какими бы жуткими ни были его грехи, разве он не должен оставаться на собственной стороне в первую очередь? Разве для человека не свойственно быть за себя в любой ситуации, как бы ни прав и виноват ни был, и как бы ни понимал всего объективно? У Сона ведь в прямом смысле слова нет никого, кроме себя самого. Так как он может предать последнее, что у него осталось? — Правда всё равно не оставит меня на посту, — отрицательно вертит головой мужчина, продолжая обтирать целую тонну воды с лица; жар поднимается, а тело теряет всю влагу, — я несовершенен как командир, ведь по моей вине или нет, абсолютно неважно из-за чего — моё здоровье может подвести в самый ответственный момент. Страну, армию, тех людей, которые доверяют моему телу и голове. Сам это знаю. К тому же, эта зараза, сидящая во мне — единственная причина, по которой мы до сих пор не объявили войну официально. Мы с Хисыном знаем, что при атаке лихорадки выстраивание новых стратегий я не потяну. Вот, почему Хисын действовал ненавязчиво и начал только с того, что объявил Ёнин империей. Всё это время они планировали, как согласиться на прямой конфликт, но чувствовали, что могут не справиться против анаханской армии, которая, в отличие от них, целиком на скаку? — Да и я… Не хочу, чтобы кто-то знал, что мне изменили. Стоило начать с последнего, — не это ли главная причина, помимо ожидаемого желания оставаться на высоком посту до самого конца? Для Чонвона это, всё же, неожиданно. С каждым новым словом об измене жены матийцу становится не по себе. Он не представлял себе, что Пак мог оказаться в подобной ситуации, а потому никогда не примерял на него роль кого-то, кто тоже может страдать в связи с какими-то личными драмами. Разве такое было возможно? В глубине души перемешивается непонятный коктейль из самых противоречивых чувств: ненависть, которая никуда не девается — как фундамент для огромного многоэтажного замка. И на каждой новой высоте — очередное открытие. Как желание спустить все грехи на одного полководца может уживаться с лёгким чувством стыда? Из-за того, что Чонвон, не зная всей правды, навесил на него лишнего? Все должны получать по заслугам — ни больше, ни меньше. И примерно понятно, что испытывает человек с гордостью уровня Пак Сона. Он любит ощущать себя лучше всех, теша самолюбие, красоваться, любит видеть себя на вершине, любит быть лучше всех, любит, в конце концов, когда — избирательно — в целом мире любят только его. А тут жена… С другим мужчиной. Или ещё лучше — с другими мужчинами, которых было много, ведь именно она в тайне ходила по городским сборам, где у неё было множество шансов нарушить клятву, данную во время венчания; и где она неоднократно этим пользовалась. Могут изменить кому-угодно, но чтобы ему?.. — Я всё думал, почему так, но она сказала, что чувствовала себя одинокой, пока я пропадал в походах. Но после появления болезни перестал брать в них участие вообще. Все думали, что я потерял интерес к военному делу, но с тех пор у нас с Суха появился наш общий секрет. Один на двоих. — Ей тоже грозила опасность, если бы кто-то узнал? — Да, — кивает мужчина. — После случившегося супругу могли закидать камнями за измену. Полагается подобное наказание, которое частенько осуществляют на площади в связи с традициями, однако ей и без того сильно досталось из-за болячки, — поджимает губы Сон, но долго не мешкается перед подробностями, раз уже начал в них вдаваться, — нос завалился внутрь, и от её былой красоты ничего не осталось. Всё равно её больше никто не полюбит — в условиях, когда больше не люблю даже я. Поэтому не стал добавлять ей больше наказаний. И сохранил всё в тайне ценой собственной репутации. — Вы молчали, чтобы её защитить? — борясь с противоречивыми чувствами и попытками переварить реальность, которую привык воспринимать иначе, Вон впервые ощущает себя не до конца равнодушным к горю кого-то вроде полководца. Пускай оно никогда не сравнится с масштабами и разрушительностью собственного, почему-то матийцу хватает воли понять, что любая боль — по-прежнему боль. И она всегда требует того, чтобы её чувствовали постоянно. — Я так думал, — шевелит желваками мужчина, явно испытывая сильные эмоции каждый раз, когда об этом вспоминает, — что хочу защитить её. Но потом понял, что молчал, чтобы защитить самого себя. Он начинал, как примерный семьянин, имея все шансы прожить честную жизнь от начала и до конца, но. Надежды рухнули. Сон никогда не хотел и не хочет, чтобы о нём думали, как о безупречном и уж как о пострадавшем — тем более. Чтобы кто-то мог его обидеть, оставив плохо затягивающуюся рану на сердце? Чтобы это сделал человек, который должен был быть и какое-то время действительно был к нему ближе всего после родителей — супруга? Самого командующего? Да такое невозможно. В голове не укладывается. — Но если вы были так великодушны по отношению к ней, разве не смогли бы простить измену? — Это безумно больно, унизительно, — ёрзает на потных от жара покрывалах Сон, уже чувствующий себя закипающим в котле, но остановиться не может — хочется рассказать Чонвону как можно больше, ещё и с учётом того, что он это слушает, — предательство сердца и души хуже, чем предательство собственной страны: ведь с земли можно уйти во время катастрофы, если очень того захотеть, а можно остаться — это всегда выбор и сражение ценностей в твоей голове, но любовь к кому-то ты всегда носишь с собой, куда бы ни пошёл. Как часть тела, как конечность, и ничего не сделаешь с тем, что она потихоньку загнивает — остаётся только смириться. Потому что она часть тебя, твоего тела. Что тогда прикажешь с ней делать? Я не могу отрубить себе руку, чтобы избавиться от тоски. Не могу разделить себя напополам и продолжать жить, как ни в чём ни бывало, а она всё равно где-то во мне остаётся. Странно, что в них с Воном нет ничего общего, помимо этого камня преткновения — постоянного чувства того, что не можешь отделаться от прошлого. Но матиец и не пытается, заранее сдавшись. Он не желает ничего забывать в той же степени, в которой не желает прощать произошедшее, потому что знает, что зажить счастливо у него уже не получится, а попытки Сона в супружеской жизни печальны иначе, по-своему: не увенчались успехом, пускай на них он продолжает тратить много сил. Паку тошно от осознания того, что жена хуже себя самого… Прелюбодеяние одного из супруг это очень унизительно для женщины — а разве для мужчины нет? Сон мучился из-за Суха. Потерял доверие к людям окончательно. И изо всех сил не желал оставаться в долгу. В этом просматривается та часть его характера, которая Чонвону доподлинно известна — в этом он не обманывался: Сон не святой и не блаженный, чтобы прощать беззаветно, закрывать глаза на обиды, те забывая, и искать оправдания тем, кто предал его доверие. Поэтому и использовать его в глухую не получится. Часть Чонвона должна быть отдана ему по-настоящему. — Разве не существует вещей хуже измены? — Лучше бы она убила меня, — отвечая категорично, тяжело вздыхает Пак. Чонвон прикусывает щёки изнутри, не комментируя то, о чём думает. — Можно резать, можно бить, топить, уродовать, кричать и ссориться каждый день. Можно наговорить кучу обидного, и с надрывным усилием, только бы было желание, всё это можно спасти, но. Для меня нет ничего хуже измены, Вон. Это буквально единственное, чего я не смог бы простить никогда и ни за что — измену и предательство. И это неудивительно.
Иронично, что Вон обязательно попадёт как минимум в один пункт в конце их пути.
