ventosae molae

warning!

годы назад.

Штаны спадают вниз по ногам — окончательно к полу, когда застёжка разодранного раскладным ножиком пояса ударяется о поверхность. Их даже не стягивают до конца, позволяя выполнять роль очередной верёвки, ограничивая на этот раз ещё и движение некогда свободных ног.

Хотя верёвок на теле и без того достаточно.

— Идиот, если ты не стянешь штаны до конца, как расставишь ему ноги? — Заткнись. И так справлюсь. Сплошные линии верёвок, в основном перевязанные вокруг туловища так, чтобы заломленные руки были заведены и зафиксированы за спину без возможности совершить лишнее движение — жутко болезненно впиваются в кожу, сильно ту натирая и явно оставляя не красные следы с кровавыми подтёками, а фиолетовые шишки. Отвратительный, терпкий материал, который приносит ещё больше дискомфорта при постоянно повторяющемся трении — помнится кожей излишне хорошо, но избавиться от него паренёк даже не мечтает. Никто его мечту не исполнит и не развяжет, не даст даже продохнуть в перерывах. Поэтому лучшее, что он может для себя сделать — это молча терпеть, ожидая, пока очередной виток Ада подойдёт к концу; только для того, чтобы дать своё начало следующему. И так по кругу. Он же… Просто тело — мясо для удовлетворения нужд власть имущих. Никого не интересует, больно ли ему или плохо, а потому приходящие сюда, чаще всего пьяные, потные и вонючие инаннцы (и не только они) в большинстве своём за сорок — с чувством полной безнаказанности делают всё, что им только заблагорассудится, зная, что их ни за что не накажут. У находящихся в этом месте «подопечных» нет почти ничего из человеческих прав, поэтому наносящие визиты и исполняют любые свои некогда залежавшиеся фантазии — в ходе чего порой переходят за границы жестокости. Удивительно, что у большинства из них есть жёны и даже дети, но подобные якоря никого не останавливают, — с супругой вряд ли получится осуществить самое грязное из задуманного, а ребёнок того же возраста, как мальчик, которого ты под себя кладешь, не может надавить на совесть одним своим видом. Даже если тот, над кем они издеваются, может быть похож, к примеру, на собственного сына или дочь. Сону привык к тому, что у этих людей не остаётся никаких моральных принципов и барьеров, раз они уже переступили двери борделя. Здесь его лишили девственности, к слову, те самые солдаты, нашедшие в середине леса (привели сюда, продав за деньги, и на них же сразу купили ночь с ним, когда мальчишку отмыли от сажи после пожара), наплевав на возраст и юность тела, но на этом всё не закончилось — только положило началу жизни, которую хотелось разве что закончить на месте. Первый раз был жутко болезненным, но все остальные были не лучше. Его никогда не ласкали, не гладили и не обнимали, а лишь только удовлетворяли сугубо животные потребности, часто приходя к насилию; вот пожаловавшие сюда мужчины и вели себя соответственно, не размениваясь на воспитанность. Его им не было жалко. Некогда почти что обычный ребёнок из лесной деревни, ныне — симпатичное мясо, которое своим даже с ног до головы одетым видом может вызвать отток крови в нижнюю часть чужих тел. Раздетым или одетым, с мешком на голове или при полном параде, накрашенным под стать местному жителю или специально как иностранец, которым он не является.

«Делайте, как вам удобно. Можете даже развязать. Но я слышал, что тот особо буйный, так что не советую давать ему слишком много свободы действий — вам не понравится»

