ventosae molae

Миллиарды образов всплывают и мигом рушатся, как недостроенная башня, в которую ударило молнией. И во всём этом потоке мыслей и самых противоречивых эмоций (состоящих и из понимания, и из «не» тоже) Ким пытается размышлять трезво, судить справдливо. Разве имел он право ожидать, что командующий скажет, мол чист, как первый майский одуванчик и никогда в жизни не шлялся по борделям, находясь в долгих походах? Признаться честно, не ожидал, но надеялся. — Все воины ходят по таким местам, — не в оправдание, а просто для справки уточняет мужчина, подглядывая на смешанные реакции лекаря; говорит всё, как есть, чтобы Сону не тешился иллюзиями о военных. — Это обязательная часть любого боя, происходящего вдали от дома. Победы нужно закреплять, давать солдатам передышку и чувство того, что они куда-то продвинулись — награждать их. А солдаты не могут пойти куда-то без своего командира, и раз идёт он — идут все; раз идут все — идёт он, — Пак поджимает губы, пытаясь подобрать слова. По нему трудно сказать, жалеет ли он о чём-то или просто принимает всё, как данность: даже высоко моральному человеку приходится идти на уступки ради поддержания варварских традиций. И командующему хотелось бы, чтобы Ким понимал, как это устроено и почему происходит так. — Наша армия считается одним целым, и я отвечаю за её поступки, — продолжает он не менее размеренным голосом, из-за чего прочитать никаких эмоций у слушающего его мальчика не выходит, — контролирую на протяжении всего похода, без перерывов на сон и еду. Для большинства наградой служит возможность забыть о том, где они находятся и через что прошли. Солдатам нужно давать отдыхать, как простым людям — а то и лучше. Поэтому, помимо вкусных обедов и хорошего сна… — Можете не продолжать, — просит Сону, выставляя руку вперёд, словно тщетно пытается начертить между ними размежевательную линию, оказаться на куда большем расстоянии. А сам отворачивает голову, но не тело; осознания хватает только на то, чтобы увести глаза, пускай физически по-прежнему, почему-то, хочется держаться к жителю пустыни поближе. — Я правда всё понял. Сону ни в чём не желает себе признаваться. Да, всё, конечно же, понятно: и почему это происходит, и как. Только до конца смириться не получается. Может потому, что образ черноволосого воина с россыпью родинок по всему лицу был для Сону несколько идеализирован, и он до последнего хотел снять с него все вероятные минусы? Он не хочет представлять командующего на фоне стен борделя, не хочет думать о том, как он там выглядел, как его бледная кожа сливалась с цветом безликих стен — и что делал, даже если это было в прошлом. Да и если происходит по сей день — тоже. Он же мужчина, в конце концов, и, как понимает Ким, никого намеренно не обижал. А лишь пользовался предлагаемыми услугами. Не стоит обижаться на него из-за этого. Киму только хочется надеяться на то, что Пак — не из тех, кто может быть жесток с работниками мест наподобие тех, из которых лекарь вышел сам. Человеком ведь можно оставаться всегда, где бы ни оказался, так? Оставался ли полководец Анахана до конца? Но таких подробностей Сону спрашивать у него уж точно не станет, иначе как это будет звучать?

«Какой вы в постели»?

Ведёт ли он себя по совети и там — проверить всё равно не получится. Уму непостижимо таким интересоваться, так ещё и вслух. Да и Сону скорее сойдёт с ума от стыда, а потому уж точно не решится озвучивать подобное при командующем. — Как вы стали полководцем? Вы мечтали об этом? Поэтому так странно Сону, несмело приподнимая обе брови, подменяет понятия на «о чём вы мечтали», изо всех сил, пускай молча, моля Пака согласиться переключить тему и ни словом не возвращаться к предыдущей. Иначе он просто не вынесет. — Никогда. И у заложника это отлично получается, потому что полководец, казалось бы, мыслями уходит куда-то совсем-совсем далеко.

«Хисын был уверен, что у командующего Анахана точно есть причина не доверять своим же.

Интересно, какая же?»

Как минимум тот факт, что с самого начала он был не на своём месте. С малого детства, как бы ни хотелось в это верить, один из сотен тысяч черноволосых мальчишек в дорогих одеяниях не мог рассчитывать ни на кого, включая кровных родственников — через плечо оглядывался едва ли на себя самого, находя в кривых отражениях зеркальных поверхностей дворца, стоящего потерянным в широких коридорах. Совсем не всегда Пак видел там своё отражение, но каждый раз, что с ним встречались чужие глаза, чувствовал, как они отсчитывают время, решая: ещё рано. Потому как… Что мог сделать совсем маленький ребёнок, никогда не державший в руках настоящего меча, а не того, что был сложен из палок? Командующий в те годы не догадывался, что написано ему по судьбе, да и не желал особо думать об этом. Он даже не относился к тем детям, которые бегали по дворам и играли в войнушку, правда, как и они, он всё-таки гонял скорпионов со змеями — к остальным воображаемым жестокостям не имел интереса. Ему, как и остальным детям, было позволено баловаться ядами, дабы, получая мелкие дозы, вызывать привыкание — таким образом в более взрослых летах умереть от отравления было бы гораздо сложнее. Хоть и жил при королевском дворе, как и большинство других маленьких душ — он не имел достаточно прав и способностей себя защитить, будучи лишь очередной пешкой в руках взрослых, которые были заняты борьбой за место под солнцем, сколько Пак их помнит. В их случае — самая кровавая всегда шла за престол. Ана не был прямым претендентом на трон в годы своего отрочества, но относился к королевской элите. Он никогда не мечтал занять ни чужое, ни даже своё место, а под раздачу в те годы попадали все растущие во дворце мальчики и приближённые родственники. Его двоюродные братья не стали исключением. Сначала при загадочных обстоятельствах погиб крон-принц, едва ли достигших семнадцати зим, — с ним покончили прилетевшей (во время обязательного учения) на полигоне стрелой, подставив всё, как несчастный случай, и, конечно же, виновника демонстративно казнили. Но только его одного — не срубив с корнем тех, кто его нанял. Поэтому зараза в виде скрытных заговорщиков разрасталась дальше. Вскоре после смерти наследника советников не интересовало ничего, кроме попыток успокоить императрицу и короля: родные оплакивали мальчика слишком долго, из-за чего потеряли важный момент, когда ещё могли спасти других детей в округе. Вслед за принцем пошли совсем маленькие, далёкие от перспективы правления — оставлять на земле не собирались ни одну душу. Затем оборвались нити жизни нескольких других братьев — от отравлений заморской пищей и падения с высоты, до нападения наёмников. Один за другим — в дворце было неспокойное время, но какую-то его часть Пак, на своё счастье дни напролёт проводивший в рабочих помещениях астронома (бывшей ближе всего к крыше дворца) не боялся за своё будущее. Он никак не попадался на глаза и не привлекал к себе лишнее внимание. Брюнет верил, что нет человека более далёкого от королевских дел, чем был он сам в те годы. Потому что мечтал навсегда остаться спрятанным где-то в оторванной от общей территории дворца обсерватории, где его и его мудреца с сотней чертежей звёздного неба никто бы не потревожил. Пак чувствовал, что смог бы прожить так всю жизнь — и это стало бы настоящим счастьем. Впрочем, до поры до времени это было правдой. Вот только если бы умерли все ближайшие родственники и их дети, то рано или поздно очередь могла бы дойти и до Пака, сделав претендентом не только на престол, но и на жестокую погибель. Поставило бы на кон всё, не спрашивая его желания, и вынудило бы пожертвовать самым главным ради вещей, о которых Пак никогда не мечтал — власти, золота, земель. И если прежде это казалось чем-то далёким до исполнения…

Паку около десятка зим.