— И мне было проще стать виноватым и забрать всё на себя, чем собирать на себе взгляды жалости и слышать, как люди сочувствуют мне со словами «бедный, мало того, что ему изменили — так ещё и принесли болячку на хвосте». Это стоило бы мне репутации, военной карьеры и всего прочего. А так это осталось нашим маленьким с ней секретом. И слухами в виде моей неверности — словно виноват только я. — Но разве это не несправедливо? — Пусть так. — Вы не пытались сделать исключение, нарушить принципы, и её простить? Вон продолжает звучать на грани равнодушного, когда спрашивает об этом, но всё только потому, что пытается разграничивать справедливо: здесь Сона действительно жаль. В остальном — нет. Он получил не заслуженно нечто подобное, учитывая, что был для Суха отличным мужем; она отплатила ему не той монетой, но у миг сама же всё потеряла, обреченная сокрушаться до самой смерти. Так уж выходит, что человек совмещает в себе разные роли, и даже если для Вона он — исключительно враг, и мальчишка оценивает его с позиции того, кому надо отомстить, в своей простой жизни, отдалённой от армии, он так же… Лишь человек. Только Вон не знает, нормально ли то, что он сочувствует ёнинцу, и можно ли вообще продолжать это делать, отделяя что-то конкретное от его цельного образа — что-то в голове Чонвона перещелкивает, пусть и не сбивается с изначально заданного направления, стоять на своём, не пошатываясь, становится заметно сложнее. — Пытался, — вздыхает Сон, и на минуту будто серьёзно задумывается о не столь далёком времени, в которое он был совсем другим человеком — вспоминает, что тогда чувствовал. Увы, все раны свежи — обида не уйдет уже никогда. — Но так и не смог. При одной мысли, что она… Я даже не знаю. Я понял, что больше никогда не смогу поверить ей вновь, даже если отпущу обиду — как раньше уже не будет, — он смотрит на Вона из-под полуприкрытых ресниц, с трудом сохраняя разум чистым. — Может, силы моей любви были недостаточно? Как будто раб мог бы ему на это ответить. — Её и не должно было быть достаточно для такого, — качает головой Вон, — вы не виноваты. — Нет, виноват в кое-чём другом, но даже вернувшись назад, я бы не стал что-то менять и поступать по-другому. — Что же вы сделали? — Из-за произошедшего сделал вид, что люблю женщин, как явление, и веду разгульный образ жизни. Чтобы она услышала то, что я даже не пытался скрывать — поверила в придуманное, как в настоящее, чтобы знала, что я тоже так могу. — И вы изменили в ответ? По-настоящему? Стали тем, кого ненавидели? — впервые Вон смотрит с таким интересом и надеждой на определённый ответ: Пак Сон открывается для него с новой стороны и даже вызывает маленькую толику понимающего сочувствия. А сумел ли бы сам Вон простить измену, приведшую за собой болезнь, коли для таких людей, как командующий, нет ничего хуже неё? И измены, и болезни, которая влечёт за собой потерю всего. Самого главного — своего поста и места в мире. Он не знает и не узнает уже никогда, ибо… Чтобы чувствовать боль от предательства, нужно довериться; чтобы потерять — нужно, чтобы у тебя было хоть что-то. А Вон не верит уже никому, и, может, в том, что руки его абсолютно пусты и разжать их больше не страшно, ведь нечему из них выпадать — есть свои положительные стороны. Потому что будучи таким Вон не боится: не сможешь полюбить — не испытаешь боли предательства. Вот и он никогда не полюбит. Ему больше нечем, да и незачем; здесь даже не понадобится знака вопроса. По земле, которую он когда-то любил и, скорее всего, уже не сможет прекратить, ходили ноги, к которым прилагались залитые кровью руки. И сейчас эти руки в считанных сантиметрах от него — ещё чуть-чуть, и. Соприкоснутся. — Я пытался изменить сам, отплатив той же монетой, и… Правда сделал это единожды. Но мне не понравилось то, какой грязью это оказалось. Понимаешь, Вон… В моей картине мира любовь может быть только одна — та, что раз и навсегда. — Вы наивнее, чем я думал. А что здесь ещё скажешь? Пак, может, отчасти сам виноват в том, что реальность предала его ожидания. Хотя странно говорить, что вечной любви не существует. Вонён, Вонхи, мама и отец вот уже никогда не будут другими — они пролюбят друг друга вечно, разделив единение бесконечности вместе с океаном. И ещё сотни других матийцев сделают то же. Потому что любовь не может закончиться вместе со смертью. Они уже никогда не станут другими и не охладеют друг к другу, потому что у них не окажется главного. Времени. — Может. И только Вон безбожно рискует, боясь существовать на этой земле дольше положенного, коли она никогда не станет обетованной — время всегда даёт достаточно пространства для изменений. От него он не хочет меняться ещё сильнее — не хочет любить и понимать то, что любить и понимать не положено. Он не хочет чувствовать. Не хочет становиться тем, кем никогда не должен был. Но он рискует стать — единственным из всех матийцев измениться до неузнаваемости, потому что у него достаточно времени для непоправимого. Вот бы поскорее покончить со всем, включая себя — под конец. И не затягивать со своим присутствием в мире перемен. — Семья в моей голове была самым важным пунктом, — продолжает Сон, — сколько бы врагов за её пределами ни было, с надёжным тылом в собственном доме я чувствовал, что смогу справиться, на насколько бы дальний полигон ни отправился. Первое время осознание того, что мне есть, к кому возвращаться — помогало, — глаза его горят, пока он говорит об этом, и в голосе слышна неподдельная искренность: Паку незачем врать и хитрить. Он как никогда открыт — перед Воном. И такова его правда: — Каждый воин нуждается в таком в определенный период своей жизни — когда всего добился и сама по себе быль уже не имеет ценности, ты ищешь её в ком-то другом. Раб смотрит ему в глаза время от времени, стараясь долго не задерживать взгляд, хотя в этот раз почти не может оторваться. Слабо верится в то, что человек вроде Пака способен рассуждать вот так. — Человек не настолько жаден по своей природе, когда он сам по себе. Но понимаешь… Разве всё, что мы делаем — для себя? Когда можно спокойно греться у заранее добытого кем-то огня и ни в чём себе не отказывать, амбициям неоткуда взяться. Как там говорят про Ёнин — сидя на всём готовом? Но я и мне подобные продолжают куда-то идти, даже когда можно остаться при своём. Ради других людей завоёвывают целые страны, строят дворцы и сады, идут на подвиги, жертвуют самым ценным. Ради других людей отправляются в бой не затем, чтобы на нём умереть, а чтобы остаться живыми, когда шансы малы. Чтобы вернуться к тому, что ты любишь, а не зазря отдаться земле раньше своего времени. Сон помнит каждый бой, каждый момент удара своего меча по вражескому каркасу, каждый лязг длинных цепей на чужих рабах, каждый полет песка в глаза, каждый пожар и каждую смерть — потому что все они одинаково заканчивались его возвращением домой. Чувствуя, как слезятся глаза при вихре из сказанного и воспоминаний, Вон задаёт слабо обнадёженное: — Вы завоёвывали страны ради Суха? Не пытаясь понять его больше, чем слышит сердце. Потому что если этот человек уничтожил вонову страну ради женщины — раб убьёт его прямо сейчас. — Нет, — но его время всё-таки ещё не пришло, раз Пак отрицательно качает головой, — из-за неё скорее остался жив на подольше. Собственно, как показала жизнь — зря. Я хотел любить, но не получил любви в месте, на которое поставил всё, что у меня было. А когда всё повернулось ко мне своей личиной… — Пак чувствует, насколько сложно глотать слюну в сухом горле. — Из-за таких глупостей в своей голове, которые ты называешь наивностью, во всяком случае, я почувствовал, что потерял важную часть своей жизни — вместе с ней. С женой. Я правда хотел всё вернуть, оставить, но. Не получилось. — От нашего с Суха брака осталось лишь слово. Сотни женщин, которых можно было представить на её месте, их улыбки и весёлый хохот. Длина и цвет волос. Рост и телосложение. Все похожие, но другие — не настолько привычные, как то, чего он хотел. Силу привязанности трудно оборвать после стольких лет. Иногда Паку кажется, что он когда-то — хотя бы на короткий период своей жизни — любил Суха, потому что ни одна из барышень, которые приходили к нему в мастерскую, чтобы позировать нагими, не казались такими же близкими, не выглядели «своими», по-родному. Словно он снова и снова трогал чужое — что-то, что не пробирало его до мурашек, а лишь слегка возбуждало тело и будоражило ум. А отчего-то казалось, что одного тела мало для счастья — этот диссонанс был способен его уничтожить. Даже когда оголялись целиком, не возникало желая получше рассмотреть их душу и раздеть вплоть до неё. И дальше той самой единственной измены, которая командующему особо-то и не понравилось, не зашло. Пак не был вверен в руки Суха на уровне чего-то божественного — скорее он искал любовь вокруг и нашёл её чем-то подходящим для того, чтобы разделить жизнь. И провёл бок о бок достаточно много лет, чтобы чувствовать, что потерял что-то ценное, когда отсчитанные им годы вместе подойдут к концу. Но его ошибка в том, что «любовь схватить осознанно невозможно», — так всегда говорили мудрецы с Матии, и Вон хорошо помнит, как звучали их тысячи забытых голосов, растворившихся в пучине воды, ставших морской пеной. Но не забытых, пока жив сам жрец. — «А потому её обычно не ищут».«Она находит своих жертв сама»