Поначалу Сону очень сильно сопротивлялся, а потом выдохся — понял, что это бессмысленно, раз сила к нему никак не возвращается, и перестал. — Эй, да как такое может не понравиться? — вспоминая слова главного в этом доме, (его, кажется звали господином Гю), смеются все трое чуть ли не хором, пока один из них, находясь ближе всего к снятому на ночь подростку, сплёвывает накатившую на горло от огромного количества выпитого алкоголя мокроту. Они наслаждаются видами красивейшего обнажённого тела, одежду с которого не сняли, а разорвали, в некоторых особо плотных местах сделав надрезы расклодными ножами — вот так все, точно нападая на одного, внесли свою лепту: такими темпами от бывших тряпок ничего не осталось, лишив последнего шанса чем-нибудь прикрыться хотя бы после того, как всё закончится. И словно поняв, что его ждёт, ещё по началу «пиршества», тело периодически дрожит, будто бы оживая за счёт способности бояться, которая до сих пор, на удивление, не выгорела вместе с очередной порцией страданий; хотя во всё остальное время скорее напоминало собой безжизненный труп с фиалковыми впадинами вместо мешков под глазами. Почти всё его существо, в принципе, в синяках, как будто мальчика каждый день лупят (хотя вряд ли между клиентами у него есть хоть какие-то зазоры, чтобы попасть на чай к своим же смотрителям и подлечиться — на это элементарно нет времени), так что подстать едва ли передвигающемуся — основная часть гематом приходится на бока и область талии, за которые, скорее всего, его чаще всего хватают. Ничего, совсем скоро добавятся новые отпечатки от очередного десятка ладоней. Мужчины всё задумываются, что им такого сделать, чтобы расшевелить усталого после предыдущих клиентов мальчонку и увидеть ту самую многообещающую его владельцем «буйность», которой надо остерегаться. Это, признать, скорее будоражит нервы, чем пугает. — Реально просто по-блядски красивая шлюха, — делает вывод один из клиентов, рассматривая тело Сону, когда куча грязных рук грубо стягивают с него последние тряпки, оставшиеся от ткани одежды. — Таких только и трахать — для другого не сгодятся. — Повезёт тому, чьим личным рабом он станет. Развлекаться с таким получилось бы каждый день. — Мне тоже завидно. — Только представь, сколько денег понадобится, чтобы его выкупить. Такого себе позволить сможет только дворец. — А сейчас с ним развлекаемся во всяком случае мы, — гортанно заливает мужчина, и другие охотно поддерживают сказанное, наверняка проникаясь гордостью по поводу того, что смогли себе такое позволить. Сону никогда не видел красивых клиентов, никогда не видел добрых, воспитанных и совестливых, никогда не встречал тех, кто, в ходе физической близости, мог попытаться доставить удовольствие ещё и ему (пусть назвать любое действо здесь удовольствием — сверх кощунства, хотя бы не мучить физически стало бы для Сону подарком). Все, кого он знал — типичный пример тех, кто издевается над ним сейчас, доставляя радость путём чужих страданий самим себе. А потому, если вдруг покинуть это место ему не светит уже никогда — он мечтает работать с завязанными глазами, или же напрочь выколоть их себе самостоятельно, чтобы никогда больше их не видеть, даже если сбежать не удастся. Хотя бы иметь возможность не смотреть, но чаще всего при виде зажмуренных глаз клиенты мучают ещё сильнее, чтобы заставить их открыть и смотреть в оба, видеть всё то, что с ним делают, — однажды даже вырывали Сону ресницы, пытаясь раскрыть веки. К счастью, они отросли, но не полностью — на левом глазу до сих пор остался зазор с недостающими волосками. Один из смеющихся мужчин с отвратительным запахом перегара ломится расслабиться первым, пока остальные пытаются разыграть свою очередь на пальцах. Он, никого не дожидаясь, берёт хрупкое создание за талию, чуть ли не ломая ту напополам от крепкого жима, оставляет очередные синяки поверх старых, превращая слабый очаг боли в нарывающий, и подтягивает на себя, чтобы заставить усесться в позу к себе на колени. Сону поднимают, как безвольную тряпичную куклу, чтобы потом, со всем покончив — бросить в таком же виде. Ни то работяга из шахт, ни то очередной солдат, ненадолго сбежавший во время отпускного — чуть шуршит широкой ладонью с короткими пальцами в своих же штанах, чтобы, только чуть приспустив, вытащить оттуда пульсирующий орган. Руки Сону связаны, будучи вытянуты перед собой, ноги тоже — так, что и не раздвинешь, но то вряд ли выглядит, как проблема в глазах клиента. Продолжая крепко сжимать оба бока, он заставляет бедра безвольной куклы приподняться, оттопырившись и, без всякой на то подготовки, что силы насаживает на свой вздрюченный член. Кожа даже не успевает ощутить приближение и соприкосновение головки с колечком мышц на входе, когда все нутро разрывается жуткой болью. Но на его вопли, плохо напоминающие визг из-за сорванного прежде голоса (теперь он кажется хриплым и больше напоминает скрип двери: Сону порой сам себя не узнает — ни в зеркале, ни в возвращающемся к ушам отзвуке эхо), и судороги, вызванные жутким дискомфортом — никак не реагируют. На теле Сону слишком много рук, и их отпечатки никогда не смоются, сколько бы тело ни заживало, борясь за свою целостность. Стоило давно с этим смириться, и даже как-то странно, что мальчик не может сделать этого до сих пор. И пока мужчина, словно больше привыкнув к соитию с женщинами, по привычке пытается нащупать грудь, сильно зажимая соски, нутро мальчика полнит непреодолимая тоска. Почему-то от ощущения рук на теле, которых там быть не должно, Ким чувствует иррациональное желание напиться холодной, бодрящей воды, и. Уйти на родину. Сону до сих пор хочет домой, к своей матери и родным стенам, — упасть на свою кровать, где рядом не окажется никого лишнего, и от души расплакаться, уткнувшись в подушку, но. Ему больше некуда возвращаться. Не к кому. И самое страшное во всём этом то, что это он виноват. Столь простым желаниям никогда не будет суждено сбыться. Сам клиент почти не двигает бёдрами, а, ленясь на лишние повороты, крепко и беспощадно натягивает хрупкое тело на свою плоть. Резкие движения, грубые толчки под жутко неприятным углом, когда кажется, что тебя вот-вот разорвут, пускай морально успели уже давно. Но в этом есть свой плюс — тогда мальчишка будет отдыхать как минимум неделю в ожидании, пока всё заживёт. Бедный связанный Ким в его руках беззвучно плачет и даже не представляет, что это только начало всего ужаса, и что сегодняшние клиенты — станут одними из худших на его памяти. В спину периодически упирается свисающее пивное брюхо, которое наверняка мешает клиенту сделать всё в том объёме и ритме, в котором хочется. — Что за чёрт? — резко останавливается мужчина внутри него, так и не вытащив свой мерзко набухший орган, когда видит, как ещё двое его знакомых, помимо присутствующих, заходят в помещение. — Какого хера вы выбрали того же раба, что и я? Нас и так здесь уже трое собралось, куда ещё? Да и взяли в то же время? Кто вообще вас пустил? — Мы просто назвали твоё имя, чтобы оторваться бесплатно. — Да брось ты, вместе же веселее, — хохочут бугаи. — Он из захваченного государства? — Нет, я слышал, что он шлюха из леса, — отвечает один из ждавших в очереди, пока его коллега, как кажется, тоже бывший солдат на увольнении, продолжает грубо натягивать мальчишку на пульсирующую плоть, игнорируя его скулёж и слабо слышные мольбы отпустить. Как назло долго не доходит до финала, продлевая мучения. — Какая же эт те шлюха? Разве мы не становимся грязными сами, когда «дерём шлюху»? Подбирай слова, — скорее с иронией замечает мужчина. — Смотри, как он маленький и хорошенький, будь же ласковее. — Да, — поддерживает ещё один, но явно не с желанием пожалеть Сону. — Симпатичный мальчик. Сломается, если долго будешь вдавливать в кровать. Попустись. — А сам сделаешь нежнее, что ли? — Пусти меня на своё место, и покажу, как правильно драть кого-то вроде него, — мужчина отталкивает своего коллегу уже после того, как он доходит до «финала», пока другие мерзко подбадривают его действия свистом и хлопками, напоминающими те, которые совсем скоро будут доноситься от удара бёдер о бёдра. А пришедший на смену предыдущему тем временем толкает некогда сидевшего вертикально мальчишку на кровать, чтобы, больно схватив за отросшие русые волосы на затылке — с силой почти что до разбитого носа уткнуть того лицом в подушку. Сону за время работы уже успели вырвать доброе количество прядей: почему-то все любили держаться если не за тело с целью оставить синяки, то за волосы — желая организовать, похоже, пролысины, какие были на ресницах. Тут же, приподняв его таз, мужчина сильно давит на Сону и не природно сильно изгибает его поясницу. Схватив за ту до болезненных синяков, любуется тугими завязками на заведенных за спину, наверняка затёкшими руками. Осознание того, что кому-то больно и он ничего не может ничего с этим сделать — доставляет странное удовлетворение. Наслаждаясь именно им, мужчина входит во всю длину и ненадолго останавливается. Насмешливо поводит головой, услышав скрип чужого голоса и оценив шутки приятелей на фоне, и, снова схватив за оба бока, как будто специально набрав силу и инерцию для разгона, чуть выходит не до конца, чтобы в следующий же миг сделать резкий толчок вперёд. Последующие ощущаются более рваными, толкающими будто бы в одном направлении — до самого основания. — Он кончал при ком-нибудь? — Нет, ещё ни разу. — Вот как, — пожимает плечами использующий тело Сону, продолжая двигаться с резкой амплитудой. — Так ты у нас значит привередливый, — и обращается к дрожащему мальчику, снова потянув за волосы так, чтобы приподнять его туловище и нашептать на ухо. — Когда же ты кончишь, блядина? Хочу, чтобы ты жрал свою сперму. — Не переживай, Хак, — успокаивает приятеля стоящий позади, — если не будет жрать свою — накормим нашей. Мужчина только отшвыривает Кима головой вниз. Мальчик мажет мимо перин и рыдает ещё сильнее, пряча крик в простыне, когда от злобы завладевший им мужчина тычет лицом в сторону подушки сильнее — так, чтобы ему было не повернуться и не захватить хоть немного воздуха, и теперь всё, чем оказывается занят юноша, помимо стараний не умереть от болевого шока или разрывов — попытками не задохнуться. — Он не лесная шлюха, а фея. Что ты его обижаешь? — кричит один из зрителей, которые делят одну комнату и всего одного мальчика, принадлежащего господину Гю. — Трахать фею гораздо лучше, чем кого-то лёгкого поведения. — Ну конечно. Здорово это вы придумали, парни. Один из тех, кому надоело ждать за неучастием, пристраивается подле кровати, в оглавлении которой есть пустое пространство — через него он и просовывает плоть, от нетерпения даже не успев стянуть с себя штаны полностью. Отталкивает руку, которой предыдущий чуть не задушил несчастного, и когда на мальчишку наваливается очередной клиент, подошедший со стороны кровати, снова с силой хватает сначала за волосы, чтобы заставить оторвать обслюнявленное, в соплях и слезах лицо с простыни, об которую вылетал все жидкости, а затем и хватает пальцами за челюсть. Он вынуждает раба открыть рот, тут же просовывая всю свою мерзость, заставляет сделать себе приятно, хотя всё, что может сделать паренёк — это кашлять. Сону давится в своих же слюнях и чужой смазке, когда плоть проталкивают дальше по горлу, заставляя открыть рот ещё шире, — не в состоянии ничего сделать. Накрывает приступ тошноты, подсказывающий телу вывернуться наизнанку, однако. — Только попробуй показать зубки или блювануть посреди процесса — выбью тебе последние. Соси, как беззубый. — Эй, ты же говорил, что я его сломаю, если будешь так долго вдалбливать в кровать, — слышится на фоне, — а сам что сейчас делаешь? Ты не худой между прочим. — Это ты к чему клонишь? — Давай поможем мальчику? — ухмыляется мужчина. — По-дружески поддержим его. Вдвоём. Могло бы показаться, что в мешке один из них проделывал дыру, чтобы, даже надев его на голову, парню было, чем дышать, но нет — отверстие предназначалось для рта, и когда мешок силой, игнорируя попытки сопротивляться, надевают на голову Кима, завязывая плотно почти так, будто это удушающий ошейник, не успевшие надышаться уста чувствуют себя полными заново. Но на этом всё не кончается, потому что снизу полусознательного Сону перехватывают так, чтобы и верх не уступал свои позиции. Похоже, клиентам надоело смотреть друг на друга, поэтому в процесс решили вступить все, насколько это возможно и не. Ненавидящий рабов и считающих их низшим сортом, мужчина, залезший под мальчишку, не захотел смотреть на его лицо и таким образом решил проблему. Они собирались пустить его по кругу, но взгляды на ближайшее будущее чуть переменилось — так, чтобы приятно было гораздо большему количеству людей за минуту времени. Внизу очередной клиент очутился, чтобы было удобнее исполнить затею, которая вряд ли бы понравилась кому-либо кроме мучителей. Они заставляют тело Сону подняться вертикально, пока один выходит, и вроде даже кажется, что стало как-то легче не только дышать, но и существовать, когда в тебе нет ничего лишнего, как вдруг нутро разрывается окончательно. Раб чувствует в себе две плоти сразу. Принимая в себя троих в одночасье, включая рот, задыхающихся мальчик сам не понимает, как сознание постепенно его покидает. Однако ничего на этом не заканчивается — над его телом продолжают издеваться, даже когда он прекращает двигаться от болевого шока и окончательно обмякает, истекающий кровью. К сожалению, оставшаяся на плоти обоих мужчин сукровица никого из них не отпугивает, а только сильнее раззадоривает. Но, по крайней мере, с закрытыми глазами Сону может не ощущать, как его, бессознательного, жадно и мерзко целуют все пятеро, продолжая лапать везде, куда дотягиваются. Простыни пачкаются в крови и сперме. Сюда Сону попал, когда был ещё совсем невинен — и лишился всего, что делало его ребёнком, не по своей воле.