Его дом был соткан не из змеиного и скорпионьего яда, а из яда гораздо худшего происхождения, — и маленький Пак узнал это раньше, чем возымел право на побег. Пойти ему было больше некуда. Но и ждать своей скорой гибели молча, сложа руки — худшее из решений. Слёзы — простейшая из реакций на правду, которую тело не готово принять. И успокаивающий его мужчина никогда не простукивает своеобразных ритмов, пока пытается подарить умиротворение — только руками по плечам выводит полосы и соединенные друг с другом линиями волны. Только он ждал и был готов принять мальчишку все эти годы. Подаренное им спокойствие заставляет вспомнить, что выдох и вдох неразрывны, что они — одна сплошная. И в этом есть смысл. Точно так же, как страдание и осознание, зачем оно тебе дано. И дергающаяся после долгой истерики грудь наконец приходит в порядок, диафрагма оседает, как спасённая от пожара: раздавленный под грузом обстоятельств юноша оседает и отпускает вожжи. Вопли отметаются вниз глотки, как песок на дно воды, освобождая ту от мутности, но никогда не исчезая до победного. Хорошо в рамках сознания, снаружи — уже никогда не будет. И старший чувствует себя исполнителем важной роли, потому как именно он хоронит версию мальчика, которая знала наивность. Теперь перед ним юноша, что вот-вот станет мужчиной, потому что ему станет известно гораздо больше о правилах Вселенной и жизни в мире. Того, чего поистине никто не желал бы знать. В тот день маленький Пак горевал по своему отрочеству, ощутив, как навсегда разрывается линия размежевания между «взрослеющим, познающим мир» и «ребёнком, что успешно скрывался от его реалий». В тот день впервые стал свидетелем убийства, а не просто услышал его пересказ. В отличие от своих родственников, он никогда не посещал публичные казни и гладиаторские бои ради развлечения (пускай родные звали с собой, вместо развлечений Пак сбегал смотреть на звёзды), поэтому, в отличие от других варваров, для которых всё казалось нормальным, был не готов к тому, как смерть выглядит на самом деле. Но в тот день ему удалось всецело её разглядеть. И узнать, какие выжирающие из центра грудной клетки всякую надежду у неё глаза — словно беззвёздное небо, навечно рассыпавшее все свои драгоценное вспышки, как через решето. Навеки опустевшее. — Я видел, я видел… — пытается он стереть слёзы, рассказывая своему астроному обо всём, но руки запутываются в дрожи, как в сотни мелких верёвок: истерика дёргает за конечности и за лёгкие, заставляя те надрываться, как мог бы кукловод. Стоит только вспомнить увиденную картину вновь, словно она происходит прямо сейчас, крутится на повторе, обещая больше никогда не оставить в покое: — Видел, как проливается кровь… А его ноги продолжают дёргаться… Он не умер сразу… Не умер. — Кто? — Сонхан… — звучит имя двоюродного, на этот момент уже покойного брата. Пока ещё об этом, скорее всего, никто не знает. Его обнаружат ближе к рассвету. После чужого дня рождения, когда взрослые ещё продолжали гулять на празднике и балу, забывшие о прочих ответственностях, уложенному спать по расписанию мальчишке не спалось. Вот он и нарушил главное правило — запрет прогулки по дворцу для не достигших совершенного возраста — вышел наружу, чтобы навестить родственника погодку. Добрался до его комнаты, чтобы поговорить перед сном, обсудив глупейших взрослых, которые не взяли их с собой развлекаться после полуночи, но не успел даже дойти до двери, как увидел её неестественно приоткрытой. Ни старшие, ни сам Сонхан не оставили бы её в таком состоянии, побоявшись сквозняка или попадания ползучих гадов в помещение. Паку посчастливось додуматься не вламываться туда с вопросами, а наклониться к замочной скважине, чтобы позволить своему глазу оказаться на одном с ней уровне. И увидеть то, что не должен был никогда. Смотреть на себя получалось будто со стороны — словно, помимо трёх присутствовавших, был кто-то ещё, кто бесконечно наблюдал за исполнением неминуемого. Судьбы. Пак видел свои глаза, как будто глядел в них, до дрожи испуганные, чьими-то другими, и понимал, отчего они расширяются, наливаясь влагой. Может, воспоминания запомнились именно такими — увиденными со стороны — потому, что взрослый Пак мысленно не единожды возвращался в ту комнату, порог которой так и не переступил в момент убийства наяву, но множество раз сделал это в своей голове спустя годы. Маленький бы он себя взрослым не увидел, ведь тогда был в полной уверенности, что не то что до тридцати зим — и до двадцати дожить ему не светит. Никогда ещё столько перечной горечи не оседало в носу и глотке, никогда ещё он, наблюдавший за всем через замочную скважину, не чувствовал свою целую грудь до такой степени пробитой чем-то тяжелее и острее клинка. Пока наблюдал, как мужчина в чёрных одеяниях, накрыв лицо такого же мальчишки, Сонхана, подушкой, безжалостно ударяет по его сердцу тем самым лезвием. И одного раза мужчине в тёмных одеяниях показывается мало — он повторяет для пущей уверенности, чтобы уж наверняка. Бьёт ещё и ещё — и кровь разлетается по округе, пачкая белые поверхности и застывая в воздухе, как в замедленном движении. Если бы Пак стоял ближе, он уверен — капельки попали бы на его щёки. Ноги несчастной жертвы дёргаются, борьба за жизнь продолжается, но, как и в дикой природе — сопротивление неравной силы безжалостно, а мальчик к этому моменту уже ранен смертельно; просто, почему-то, всё никак не может испустить последний вздох. Никакие старания погибающего ребёнка не способны остановить происходящее. Он дёргается в агонии, тянет искривлённые в уродливой гримасе, как если бы у них было лицо, переломанные дрожью руки, и упирается ими куда-то в непроходимые доспехи палача. А затем… Замирает. Маленький Пак, продолжающий смотреть со стороны, прекращает чувствовать себя в безопасности гораздо раньше этого момента, но на каждое даже не законченное предложение находится своя точка, когда убийца, покончив со своей жертвой, медленно переводит взгляд к двери, за которой прячется второй мальчик. И он не увидит его с этого расстояния, но будто может почувствовать своим звериным нутром, что кто-то за ним наблюдает. А оказаться застуканным и пойманным наёмнику, орудующему под покровом ночи, разумеется, никак нельзя. Пак ничем не сможет помочь своему брату, а тот попал под раздачу только потому, что по крови был к королю на один шаг ближе него самого. Значит, выживший Пак — следующий на очереди. От этого своевременного осознания ребёнок, задержав дыхание, и пятится как можно беззвучнее, а затем срывается на сумасшедший бег, не найдя себе другого укрытия помимо обсерватории. Это — совсем не то, что он ожидал застать глубокой ночью, когда покидал свою постель. В ту ночь мальчишке чудом удалось сбежать, остаться не пойманным и проплакать на коленях астронома всю ночь, пытаясь принять правду и тот факт, что как прежде уже никогда не будет. Потому что детство закончилось навсегда. Тогда он, может быть тоже бы погиб, потому как после комнаты Сонхана наёмники пошли и по остальным, чтобы на утро дворец облетели новости о массовой кончине левого крыла королевской семьи — племянников, двоюродных и троюродных. Вырубали даже седьмую воду на киселе, их слуг и соратников, после чего все убийцы были найдены и арестованы. Творящие гниль души залегли на дно, чтобы их головы не полетели вслед за исполнителями, но они обещали вернуться снова — добить оставшихся. Однако у астронома мальчишку никто не стал бы искать — Паку посчастливилось побежать именно к нему, а не напрасно шляться по опасным коридорам в поисках помощи. Погибших было уже не вернуть, и вопрос, когда, сделав круг, обошедшая мальчишку смерть снова к нему вернулась — относился только ко времени. Как бы быстро это случилось? До одиннадцатой зимы? Шестнадцатой? По сути, он ничем не отличался от тех, кому повезло меньше, ничем не выделялся на их фоне. Такой же черноволосый, худой, но невысокий для своего возраста. Обычный ребёнок — не избранный. Скорее было непонятно, почему из всех выжил именно он. Но, на самом деле, маленький Пак действительно умер в тот день, точнее его старая версия — с момента первого взора на смерть, которой он прежде избегал, мир навсегда разделился на до и после. Джэха, успокаивавший его на скамейке, справедливо обещал, что как раньше уже никогда не будет. Так и случилось. Пришлось принимать правила новой игры, против воли став частью настоящей мясорубки. Однако в ней ему удалось выйти победителем, — и астроном бы гордился им, если бы узнал, каким стал его воспитанник спустя порядка двадцати лет; Пак, всё же, надеется, что с Небес ему видно, каким сильным он обратился и как давно позабыл, что такое плакать взахлёб по неизбежному — к тому уязвимому и жалкому себе командующий уже никогда не вернётся. Потому что некому называть его по имени