— Поэтому в дальнейшем просто поддерживал легенду, чтобы защитить себя от риска остаться жертвой, — пытается полностью воссоздать логическую цепочку командующий, — хотя бы на словах стал хуже, чем супруга. Было просто создать иллюзию того, что у меня много женщин, работая в мастерской. Мне всегда нравилась лепка, но ещё было удобно и полезно использовать свои полномочия. Слухи расползлись быстро, и проверить их было нельзя, ибо Сон оставался с женщинами наедине — они врали о близости будучи в него влюблены, желали отхватить свой кусок, пускай понятия не имели, насколько это далеко от возможного. Всё содеянное Паком — от злости, но ему так и не понравилось чувствовать себя хуже. Он ощутил себя так ужасно, что не смог, спустившись до этого уровня, оставаться на нём вечно. Дальше слухи разошлись сами и он не пытался их задушить. — И думаю, что ей тоже было больно достаточно. В невозможности узнать о том, что плакала над чужой ложью, в неё поверив. А она много плакала — своё отстрадала вместе с разваливающимися чертами лица, не способная собрать по кускам ничего. Ни былой любви, ни собственной красоты. Измена жены выбила почву из-под ног Сона гораздо сильнее, когда человеку, привыкшему чувствовать себя сильнее всех, случилось оказаться в слабой позиции. Это нормально и даже отчасти легко — быть сильным, никому и никогда не доверяя, но в закрытом сердце кроется своя слабость. А когда ты открываешь его, ограниченное, перед кем-то избранным, обнажаясь со всех сторон, и тебе в душу плюют, сделав единственную попытку первой и последней… При таких обстоятельствах даже у самых непробиваемых начинает лететь крыша. Никто не хочет чувствовать себя слабым, но только по-настоящему сильные способны справиться с чувством страха, которое настигает, когда ты понимаешь, как много всего не способен изменить. И принимаешь решение контролировать то единственное — свои эмоции. Если сумеешь вытерпеть, то наступит время, когда ты снова окажешься достаточно высоко. Но Пак не отличился от общей массы. Он не вытерпел, и в этом нет его греха — он всего лишь человек. — Всё это время я оставался с ней и ухаживал за её болезнью, надеясь, что сумею отыскать способ исцелить нас обоих. Может быть, с какой-то стороны и правда не плохой человек. — Почему? — Поскольку я по-прежнему несу за неё ответственность, как супруг — я пообещал себе, что мы простимся, как только она выздоровеет. Только тогда я стану свободен. Хотя Сон мог убить её, чтобы автоматически стать вдовцом и скрыть все секреты в могиле — он не стал. Периодически Пак сам себя доводит до состояния неистового гнева от чувства беспомощности (его ненавидит больше всего), чтобы держаться в тонусе и не прослаблять, не проигрывать своей мягкой стороне. Однако и она находит свой выход. Он отчасти жестокий, легко отпускающий вожжи собственной злости (её же накоплено достаточно), когда ситуация требует — но всё ещё тот, кого мучают редкие угрызения совести. Они тщательно скрыты от чужих глаз, но впервые показались на глаза Вону. — Разве тебе не пора идти? — почувствовав, что сказал всё, Сон ещё раз смотрит на раба, переживая за него сильнее, чем за себя самого. — Ступай, пока не пришли остальные и не наругали тебя. — Я… Я хотел кое-что узнать, поэтому пришёл к вам. — Что именно? — Коли их возможно потерять в Ёнине… Кто отобрал ваше имя? И какое ваше настоящее? Потому что некому будет об этом рассказать, если Сона не станет. — Жена — Пак Суха, и от неё я получил фамилию, вступив в брак, — объясняет механизм потери и приобретения имени в Ёнине командующий, — стал Пак Соном, когда мог остаться только с одним слогом. С ним бы меня вряд ли взяли в полководцы, максимум помощником, а этого мне было мало. Суха помогла в этом плане. Но мои родители носили фамилию «Ли», пока были живы, и до тех пор, пока у меня оставались живые родственники, я мог быть собой. Поэтому некогда моё настоящее имя — Ли Джесон. Ли… Поэтому у него серебристые волосы? — Вы остались один? — забыв об осторожности, продолжает разговор раб, когда его уже давно надо было оборвать; нельзя расспрашивать дальше, если Чонвон не желает окончательно разглядеть чужую тоску и ей же проникнуться. Только не с Пак Соном. — Родные расстались ещё при жизни. Мать умерла от сильной лихорадки, а отец после этого прожил ещё двадцать лет. За те два десятка у него было достаточно других возлюбленных, а не просто любовниц, которых он считал на уровне своих жён, — чего Сон никогда не сумеет принять. Для него «один раз на всю жизнь», коли он настоящий, останется вечной морокой: разум будет верен только этому убеждению. — А затем он погиб в море, никем не отпетый. Чонвон в ответ на это только вспоминает о своём собственном водном прошлом. Разве всех тех матийцев хоть кто-то отпел? Разве что другие святые, пока летели со скалы со всей остальной толпой. — После отца ушла и фамилия. Как понимаешь, вторая часть — всё, что осталось от моего настоящего имени. Сон. Жена иногда приторно ласково называла его «Дже-и» по старой памяти, потому что помнила его смалу, была знакома с его родителями: часть изначального имени и приставка в виде фамилии, потому что на некоторых территориях Ли сокращали до «И». Раньше Пак обожал слышать, что в мире существует как минимум один человек, который называет его по данному матушкой имени, но. Больше нет, — сейчас от этого обращения приходит одно раздражение. — Как для человека, который верит в одну любовь на всю жизнь, коли она настоящая — я не мог принять тот факт, что моя семья распалась. И стремился спешить, чтобы вернуть себе как имя, так и чувство того, что я чему-то принадлежу. — В Ёнине унизительно быть самому по себе? — Даже не поэтому. Просто я не привык быть один. Я правда любил свою семью, Чонвон-а. И из-за этого, наверное, так рано вступил в брак с Суха — она была единственной частичкой, которая осталась от моего прошлого, потому что знал я её с детства. И брак с ней позволил мне оставить моё имя более длинным, произносимым тем человеком, который когда-то знал, как проговаривать его правильно. Тогда это ощущалось чуть ли не вынужденной мерой — единственным смыслом жить дальше. Я видел его в ней, а после ещё и смог укрепиться в своём посте, как серьёзный, женатый человек, у которого есть причина защищать свой дом. И зачем же? — Как долго вы были с ней в браке? — Со своей девятнадцатой весны. Значит, с тех пор прошло больше десяти лет. Сколько дней жизни потрачено, как считает сам Пак Сон, зазря. Его натура на самом деле ранимая по отношению к близким людям, а вся проблема в том, что их не осталось? Больно переживал разрыв родителей при жизни, ибо в Ёнине очень тяжело относятся к разводам — судьба всё равно поставила Пака перед своим одиночеством, уравняв его с рабом, у которого ничего не было. На этот раз они точно друг другу ровня, потому как Пак скоро лишится ещё и статуса. Его жизнь, по сути, тоже состоит из медленного лишения всего, что ему было дорого. Правда, Чонвон отличается только тем, что потерял всё в один миг. — Думаю, Суха лишний раз подтвердила то, чего я боялся сильнее всего. Смотреть, как те, кто подают тебе пример, не способны на любовь до гроба, а затем чувствовать то же самое и на своей шкуре. Разочаровываться не только в них, но и в себе самом. Разве можно расстаться с тем, с кем был готов прожить всю жизнь? Разве можно ему изменить? Разве любовь способна закончиться? Может, тогда то чувство ею и не было — вот, о чём я сожалею перед тем, как отойти в другой мир.Что так и не смог ответить себе на этот вопрос.