Лёгкие разрываются от переизбытка воздуха, но вдох продолжается, когда парень резко подкидывается с кровати. Глаза не встречают ничего нового. Вокруг лишь умиротворение, которого не сыскать в душе. В выделенных ему покоях всё выглядит привычно: цветы на подоконнике, которые почему-то не вянут (хотя Сону прикоснулся к ним доброе количество раз, уже будучи готов попрощаться с этой красотой), минимальное количество мебели и куча книжек в открытом шкафу, и даже пара стопок на полу (только сейчас он может догадаться, что командующий оставил их здесь не просто так, зная, что пленнику может стать скучно, а чтение способно помочь в борьбе с тоской, отвлечь). Открытое окно впускает ночной воздух, и темнота не скрашивается ничем, кроме света луны. Удивительно, что после такой температуры, какая была днём, нынешнюю можно назвать леденящей. Ночью пустыня — такой же Ад для не приученной к экстремальным условиям жизни; только его обратная сторона — холодная. После приснившегося Сону хочется разве что открыть окно, но не затем, чтобы впустить ночную прохладу (заметно более приятную, чем дневная анаханская жара), а чтобы выйти в него вместо двери, и сразу в один конец. Совсем не легче от мысли «это был всего лишь сон», потому что — нет. Не был. Наверное, до конца не понимающий, в насколько выгодных условиях оказался на сегодняшний день, будучи пленником, спросоньи Сону тянет на необдуманные поступки — способность думать в принципе отключается, пока с руками трясётся всё тело, и опасностью наподобие пережитой кажется всё, что тебя окружает. Можно, конечно, сказать, что вместе с прошедшим временем утекло много воды, полностью сменив наполнение под названием «память Ким Сону», но. Слишком много следов на нём таки осталось. Решение собрать вещи и на лету выскочить из этого дворца, каким-то чудом обойдя охрану, после чего пуститься в бега по пустыне — не кажется Сону таким уж глупым, каким оно является на самом деле. В один миг, зазря вспомнив об ушедших днях, оставить позади себя хочется абсолютно всё — и настоящее, и прошлое. Чтобы было только будущее, ради которого Ким мог бы отказаться от имени, под которым прожил более двадцати июней. Вместе с ним оставить и образы, приходящие во снах, скинуть непомерный груз. — Надо срочно бежать отсюда… — шепчет он себе под нос, пускай вокруг, судя по тишине и окружающему спокойствию, ничего не угрожает. Пока Сону с подавленной истерикой тушуется по покоям, собирая всё, что попадётся под руку, к нему словно начинает возвращаться потерянное зрение. Он и до этого видел, но словно не понимал до конца, что именно находится перед взором и что это «что-то» значит. Что фляга пустая, и брать её с собой без воды бессмысленно; что вязаные тапки не выдержат долгой дороги по раскалённым пескам; а какая-нибудь книга — не кинжал, и не способна защитить Кима от ползучих гадов — не хватит смелости их прибить при встрече. Как минимум что символизируют покои, в которых никто не поджидает с ножом и не пытается им манипулировать, — покой ли? Перед глазами пролетают маленькие короткие отрывки, полнящиеся событиями, которые Ким и с трудом не смог бы собрать со всей своей жизни: все они уместились в те длинные световые дни, что он находится здесь. И все состоят из чужих заботливых рук. Как они перематывают давно зажившие ранки, как ловят за шиворот, как приносят в первый день появления здесь — в это же помещение. То ли это место, где ему действительно не хотят навредить? Тот ли рядом человек, который ни за что не допустит повторения старых сценариев? Пытавшийся бежать тот же час, как проснулся — посреди ночи — Сону замирает, так и оставив свои руки протянутыми в воздухе, пытающимися подобрать вазу с водой и перелить её в стоящую на столе флягу, но. В итоге только наливают её в стакан. Следует успокоиться. Лучше не делать поспешных выводов, а повременить, подышать воздухом, подумать. Проснуться. И посмотреть, в конце концов, на нахваленное командующим небо, даже если в одиночку. Рациональное мышление потихоньку возвращается вместо наступившей паники, которую навело сновидение, а точнее воспоминание о по-настоящему случившемся. Сону наконец-то приходит в себя, чтобы понять простые вещи: сбежать сейчас и предсказуемо умереть в середине пустыни от неумения там выживать — обиднее некуда, поэтому. С наполненным водой (чей вкус отличается от ёнинского) прозрачным сосудом, чуть ли не переливающимся за край, парень просто выходит наружу. Здесь к лекарю нормально отнесутся… Должны. Сону бы сопротивлялся до последнего, будучи верен Ёнину, а потому и стремясь в него вернуться (вот так забавно переобулся, очутившись у врага на территории), но полководец вселяет в него надежду: стоит попробовать остаться здесь до лучших времён, но прежде, чем принять окончательное решение и полностью успокоиться, затаившись, — Киму нужно уладить пару важных недомолвок, которые смущают его по сей день. Иначе кошмары сниться так и не перестанут. Не зря же сны намекают на то, что старые проблемы игнорировать нельзя, — они вызывают тремор на сердце по сей день. Особенно, когда оно чувствует, что всё может повториться, раз уж мир привык называться цикличным. За этими размышлениями Сону кое-как добирается до первого попавшегося балкона, шагавший по коридорам, даже не освещённым факелами (ничего, кроме света с улицы), наугад. Его потухшие зрачки, по своей природе светлые, но не знавшие ничего, кроме беспросветной ночной мглы, в миг заполняются светом, расширяясь — так в его очах выглядит отражение звёзд, скопившихся на небе, чей горизонт встречает его, потерявшего сонный покой, раз уж был готов подкинуться и бежать, куда глаза глядят. Без плана и способностей справляться в одиночку. Сону чуть не наделал глупостей в порыве страха, но только и может, что думать: в Ёнине никогда не было такого количества светил — ни то из-за того, что чаще ясного свода там летали облака чудаковатой формы, закрывающие весь обзор, а может всё дело в том, что здесь по-настоящему другая территория. Потому что коли Эсэ плодовитая, полная цветов и сочных плодов земля, Асэ — полные звёзд небеса.