в настоящем, а значит и некому делать уязвимым. Большее, на что окажется способен — вспоминать. Как на этой самой лавочке, на которой прямо сейчас сидит с ёнинским пленником уже в возрасте тридцати с лишним декабрей, он в своё время рыдал на коленях мудреца, прося о совете. И получил тот, который не забудет по гроб жизни. «— Они… Они отняли мой покой. — Потому что покой — для покойников. А ты выжил, с чем я тебя поздравляю. — Что мне тогда останется в этой жизни?.. — Тебе нужно убедиться, что существуют вещи, которые будут с тобой всегда. Которые никто и никогда не сможет у тебя отнять, что бы ни происходило и насколько бы жизнь ни казалась рушащейся. Всё, включая тебя, меняется, но есть нечто такое, что продолжает определять тебя. И это не твоё имя, потому что имя легко потерять и легко приобрести. Тебе нужно то, что способно соединять и делать узнаваемым что прошлую твою версию, что нынешнюю. Чтобы чувствовать себя уверенным при жизни — отыщи то, что оставит тебе тебя, сколько бы своих черт ты ни приобрёл и сколько бы ни потерял под давлением времени. — Но куда мне деть всю эту скорбь по неотвратимому ушедшему? Мужчина грустно улыбается, продолжая гладить мальчишку по его густым чёрным волосам. — Я боюсь смерти… — продолжает дрожать мальчик, крепко жмурясь. — Я не хочу её видеть. — Просто полюби её, — отвечает ему астроном спокойным, размеренным голосом, не знающим о том, что такое потерять терпение, — потому что она — твой лучший друг. Не было и нет ничего более мягкого, чем она. Она гораздо лучше жизни. — Джэха… Почему?.. — Полюби свою смерть, ведь именно она отмеряет твои годы. Полюби её, и ничья другая не сможет прийти к себе раньше времени. О смерти мечтают. О правильной и своевременной. О смерти, которая приходит в нужный момент, а не по случайности. Когда ты бежишь от своей — ты заходишь на территорию чужой. А будучи верен предначертанной тебе гибели — ты навсегда защищён ею же. Только так, зная, что с тобой заодно, смерть никогда не отдаст тебя чужому. Она никогда не позволит тебе погибнуть раньше. Никогда не отдаст тебя в лапы несправедливости. — Но жизнь. Как же… Жизнь… — совсем сходит на нет голос Пака. — Знаешь, скорбят совсем не всегда по смерти тела. При жизни скорби заведомо больше, и пока ты дышишь — тебе может быть гораздо больнее, чем когда твои лёгкие испустили последний вздох. Оплакивать тысячи людей, каждый из которых — ты, попрощавшийся с привычным, непросто. Но все через это проходят. Наносное смывается и наносится вновь, но суть остаётся; просто ты её плохо знаешь, вот и чувствуешь почву шаткой, принимая временное за единственное. Вот и… Не принимай временное за единственное». Астроном дал понять, что Паку придётся отпустить всё то, что он любил в прошлом, чтобы научиться любить заново. Похоже, его судьба заключалась в этом, говоря напрямую, что на протяжении жизни ему придется повторять путь от привязок до обрубок снова и снова, научившись не терять равновесия. Жаль, потому что это значило одно — Пак никогда не получит ничего, что его сердце страстно желает: всего остального всегда будет достаточно, пока он будет оставаться холоден. Пока не будет искренне привязываться. — Тебе придётся забыть об астрономии и отдаться крови и стали — переманить их снисходительность на свою сторону, если не желаешь пасть смертью несчастной безвольной жертвы. Пак делает безумно громкий выдох, когда его плечи вздрагивают, а заплаканные глаза поднимаются вверх, устремлять на астронома — в них по-прежнему тысячи звёзд; столько же, сколько будет и спустя двадцать лет. У той лавочки, на которой Паку никогда не суждено остаться сидеть одному. — Мне придётся… — не может поверить своим ушам мальчик, — уйти в армию?.. — Стать её неотъемлемой частью — главой. — Мне ведь всего первый десяток. — Всему своё время. В тот момент Пак стал на пороге перед важным шагом — его ждали величайшие свершения, готовые увековечить его имя в летописях. — Почему я не могу просто остаться с вами?.. — Потому что так никто из нас не выживет. Я слишком долго отвлекал от тебя внимание, прятал от чужих глаз, но больше не выйдет. Прежде, чем до тебя доберутся — придётся стать сильнее, поселившись в других местах. Найдя что-то важное для себя там. Этим местом на смену обсерватории должен был прийти военный полигон — пришло время учиться себя защищать. Сражаться за свои интересы и свободу. Учиться держать меч, словно он — продолжение рук. Мальчишка вырос в семье военных и в нём текла кровь великих, однако никогда не мечтал идти по их стопам, скорее наоборот — проложить новый, свой собственный путь. Каково же было его разочарование, когда он понял, что это невозможно. Единственным его шансом спастись выступило решение уйти в армию, чтобы выжить и выиграть там достаточно времени, чтобы стать сильнее и умелее; астроном был на его стороне, а потому советовал только правильное, по первах игнорируя постоянные споры и страдания Пака по поводу того, что он, пусть и анахец, но: —… не создан для меча и стали, в отличие от моих предков! — продолжал доказывать мальчишка, не желая менять старый уклад, — я не смогу убивать, понимаешь? Мне будет больно вспоминать, а забыть я не смогу — никого из того, кого коснётся мой меч. А потому я не желаю даже касаться к этой грязной стали, держалам лезвий и клинков! Я не такой, как они. Я не хочу полжизни пачкаться, и ещё полжизни отмываться от крови! Я не хочу быть таким… Меня зовут… Меня зовут Пак Сонхун! — выкрикивает мальчишка, даже не подозревая, что это — один из последний разов, когда он повторяет своё имя вслух. Впредь ему придётся забыть, кем он был. — И я не желаю, чтобы моё имя ассоциировалось с армией! Я всего лишь хочу провести всю свою жизнь здесь, пока кругом нет людей, а над головой только звёзды. Рисовать их и расписывать, копируя увиденное на полотне! Я хочу прожить жизнь в одиночестве, которое покажется мне лишь чудесным уединением, как прожил свою ты! — голос продолжает срываться, но мальчик держится из последних сил, чтобы оставить свои предложения разборчивыми и донести их до астронома. — Хочу прожить долгую жизнь и умереть спокойно, без чувства вины и соревнований… Я хочу… Я хочу быть только с небом… — переходит он на надрывный шёпот, когда его лёгкие начинают дёргаться от скопившегося в горле кома — он полностью падает в них. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое… «Сонхун» в те годы действительно был лишь добрым ребёнком, который представить себе не мог, что ждёт его впереди. И что стать командующим — написано по его судьбе. Полководец всего лишь хотел повседневности, разделённой с небом — простой мирской жизни без титулов, достигнутых амбиций, славы и почестей. Ему не нужен был трон, ему не нужны были победы. Он хотел лишь простого. Никогда не оставлять своё имя в истории, никогда не переворачивать мир и не давать другим людям перевернуть свой, не размениваться на напрасные колыхания сердца, не разбивать его и не склеивать сотни раз. Лишь смотреть на звёзды по ночам и записывать то, что увидел. Передавать то, что они рассказали. Тогда он не знал: надеяться на то, что его чувствительность и нежелание причинять людям боль, притупятся — бессмыслено. Что он продолжит чувствовать, но больше не пойдёт на поводу у эмоций. Жизнь закалит достаточно, судьба решит всё за него. И уже в те годы астроном пытался убедить его поступить правильно, на время забыв о том, чего он желал: «Не бойся, что потеряешь себя, попав в армию. Ничего не сможет поставить на тебе свой крест — Пак Сонхун останется жить, просто где-то в глубине, никому не явлённый. Ты родился раньше своего имени. Оно тебя не определяет. Прежде, чем тебе его дали — ты уже кем-то был. Твоя задача — найти, кем», — пусть Пак считал, что его место среди наблюдателей за небом. «Если не можешь наблюдать за звездами — стань звездой сам», — Джэха, поставив его перед жестокой правдой, не забыл дать ему дельный совет. Потому что только перейдя в армию, Пак мог на официальном уровне отказаться от перспективы занять перстол — тогда бы у него было выиграно время, в которое на него закрыли глаза. Некогда стоявший на мушке ребёнок стал полководцем Паком, чтобы выжить, и у него это получилось. Но по-настоящему он ничего не забыл. «Знаешь, хоть где-то моя цель быть ближе к звёздам исполнилась — я стал Аной. Человеком, который доберётся к ним самым первым». Пак грустно улыбается, глядя на самое яркое из светил в ночном небе, когда рассказывает Сону свою историю. Ему нечего скрывать в это плане — ничего в ней секретного нет. Если так подумать — сколько ещё мальчиков, выросших в прочих дворцах, страдало от такой же невозможности выбрать желаемое? Пак никогда не был особенным, и не особенный по-прежнему. — Вот так Джэха спас мне жизнь, а затем ушёл навсегда. Хотя Пак всегда хотел остаться