— Я могу вам на него ответить. — Как же? Думаешь, что сам знаешь о чём-то столь сложном в свои годы? — Может и не знаю всего. Но не всем любимым суждено быть вместе до конца, — отвечает ему Вон несколько отрезвляюще. — И это совсем не значит, что то, что было между ними — нельзя назвать любовью. Не все должны прожить плечом к плечу и умереть в один день, не все должны увидеть друг друга стариками или старушками. Некоторые люди появляются в нашей жизни лишь затем, чтобы уйти. Сон смотрит на него вновь. — Это жестко — говорить такое умирающему, Вон-а, — грустно смеётся Пак ему в лицо, оголяя клыки. — Я не хочу думать о том, что согласен с тобой, но, похоже, так и есть. — Скажите ещё кое-что, и я точно уйду, — обещает Вон прежде, чем полководец попытается ещё что-то ему ответить. — Что значит данная вами фамилия? Ян. Единственное, что ему непонятно, раз Сон больше не может смотреть на других людей с живым интересом — это то, по какой причине он смотрит так на самого Вона. Почему даёт ему имя и делает кучу исключений, раз разочаровался в своём окружении и так и не полюбил плотские утехи искренне? Какой смысл в это всё вкладывает? Видел ли Сон в нём лишь тело, или. Надежду на лучшее будущее в воновых глазах? — Кошка, — без лишних слов, сходу отвечает мужчина. — Это значит кошка, и никаких скрытых подводных камней. Ты очень мне напоминаешь это животное, а в Ёнине их достаточно много. К тому же, кошек здесь уважают. — Чем я вам так их напоминаю? Своей внешностью? — И ею тоже, — чего только стоит посмотреть на бегающие совсем не растерянно зрачки в остром разрезе; они словно заканчиваются формой, напоминающей кисточки на кошачьих ушах. — Своей первобытностью и некой самостоятельностью. Бегал по всему дворцу, как угорелый, когда знал, — шепчет мужчина, наклоняя голову и спускаясь на полутона, — что ничего хорошего тебе не светит, если тебя поймают. Продолжал действовать мне наперекор. Я насмотрелся на людей во дворце за время своей жизни, но прежде такого не видел. Тем более у рабов. А ещё ты лишний раз подтвердил мои мысли о своём бесстрашии — ты пришел ко мне, сюда, рискуя своим благополучием. Вон понимающе кивает, получив нужный ответ, и уже готовится отступать, но ноги всё никак его не слушают.— Не знаю, зачем Боги привели тебя сюда из далёких земель, но чувствую, что у тебя всё получится. Я тоже буду тебя поддерживать с того света, — всё-таки взяв его за кисть, Пак не тянет на себя, а сам из последних сил переходит в вертикальное положение, отрываясь от прилипшей к спине подушки, — если ты будешь моим в последние минуты жизни, Чонвон-а, — с этими словами мужчина протягивает свою вторую ладонь к лицу, неспешно его касаясь. И чуть елозит шершавой от мозолей (наверное, остались после часов, проведенных пальцами на держале меча) кожей по щеке раба, спускаясь ею вниз, к подбородку. — Всего лишь на пару минут. Зрачки полководца непроизвольно падают на губы Чонвона, которые сейчас кажутся гораздо влажнее собственных; за всё время Паку так и не удалось накрыть их своими. И об этом он тоже неоднократно жалел. — Если вы видели много кошек, — твердит Чонвон, оказываясь на совсем маленьком расстоянии от лика погибающего командира, — то должны знать, что они любят свободу. Сами же говорили о моей первобытности и своевольности. А без неё кошки не могут.
А значит и не желают никому принадлежать.
— Почему-то знал, что ты так ответишь, — понимающе кивает Сон, не целуя против его воли. Скорее улыбаясь ему напоследок, чтобы запомниться хотя бы немного светлее того, что Чонвон привык перед собой видеть. Вон же, сидевший на краешке, присаживается ещё ближе, чтобы сказать: — Не стоит говорить о последних минутах. — Почему? — Помните? Я уже говорил.«Я принесу вам удачу»
— Ты всё равно не сможешь спасти меня, — шепчет почти в самые губы Сон, становясь непростительно близко, пока продолжает гладить его по щеке. — Это потому, что я — всего лишь раб? — бегает глазами по чертам его лица сам Чонвон. — Не сможешь спасти, даже если станешь воином, — держа его кисть второй рукой, говорит куда спокойнее, а по его коже проходятся приятные мурашки, когда Пак сжимает пять крепче, не желая отпускать Вона. Как и не желая его покидать. Чонвон освобождается из впервые ненавязчивой хватки, но не отдаляется насовсем: пока Пак бегло наблюдает за его действиями, ладони раба тянутся к собственным ушам, успевая поправить отросшие локоны, заправив их назад — и в миг Ян снимает подаренные Соном золотые серёжки. Чтобы наглядно продемонстрировать, с какой скоростью на нём заживают ссадины и дыры — увы, не душевные: как мгновенно зарастает ухо, затягиваясь на глазах. И там больше не остаётся относительно свежего отверстия от иглы. — Мои уши уже бывали проколоты прежде. Но об этом никто не знает, потому что… — Следов не осталось… — договаривает за него Сон, не веря своим глазам. И Вон согласно кивает, подтверждая, что путаницы быть не могло и не было. Что тогда на площади рабов, когда сыпь на рукаве Сона исчезла от контакта с чонвоновой кровью; что в остальные дни, когда болезнь притуплялась после общения с ним. Некуда больше тянуть, нечего больше скрывать: во всём дворце не осталось людей ближе, чем они друг другу, как бы ни ненавидели. Сон узнает о его даре, и теперь Вон ни за что от него не отвяжется — ну и пусть. Отнюдь они будут неразлучны. Командующий будет не только его худшим врагом, но ещё и должником. — Я буду полезен, вот увидите. На Матэ у мальчишки, как у жреца, тоже были свои серёжки, подаренные прихожанами храма. Заживает быстрее, чем на собаке, а потому не осталось ни следа от былой жизни, как только он переплыл море, сняв с себя прежнее золото. Жаль только, что его возможно убить. И в то же время чудесно, что Вон далёк от бессмертия — больше выделенного на цель времени на земле бы не вынес. Сон не знает, что на это сказать: только молча наблюдает за мочкой уха, на которой не остаётся ни следа. — Только позвольте мне. — Как позволить? — Попросите, — первый закон храма, который Вон уже давно нарушил, пока помогал бессознательному Нишимуре, и нарушит ещё множество раз, гласил о том, что помощь против воли, даже если это спасение жизни — такой же грех, как умерщвление. Всё, что делается против воли, неправильно. А потому Сон должен его попросить о помощи. Хотя бы на нём было бы неплохо в последний раз соблюсти это правило. Потому что в дальнейшем Вон будет использовать свою силу лишь в строгом расчёте, не спрашивая ничьего разрешения. — Что мне нужно сделать с тобой, чтобы это сработало? Вон едва ли заметно приподнимает уголки губ, пока смотрит на приоткрытые в ожидании уста Пака, но не позволяет своим превратиться в улыбку. Лишь направляюще поводит глазами, словно в намёке, который командующему Ёнина остаётся правильно прочитать: — Заставить меня захотеть вам помочь. Сделать это через насилие не получится — я весьма обидчив. — Хорошо. Раб помогает ему на свой страх и риск, потому как здоровье целиком развяжет Паку руки, но. Вон не смог бы допустить его смерти.— Излечи меня способом, как сам знаешь, Чонвон. Матрас скрипит под упирающимися в него ладонями, когда Ян медленно наклоняется вперёд, сокращая оставшееся расстояние, и, прикрыв глаза, ныряет в этот огненный омут с головой. Он подсказывает Паку, как нужно правильно себя вести, чтобы не спугнуть кого-то вроде себя, и, пускай пока ещё не топчется по собственному горлу — Вон переступает через себя. Гораздо серьёзнее и смелее, чем он делал это прежде. Боялся подступиться к командующему Ёнина — да. Боится по-прежнему, но вместо того, чтобы бежать от него, отныне Вон бежит на него. Сегодня добегает. И с тем же лёгким, ненавязчивым импульсом, пока чувствует, что на короткие мгновения соновой слабости может управлять ситуацией… Сам же позволяет их губам соприкоснуться. И пока чувствует, как осторожно (боясь, что Вон отпрянет от желаемого Соном давления) пересохшие губы смыкают собственные влажные, позволяет Паку усилить напор, переняв право вести — на себя. Отныне раб чувствует не только трещинку в самом центре чужой нижней губы, которая по-странному хорошо сочетается с плавными линиями своей верхней, но и металлический привкус. Всё-таки, полководец не умеет иначе. Плечи Вона вздрагивают от ощущения лёгкого покалывания, когда собственная нежная кожа лопается от прикусивших её зубов, чей обладатель не справился с силой влечения, не сохранив ту в мягкости. Но, пока руки командующего придерживают его (одна за плечо, а вторая — обвив талию в попытке прижать к себе как можно крепче) — чувствует ещё и странное прощение, когда старший проводит языком по образовавшейся по своей вине ранке на губе, разделяя с матийцем маленькую каплю в море — крапинку багровости, ту слизывая; затем, чтобы снова смять губы в настойчивом касании. Вон дарит ему свой первый поцелуй, а ещё… Жизнь. Всё заливается светом за плотно задёрнутыми шторками кровати, подсвечиваясь и теряясь в слоях ткани, — чудо прячется от чужих глаз, но продолжает довлеть над болезнью, когда сила начинает действовать, а Вон заканчивает свою судьбу чистого жителя храма в его объятиях. Ещё какое-то время открыть глаза кажется невозможным, но одно Сон знает точно — выпускать Вона из своих рук ни за что нельзя. Командующий, накрепко сжимая его в ладонях вместо тысячи кандалов, пока они так и продолжают сидеть на кровати, прижимая к себе, может только прикрыть глаза, когда ослеплявшая их вспышка сходит, растворяясь в сиянии — с трудом верится в то, что тело испытывает такой неописуемый прилив сил. Гладит раба по голове, словно не знает, что ещё должен делать. — Жаль, что всё это время во мне сидел дьявол… — шепчет ему на ухо командующий, словно пытаясь за что-то извиниться; хоть и говорит про свою болезнь, Ян может слышать ещё о чём-то — другом. — Может, было бы лучше, окажись я чище по своей сути.
Для тебя.