И что-то они собой сильно напоминают.

Что-то, что Сону снова может видеть перед собой, стоит только повернуть голову прежде, чем услышать шорохи — человек позади мальчишки, в отличие от него, всегда ходит беззвучно. — Небо в Анахане и правда красивое, не так ли? Как и полагается воину, который не любит, когда кто-либо знает о его присутствии; но для Сону свою роль сыграет исключение. Если бы не хотел перед ним показываться, не показался бы до самого конца, простояв здесь рядом так, чтобы Ким об этом никогда не узнал, однако он сам вышел из тени. Интересно только одно: Пак пришёл поздороваться или изначально держал путь на балкон, по случайности наткнувшись на Кима? В таком случае они оба пришли в одно и то же место в одинаковое время, угадав, — даже не раздав друг другу приглашения. — Вы говорили правду, — не спорит Сону, но слова «красивое» так и не произносит, сбитый тем, что по привычке смотрит на родинки анаханца, а их он не хотел бы называть красивыми столь легко. Признавать не хочется ничего. Никого. Иногда он думает о том, что хочет посчитать их не зрительно, а мягко тыкая пальцами, как кисточкой; правда с той, которая оставляет чернила, Кима уже опередили — Боги сделали полководца Анахана таким, какой он есть, не закончив на одном штрихе. «Иногда» плавно превращается во «всегда». — Обычно я не говорю ничего, кроме неё. Сону лишь слабо приподнимает уголки губ. Значит, если он спросит у него напрямую, Ана честно ему ответит на главное, что волнует, не уходя от ответа? И пока Ким тушуется, не зная, как подступить к вопросу: — Тебе не спится? — брюнет спрашивает у него то, что собирался сказать сам Сону, пока подходит ближе, стоя в одной ночной рубахе. Ткань на ней кажется ещё более лёгкой, чем тот небесный наряд, который не мог вылететь у Сону из головы. Командующему очень шло. И одно, и другое. — Не можешь привыкнуть на новом месте? Сону может разглядеть его всё лучше с каждым новым шагом, потому что Пак особо не тормозит, становясь к нему всё ближе, пока Ким упирается спиной в перила балкона. Где-то со спины кожу приятно лижет ветер, вздымая ткань, и как-то даже не верится, что пару минут назад он подкинулся в холодном поту. Но чуть ли не шёлковые заломы на по-океански синей одежде анаханца зазря лучше подчёркивают острые линии выточенной годами тренировок фигуры, заставляя Сону вдруг чувствовать себя небезопасно рядом с брюнетом: не потому, что он может навредить ему, а потому, что в голове лекаря сплошная белиберда, и он боится скорее собственной непредсказуемости. После плохих снов бросает то в жар, то в холод. А после того, что снилось Сону: вещи, к которым иногда хочется прикоснуться и не выпускать из ладоней, — в миг становятся самыми отталкивающими на свете. И не так потому, что не хочешь от них запачкаться, как из-за того, что не желаешь пачкать их сам. — Если вы заметили, я и дома нормально не спал. Сон лишний раз напомнил Сону о том, что он, каким бы чистым и светлым ни выглядел, таковым больше никогда не окажется — на его теле много рук, и все они втянуты в кожу, как чернила. Даже если их не видно, достаточно того, что юноша знает про их наличие. Вот Ким и пытается интуитивно сделать шаг в сторону, отдалившись от командира, когда тот подходит к перилам, останавливаясь подле него. В свете луны даже немного видно, как сквозь просвечиваются очертания его груди, — Сону вновь отвлекается на звёзды. Они — единственное, что способно успокоить сейчас: бесконечный пересчёт, снова сбиваешься, снова начинаешь считать, но тебе не надоедает. — А мне вот в Ёнине спалось очень даже хорошо, — говорит старший, занося корпус над перилами, чтобы на те облокотиться; с его ростом приходится чуть согнуться, тогда как Сону стоит прямо, но так же держит локти сложенными на не успевших остыть после жары поручнях. — А здесь почему нет? Командующий лишь многозначительно пожимает плечами, чуть ли не цепляя плечо Сону своим правым; явно не желающий делиться лишней информацией. — Раз нам обоим снова не спится… Присядем? — повернув голову, кивает он в сторону мраморной лавочки, граничащей с периллами самого балкона. Сону не знает, сколько часов в такие вот бессонные ночи Пак на них проводил, пока астроном ещё был жив, а затем и когда во дворце находился священник. Всё ли хорошо сейчас у Джэюна? Пак не может не переживать. В ночи Сону, присаживающийся на лавку, в лунном свете продолжает посматривать на плечи брюнета, замечая, какие они скульптурно широкие — как-то в голове не укладывается, что маленькой лисичке удалось подержаться за них своими ладонями. При одной мысли о том моменте снова всё в груди трепыхает, но сам с собой Сону соглашается в том, что повторять это нельзя, раз он парень смышленый и не желает нежелательных последствий. Что-то подсказывает, что это не невозможно — до них рукой подать, а потому лучше не гневить Богов и не производить лишних, неосторожных шагов. Особенно находясь под священным звёздным небом. — Командующий, можете мне честно ответить? — но как минимум этот шаг Сону совершает. «Что-то всё же не давало ему покоя», — как и предполагал Пак, про себя отмечая, что напряжённость Сону ему не показалась. — На что? С одной стороны Киму хочется, чтобы кто-то помог очернить доброе имя Ана (пускай оно, настоящее, доподлинно неизвестно), как однажды это сделал Хисын, — но и его слова не имеют силы, коли неизвестно, правдивы ли, — а с другой хочется расставить всё по своим местам и не обвинять человека, который может не иметь отношения к представляемым грехам, зазря. — Это… Немного щепетильная тема.