с ним, в обсерватории. Остаться с его сыном в церкви. Остаться где-то, где сердцу спокойно. А затем просто смирился, что такого места нет, а если бы и было — вскоре бы исчезло, как однажды исчезло и всё остальное. — Вы называете его по имени, — замечает Сону, поворачивая к сидящему рядом с собой мужчине голову и не понимая, с каких пор командующий нарушает анаханские традиции, коли упомянутый астроном — не его кровный родственник. Их с Паком плечи почти что соприкасаются, держа какой-то странный магнетизм, которого Сону хочется избежать в той же степени, сколько и позволить прикосновению случиться. Хотя бы маленькому — ткани об ткань, когда коже об кожу не может быть и речи. Но Пак словно позволяет легонечко дотронуться до своей души. — Потому что считаю его своей семьёй. Ах, если бы на этом всё закончилось. Сначала в годы отрочества он становится свидетелем подобной чудовищности, как убийство невинных детей, поплакавшись астроному — принимает решение стать военным, чтобы держаться подальше от престола (ведь военный сам по себе будет направлен на другое и не будет казаться властям угрозой для трона), но всё лишь затем, чтобы спустя два десятка лет всё равно оказаться на старом месте, в той роли, которой когда-то удалось избежать. Все события цикличны и склонны повторяться, чтобы посмотреть, как справишься теперь. Вот и Пака заставили, когда однажды, уже будучи командующем в своём осознанном возрасте — ему удалось проснуться от того, что на лицо приземлилась подушка. Точно так же, как много лет назад приземлялась на лицо его двоюродного брата. Смерть, всё-таки, сделав всего один круг — вернулась к Паку заново, чтобы довершить начатое. Словно не знала, что ему снова повезёт. Может, смерть всё-таки полюбила его настолько, что решила поддаться? Понимая, что Рики по всей видимости сдрейфил, Рёхэй ловит надрывный взгляд остальных и берёт всё в свои руки — следом же, желая помочь Таки, держащему подушку, сам залезает на постель, оголяет лезвие из своих ножн, чтобы, замахнувшись, ударить командующего, загнанного в ловушку, точно в сердце, пока они двое крепко держат сопротивляющегося брюнета, пытаясь того задушить, а Юма стоит на стрёме у окна, пока Ники замирает у двери. Но вместо того, чтобы прорезать тонкую простынь и вонзиться в кожу — меч встречает не кожные покровы над сердцем, а точно такое же лезвие. Сталь напарывается на сталь. От неё же и отбивается. С Нишимурой Паку тоже повезло. Если бы не он — тот день жизни Ана точно стал бы последним, украсив его надгробную плитку. Джэха был прав в том, что в безопасности Пак не очутится уже никогда. Ана мешал, будучи ребёнком, мешал и будучи взрослым, потому что сильные личности удобными не бывают. Он сильно раздражал Экофа, перекрывая тому путь в исполнении своих планов на дворец, потому что Пак был наделен способностью вразумлять людей и наставлять на истинный путь громкими словами, так ещё и делом. Без него совершить государственный переворот было куда проще. Кажется, до сих пор Ана мучает бессонница только оттого, что помимо людей он не доверяет даже состоянию покоя — не может отпустить себя и уйти в сон целиком, постоянно ожидающий нападения исподтишка: даже провалившийся в сон, мужчина реагирует чутко на каждый шорох, будучи готов подкинуться и бороться. И из-за тех же воспоминаний больше не пьёт вообще, даже по праздникам. Просто потому, что боится отпустить вожжи и расслабиться, потеряв контроль. При первой возможности его уберут. Не только в прошлом — сейчас это тоже возможно, учитывая, как плохо друг против друга настроены власти во дворце; половина совета расколота, армия и король не на одной волне, но продолжают друг друга слушать, будто стерпляя каждый свою жёлчь. Скоро это взаимное терпение может закончиться. С возрастом почти ничего не изменилось, хоть и менялось наполнение дворца — мужчина не мог рассчитывать ни на кого кроме тех, с кем жизнь связала его чуть ли не судьбоносными узами, и кто оказался проверен самим временем. Пак может пересчитать по пальцам, и в это число входят священник и правая рука — остальные с натяжкой. Священник, как сын Джэха, с которым связывают тёплые воспоминания, и Нишимура — тот факт, что он спас его, пойдя против своих же товарищей-кочевников, окончательно убедил в его преданности. Но вот, что удивительно — от Сону тоже нет ощущения опасности. Потому что Пак, сам того не зная, ощущает его своей смертью. Той самой, от которой нельзя бежать, и тогда она тебя защитит. Может, совет астронома не избегать смерти, чтобы выжить — имел более глубокий смысл? Джэха точно что-то знал — о жизни, о будущем, о даре, неважно. — Семьёй?.. — переспрашивает Ким про астронома. — Человек, который сейчас находится в Ёнине вместо тебя — его сын, — отвечает ему брюнет. «В Ёнине вместо тебя» — Пак не заостряет внимание ни на одном слове, но именно эта часть заставляет Сону за себя зацепиться. И правда. Какого чёрта он вообще здесь, когда анаханец столь душевно отзывается о сыне самого близкого к себе человека? Если так называемый Джэха заменил Паку собственного отца, то и его сына он автоматически будет любить и жаловать. Сону не имеет права на ревность, но что-то колет его так же сильно, навязчиво и отчётливо, как могло бы жало того самого скорпиона, что напугал его, маленькую лисичку, накануне. Мог ли Пак защитить его от этого неприятного чувства так же, как тогда защитил от ползучего гада? И никогда больше в разговорах с ним не упоминать священника — сына Джэха. — Но почему вы не могли стать астрономом позже, когда стали обученным воином и могли защититься в случае чего? — пытается до конца понять его Сону. — Понимаешь ли… Мечты — это хорошо, — пожимает плечами полководец, задирая голову. Верит ли он в то, что сам говорит, целиком? — Мечты прекрасны и замечательны, когда они светятся у тебя в глазах так же, как звёзды над нашими головами, — он в прямом смысле слова тыкает пальцем в небо, заставляя и Сону захотеть снова и снова поднимать к тому голову, не опуская. На звёзды смотреть менее страшно, чем в их отражение в глазах анаханца. — Но есть мечты, которым суждено остаться только мечтами. В этом у них, пожалуй, есть нечто общее. Они оба не получили того, чего жаждали, пока обладали реализованными мечтами других людей. Пак мечтал стать астрономом и жить вдали, но отказался от шанса остаться свободным, и ушёл к солдатам, чтобы выжить. Наступил себе и своим желаниям на горло, чтобы измениться. Сону же просто хотел, чтобы его искренне любили, но навсегда замкнулся в себе, получив жуткую силу, за которую другие были готовы на всё, но сам применения ей он не знал. Забавно понимать, что они никогда не будут людьми, которые смотрят в одном направлении так, как сейчас на звёзды, но окажутся теми, кто глядит друг на друга. Ким до сих пор не знает, каким вариантом нужно быть, чтобы «всё сложилось сносно», но он слышал, что в хороших отношениях можно остаться, только если ваши глаза устремлены на одно и то же. А их, как и мечты, которые порой не становятся реальностью, такими никогда не будут. Потому что на деле они смотрят не на одно и то же, а на друг друга. Сону кажется, что он всегда будет смотреть на лицо Пака, и по случайности находить его взгляд устремлённым на свой лик. В этом, пожалуй, их самая главная ошибка. Он, словно чувствуя это, опускает голову, уткнувшись в свои же пальцы, которые продолжает перебирать несмотря на непривычность бинтов. — Да, я понимаю, о чём вы говорите. На каждого человека, должно быть, есть как минимум одна такая мечта. — А о чём мечтал ты? — вдруг спрашивает Пак то, что Ким, почему-то, не ожидал от него услышать. Раньше они разговаривали о личном, но, как и всё остальное, принимать от него такие глубокие разговоры, обоим будучи на свободе, фактически под открытым небом — непривычно. Сону не знает, что должен сказать. У него была странная мечта, особенно на фоне кого-то вроде анаханца. Не такая сложная и замысловатая, не романтическая в своей плоскости. Но у него есть шанс ответить так, чтобы Пак понял с полуслова: — Я мечтал быть самым обычным мальчиком — жителем живой деревни белых лисиц. Потому что они с ним, сколько бы противоположными ни были — по сути одинаковы. Что полководец, что лекарь хотели стать всего лишь обычными людьми. — Моя мечта — быть таким же, как все. Но и она относится к тем, которые уже никогда не сбудутся, — Сону боится увидеть то, что мог бы, если хотя бы на секунду взглянул не на звёзды и не на свои руки, а на командующего. Какой бы оттенок и глубину приобрели его глаза, глядя в кимовы сейчас, после сказанного? После того, как он мог бы найти в них понимающее отражение. Но по вине Пака мечта Сону кажется хотя бы немного осуществлённой. Пак жив после его касаний. — Так значит белая лисичка… — говорит он совсем о другом, потому что понимает: ещё находясь в темнице случайно угадал родину Сону по одной его внешности, ещё в самый первый раз, когда сравнил его с этим животным. — Ты всё-таки оттуда. Из Ёуу, — произносит он с сильным акцентом. — Но откуда вы знаете? Пак качает головой, мол, неважно. — Да так. Случалось проходить мимо, когда от неё уже там ничего не было. Правда не ожидал, что в середине жизни встречу настоящего жителя тех мест. — И больше не встретите. Я остался один. — Как так вышло? Мне казалось, люди просто ушли оттуда в большие города. — Как вы можете догадаться по моей особенности… — вздыхает Сону, — я узнал о силе, когда все умерли из-за неё, — и мальчишка осекается, поспешно исправляясь, — из-за меня… Теперь всё становится понятно, сходится. Паку остаётся только представлять, сколько всего натерпелся Сону, как его мучила совесть и, скорее всего, ночные кошмары. Не из-за них ли до сих пор не может спокойно спать? Анаханец-то ладно, у него есть, чему сниться — чего только стоят тысячи отнятых жизней, не оставляющих в покое и желающих потянуть под землю с собой, но Ким, не будучи воином… Жаль. Правда жаль, что так получилось. — Не осталось не только людей, но и животных. Ни жителей деревни, ни её символа — лисиц. Ещё в детстве я видел, как стайка забежала во двор моего дома, потому что он был самым близким к краю, и специально не выходил на улицу, чтобы их не спугнуть; боялся им навредить. А потом… Вспоминается только тот эпизод из леса, потому что они завяли вместе с ним, пока Сону рыдал над всем некогда живым — как Сону, сам того не желая, умертвил столько невинных сознаний. Снова ему хочется расплакаться, снова получается только спрятать глаза. — Ты слышал легенду о Госари? — приподнимает анаханец одну из своих густых бровей, словно пытается найти решение в своих размышлениях, как будто мог бы помочь Сону — хотя на это не был способен никто прежде. — Ты случайно не срывал этот цветок в детстве? — Не срывал я никаких цветов, — признаётся лекарь с заметным раздражением в голосе, потому такие вопросы… Да такие вопросы — это звучит, как полное издевательство! Неужели анаханец считает, что Сону, страдая от своей силы, настолько глупый деревенский житель, что не стал бы искать и выпытывать про неё информацию при любой удобной возможности? Да, Сону не многое знает о своей силе, и те пугающие крупицы продолжают нагонять не в то время и не в том месте (чего только стоило узнать о неуязвимости полководца Анахана прямо на поле боя), но это не значит, что он не подкован хотя бы в теории. Сону много читал — старался, по крайней мере, и продолжит впредь. — Раз у нас сегодня день вопросов, пересекающих черту, то я тоже спрошу. Раз теперь я вам не никто, а пленник — то я хочу знать, какое у вас настоящее имя? — Это так не работает, — смеётся анаханец, заприметив хитрость Сону — не зря, всё-таки, он похож на лисицу и рождён в местах обитания их популяции, — и подобного сказать я тебе не смогу. Что ж, всё честно. — Ясно, — однако Сону по-прежнему не способен сдержать обиду в голосе; руки сами по себе скрещиваются на груди. Пак справделиво отказывает, потому что они друг другу никто. Наверное, осознание о такой правде обиднее, чем сам отказ. — Отстутствие имени — безликость, — всё ещё странно ласковым голосом объясняет ему мужчина. — Пустота, которая даёт пространство для создания чего-то нового, своего. Ведь с любым, пусть даже самым лучшим именем — на тебя лепят маску, которая может, даже подходит по первах. Но из любой маски рано или поздно вырастешь — она начнет тебя ограничивать. Такова наша философия. Ранги же могут меняться легче, чем имена. Ранги — это то, что выгрызаешь себе сам. Лепишь себя, как из камня. — Значит, помимо командующего Ана, существует кто-то ещё? Астроном Пак, которому было не суждено считать звёзды до конца своих дней?.. Если полководец — это всего лишь одна из ролей, из которой брюнет никогда не выходит… Всё же Сону без конца интересно, как его зовут по-настоящему — а значит и какой он настоящий, и как ведёт себя, когда отпускает от притворств — словно имя выражает глубоко скрытое и потому дано знать далеко не всем. Словно имя — это уязвимая сердцевина, тщательно скрытая за панцирем, в его случаях доспехами и сталью. Способная открыться далеко не каждому встречному. Вот и Ким не узнает кучу вещей, пока не произнесёт заветные два слога своими губами. Пока ему не расскажут, как они должны звучать, на самом деле. Полководец ненадолго уходит, заставляя своим тихим исчезновением поверить в то, что он больше не желает продолжать разговор, а Сону его утомляет. Но, пожалуй, привыкший к эмоциональной качке в Ёнине лекарь неправильно понимает намёки, летавшие в воздухе, пока остаётся под открытым звёздным небом один, словно оно — это море с кучей рыб, и остаётся, обнимая колени, гадать, что значат все эти созвездия. Сону никогда не смотрел на небо столь часто, находясь в Ёнине. Сону никогда не думал о человеке из вражеской державы так много, как думает сейчас, и мысли о рыбах и звёздах не позволяют ему до конца отвлечься, даже когда он чувствует себя в стране засухи, как на качающемся в шторме шатком плоту — мутит его не по-детски. Особенно, когда вскоре вернувшийся, Пак протягивает ему, обнимавшему свои колени, целый букет, и Сону инстинктивно отшатывается, но отдаляется не намного. Мужчина, усевшись на лавочку рядом с ним, лишь терпеливо ждёт, пока мальчишка придёт в себя. — Почему он всё ещё не завял?.. Ким всё ещё справедливо боится навредить не только людям, но и цветам — даже тем, что в своих руках держит анаханский полководец. Сону ещё сильнее переживает из-за своей силы и её характера, местами похожего на человеческий — работает по желанию, от мощной до нулевой, выбирает себе фаворитов, не спрашивая мнения своего сосуда, да и вообще… Ведёт себя, как только вступившая в подростковый возраст девчонка. Иначе почему смерть столь легко выбрала себе в любимчики командующего? И не значит ли это, что сила однажды такое учинит, что Сону не сможет пользоваться ею вообще? Что, если он лишится её до конца из-за командующего? Отныне это становится самым большим его страхом. Сильнее, чем незнание о дышащей им в затылок войне. На пока ещё мирной земле Сону должен выдержать и не поддаваться на то необъяснимое, что тянет его к этому человеку с чудовищной силой. Маленькой белой лисице страшно упустить контроль, и он не сумеет отказаться от собственной выгоды — сам должен сделать всё, чтобы, сопротивляясь до конца и не размягчаясь, показать командующему свою независимость, негибкость и настойчивость. Что бы там сила ни решала вместо него. — Я не могу принять этот букет. — Почему? — Я волновался, что они погибнут, поэтому ничего здесь не трогал. Не стоит лишний раз заставлять меня переживать, — тяжело вздыхает Ким, сам чувствуя укол совести в связи со своим отказом; на самом деле, часть его не желала озвучивать «нет». — Цветы в твоей комнате тоже не вянут, — но командующий говорит только это. — Разве ты ещё не заметил? И правда. За это время они должны были умереть не только от касаний Сону, но и попросту из-за количества дней, проведённых на подоконнике, — так ещё и под солнцем; покои Сону с самой яркой стороны. — Но я думал, что растения в Анахане — редкость, и что они на вес золота… — пытается он использовать последнюю отговорку. Растения правда на вес золота, однако брюнет не стал бы рассказывать Киму о том, что подарить ему даже настоящие было бы не жаль. Просто было бы не здорово видеть, как Сону расстраивается, снова и снова находя себя причиной смерти чего-то живого. Он ведь говорил, что хочет быть обычным мальчиком, от чьих касаний не умирает всё подряд, — вот Пак и обеспечит ему такую иллюзию. Сомнительно, что Хисын, из раза в раз даривший ему новые букеты, которые увядали так же быстро, как предыдущие, когда-либо об этом задумывался. Подарить те, которые не завянут — что стоя в стеклянной вазе, что будучи собраны в смертоносных тисках. Их ладони соприкасаются, когда Сону, поборов волнение, протягивает руку и касается к букету — но скорее, чем не вянущие под его касаниям цветам, осязает пальцы командира своими. Чувствует тепло и холод одновременно — и все от его кожи; даже через тоненькие бинты. — Цветы не настоящие, — объясняет брюнет, — в пустыне мало что выживает, поэтому почти каждый анаханец учится складывать бумажные смалу, делая их донельзя реалистичными, или же создавать ненастоящие любым другим способом. Нам нужны те, что простоят значительно дольше и без воды. Поэтому тебе нечем на них действовать — они изначально не были живыми, поэтому убивать в них нечего. Сону, может быть, никогда не станет обычным человеком, как о том мечтает. Но Пак его об этом не просит. Наверное, когда обоим вашим старым мечтам не суждено сбыться, приходит время придумать одну новую.