— Никто в вас не сидит, — отвечает ему Вон, обнимая командира в ответ, пока утыкается подбородком в его плечо, но сам не смыкает век ни на секунду, оставаясь начеку; пускай после разомкнутого поцелуя и ощущения того, как резко его прижимают к себе, заставляя уткнуться в кожу — приходится ещё какое-то время растерянно промаргиваться от неописуемого и мало подходящего истинному отношению Чонвона… Вихрю из волнения в животе. И беспочвенного желания, уткнув не только нос, но и всё лицо — спрятать свои слезящиеся глаза в ямках его ключиц; Вон не знает, почему хочет заплакать, но не позволяет себе этого — ни запомнить, ни сделать. Жрецу приходится делать то, что он умеет лучше всего — успокоить не только тело, вылечив его, но и подлатать душу — «понимаением» и оправданием, которых Сон никогда не заслуживал. Потому что, может, он не изменял жене первым и не убивал служанок, никого не насиловал, но. Эти крепко сжимающие в объятиях Вона руки… И их обладатель, что прямо сейчас греет последнего выжившего матийца, словно ангела с оторванными крыльями на своей груди — сам же перерезал весь его народ и тем самым вырвал всё святое вместе с лопатками, с корнем. И ничего на их месте больше не отрастет. Вон может говорить всё, что угодно из серии «ничем не одержимы», но. Сам думает иначе.«Ничем не одержим, потому как тобой побрезгует даже нечисть. Ты давно потерял человеческое, но ещё и имеешь наглость страдать по этому поводу. Нет, Ли Джесон, в какой-то момент своей жизни ставший Пак Соном… В тебе не сидит дьявол.
Ты и есть он.
Они говорят, что в тебе нечистый, сколько тебя знают, но лишь делают тебе доброе одолжение. Заявляя о том, что в тебя кто-то поселился — они лишают ответственности, перекидывая её на кого-то третьего. Они позволяют тебе оставить шанс быть «всего лишь человеком», но на самом деле всё это ни причём. Человек вроде тебя — и есть дьявол, потому что то, на что он способен в суе, трудно пересилить кому-либо ещё. Даже животные убивают, чтобы выживать, когда человек — чтобы закупорить собственную жадность. Только ты ещё и оправдываешь её поиском человека, ради которого способен сделать ещё больше».«Ты всегда был самым жадным из тех, кого я знаю, ведь целого острова и дурной славы тебе показалось мало. Ты ещё и начал мечтать о том, чтобы заполучить счастливую семью и верную любовь».
«Жаль, что на твоём примере я вижу — нечисть тоже способна чувствовать. Скорбеть, желать, любить, мечтать, тосковать, сокрушаться и сожалеть».Но так, наверное, даже лучше.
Потому что в самом конце я смогу сделать тебе ещё больнее, чем мог бы лучший в мире экзорцист.
Снаружи всё уже закипает от нетерпения — стражи силой отпихивают Хана, стоявшего перед дверью (отчего он почти падает, снова ушибив и без того болящую голову), справившегося со своей задачей, чтобы получить оценку от настоящего врачевателя, который не станет лукавить. Хан успевает занервничать, отсюда не до конца способный разглядеть, что там Вон и чем он мог так долго заниматься — лишь косится в сторону хлопнувшей двери через левое плечо, пока продолжает сидеть на полу. Всё ли получилось у немого раба, как о том говорила тварь?.. К моменту, когда приезжает городской лекарь, Вона уже не остаётся в покоях Пак Сона. Хан не успевает ничего сообразить, когда следующее, что он видит — это не выходящие из покоев Сона с плачевным вердиктом врач и пару охранников, а полёт, сопровождающийся чудовищным скрипом. Мгновенная карма срабатывает, и валяющимся на полу, грубо отброшенным оказывается не только Хан. Деревяшка отлетает восвояси, когда её срывают с петель ударом ноги, а следом летят и несколько мужских тел. Остаётся только успевать уворачиваться и наблюдать, разинув рот и провожая не только взглядом, но и полным поворотом головы — босые ноги командующего, решительно шурующего в одних спальных штанах до подоспевшего советника, одного из заговорщиков. И он держит в руках лезвие, секунду назад отнятое у одного из своих новых врагов. Сон более не выглядит больным — особенно, когда, нагло протоптавшись по собственноручно уложенным телам мужчин, не медлит перед тем, как схватить советника, уже бывшего готовым сковырнуть его с поста командующего и пришедшего посмотреть на подпись над одобрением казни, за шиворот. И, подняв над землёй, тихим, уверенным шёпотом прогреметь, как гром в ночном небе: — Думал меня подвинуть? Он прижимает мужчину к стене, приставляя к горлу блестящий отражением в разъяренных глазах клинок. По-прежнему испачканная в поту оголённая грудь покрывается мурашками на этот раз не от жара — от душевного подьёма. Пак Сон готов скрутить этот дворец в бараний рог, пока он принадлежит кому-то кроме него с Хисыном. — Молись о том, чтобы я просто убил тебя. Сон словно чувствует в себе прилив нового дыхания и поддержки, казалось бы, всего мира, — а для такого эффекта хватило только одного Ян Чонвона. И неясно, отчего именно такой наплыв: всё-таки от целительной магии или того факта, что Пак наконец-то разделил с ним поцелуй. Во всяком случае, его одного хватило сторицей. Об этом Сон уже никогда не забудет — как раб пригодился ему в самых сложных условиях. И пусть не видит, но точно знает, что где-то за спиной, выглядывая из-за слетевшего дверного косяка, за ним наблюдают острые кошачьи глазки. От начала и до конца. Хан выдыхает с облегчением, прикрывая веки и больше не держа свои лёгкие на привязи — как же хорошо. А вскоре станет ещё лучше. — Ты знаешь, кто пустил слух? — без лишних пререканий и подаренных шансов оправдаться, покончив с советником, Сон разворачивается к чуть ли не лежащему из-за подкошенных ног на полу лекарю, который помог ему вместе с Воном, а потому полководец не настроен агрессивно: он просто хочет узнать. — О, знаю, — не теряет времени и возможностей Хан, действуя по заранее заготовленному сценарию, который начинает сбываться всё сильнее: — Это был Ким Сону. Он пустил слух перед тем, как сбежать из дворца — потому что ненавидел вас и злился вашим успехам ровно столько, сколько присутствовал в этом месте. У Сона шевелятся желваки, ещё сильнее сжимаются испачканные в крови затеявших переворот — кулаки. «Я так и знал», — думается ему во всех отношениях Ким Сону. «Ещё на этапе, когда он подорвал доверие Хисына, сбегая в темницу к анаханскому командиру». «Я всё про него знал», — если после всех додумок Пак ещё и узнает о том, куда делся Сону и где он проводит свои дни, пока оставшаяся на стороне Хисына армия вместе с Соном отдуваются за всех неугодных разом… Пак точно соберётся в поход на Анахан, только чтобы, заполучив, задушить Ким Сону голыми руками. Из-за него же чуть не лишился жизни сам. У Хана всё обязательно будет лучшим образом. Потому что от Сона, который вот-вот вырежет часть неугодных и вернёт себе поддержку армии, как и от Хисына — не удастся скрыть того, что в их «спасении» поучаствовал лекарь; пускай он же организовал падение. Горный дух снова оказался прав. Пак Сон сумеет спасти свою репутацию, так что теперь все стрелки медленно, но верно переходят на пропавшего Сону. Он мог бы заслужить казнь мгновенно, если бы здесь присутствовал. Где он прячется, интересно? Оставалось бы вопросом, если бы не письмо, которое совсем скоро придёт до Ёнина, оповещая как минимум Ли Хисына и всех его подчинённых о том, что Ким Сону…
В Анахане.
Дворец поднимается на уши, пока восставший ураган в человеческом обличии проходится по каждому его уголку, подтягивая за собой уже переманенных обратно на верную сторону воинов. Сон, наполовину испачканный в не своей крови, выбивает почти все двери, которые видит, чуть ли не за уши вытаскивая оттуда отступников — многие из мочек уже оторваны от головы. По коридорам то и дело разносятся крики в жадных попытках сбежать. Хисын к этому времени выбирается из засады, выводя вслед за собой остальную часть армии — открывает двери во дворец, впуская своих людей, и столь невовремя получает письмо, которое прибыло к нему быстрее, чем могли бы прибыть иностранные послы; как будто написанное вовсе оставили на территории Ёнина и попросили передать позднее, а не отправляли через всю пустыню. В нём говорится о том, куда именно исчез их лекарь.А подпись в конце стоит за командующим Анахана.