Пак, откинувшись на спинку лавочки и задрав голову, на секунду стопорится, задумываясь: о чём таком переживает Сону помимо вопроса о смерти, который он уже задавал, получив на него отрицательный ответ? Разве командующий сам по себе выглядит таким страшным человеком, когда он на свободе? Понятное дело, что Сону видел его мельком на поле боя и мог запомнить тот образ, но не до такой же степени, чтобы постоянно прокручивать перед глазами. — Тебе необязательно спрашивать всё, — единственное правильное, что из перечня находит анаханец; лучше не начинать заведомо проигрышный разговор — в том плане, что любое его развитие вряд ли обрадует Сону. Поэтому Пак и даёт право передумать и не разочаровываться в себе. — Но я должен обязательно узнать правду… Но Сону этим шансом не пользуется. — Почему? — Потому что я не хочу вас бояться.

Как и заблуждаться на ваш счёт.

— А может всё-таки было бы лучше бояться? — справедливо замечая, отвечает брюнет вместо того, чтобы успокоить. Сону дует губы, не зная, как ещё ему передать: «нет, не хочу!» — Я не могу спать из-за этого, Ана, — и этого хватит. Иногда кажется, что одного этого сказанного устами и нежным голоском Кима «Ана» достаточно, чтобы Пак сдался, произнеся: — Ладно, понял, — соглашается командующий, прежде чем развернуться к Сону всем корпусом и тем самым показать, что он во всеуслышании, смиренно ожидает всего потока любопытства. — Спрашивай всё, что хочешь, Соль-а. Снова что-то ёкает, когда он называет вот так, и Сону сам не отдаёт себе отчёта, как мог настолько быстро привыкнуть к этому возмутительному обращению. Но раз уж быть для кого-то солью — то уж целиком и полностью. В некоторых странах за неё, вроде как, готовы развязать войну — настолько она ценная. А Ким об этом раньше и не задумывался. Не так уж, получается, и плохо — быть солью командующего Анахана. Чувство благоухающего трепета довольно быстро сменяется на нервозность, стоит только понять, что пришло время расставить всё по полочкам. Сону бросает то в жар, то в холод, и это можно заметить по зеленеющему лицу, но странно краснеющим мочкам ушей. Ким, получив разрешение на наглость, отчего-то медлит, пытаясь ни то придумать, как лучше сформулировать предложение, подбирая слова, ни то вообще борется с самим собой за шанс не говорить ничего — но он правда хотел бы знать, чтобы не питать ни ложных надежд, ни ложных разочарований. Он хочет узнать Ана таким, какой он есть на самом деле — а об этом не расскажет никто, кроме него самого. Его словам хочется верить. — Я давно хотел спросить вас. «На Матэ насиловали и сжигали пленных, и командующий Анахана был во главе всего этого», — ведь об этом Хисын, быть может, говорил не только затем, чтобы напугать Сону, но, может, ещё и предостеречь. И Кима, признаться, долго это мучило: зная повадки анаханца, ещё пока он был в темнице — как-то не верилось в то, что он может быть на такое способен. Сону видел и людей, и людскую жестокость, а потому запросто может отличить белое от чёрного. Ему совсем не хочется верить в то, что с Аном он мог ошибиться, ведь на каждое предчувствие есть своя доля прорехи. Не без причины Ким попытался отдалиться от него, поговорив с королём Ли, хотя по итогу сохранить расстояние уменьшенным так и не получилось. Пускай Сону поверил Хисыну на слово и попытался отойти от Пака насовсем, в итоге всё равно вернулся — интуиция подсказала, что всё не так просто. Однако более он не может играть в додумки, коли оказался здесь, на территории врага, и не знает, чего ждать, каждый день во снах видя худшее из того, что с ним случалось наяву. Сону не хочет думать о том, что за закрытыми дверями Ана ничем не отличается от тех людей. — Я слышал о том, что вы делали с жителями острова Матэ… Что страдали даже женщины и дети. Это правда? — в завершении пересказанного (всего со слов Хисына и немного из того, что знает сам), подходит к главному Сону. И парень просто хотел бы услышать на это конкретное «да» или «нет». — Я никогда не трогал женщин и детей, — размыто молвит мужчина, не уточняя про другие военные похождения. Женщин и детей… А что остаётся помимо них? Военные преступления, разумеется, мимо в его случае, но отсутствие их на душе Пака не отменяет других вещей: таких, как жестокость убийств врагов и те случаи, когда приходится мучить кого-то за целью добыть информацию. Есть ли на его карме что-то помимо этого перечня? Делал ли он что-то, чего можно было бы избежать, но в Ане тоже взыграла природная людская жадность? Сону действительно не сможет спать, если не спросит: — А по домам утех вы ходили? — об этом доводится говорить уже не из-за Хисына, а просто для себя; чтобы знать, насколько командующий Анахана похож на прежде виданное. И без лишних слов: — Ходил. И Сону замолкает. — Понятно. Всё вокруг замолкает. Сону понимает, что не знает не только Хисына, но и этого человека — совершенно.