***

«— О чём ты говоришь? У нас во дворце нет никаких библиотекарей-старцев». Может быть, сбежавший из дворца лекарь так шутил? Чонвон, вернувшийся из каньона Инанна, поднимается на последний этаж, чтобы посетить библиотеку, которой, по словам пропавшего Ким Сону — толком-то и нет. Что это ещё за призрачное помещение? Точнее, книги там, конечно же, стоят, но никто за ними не ухаживает: всё в пыли и покрыто патиной до лучших времён, пока Ли Хисын не возьмётся за исполнение данных перед коронацией обещаний и не перенесёт её в более крупный корпус. Хотя Ян уверен, что не столь давно видел библиотеку светлой и очень даже оживлённо активной, он не может избавиться от лёгкого дискомфорта, пока шагает по ступенькам. Может, предчувствие? Скорее это напоминает чувство некой обманутости — он столько всего рассказал старцу, а тот не доверил ему свой главный секрет в ответ? В случае, если этот секрет у него действительно есть, то Вон хочет знать, как он звучит, конкретнее. В конце концов парень — жрец, но не тот, кто способен видеть призраков. И никогда таким не был. Кто тогда такой тот старик, которого матиец готов поклясться, что видел, причём не один раз, и кто всё это время столько ему рассказал? Правильнее было изначально задаться вопросом: как он мог знать настолько много, будучи просто человеком?.. «Если внутри библиотеки нет посетителей — это же не значит, что там не будет и ответственного за книги?» — думает Чонвон, пока делает шаги значительно шире своих привычных, перепрыгивая через ступеньки и чуть ли не спотыкаясь, пока поднимается до самого высокого этажа, но не сдаётся, даже когда почти падает. — Вы пришли, чтобы помочь мне? — чуть ли не выкрикивая так, будто врывается в собственный дом — с порога задаёт Вон вопрос в пустоту ещё прежде, чем встречается с кем-то глазами. Неясно, присутствует ли здесь кто-то вообще, и если Вона навещала галлюцинация прежде, вернётся ли она сейчас, но он оказывается прав, будучи целиком и полностью уверен: — Помочь с чем? — что ему ответят, причём по-честному: — Разрушить Ёнин? Нет, я помогаю тебе, дитя, чтобы Боги были спокойны. Раб замирает в центре библиотеки с полной сомнений физиономией — приставляет ногу к ноге, и запоздало видит владельца голоса, который заворачивает из-за покрытого слоем пыли, которую Ян никогда прежде не замечал, стеллажа книг. И правда, почему ни разу за всё прошедшее время он не обращал внимания на то, что библиотека больше напоминает собой склеп? Может быть потому, что прежде она такой никогда не выглядела? Если так подумать, то что это за призраки такие, которые распивают чаи с мёдом, на который у Вона даже на расстоянии сильная аллергия, и едят печенье из овса? — Почему?.. — Меня попросили, — как и всегда ни то с полуулыбкой, ни то с полуиздёвкой поглядывает на него старик. Но на этот раз во взгляде появляется ещё и лёгкий осадок от гордости: к настоящему моменту Вон сделал куда больше, чем библиотекарь ожидал, что его хватит. Он не только поражён, но ещё и горд за юное сердце. Вон по-настояшему легендарен, чего бы ни говорил про то, что «любой, чью страну вырубили до остатка, поступил бы так на моём месте». Потому что — нет. Далеко не каждый был бы способен на такой длинный путь: у кого-то бы стоптались ноги и они бы свалились от боли, чьи-то глаза выели бы вместо змей слёзы, а кто-то просто задохнулся бы от горя. Вон же — всё ещё здесь. Сколько бы испытаний ни выпадало на его плечи, он был рождён для чего-то великого, вот самая его большая трагедия и выразилась в том, что это самое великое пришло за ним само. За много лет своего существования библиотекарь особо не видел столь целеустремлённых людей, кого-то с настолько горящими целью и стремлением её достичь зрачками. Кого-то столь маленького, но в то же время невероятно большого душой. — Кто? — доискивается раб до мужчины, готовый, схватив за грудки, а то и за шею, выжать старца, как фрукт для свежего сока, лишь бы достучаться до правды, и не посмотреть на его возраст. — Кто вас просил помогать мне?! — Тысячи мёртвых душ, которые верили в то, что их морское чудовище дойдёт до суши, — с довольством отвечает ему старик, по-прежнему что-то упорно скрывая; от каждого его нового ответа появляется только больше вопросов. Вон, чувствуя, как округляются его глаза и напрягаются плечи, быстро берёт свои реакции в узду, возвращая себя контроль, но всё-таки выпаливает на придыхании, сам не понимая, как столь просто пришёл к этому выводу: — Вы не человек!.. Сильное, однако, заявление. — Кто же тогда? — Я пока ещё не знаю, — а вот это уже послабее. Библиотекарь, забавляясь предсказуемой детской реакцией с виду серьёзного молодого человека, сам лишь по-юношески усмехается, окончательно заставляя Вона плавать в вопросе о его настоящем возрасте. Но дело в том, что вряд ли его цифры пойдут на убывание. То и дело раб ожидает, что лицо старика перед его глазами поплывёт, как плачущая свеча, и на его месте окажется что-то другое — истинная личина, а не то, что натянули сверху, как мешок из кожи на статую. Но перед ним мужчина предстаёт прежним. Хотя какой он мужчина, коли не человек? Скорее он — сущность с разными ликами. Может, ещё и женщиной способен обернуться? Вон уже не знает, где иллюзия, а где правда. — Похоже, не все дворцовые легенды врут, — бросает к ногами юноши непрозрачный намёк библиотекарь. Тот ли это горный дух, о котором шло так много молвы? — Вы ответите на мой вопрос конкретно, или нет?! — сгорает в нетерпении Ян. — Что ж, — хмыкает старец, — сомневаюсь. Здорово, что ты провёл так много времени за размышлениями обо мне, но на твоём месте я бы занимался другим. — Чем же? — косится на библиотекаря слуга, чувствуя, что тот зазря пытается отвлечь внимание со своей персоны; хотя разницы нет, учитывая, что он всё равно ничего не расскажет рабу — конкретно из того, что Чонвону нужно позарез. — Будь осторожен, вот, что я пытаюсь тебе сказать. — С людьми? — хмуря свои тигриные брови (потому как изогнуты настолько сильно, что остаются последним элементом, придающим его хрупкой внешности мужества), Чонвон пытается держать себя в руках. Не понимая, на кого злится больше — на свою неосмотрительность или, всё же, на скрытность библиотекаря? Почему он не понял раньше? А сейчас вовсе позволяет себя дразнить, но не старику, а какому-то призраку. — Я и так осторожничаю до пределов. — Не с людьми, а с чувствами к ним. Чонвон вскидывает левую бровь, едва ли принимая такую издёвку. — Что вы имеете в виду? — Смотри, не влюбись. Вот, что, — чуть грубеет в тембре старик, так и продолжив стоять перед Чонвоном, как один из столбов — отмечая, что: — Тебе это сильно помешает. Морское чудовище и «влюбиться»? Он, наверное, смеётся над жалким человечишкой. Впервые начинает казаться, что, если протянуть руку к библиотекарю, а то и обе, чтобы начать трясти его, как грушу, выбивая информацию — кожа Чонвона просто пройдёт сквозь, так и не коснувшись чужой. Но забавно, что это существо, по сути, способно касаться к самому Чонвону, когда ему этого захочется: старик же был тем, кто уволок Яна на рассвете, когда ему угрожала опасность перед походом Сона в пустыню. — В кого: в командующего?! — почему-то сразу в голову приходит только полководец Ёнина, а не тот же дикарь, которого Вон пленил в пещере скорее морально, чем физически (Нишимура мог бы уйти, но не стал бы делать этого, пока знал, что Чонвон продолжит к нему приходить), и на сомнительный кивок старца: — Да это невозможно! Вон искренне не верит, потому что отдать своё сердце кому-то, кто хуже самих варваров… Будет одним из самых больших проигрышей в историю Матии, а Чонвон теперь один действует от её имени, за всех разом: не имеет права опозорить свою страну чувствами к вражескому полководцу. Да, пускай подложится под него рано или поздно — это всё меры ради основной цели, и жертва тела по вынуждающим его идти на уступки обстоятельствам, это просто необходимость, которую можно понять, но. Чувства — это другое. Это та территория, на которую не просто невозможно, а попросту нельзя заходить. Им нет оправдания. — Было невозможно, — не протестует мужчина, потирая свою длинную бороду, — поначалу. Но разве ты не узнал его получше теперь? — Узнал, но это не меняет того факта, что… — Обида никуда не уйдёт, — вздыхает мужчина, — злость тоже. Как и ненависть. Я не отрицаю. Но это не значит, что другие, противовесные чувства, не смогут сосуществовать вместе с ними — в этом вся трагедия. Влюблённость вот отлично уживается даже с желанием убить — она, пожалуй, самое живучее из того, что суждено испытать человеку в жизни. — С чего вы взяли? — Может поверить, что за время моего существования, — почему-то упорно избегает мужчина слова «жизнь», — я повидал достаточно примеров. — Сотня лет — не так уж и много. — О, мой дорогой, я жил гораздо больше сотни. Чонвон нервно сглатывает. — И что теперь? Действительно. — Всё циклично и повторяемо, — стоит на своём библиотекарь. — Вы, люди, в глубине души все одинаковые. Что великие войны, моряки, полководцы, рядовые; что овдовевшие жёны, что рабы и слуги, что бордельные шлюхи; что короли и королевы; что яйца выеденного не стоящие невольники в алмазных шахтах, что работники мельниц… Все вы одинаково жаждете рук, что будут гладить вас с нежностью, все желаете перевесе тепла в груди, когда вокруг стужа. Все нуждаетесь в словах, которые пообещают вам лучшее будущее — сильнее, чем в самом будущем. Все хотите иметь место, в которое можно будет возвращаться. Все желаете одного и того же. То, за что можно умереть, но в итоге только из-за того же и продолжаете жить. Смотрит ли он на людей свысока? Чонвону неважно, потому что он сам, человеком являясь — не причисляет себя к людям со всеми их простыми земными потребностями. Вон вышел из воды и вернётся в воду. Он здесь застрял, как потерянная душа — лишь затем, чтобы выполнить свой долг и вернуться назад. Домой. У него есть дар. У него есть преимущество. У него есть хитрость. Да как он может быть таким же, как остальные ему подобные? — То есть вы пытаетесь сказать, что я, сам того не желая, пойду по когда-то виденному вами сценарию? — никак не может принять парень столь простую правду. — Так может получиться, — пожимает плечами мужчина, — с весьма высокой вероятностью. Старик видел воинов вражеских держав, которые предавали свою страну ради любви друг к другу. Видел, как веками люди были готовы скорее умереть вместе, чем продолжать жить порознь. Как жестокость в убийстве перебивалась ещё большей жестокостью в нежности взгляда. Как мужчины жили с мужчинами. Как повстанцы брали в заложники целые церкви, но вместо того, чтобы их сжигать — любились со священниками. Как забывали о клятвах, данных в армии, и умирали под клинками своих же соратников, отдавая жизнь за любимых с другого поля и ранга. Как шли на казнь, зная, что не предадут возлюбленных. Как ради друг друга двигались на верную погибель, лишь бы быть вместе, и, держась за руки, тонули в торфяных болотах. Как без устали искали цветущий госари — лишь затем, чтобы загадать у него самое простое из существовавших желаний: «позволь нам любить друг друга вечно». Он видел, как та самая держава, что существовала на вулкане до момента прихода ёнинцев, погибла в лаве — в обнимку со своими любимыми. И как будущая единой, река разделилась надвое, когда кому-то всё-таки удалось найти папоротник и, сорвав его, загадать желание. Сам библиотекарь никогда никаких цветов не срывал. Он жил гораздо дольше, чем существовали легенды о госари. — Потому что все люди одинаковые. Вон прикусывает губу, впервые теряя над собой самообладние с той стороны, что начинает злиться — до такой степени, чтобы противостоять в открытую, а не просто промолчать, оставшись при своём. Как будто на этот раз «промолчать» значит ещё и проиграть, а мальчишка вступает в спор с дальним родственником, который пытается научить его, глупого юнца, жизни, и предостеречь — пока сам парень убеждает его и себя в том, что с ним всё будет по-другому. Именно, — всё будет по-другому. Больше всего на свете Вон боится пойти по стопам отца и сдаться перед чем-то по-настоящему великим в угоду какому-то чувству, которое, может, пройдёт быстрее, чем триумф от победы; потому что триумф останется с тобой навсегда, хоть не дольше, чем чувство поражения, за которое ты себя не простишь. Поэтому он не желает слушать от библиотекаря всякие нравоучения и предсказания из серии «от судьбы не убежишь». Вон убежит. — Я ни за что не влюблюсь в него, потому что не умею любить. — Влюбишься, и ещё как. Любви не учатся, знаешь ли, а ты всё ещё человек — твоё счастье и вместе с тем несчастье в том, что это умение заложено в тебе по рождению. Не существует тех, кто не умеет любить. Вон мог бы сказать, что всё это бред, но, наверное, больше всего напрягает тот факт, что библиотекарь говорит это, будучи мудрым и как правило не ошибаясь. Все предыдущие разы он попадал в самое яблочко, подсказывая и предостерегая по делу, даже спас его. Раб не хочет думать о том, что и в последних словах он прав. Но разве хорошие люди не могут совершать плохие вещи, как Чонвон? Разве плохие люди не могут совершать хорошие, как Сон? Разве мудрые люди не могут говорить глупости, как библиотекарь? Разве равнодушные люди не могут чувствовать? Вот и Вону проще считать, что старик заигрался на старости лет, наблюдая за чужой драмой, вот и ошибся. — Такого не будет. — Ну-ну. — Мне это не грозит!.. — повышает голос Чонвон, не выдерживая настойчивости кого-то кроме себя самого. — Зачем ты меня-то уговариваешь? Себя уговаривай, я же тебе это советую. Не мне решать, как строить твою судьбу — она и сама справится. Да и ты ей пока что только помогаешь… Всё сойдётся к одному, если не возьмёшь себя в руки, а ситуацию под контроль. Я всего лишь советую. — Он мой враг, и я готов на всё, чтобы сделать его несчастным! — готов раб доказывать с пеной у рта. — Спасти тебя сможет только равнодушие, которого тебе не хватает, но к командующему равнодушным тебе не быть уже никогда. Не пылающая ненависть в помощь — в ней-то проблема. — Почему?! — кости на чонвоновых руках почти что дрожат, когда ладони сжимаются в кулаки. — На месте пустоты порой не возникает ничего, но ты — не пуст. С самого начала своего путешествия и попадания в Ёнин тебя разрывает неистовый гнев, жажда мести. Они по-своему сильны. Но от ненависти до любви один шаг: достаточно только того, чтобы в твоей груди жило что-то сильное, и тогда ничего не будет стоить этому чувству переметнуться на сторону несуразного. Такого, как та же любовь — к тому, что любви по твоему мнению не заслуживает. Это просто слова и моё тебе предупреждение, такое же, как и все предыдущие. Как бы ни был в себе уверен, будь осторожен не только с людьми, но и с самим собой, Вон. Или мне лучше называть тебя Чонвон, раз на то пошло дело, и он сам дал тебе имя?