Как занимательно. Пока ещё Ли нужно разобраться с другой проблемой, но к Ким Сону он обязательно вернётся. Людские тела летают вместе с мебелью и кучей бумаг, которые уже готовили для восхождения замены на трон — а с такими Пак даже не церемонится. Расчищая верхние этажи в одиночку, никого не щадя, он следует к сектору, в котором прятались остальные рабы — те, что были на их стороне. Пора выпустить их наружу и заверить, что с этих пор всё встанет на свои места и сложится лучшим образом. Теперь нет ничего, что помешает Паку согласиться на начало войны — он полностью здоров, ему нечего скрывать, ведь болезнь больше никогда к нему не вернётся. Впереди ждёт много бесстрашных подвигов, о которых он думает, пока шагает по дворцу с окровавленным мечом, отобранным у одного из солдатов-предателей. Но всё это — потом. Сейчас же самое главное, что стоит в завершении списка обязательных дел после выздоровления, не остаётся с пометкой «не выполнено». Раскидав всех лишних во дворце, Пак идет обнять того, чьими заслугами жив, пока их часть армии зачищает остатки. По пояс в крови, Сон, находя его одиноко стоящим в центре коридора, избавляется от всех лезвий, чтобы предстать перед ним таким, какой есть. — Спасибо, Чонвон-а, — подбегая и заключая в крепкие объятия, Сон не может нарадоваться, пока шепчет его имя в самое ухо, непривычно ласково гладя по голове, — что спас меня.Спас, чтобы уничтожить целые две страны вместо одной.
***
— Что, боялся умереть с голоду? — Боялся, что умер ты. Оно и не странно. Рики действительно не мог найти себе места оттого, что время прихода Чонвона неоднократно наступало, а вот он сам — отсутствовал. Отблеск огня продолжает падать на территорию палатки, пускай пламя почти что догорающее — некому было всё это время подкидывать дров, а Рики сам всё ещё не встал на ноги. Чонвону сложно признаться, мол, он сам переживал, что когда придёт сюда — станет слишком поздно. У каждого тела есть свои пределы, и исцелять бесконечного одного и того же человека не получится, поэтому раб не хотел бы проверять эту теорию на Ники и его выносливости — незачем нащупывать его пределы. А потому матиец спешил вернуться сюда так скоро, как это было возможно. Пускай сильно задержался. Во дворце сейчас непростое, но явно увлекательное время для Пак Сона, учитывая, что он может себя полностью отпустить, дав перевес тёмной стороне: они с Хисыном заняты казнью отловленных и чудом выживших в процессе отступников, а в подобном нет нужды сдерживаться — наказание для оставшихся в живых будет жестоким настолько, что они пожалеют не только о том, что всё это затеяли, а что не умерли ещё в ночь захватка; а то и родились. Чонвону уже давно надо было навестить Рики, чтобы принести ему немного еды и пресной воды, да и оставаться во дворце на время, что стены пропитываются человеческими криками во время публичных казней и порок до полусмерти — мало хотелось. Компания наёмника в данном сравнении казалась более приятным временем препровождения. Ёнин постепенно превращается в подобие Анахана, учитывая, что король и полководец сообща решились на публичную казнь и наказания на виду, чтобы продемонстрировать народу, что бывает с предателями. Но это их дело, что ж.
Вону, в любом случае, на руку.
Где-то за пределами палатки, в непосредственной близости слышится надрывное пение сверчков и цикад — они никогда не пели так громко, а теперь насекомые вместе с Рики словно приветствуют Чонвона в унисон; после долгого отсутствия одинаково рады его видеть, как часть леса, и пускай наёмник — всё ещё человек, сейчас он кажется чем-то единым с природой, полностью в ней растворившимся. Снова переваливает за полночь. И Вону придётся сидеть здесь до момента, пока не запоют птицы. — В Анахане цикады жужжат с той же силой? — Да, очень похоже. Но светлячки светятся ещё ярче. Их у нас называют «ночными солнцами». Рики ненадолго замолкает, будто о чём-то задумываясь: явно перекручивает в голове знакомые пейзажи, все поголовно состоящие из песков, бугров и каменных плиток светлых оттенков — и звуки, многие из которых можно услышать только на родных землях. — Скучаешь по тем местам? — Всё-таки они для меня родные. — Разве для кочевников может быть родной определённая земля? — А разве нет? — Одно перечит другому. — Когда выздоровею до конца, я обязательно должен вернуться домой, — будто игнорируя его слова, продолжает Нишимура; забавно однако, что он говорит про какой-то дом спустя столько времени ожидания Чонвона. Не он ли был готов начать орать на пол леса и даже выползти из палатки на руках, чтобы, оставаясь калекой без ног, обречённо отправиться на его поиски? Наверное, какой-то смысл в том, что Чонвон сначала исцелил руки — всё же присутствовал. — В Анахан? — Да. Чонвон почти что хрюкает от надменного смеха. И чувствует себя, как родитель, столкнувшийся с подростковым бунтом, который бывает у всех во время переходного возраста — ребёнок, которого ты растил фактически на своей крови (в случае Чонвона — правдиво на все сто, без переносных смыслов) вдруг выпалил, что больше не желает проводить в одном доме с тобой ни минуты, и куда-то там отправиться. Ну-ну. Ян послушает и посмеётся откровеннее. — Говоришь так, как будто тебя там кто-то ждёт. — А меня ждут! — с полугордостью и полунеуверенностью до конца защищает веру в лучшее Нишимура. — Кто? — нагло подковыривает ранки Чонвон, заставляя их кровоточить. — Неужто командующий? — И что, если он? — О, верно, у тебя же больше никого нет. Странно, что я ожидал услышать от тебя что-то другое. Но я бы на твоём месте не был особо уверен в том, что твоего командира можно считать присутствующим в своей жизни. Ты для него не больше, чем оружие на поле боя. Огонь окончательно догорает в этот самый момент, затухая, как будто кто-то из леса на него дунул, задушив последний очаг угольков порывом ветра, и это происходит очень ко времени. Потому что теперь, после сказанного — ни Вон не может наблюдать за выражением лица наёмника, ни сам Рики за скукоженной миной матийца. Пределы палатки погружаются в полную темноту, но отнюдь не полнятся тишиной. — Что ты такое несёшь?… — всё-таки продолжает Рики первым, игнорируя перемену в видимости окружающей среды. — Не говори мне, что действительно веришь в преданность человека, который давно тебя не ищет. Ночь совершенно беззвёздная и безлунная, если не считать подсветки мелких летающих и безумно громких жучков с земли. Вся надежда на них, налипших на стенки палатки с обратной стороны. Именно светлячки создают слабые круглые пятна в виде подсветки, отбрасывая едва ли заметные оттенки на лица сидящих друг перед другом. И они могут рассмотреть один второго хотя бы в очертаниях, хотя учитывая тон наёмника — для отслеживания и оценки его эмоций хватало и тона голоса; за себя он говорит очень конкретно. — Он ищет меня! — продолжает упорствовать Ники. — Я уверен, что не так активно, потому что не может рисковать безопасностью Анахана и вот так своевольно заступать на территорию Инанна. Она же ёнинская! — не теряет здравого смысла в голосе головорез, не сразу ведясь на уловки Чонвона. — …А для нас опасно здесь находиться. Условия моего поиска осложнены, поэтому это займёт время, но мы обязательно будем держаться друг за друга даже на расстоянии. Насколько же сильна его вера в своего командующего? Мда. У Чонвона нет слов — но он не сдастся. Промытые мозги можно победить только с помощью нового промыва. — А вот и нет, — в какой-то момент нечто, начавшее переходить в спор двух малолеток, дерущийся во дворе на деревянных мечах, начинает выводить жреца из себя. — Почему ты с пеной у рта доказываешь вещи, о которых не можешь знать лучше, чем я? Я спустился сюда из самого дворца и прекрасно знаю, что нужно твоему командующему — слышал о составе письма, который он прислал нашему королю, и о, уверяю тебя, «правая рука», что у него таких как ты — уйма. И на замену людей достаточно, или ты слишком поверил в его отношение к тебе? Иначе почему, по твоему мнению, за всё это время ни в одном письме, он ни разу не поинтересовался — а где, собственно, Нишимура? — Зачем тогда прислал письмо? Удивительно, как быстро всё закрутилось, но не стало лишним препятствием в планах Чонвона — наткнулся на Нишимуру, пока делал свои кошачьи дела. И их недодружеские отношения в пещере перетекли во что-то, больше напоминающее собой отличную возможность заполучить куда более выгодную стратегию. Иначе зачем Вон пытается убедить наёмника в том, что он ни к чёрту не сдался своему командующему? — Причины, конечно же, были, — издевательски кивает Чонвон. — Анаханский полководец даже похитил приближённого Ли Хисына, чтобы заполучить желаемое. И этим желаемым был вовсе не ты. Наёмник не может поверить своим ушам, а потому не спешит разочаровываться в Ане, но заметно настораживается. Кого он мог увезти с собой в Анахан?.. И главное — зачем? Он же не желал развязывать войну и всячески отговаривал от этого Рики. А здесь такие жесткие меры… «Его священник у нас, поэтому он похитил Сону» — единственное, что было слышно на фоне месива во дворце; но Вон оказался в нужном месте в нужное время, чтобы услышать то, что Хисын сказал вслух, почти что побледнев; ни