***

Звук ещё тот — парень как будто борется с врагом, а не с одеялом. Чонвон резво, одним рывком протряхивает едва ли успевшую просохнуть после стирки ткань, чтобы, согнав Рики со своего лежбища, поменять единственную простыню. — Я думаю, что тебе пора это… Сходить помыться на реку, — между делом говорит матиец ещё до того, как Рики успевает в потрясении от приятности аромата (так пахнет чистота) прикоснуться к обновлённому покрывалу. Наёмник, замерев над своим лежбищем полусогнутым, вместо корпуса поднимает на Чонвона только не соответствующе ситуации воодушевлённые глаза, не полнясь ни толикой обиды на чужую прямолинейность: — Запашок тот ещё, да? Чонвону виднее. Сам Рики ни в чём искренне не уверен: кто знает, может, от долгой пролёжки на одном месте брюнету заложило ноздри настолько, что парень не в состоянии понять, а не несёт ли от него за тысячи ли. А по-другому, собственно, быть не может, учитывая, сколько крови, пота и других жидкостей прошло через старую простыню — и все от его тела. Ничего странного в том, что некогда вернувшийся к жизни труп испускает неприятные запахи, как то же делают его раны и нарывы, которые зажили только сейчас, — нет. Ян это понимает, но когда-то же пора прекращать вонять, а потому на добром языке советует невозмутимому наёмнику исправить ситуацию по-хорошему. Иначе больше к нему не придёт без прищепки на носу. — Ага, — кивает Чонвон, но поняв, что Нишимура так и продолжает смотреть на него, не сдвигаясь с места по первому недоприказу, постепенно переходит к возмущённой физиономии. И почему это Ники никуда не спешит? Парень бы на его месте нёсся к воде впереди глашатая. Чонвон, кончено, ненавязчиво предложил, но это была скорое вежливая форма «или ты идёшь мыться, или я волоку тебя к реке за ногу сам». Раб вопросительно выгибает бровь. И на это тоже не получает никакой новой реакции: Ники считает, что сумеет избежать нежеланной помывки путём замирания, или же проблема не в этом? Брюнет скорее выглядит так, будто ждёт первого шага от Вона, но разве есть что-то, чего Ян ещё не сделал или не сказал? Намекнуть ещё непрозрачнее, чем прямой посыл к реке? А как тогда? Реально, что ли, схватить за ногу и потащить? Чонвон боится, что в случае с Ники у него не хватит на это силы; впрочем, как и с любым на его месте — сам слишком хлипкий. — Ну что ты сидишь и медлишь? — не выдерживает матиец первым. — У тебя уже есть ноги, а значит отговорок не будет, — и звучит это очень по делу, ведь раньше у головореза действительно была уважительная причина не ходить к воде, по которой он не мог передвигаться, и Вон кое-как обмывал его тело влажными тряпками, пока тот отключался от болевого шока (было бы странно, занимайся Вон чем-то подобным, пока этот парень в себе — учитывая, что даже когда Вон ничего толком не делает, он пялится на него так, как будто вот-вот сожрёт глазами, а следующий этап их взаимоотношений рабу мало понравится); не то чтобы этого было достаточно. Не теперь точно! — Чем тебе вода не угодила? — Дело не в этом, я как раз хочу помыться, просто… — начинаются странные оправдания. Да что такое? Чонвон понять не может, но по-прежнему вежливо спрашивает: — А в чём? Вдруг у наёмника есть причины продолжать вонять. Ники совсем теряется, искренне не зная, как должен сказать, когда можно было бы прямо; и всё же не его вариант, хоть он и отличается от остальных тем, что привык рубить сгоряча и обращаться к конкретике, перед симпатичным матийцем базовые вещи не работают так, как от них того ожидают. Голова Нишимуры не работает так, как должна. — Я… Ты…— вместо уверенного наёмника он скорее превращается в растерянную малолетку, которая и двух слогов связать не может. Всегда ли он таким был? Что-то Чонвон сомневается, что командующему Анахана, кому-нибудь из павших от нишимурового клинка врагу или хотя бы одному гражданину, который когда-либо видел Рики в деле, известна такая его сторона. А вот Чонвон резко ей удостоился? — Что? — чуть раздражённо повторяет последнее время слишком часто использованное слово Вон. — Можешь сходить со мной? — стыдливо просит намёник, впервые ощутив себя настолько от кого-то зависимым, и этому есть причина. Без Чонвона он с места не сдвинется, и дело не в том, что брюнет боится вернуться в палатку и не увидеть ни самой палатки, ни раба в ней. Как будто Чонвон мог бы заделаться птицей и обманом вытолкнуть выросшего птенца из гнезда, обрекая его на самостоятельность. Ники, конечно, достаточно самовольный, но такой самостоятельности ему не нужно, коли она вычеркивает присутствие Чонвона из его жизни. Вон, запутавшись на месте, ведь до сих пор не понимает, в чём дело, мог бы многое ему сказать, но говорит только: — Почему?.. Рики приходится выдохнуть и набрать воздух по-новой, чтобы собраться с силами и найти в себе достаточно воли признаться в том, из-за чего было бы стыдно любому мало-мальски уважающему себя солдату. В армии коллеги бы обоссались от смеха, и от подколов Нишимура бы не отделался до конца своей жизни. А может и после неё: так бы и записали в учебниках. Ибо правая рука и вовсе не может чего-то бояться, когда… — Я боюсь медведя, — стыдливо, но зато на грани честности выпаливает Рики, отворачиваясь с красными щеками. Так. Смеяться нельзя. Ну не смейся же ты, а, Чонвон! Ты должен его понять, у наёмника, всё-таки, каким бы он «закалённым» и «ничего не боящимся» ни был, — травма, и он по-прежнему не боится людей, зато жутко наполняется паникой при одной мысли о хищных животных. У матийца вот совсем наоборот (Ники тоже мог бы посмеяться, если бы дал тому нож в руки и понял, что он во владении Вона бесполезен — головорез победил бы его без вспомогательных средств), но тем они друг другу и будут полезны. Рики станет защищать от таких, какой он сам; а Янвон платить той же монетой — отгонять медведей. — Ох, господи, — будто с облегчением выдыхает раб, поняв, что ничего странного в реакции Рики и его стеснении признаться нет, и расслабляется даже воново тело, позволяя опуститься плечам и уйти напряжению в кулаках: как он сразу не понял, в чём дело? Наёмник перед ним ждал, пока парень сам догадается, но нет же. Пришлось говорить прямым текстом. Если медведь — это единственная проблема, которая его смущает перед купанием, то придётся помочь: — пошли уже.