***

После окончания волнений во дворце, походов к каньону и обратно, всё несколько устаканивается — муть с взбалтанной воды постепенно оседает, и, как обманчиво кажется, наступает период покоя. Очередное ли затишье перед чем-то страшным? Чонвон понятия не имеет, но продолжает оглядываться, ходя по дворцу. В этих коридорах нет ничего странного, скорее они сдаются ещё более спокойными, чем были до. Но то, что смущает раба больше всего, это понимаение: он уже очень давно не видел Ынчэ. Как минимум последние несколько дней — во время переворота была их последняя встреча, когда она сказала, что ей нужно отлучиться, но так и не вернулась. Это явно не то, чем следует озадачиваться в его-то условиях и занятости поистине важными вещами, но, как бы ни отгонял от себя эту мысль, подобно назойливой мухе, почему-то Вон переживает за неё. А потому постоянно вспоминает. Как мог бы о собственной сестре. Он даже не сможет ни у кого спросить, не сумеет поднять тему, потому как продолжает оставаться немым в глазах прочих служанок, а они как-то и не спешат разговаривать о давно не появлявшейся на глазах коллеге, будучи излишне молчаливыми, какими не были никогда прежде. Складывается ощущение, что за последнее время, а конкретно после переворота — все рабы во дворце стали немыми, а не только десяток. Может, на то повлияли убийства нескольких из них — вражеские силы не жалели всех тех, кто попадался им на глаза, но девушки точно были уверены, кого из подруг уже не было в живых. Их тела собирали на этажах, но среди них точно не было Ынчэ. Вон помнит, потому что сам всюду её искал. В отличие от девушки, чья судьба неизвестна и заставляет уповать на лучшее, кое-кому повезло гораздо больше. Параллельно с тем, как Вон блуждает по этажам словно в надежде найти пропавшую служанку, где-то в обновлённой комнате другой мужчина рассматривает своё отражение в зеркале, снова и снова трогая новые, дорогие серёжки в ушах; здесь это символ статуса, который у него несомненно поднялся за последние дни. Они блестят, как тысячи драгоценных камней, пускай в каждой только по-одному. Так блестит и его будущее. Хан — главный победитель всего, что случилось во дворце на данный момент. Он слыхал о том, что сегодня — специально выделенный на публичные наказания день: те, кого Пак Сон не прибил после своего выздоровления, остались в живых, но их судьбе не позавидуешь. Ёнин не просто резко оказался объявлен империей, но и внёс несколько новых законов с приходом Хисына к власти — после переворота многие из них укрепил разьярённый командующий. Сегодняшним вечером на дворцовой площади случится многое из того, чего боялись неугодные, и не умереть мгновенно станет их худшей ошибкой. Хисын обещает, что оставит жизнь тем, кто не погибнет от увечий, но выжить в процессе наказания вряд ли сумеют все. Там уже остаётся пенять на себя и уповать на свою судьбу. Хану приятно думать о том, что, пока кто-то страдает, он находится впервые в полной безопасности и комфорте — хотя раньше всё было наоборот. Отныне он заслуженно наслаждается богатствами от повышения и главным — отсутствием Сону. Что за потрясающее чувство. Глаза с маниакальным блеском бегают от одной драгоценности к следующей, которыми полнятся его новые покои — здесь гораздо просторнее и светлее, чем в том полуподвальном помещении. Пахнет свежей выпечкой, а его наряды наконец на уровне «главного лекаря» всея дворца. Да и всей страны в том числе, ибо как минимум королю Ли известно о том, кто вылечил его командира — понятное дело, что речь не о немом рабе, а о том, кто подтасовал карты. Сейчас на грани умалишённой радости улыбающемуся своему отражению Хану совсем не до мыслей о том, что рано или поздно с тварью придётся расплачиваться.