то от злости, ни то от странного чувства предначертанности — словно такой результат, сколько бы неожиданным ни был, оказался предсказуемым. Прежде, чем Хисын объявил бы Кима предателем, он принял к сведению только тот факт, что его нужно найти и вернуть в Ёнин. — Знаешь, кого твой командир ищет вместо тебя, идя на такие вот риски? Потому как, что бы он дурного ни сделал, для короля — по-прежнему самый близкий и дорогой человек. Ким Сону ему нужен не ради мести, а для примирения. Поэтому Ли и вышел на контакт с командующим Анахана, отправив ему встречное письмо, которое дойдёт не сразу. Вон, давно подслушавший всё, что только можно и не, произносит: — Священника. В обмен на нашего человека ему нужен только священник. «Джэюн?.. Он выжил?» — это не всё, о чём может подумать брюнет, потому как помнит лишь похищение Юна: как его увозил на собственной лошади Хисын, пока Пак Сон напал на Нишимуру, но сам он задумался об этом не сразу. Повторно вспомнил только сейчас, когда Чонвон упомянул сцену, которую Рики видел собственными глазами. А теперь всё подло сошлось. — Может это потому, что он… Думает, мол, я мёртв?.. И странное облегчение по поводу того, что с Джэюном не сделали ничего плохого во вражеском замке, не мучили, а просто сделали пленником — пересекается со странным чувством злобы. Шим никогда ему не нравился, раз покои Ана они караулили вдвоём, занимая то место в жизни Пака, на котором мог стоять только один человек. Нишимура всё равно продолжал выигрывать «время» пребывания рядом с полководцем, но оттого легче не становилось. Он всё равно словно был ближе к Джэюну. А сейчас Чонвон так ловко давит на те самые болезненные точки, подтверждая худшие опасения Ники? О том, что из двух Пак, как бы ни дорожил всеми своими близкими людьми — отдаст предпочтение треклятому священнику? — Я уверен, что у него есть какой-то свой план и нам не стоит делать выводы раньше времени, — не может прекратить опрадывать Ана Нишимура, веря в то, что просто не так понял; и он, и Чонвон. Но в его голосе уже начинают звучать нотки сомнений, а потому Ян молча кивает для самого себя, чувствуя, что он на верном пути и нужно просто стараться продолжить дёргать за те же ниточки: рано или поздно кукла задвигается в нужном направлении. — Если бы я думал, что самый близкий ко мне человек мёртв — я бы, как минимум, попытался в этом убедиться, — и, подавляя ухмылку довольства, раб произносит решающее: — Пытался ли твой командир? Нет же. Он думал только о священнике, как о самом близком. Нишимура сам об этом знает, просто пока ещё не желает признавать. — Но я обязан ему жизнью, которую он однажды спас… — привычка быть ему верным — единственное, что помогает. В этом все кочевники. Они за своих горой, но для Чонвона главная задача — сделать так, чтобы Ана перестал быть «своим». Подорвать веру в него. Рано или поздно опустевшее место придётся заполнить чем-то другим. К примеру, собой. И это будет победа побед. Цикады на фоне как будто начинают кричать ещё громче. — Даже если спасена жизнь — разве ты не отплатил ему достаточно за прошедшее время? Десяти лет твоей службы свыше других возможностей, или сколько ты трудился и возглавлял бои по правую сторону от анаханского командира? Был его тылом и верной поддержкой? Или ты считаешь, что жизни будет мало? Даже те вещи, за которые надо платить, рано или поздно изживают себя. У всего есть своя цена и её можно достичь - ты вот отдал уже все монеты верности. Ты не должен быть у него в должниках до самой гробовой доски, если вдруг так считаешь. Пора начинать жить свою. Менять ориентиры, коли ты уже умер и воскрес как минимум единожды. Разве это не было знаком? Твой шанс на новое начало — не исчерпай его зазря, а используй же по назначению. Нишимура умолкает — разом на это становится нечего ответить. Его буквально выходили на своей крови, так как он может проигнорировать слова Чонвона? Тем более, когда они настолько громкие, но совсем не по звуку — по значению. Он никогда прежде не задумывался о подобном прежде. — Разве у тебя нет собственных амбиций? Желаний? Какой-то элементарной человеческой жадности? Ты мог бы стать чем-то очень большим, но зачем-то себя сдерживаешь и ограничиваешь, считая, что это место не для тебя. Но кому он может подойти лучше, чем кому-то такому? Впервые Чонвон будто бы хвалит его, пусть и преследует свои цели — правдиво. Эти глаза, смотрящие сквозь душу — принадлежат тем же людям, которые ходили по пустыне? У кочевников та же культура, что и у анаханцев — они действительно ветвь из их рода, вот только давно потерянная в веках и столетиях. Они уже давно другие, но всё еще имеют много общего. Они тоже не называют имена столь просто. По Нишимуре никогда не скажешь, что ему всего лишь восемнадцать. Иногда Чонвону кажется, что гораздо-гораздо больше, — иначе почему он выглядит так, словно повидал все настроения погоды, все самые тёмные уголки жизни, но пока ещё не дошел до по-настоящему светлых? — Ради кого ты сдерживаешь себя в рамках, боясь перепрыгнуть тех, кто уже получил уважение? Ради неблагодарных? Тех, кто привык принимать всё, как должное, и глазом не поведёт, когда ты вдруг исчезнешь? Ты можешь стать лучше и гораздо больше них. Если подумать обо всех боях, в которых он принимал участие — ему никогда не было равных. Этой накопившейся в прошлом жестокости, которой хватает не только по сей день — останется с излишком на целую жизнь вперёд. Жажда крови, жажда разрушений, желание увидеть на месте целой страны труху, — у них с Чонвоном достаточно общего. Но в отличие от матийца, который склонен мстить, Нишимура сам по себе такой — с подобным можно только родиться. На волне эпохи революций и перемен — такой, как Ники, должен быть в первых рядах и вести за собой, а не слушаться какого-то миротворца, который даже не в состоянии удержать этот мир в узде; как не сумел выполнить обещание и защитить Матэ Ана. Раб чувствует, что у Нишимуры есть огромный потенциал стать главным революционером своего века — в нём кроется много нерастраченной страсти, примерно такой же, какая была у Вона, пока он от неё не отказался, уйдя в храм; а теперь об этом жалеет. Такие люди, как этот наёмник, если судить по истории его жизни, которую он успел рассказать Чонвону за время их ночёвок бок о бок — имеют что-либо лишь затем, чтобы потерять. Это люди перемен. Те, кто несут жизнь через разрушения. У него на судьбе наверняка написано, что он должен изменить судьбу человечества. Раз уж Вон выбрал его, как одну из главных точек опоры. Единственная проблема — это тот факт, что рождённый рушить боится терять, боится отпускать. Становится слишком мягким из года в год, учится смирению и покладистости, послушанию, которых не должно присутствовать в его жизни. Таким людям нельзя возводить себе кумиров, им нужно становиться кумирами. Это — единственное препятствие, которое есть в его жизни. Но ничего. Вон подскажет, как правильно — у Нишимуры, как у молодого человека, ещё есть, куда расти. — Одно дело быть верным человеку, который тебя ценит и вверяет свою жизнь в той же степени, но своему командующему ты не нужен до такой степени, — решает покончить с этим Чонвон конкретным выводом, окончательно убедив Нишимуру и склонив на свою сторону очернением имени анаханского командующего, — даже если полезнее всех остальных в других моментах. Так разве не жаль тратить такой потенциал, — в этом Вон не врёт, — на того, кто не сможет оценить его по достоинству? Не вырастать во что-то большее из-за человека, который не любит тебя так, как ты в этом нуждаешься, и как способен любить его сам. Последнее добивает. Чонвон угадывает и попадает по всем фронтам, имея лишь крупинки информации — всё то, о чём рассказывал ему Нишимура о своём прошлом и недалёком настоящем, то, что сам украдкой видел в трюме корабля и то, что знает о нём лишь понаслышке. Этого, как оказывается, более чем достаточно для интуиции матийца. Чутьё не обманывает. Осталось помочь Рики поверить в себя — настолько, чтобы прекратило существовать что-либо или кто-либо, что останавливает в нём эту бешеную энергетику «механизма для убийств». Нишимура ведь никогда ими не брезговал по своей природе. Ана делает его мягче и спокойнее, смягчает его пыл и норов, велит не действовать на поводу у эмоций, но тем самым отбирает его истинную сущность — притупляет задатки. А Чонвону они целиком и полностью подходят — потому он даст им жизнь в прямом и переносном смысле. В своем первозданном виде. Он вернёт Ники себя, чтобы крутить им, как захочет. Рики внимательно наблюдает за тем, как при плохом освещении, обеспеченном поющими мошками по ту сторону стенок палатки — Чонвон делает надрез на своём запястье, чтобы пустить кровь на отсутствующую конечность, пока мужчина придерживает одеяло. Прежде Нишимура находился в бессознательном состоянии, пока Вон его исцелял. Он ещё ни разу прежде не был свидетелем того, как на месте пустоты в миг могут расцвести сухожилия, создаться новая связка вен — в продолжение оборванным, как там может найти своё новое начало некогда переломленная кость, и как медленно всё начинает приобретать свой изначальный вид.На фоне этого растущего луча света огня показалось бы мало.