Они вместе проходят по густому лесу, снова находя дорогу к воде — мелководье на каньоне Эсэ. Чонвон специально осматривается на предмет медведя, пока Рики идёт за ним по пятам, сам оглядываясь, но на порядок чаще самого Чонвона. Матиец, заметивший неподдельный тремор на кончиках чужих пальцев, даже несколько раз замирает намеренно, вытянув руку и сделав вид, будто прислушивается к звукам и присматривается к проскальзывающему через густую листву свету, что-то заподозрив — мол: — А не тень ли это медведя там? — и всё, чтобы специально напугать Ники. — Где?! — Стой, — вытягивает раб руку в сторону, резко останавливаясь, — я что-то слышу. У мальчишки серьёзное лицо, хотя он изо всех сил сдерживается, чтобы не разразиться диким гортанным хохотом — вот, насколько нравится дразнить наёмника, используя то единственное, чего он боится больше всего на свете? Весело, да? Что за маленькая морская гадина этот Чонвон? — Что? Где?! — на удивление доверчиво, не подозревая чужой маленькой подлости в уязвлении собственной кочевнической гордости, тормозит вместе с ним Ники, вставая на дыбы, потому что искренне верит; почти что прячется у хрупкого раба за спиной, но получается так, что его макушка все равно торчит за Воном больше, чем вполовину. Засмеяли бы не то что коллеги, — скорее ударили бы ладонью по лбу все покойные предки. И пока они стоят неподвижно — Рики ведясь на уловку Чонвона, а Чонвон успешно сдерживая смех — лес атакует сильный порыв до безумия тёплого летнего ветра, раскачивая деревья и тем самым заливая уши звучанием листвы. Изумруд переливается самыми разными своими оттенками, как и волосы Чонвона своей привычной осенью — Рики, разглядывая его мягкие блестящие локоны и борясь с желанием погладить их своей большой ладонью, может насчитать в тех цветах все три месяца, замирая и просто любуюсь. Застывая в моменте, в котором поразительно способен соединить любование чем-то столь прекрасным, — которое перекрывает собой второе — со страхом оказаться съеденным снова. Чонвон наконец-то поворачивается к Ники, ослепляя своей красотой, чтобы сказать: — Звук воды, — складывает глаза в добродушные полумесяцы Ян. — Я это имел в виду. Шакалище. Знал же о чужой слабости, и пользуется себе в удовольствие! Забавно наблюдать за тем, как трусится над чем-то, чего даже нет в поле зрения — наёмник, который по сути не боится ничего. — Ну тебя! — не больно хлопает по плечу Нишимура, но продолжающий петь, пронизиваясь сквозь пышные и густые зеленистые ветки ветер не позволяет атмосфере, словленной его нутром, исчезнуть. — Нам надо идти в сторону каньона, я всего лишь об этом говорю! Давненько Вон не ощущал себя кем-то вроде старшего брата. Как будто ему велели присмотреть за несамостоятельным младшим родители, но про Ники не стоит думать хуже, чем он есть. Не считая слабости при мысли о хищнике, встречу с которым он не может забыть — у прирождённого кочевника полно прочих умений. Под стать племени, из которого он вышел. Всё это время Вон стоит подле реки со скрещенными на груди руками — спиной к раздевающемуся анаханцу, и терпеливо его ждёт; терпение имеет свойство заканчиваться, особенно у Чонвона, но здесь они пока что провели не особо много времени. В нос бьёт запах свежей, чистой воды, который ощутился ещё на подходе к источнику шумящего водопада — она мутноватая ближе к дворцу, наверху чуть застоявшаяся, но близь Инанна и подножья горы становится кристально чистой, упавшая с высоты водопада. Запах этой свежести ассоциируется с летними месяцами, которые скоро закончатся навсегда. Вон периодически оглядывается, на этот раз по-серьёзному рассматривая местность на наличие хищников, потому что шутки-шутками, а обещание защищать кого-то — должно быть выполнено по-честному. Впервые низкорослый и хлюпенький матиец чувствует себя чуть не на уровне телохранителя, приставленного к королю или какому-нибудь принцу — мог ли он подумать, что когда-нибудь окажется в охранной роли, когда было бы хорошо охранять его самого? От этого, если сравнивать их с Ники габариты и умения в целом, забавно. Ну кто здесь ещё кого сторожить должен, а? Тем не менее, сказать Рики нечего, учитывая, что он собственными глазами видел, как раб способен справиться с медведем и не пострадать. Отговорок не найдётся. Чонвон может выполнить работу пугала для зверей качественно — зверушки инаннского леса не тупые, и морские чудища вроде него для них по-своему страшны. Вон смотрит куда угодно, кроме того, что сзади — на что ему пялиться на голого Нишимуру, обмывающегося в реке? Поэтому старается не поворачиваться, даже когда тот будто специально его зовёт. И только когда Нишимура повторяет имя в третий раз, видимо, закончив с чисткой себя, но найдя себе в воде новое развлечение, Яну приходится отозваться: — Эй, Чонвон! Смотри, смотри, что я поймал! — радостно голосит наёмник, почти не сдерживая какого-то щенячьего восторга. Чему он мог так обрадоваться, стоя на мелководной части с сильным течением? — Ты уже оделся? — Да! — Честно? — Пречестно, Чонвон, смотри скорее. — Зачем тогда снова зашёл в воду? Чонвон наконец-то поворачивается к нему, чтобы взглянуть всего лишь одним глазком — на каком фоне такая радость? Не считая объяснимой травмы, связанной с лесным хищником — он весьма умел. Стоит в реке по колено, широко расставив ноги и чуть пригнувшись, и, как будто не испытывает никаких неудобств, ловит рыбу голыми руками. После пары промахов пытается похвастаться перед Чонвоном успешной поимкой. Нишимура не сдвигается с места, но поднимает голову, чтобы проверить реакцию Чонвона, пока рыба ещё бьётся у него в ладонях, чуть не выскальзывая, и Яна снова встречает диссонанс — то самое, что сложнее всего представить на лице «головореза из пустыни». Жизнерадостная улыбка. Но во всём остальном, учитывая, как ловко он выживает в мало выносимых условиях — вылитый кочевник. Начиная от развитой мускулатуры, продолжая врождёнными умениями делать то, чему не учился. Память предков или почему ещё это работает, — Чонвон не знает, но видит, что Рики не пропадёт, пока будет цел. И, разумеется, далёк от медведей. — Что ты делаешь? — Ловлю нам ужин. Рыба размером с предплечье продолжает биться в его руках, шевелить жабрами и ртом, сопротивляясь и борясь за свою жизнь до конца — но Вон, парадоксально, в этот момент не ощущает себя заточённым в чьих-то руках и обречённым на то, чтобы лишь безвольно открывать рот, не способным издать ни звука, как она. Ныне он чувствует себя не этой пойманной в течении рыбой — а самим течением, его брызгами: свободным и вольным идти туда, куда пожелает, а может и куда его понесет. Но ведь это просто иллюзия, так? Потому что рыба тоже бьётся в руках Рики в последний раз не прежде, чем он её отпустит — а заберёт себе. Под ногами на мелководье продолжает шипеть сильное течение. — И что ты собираешься делать с этой рыбой? — спрашивает Вон под шум воды, пока та его перекрикивает; остаётся оглядывать промокшие штаны на полуголом Нишимуре. И зачем, спрашивается, Вон тащил ему чистую одежду из дворца, снова заделавшись вором? Минуту назад она была ещё сухой! — Как что? — искренне не понимает корня вопроса брюнет, по-охотничьи гордо взмахивая спадавшей на глаза, влажной чёлкой. Она, сильно отросшая за время пролёжки в Инанне, здорово лезет ему в глаза, чуть мешая, из-за чего Чонвон подмечает, что надо бы помочь наёмнику постричься. Иначе так и продолжит быть похож на пустынную гиену с этими патлами. — Конечно же жарить на костре, — с поднятым духом продолжает Ники, — ты ведь приносил мне еду всё это время, и, раз теперь я тоже могу ходить — в стороне не останусь. Я тоже хочу быть тебе полезен, Чонвон-а. Что и следовало ожидать от дикаря — выживет в любых условиях и подстроится под то, что ему даст природа. — Неудивительно, что медведи тебя недолюбливают, — снова скрестив руки на груди, без толики юмора в голосе отмечает Чонвон, — видя в тебе конкурента.

Наёмник щурится, почти что упустив свой улов, но в последний момент снова хватает за хвост одну из тех рыб, которая здорово огрела его по лицу, напускав водных брызгов в глаза и тем самым чуть не ослепив. Она всего лишь пыталась спастись. Нишимура выкидывает бедняжку на берег, чтобы она отмучилась там, а после они с Чонвоном могли собрать свой улов и унести в палатку, завернув в ткань снятой с верхней части тела одежды — Ники, похоже, решил, что она ему не нужна, раз в лесу всё еще жарко. Он приближается к суше, на которой стоит избегающий его взглядов Ян, сохраняющий спокойствие, пока наблюдает за тем, как «балуется дитя», внезапно проснувшееся в головорезе. Чонвон, наверное, думал, что в естественной среде обитания замашки кочевника, взявшие верх, удовлетворятся и уйдут на задний план, но. Бывшие по колено в воде ноги передвигаются по глади, а не выходят на сушу, становясь всё ближе к Чонвону, и тот не сразу понимает, что задумал наёмник — о, он даже не подозревает. Раб не успевает ни убежать, ни даже опомниться, а только, сам не осознавая того, начинает голосить. Взвизгивает, растерянно и по-смешному расставив руки от неожиданности, когда Нишимура, нагнувшись к воде вовсе не для того, чтобы поймать ещё рыбы — специально ударяет по её поверхности, и куча крупных от столкновения с его ладонью брызгов в миг летят в некогда сухого Чонвона. Как там говорят — дети не понимают, что творят? О, этот ребёнок прекрасно знает, что он сейчас делает. Вон сам не догоняет, как продолжает верещать от окатившей его волны ледяной воды: от удара ладони такого размера, как у Нишимуры, его огрело достаточно, чтобы больше не бояться зайти в воду самому. Терять же уже нечего, особенно, когда Рики смеётся подобным образом — себе в удовольствие — низко и грудно. Зато как весело. Чонвон будет мстить, и мстя его будет страшна! Поскольку с таким уровнем промокания заходить в воду уже не страшно — Вон сам смело, на всё наплевав (и на мокроту своей одежды, и на тот факт, что менять её в лесу не на что ни ему, ни Ники) переступает прежде на глаз нарисованную линию, за которую нельзя было заходить. И, оказываясь в воде, серьёзно разводят руки в стороны, как дворовая курица, пытающаяся взлететь — поднимая за собой в воздух ещё больше брызг. Их полёт усиливается с напором его шагов, которым припятствует давление быстро протекающей мимо воды под коленями, но Чонвон уверенно, с самым угрожающим видом на свете (так выглядят злые коты) движется к пятящемуся Нишимуре, который готов с честью принять все удары судьбы в лице чонвонова гнева, что грозят на него свалиться. А, хотя нет — всё-таки позорно отступает назад. — Ну подожди у меня! Куда ты отходишь? Иди сюда, говорю! Подошёл и принял свою участь! Нишимура по-детски смеётся ещё громче своим низким, совсем не детским голосом, и даже шипит, когда, вроде как привыкший к воде и не успевший высохнуть — получает новую порцию брызгов, которые Вон постоянно подбрасывает вверх, ударяя по воде ладонями. Они как без возраста и рамок, забывшие о том, что творится вокруг них лишь на время, играют в воде, впервые оба от души резвясь, как бы Чонвон ни пытался сохранить напускную серьёзность и зазря пытаться управлять человеком, которым может управлять только природа — Ники её часть, но не тот, кто живёт в воде. Однако Чонвон — из воды, и скоро туда за собой утащит. Проводя всё своё отрочество и юность вместе с холодным командующим, который никогда не прекращал держать лицо и не выражал своих истинных чувств, Нишимура привык сдерживать и свои. А Чонвон… А что Чонвон? Разве божеству из храма было положено вести себя, как ребёнку? Забавно, как в конце концов они сходятся в одной точке — в месте, где могут почувствовать детство и юность, которые так и не смогли пережить своевременно, вместе. И Вон не отдаст себе отчёта в том, насколько сильно хотел этого раньше и насколько хочет по-прежнему. В конце концов тихонечко хохочащий над в голос кричащим Чонвоном (и как этот человек мог столько времени притворяться немым?) — жмурится, стараясь стерпеть новую порцию сделанных старшим волн, и когда Вон подходит вплотную… Подло притаившийся Рики подскакивает, чтобы толкнуть парня в воду, и сам же падает вместе с ловко тянущим за собой Чонвоном, который хватает его за куски той одежды, которая ещё осталась на теле (стремление Рики постоянно оголяться поражает — все кочевники были такими?) — в их случае это края штанов, которые Нишимура из соблюдений минимальной порядочности наверняка боится так просто потерять. А потому, даже когда может устоять, осознанно поддаётся, чтобы ткань не слетела с тазобедренных косточек, и падает вслед за Янвоном; ну вот и проявляется вонов истинный характер: «в котел полетим вместе», только вместо котла они летят в воду. Громкий всплеск, должно быть, распугивает всю рыбу в округе. На смену крикам и попыткам отстоять своё в шутливой форме со стороны Ники и в серьёзности со стороны Вона приходит только звук течения, ударяющий по ушам, но, поскольку здесь мелководье, как в лягушатнике, первым поднявшийся на ноги Рики тащит за собой вверх и Чонвона, преодолевающего пузыри и воду, попавшую в нос (в ноздрях теперь нешуточно щиплет), чтобы тот поскорее задышал. И Ян, даже когда его поднимают чуть ли не держа за грудки, продолжает барахтаться, как если бы тонул в бездонном резервуаре с водой. Подобная активность и упёртость в продолжении махать руками с целью дотянуться до чьих-то щёк своими клешнями, казалось бы, жива от продолжающегося желания взять реванш, но когда Ники выныривает вместе с ним в руках, заставляя Чонвона стать на ноги своей поддержкой за грудки — продолжая хохотать и пытаться вытереть воду из глаз, Нишимура успевает только обхватить обе воновы щёки и крупно нагнуться, в миг сравнивая рост до тех пор… Пока их губы не соприкоснуться. Глаза Рики успевают закрыться мгновенно, пока он ещё приближается к лицу Вона, в то время, как его — не успевает открыться; пресная вода щиплет ещё и глаза. Поэтому и отреагировать он не успевает, как и в случае с брызгами и промоканием — увернуться тоже. Вон умудряется только ощутить, как сильно поднимаются его плечи куда-то вверх от неожиданности, потому как соприкосновение губ об губы ни с чем не перепутаешь, да ещё и когда оно такое. От отсутствующего в данный момент зрения матиец как будто чувствует поцелуй только сильнее, чувственне — словно смотреть и слушать не нужно, а только внимать, чтобы получить чужие чувства первозданными. Ощутить их на себе, как собственные. При таком напоре касания Чонвон может ощутить то, что чувствует Ники. Это не робко и не мягко — с напором и той страстью, которую Нишимура копил в себе все эти ночи. Он целует желанно, ярко, до побеления перед глазами — так, что Вона почти сбивает с ног и он даже пятится по инерции, но руки наёмника, обхватившие лицо, не позволяют упасть. Всё, что может сделать Вон — это интуитивно отдалиться, но не ударить по лицу или плечу и не упасть в воду ещё раз, когда она смогла бы смыть подробности этого светлого дня. Нишимура первый целует в воде, с напором, как в последний раз, и Чонвон сам не замечает, как это перерастает во что-то взаимное — вопреки всему он его не отталкивает, как мог бы, а отвечает, уходя в чистую импровизацию. В своем втором в жизни поцелуе, который кажется ему приятным. Прикосновение самых чувствительных участков накаляется, постепенно становясь ответным, и Вон может почувствовать, как расстояние сокращается ещё и между телами, когда Ники делает столько же шагов навстречу, сколько уже давно пытался сделать назад ныне застывший на месте Чонвон. Так и продолжая держать по обе стороны щёк, ни на секунду не размыкая губ, Рики аккуратно приподнимает голову Вона, чтобы было удобнее продолжать. И раб может почувствовать, как, вздымаясь, обнажённая грудь наёмника, полная прохладных, округлых капелек воды, касается через влажную ткань его. Ян испытывает на себе ещё и его дыхание, поймав его ритм. На Воне остаются все не успевшие стечь капли со второго тела и, не будь он и без того в воде с ног до головы, промок бы до победного. Внешняя прохлада как-то игнорируется, когда Чонвон больше озадачивается вопросом — как продолжить дышать? Напор становится крепче и сильнее вместе с течением, но. От друг друга, казалось бы, способнее оторвать только рык где-то в далеке. Он и отрывает — отчего губы резко размыкаются, пока Чонвон учащенно дышит в унисон с Нишимурой, и, молча натыкаясь друг на друга взглядом — в глазах они легко прочитывают общее стремление поскорее отсюда убежать. Нет времени на возмущение и ругань, какие бы намёки на них Вон ни хранил на задворках сознания. Оба пугаются медведя и точно так же оба — позорно сбегают обратно в палатку, прихватов за собой только часть наловленной рыбы; сколько влезает в руки. Говорят, что к тому, с кем был впервые физически близок, привязываешься волей не волей, — и Ян не хочет думать о том, что привяжется к командующему Ёнина; подчиниться ему всё равно рано или поздно придётся. Так почему бы не отвоевать себе то единственное, что Вон может — право решать? Выбирать. Даже если всё предопределено. Нишимура не кажется настолько ранящим гордость вариантом, каким кажется Сон. — Почему ты, кстати, так боишься медведей после единственной встречи? — запыхавшись, интересуется Чонвон, пока Рики тащит его за собой по лесу. — Прежде я уже их встречал, это долгая история. Но я расскажу! На фоне этих размышлений, пока в реальности Нишимура только крепко сжимает руку, волоча за собой под звуки рычания где-то вдалеке — у Чонвона появляется идея, которую вряд ли можно назвать приятной. Но такова она.

Жизнь.