Капелька крови прокатывается по коже — одна, вторая, третья. И Нишимуре кажется, что он вот-вот ослепнет, пока может думать лишь о том, что Чонвону приходится калечить себя ради этого. Он, тем не менее, старается смотреть на него до конца, максимально сохранив в памяти, даже когда свечение силы жизни его ослепляет, заставляя щуриться, но не перекрывать себе вид протянутой к векам ладонью. Это тепло и приятно. Как будто Ники и правда заново рождается, выкормленный на чужой крови — обещая не совершать старых ошибок. Всё заливается светом, но Нишимура не смотрит никуда, кроме выражения лица Чонвона, медленно возвращающего свои черты после секундной слепоты Ники, и его ладонях, касающихся к появляющейся под кожей материи; которая возникает буквально из пустоты, создавая новые связи. Он выглядит таким красивым. И отныне совершенный в его руках кочевник — тоже. Чонвон исцеляет обе ноги, пока тот смотрит на него потухшими, но по-прежнему наивно влюблёнными глазами, потому что вовремя начинает понимать: за ночь этот мальчик сделал для него гораздо больше, (не только сохранив жизнь, но и исцелив разговорами), чем командующий в настоящем; как бы Нишимура ни был благодарен ему в прошлом. Прошлое там и остаётся, пока жизнь продолжает идти вперёд, и Чонвон начинает казаться не таким уж и не правым в том, что Рики не должен оставаться должником анаханского полководца до самого гроба. Он до конца не поверит в то, что полководец его не искал, обязательно спросит об этом напрямую, но вне зависимости от ответа Пака — после возвращения в Анахан действительно попытается найти в своей жизни новый ориентир. Не предаст командующего, но и не станет останавливать всю свою жизнь на нём — они и так здорово отдалились за последнее время. Брюнет наконец-то встаёт на ноги после долгого перерыва в ходьбе, и, к собственному удивлению — сохраняет вертикальное положение так, как будто не провёл предыдущие недели лежащим без сил и конечностей. Он не падает и не шатается, а смело делает шаг вперёд — наружу. Вход в палатку дрожит, когда Нишимура раздвигает его обеими руками и наконец-то попадает на улицу — к прохладе ночи, знакомой на своей родине, но находясь далеко от неё. Светлячки продолжают летать здесь и там, а Рики, пробежавший пару шагов вглубь леса для пущей уверенности в том, что способен свободно двигаться, резко оборачивается, чтобы увидеть Чонвона, оставшегося где-то позади. Сейчас наконец-то становится понятно, насколько он, держащийся за надрезанную руку и отдавший часть своих последних сил для ног наёмника — испитый до дна и ослабший. Нишимура проникается сознанием только сильнее, походив туда и сюда в неспособности нарадоваться своему счастью, а затем и желании расцеловать Чонвона от радости. Нишимура видит, что тот пошатывается от усталости после очередного исцеления. И, оставляя на фоне все дрожащие от ветра густые кустарники с деревьями и прячущиеся в них огоньки от летающих в воздухе, светящихся мошек — подходит ближе, чтобы поймать Вона в благо своим мгновенным реакциям. И помочь устоять. — Голова кружится? — беспокоится наёмник за состояние того, кто слишком быстро становится центром его бытия. — Мне просто надо немного поспать. — Я могу отнести тебя, если хочешь. — Как видишь, у меня есть ноги. Теперь у тебя тоже, с чем поздравляю, — звучит чуть грубое, когда Вон слабо пытается выпутаться, но с первого раза из рук его так и не отпускают; сил же на большее нет. Он и впрямь едва ли стоит на ногах. — Чонвон-а, — обжигает непривычным тембром голоса, как будто пытается вразумить без ссор и распрей, наёмник. И это работает, потому что обращение привлекает Чонвона, позволяя сосредоточить на себя его драгоценное внимание: — Что? — Ты сказал, что как минимум попытался бы найти человека, который к тебе близок, даже если бы он пропал на вражеской территории, — понижает тон Ники, стараясь чуть смущенно отвлечься на летающих по бокам от них сверчков, но Чонвон на их фоне, по крайней мере в его глазах, всё равно светит более цепко — ярче, — меня бы ты тоже искал, окажись на месте Ана? Они замирают друг напротив друга, когда Вон пытается привыкнуть к разнице в росте — прежде видел Нишимуру чаще в сидячем, лежачем положении или без ног, а тут перед ним… Скала. Не то чтобы Вону было неловко — ему никак и ещё совсем немного ровно; только шея затекает немного заметнее, чем прежде — что у него, что у самого Нишимуры. И, видимо, в попытке исправить это, Ники решает наклониться первым. А может делает это и зачем-то ещё. — Я бы не потерял тебя, — зря Чонвон отвечает так, потому что после этих слов Рики уже ничего не останавливает. Наёмник наклоняется к лицу медленно, вытягивая шею пониже, чтобы коснуться Чонвона, ненавязчиво приблизиться к нему и чмокнуть хотя бы воздушно, не прикрывая глаз. А раб в этом процессе заполучает достаточно времени, чтобы, потерпев пару секунд приближения, так и не позволить себя клюнуть этому цыплёнку-трубочисту — иначе и не скажешь, учитывая, что у него все щеки в пыли и голова тысячу дней не мытая; по крайней мере, он вызывает у Чонвона именно такие ассоциации. Резко отстраняется, но вместо того, чтобы оттолкнуть обезумевшего и творящего всякое странное головореза, вместо того, чтобы жутко его испугаться — чувствуя свою довлеющую над ним, но в то же время удивительно ненавязчивую власть, первым берёт Нишимуру за обе щеки, и чуть ли не выбивая почву из-под его ног сильнее, чем Рики мог бы из-под чонвоновых, Ян многообещающе шепчет: — Не делай глупостей, — предупреждает Чонвон, намеренно больно стукаясь с Ники лбами, когда притягивает его к себе так, как удобно, но не разрывая зрительного контакта — исподлобья. И так даже интереснее — раб легко не даётся и не дастся, отчего наёмник помимо лёгкого расстройства начинает испытывать куда более сильное давление окрыления. Чувство лишь крепчает, не находя на свои порывы мгновенного ответа. Головорез обязательно добьётся Чонвона, — позволит всему случится, как ему кажется на момент их повторной встречи, и наверстает всё упущенное время, что некогда разделило их, раскидав по разным протокам двух рек. Не зря же Рики оказался на этой стороне: раз не гора пришла к нему, он пришёл к горе. Потому что теперь шансы сделать его своим как никогда велики. Только сейчас Нишимура узнаёт, чего, а точнее кого ему не хватало все эти годы подле себя. Теперь у Рики всё, как прежде — две ноги и всего лишь одна привязанность. Но сам он прежним уже никогда не станет — похоже, будучи с головой погружен и верен не только по привычке — анаханскому командующему. — Мне всё равно нужно вернуться в место, которое я считаю своим домом, — в последний раз он пытается обратиться к своему слабо ускользающему чувству долга, когда над головой пролетает одна из самых ярких букашек, чуть ли не путаясь в его волосах, те подсвечивая. — Хотя бы ненадолго. Ты будешь по мне скучать? — Разве я должен? — продолжает терпеливо смотреть на него снизу вверх Чонвон, словно кошка, что сдерживается, чтобы не отвесить лапой оплеуху. Но Рики пока ещё не за что её получать, и незаслуженно обижать его не хочется — у Вона нет такой цели. Скорее наоборот: было бы здорово укрепить те стороны Нишимуры, которые могли бы дать сбой ни к месту и не ко времени. — Бери с меня пример. Ни к чему извне никогда не привязывайся, Ники-я, — впервые обращается Чонвон к нему по имени. — Даже к тебе? — Даже ко мне, — повторяет Вон совсем тихо, мечтая никогда не пожалеть об этом диалоге. — Не веди себя, как ребёнок. И всегда помни главное. Он выглядит так, как будто по-прежнему мечтает поцеловать Вона, и плохо это скрывает. Молча наблюдает за шевелением его губ и движением мышц на лице с впалыми скулами.