От библиотеки Вон не уходит далеко — лишь спускается на нижние этажи, чтобы обнаружить на месте опустевшего сада кое-что, чего, как он помнит, там прежде не было. Место кажется новым, похоже, не только Вону, потому что в округе нет ни души, зато территория полностью заполнена рощей. Раб застывает перед кучей грядок с цветами и молодыми деревьями, чередующимися с более зрелыми и плодовитыми, наедине с самим собой, и сходу может сказать, что это — яблоки. Появился ли этот сад за одну ночь? И откуда? Точнее, с чьего позволения? Разве такой же не сгорел в нижнем Ёнине недавно? Раб, почему-то не чувствующий, что ему надо менять направление, подходит поближе к самому слабенькому на фоне остальных деревьев, чтобы к нему прикоснуться, и под его руками суховатое деревце тут же расцветает, словно живое ластится и тянется ближе к пальцам раба, как подсолнухи к солнцу. Зелёный становится ещё зеленее, а почки отпускают цветы, как могли бы ранней весной, которой сейчас не время, зато в присутствии Вона — время для цветения царствует всегда. Чонвону не приходится долго гадать, рассматривая сквозь ветки густых деревьев знакомый силуэт, потому что командующий Пак, облачённый в военные одеяния, ждёт его в этом саду уже долго. Сейчас он выглядит гораздо здоровее, чем прежде — его лицо больше не зелёного оттенка, а на краях шеи нет краснеющих пятен. Линия челюсти, как и прежде, явно выделяется вместе с впалыми скулами, а прищуренные глаза кажутся острее любых лезвий. Чонвон узнаёт его, но в то же время нет. Потому что на дне его зрачков поселяется какое-то спокойствие, которого Вон никогда прежде там не видел. На этот раз оно заживает там вместе с огнём. Чувствует ли Пак себя гораздо устойчивее, чем раньше? И связано ли это с его новым постом, либо же с… Выздоровлением? — Тебе нравится? — улыбается он, протягивая ладонь, в которой держит алеющее яблоко, когда приставляет сапог к сапогу рядом с плетёными из сухого сена тапочками слуги. — Как давно у нас во дворце есть яблочный сад? — не может не спросить раб, часто-часто моргая, пока пытается сопоставить: неужели Пак умеет не только говорить и раздавать обещания, но ещё и выполнять их, подобно угрозам? «Скажи мне, чего ты хочешь, и ради тебя я хоть посажу целый яблочный сад, хоть завоюю целое государство. Я могу это сделать. Я могу всё» Чонвон, позировавший ему в момент заново поднявшегося разговора о благодарности Сона своей музе, не воспринял те слова всерьёз, но теперь понимает. Со всем сказанным следует быть осторожнее, потому как Пак это непременно исполнит. А точно ли осторожничать — правильный ответ в этом вопросе? — Я посадил его для тебя. Всё-таки ты по-настоящему любишь яблоки, — делает вывод командующий, ещё раньше заметивший то, как из всех фруктов Вон принимает только их. Данное сейчас он тоже берёт без лишних возражений и тут же его надкусывает; словно больше не боится Сона и придуманного риска быть им отравленным. Чонвон больше не боится — его, но не себя самого. За что спасибо библиотекарю, пошатнувшему веру в «неверие человечеству». Старик предупреждал, словно зрел в будущее. Чонвон по-прежнему не хочет думать, что он мог быть прав. — Для этого нужно было садить целый яблочный сад? — И я посажу ещё. Если захочешь. Чонвон и представить себе не может, что спустя тысячи лет его продолжат дразнить любителем яблок, обзывая «яблочным рюком», что это протянется так далеко, взяв своё начало где-то здесь. Что в будущем он и не вспомнит о том, как когда-то в честь него подле главного дворца страны посадили целый яблочный сад. Как это сделал командующий Ёнина. — Могу ли я здесь так спокойно говорить? — переживает раб, оглядываясь, пока продолжает жевать, впервые показывая себя расслабленным и даже немного милым. Сам Чонвон вряд ли представляет, как он выглядит в глазах любуюшегося им Сона, зато командир отлично подмечает, как заметно увеличиваются некогда впалые щёки, когда наполняются кусками яблок. Как после любимого лакомства розовеют чонвоновы губы и щёки, и как в целом слуга выглядит чуть более мягко, а не так, как было раньше — угловато. Полководец рассматривает каждую мелочь, внимая его чертам и пытаясь понять, какие изменения с ними произошли, но забывает о том, что главные случились в первую очередь с ним самим. Сон как заново родился после полноценного исцеления, снова почувствовал мир, когда болезнь его отпустила, но крепко сжали ладони Чонвона. Вону придётся снова пробивать уши, потому что оба отверстия затянулись, когда он снял серёжки при старшем. — Разумеется. — А если нас кто-то услышит?.. — пожалуй — главное, о чём он беспокоится; или только делает вид, чтобы скрыть другие причины своего волнения. Вона всё ещё разрывает в разные стороны, но полководцу он явно идёт навстречу, точно зная, что в его случае это поможет добиться своей цели. Сначала мальчишка отшутился с яблочным садом — затем, чтобы его целиком получить. А в будущем… Может ли в будущем Вон попросить завоевать для себя целую… — Тогда будет иметь дело со мной. Или ты правда считаешь, что я сумею оставить во дворце хотя бы одного человека, который способен навредить тебе? Чонвон тихо и понимающе кивает. Впрочем, это — именно то, чего он добивался. — Ваша история, командующий, — сам удивляется от того, что говорит искренне, возвращаясь к их последнему диалогу, — сильно тронула меня. Вступление в брак с Суха было скорее вынужденным — сложно сказать, что между ними была романтическая любовь: скорее это больше напоминало собой старых друзей детства, которые привыкли друг к другу и согласились не искать чего-то большего и волнующего. Заменили смирением и спокойствием сердечные волнения и страсть. Тем не менее какое-то время своей жизни, Сон, зная, какое решение принимает — осознанно собирался быть верным ей в супружеской жизни. Раз уж вступил в брак, понимал, что оглядываться будет глупо. — Но я всё равно хотел жить. Просто иначе.

— Теперь эту историю будешь знать только ты. Как и меня настоящего. Это не даёт Вону покоя, вот и решает найти какую-нибудь лазейку, которая могла бы связать их до состояния неотрывных. Как если бы красную нить не привязали к пальцу, а вшили в кожу цыганской иглой, — да так, что и не вытащишь. Повязали бы бантиками на рёберной дуге, проткнув кости. — Но меня по-прежнему беспокоит то, что о тебе я не знаю почти ничего. Я хотел бы знать, откуда ты, — и, завидев то, как начинает мяться Вон, пока гуляет с ним по широкому саду, ёнинец обещает не спешить. — Не всё, конечно, сразу. Но однажды я хочу услышать твоё полное имя. Как прошло твоё детство и годы отрочества, о чём ты мечтал и мечтаешь до сих пор. Обещаю, что даже если не всё — исполню многое, — Сон протягивает руку, чтобы ощутить чужую кожу, запутавшуюся в попытках спрятаться, в широких рукавах. И, преодолевая ткань, нащупывает чонвонову ладонь, чтобы обхватить её своею. Раб раньше не обращал внимания, но руки полководца значительно больше его собственных. И мысленный ответ о том, что мечтает убить его своими голыми, окончательно выводит Вона из строя, когда на всё прежнее и обьяснимое наслаивается совсем не подходящее к известной ему реальности прикосновение. Не должно было оно оказаться таким ласковым. — Хочу знать буквально всё о тебе. Кто и что ты, — не звучит в подозрительности, а стоило бы звучать именно так, когда Сон мягко улыбается, глядя на Вона как-то выжидающе, только вот непонятно, перед чем, раз он говорит с виду успокаивающее: — Но всё в порядке. У нас с тобой впереди достаточно времени, чтобы узнаться медленно. Чонвон может понять, откуда такие резкие изменения — они тоже появляются не на пустом месте. Пак всегда ожидал переворота или другой подлости со стороны дворовой знати. Он был в напряжении и ожидании подставы, видел угрозу во всём, вот и стремился обидеть первым, как малый ребёнок. А после того, как Чонвон оказался единственным и последним, кто помог ему в непростой ситуации… Нестранно, что Сон, раз быстро учится, переменил свой и без того бывший расположенным взгляд в очевидно расположенный. Чонвон ни за что не поверит в слова библиотекаря о том, что однажды его стальное сердце сдастся перед командующим Паком, но чисто из интереса Вон, едва ли то осознавая, пытается разглядеть полководца не с той очевидной стороны, с которой привык видеть. А, словно играясь сам с собой в странную игру — чисто ради того, чтобы убедиться, что ничего ему грозить не может — пытается представить, за что этого человека можно было бы полюбить. Как бы его надо было увидеть для этого, разглядев что-то помимо кровавого тирана — если, вдруг, такое внутри него есть. Как бы на него смотрели любящие глаза, а не те, что отсчитывают дни, чтобы убить? Матийцу всегда казалось, что цветы растут не для того, чтобы их срывали. Сдавалось, что куда лучше оставлять их цвести на месте, чтобы вместо того, как тащить в свою комнату и ставить в вазу — самому снова и снова приходить к ним, любоваться, не трогая и не вредя. Однако в Ёнине, похоже, цветов и без того достаточно, раз их можно вырывать из земли направо и налево. Вот Сон, схватив одну из цветущих роз голой ладонью — словно всё это время проходки по яблочному саду искал самую красивую в закромах — предсказуемо режется, но затем лишь осторожно отрывает её шипы. Вон смотрит на это с лёгким ощущением ужаса, словно эта роза — он и есть. И ему отрывают все иголки, обезоруживая. Как это делает полководец Ёнина. Хочется попросить остановиться и не мучить цветок, в миг увидев в нём самого себя, но Чонвон стопорится, когда его уже ему протягивают, почищенный от иголок, пока вся ладонь Пака, некогда за них обхватившая — окрашивается в кровь. Вону Розе отрывают шипы против её желания, но всё, что остаётся в голове раба напоследок — она всё равно успевает причинить Паку боль. Хотя бы маленькое, но страдание. Оставить след на его коже в ответ, даже несмотря на то, что измучанной свой путь закончила именно она. Даже если это небольшие кровоточащие ссадинки на оливковой коже, стоившие ей всех своих шипов… Она смогла. А значит и Вон сможет, что бы Пак с ним ни сделал. Он нервно сглатывает, принимая цветок из рук полководца Сона, и позволяет их рукам соприкоснуться. Они останавливаются в самом центре кольца из яблочной рощи, пока та становится ещё гуще и живее от присутствия Вона — густые листья удобно закрывают их от возможных посторонних наблюдаетелей, и это место словно становится идеальным для того, чтобы уединиться. И раскрыть друг перед другом все свои секреты, пускай Чонвон не расскроет главного. Замечая, как на присутствие слуги реагируют растения кругом, и как неподдельно смело он способен смотреть в глаза Пака, на кончике языка командующего то и дело вертится вопрос: «что насчёт твоей силы?», потому что для Сона это теперь не секрет. А об увиденном мало что понятно. — Мне с самого начала было интересно, — но он не станет спрашивать об этом сегодня, вот и задаёт совершенно другой вопрос — первый в списке его удовлетворённого любопытства. — Ты всегда был просто Воном? Без каких-либо фамилий или слогов? — Да, просто Воном. У нас не так серьёзно относились к этому. — В Ёнине с семьей ты теряешь даже имя, а потому она столь важна. Для тебя же лучше иметь полностью живых родственников, если хочешь уважения, поддержки и высоких постов. Поэтому чем длиннее, тем лучше.

«Имя — это роскошь, которую вселенная может позволить не всем, ведь не всегда наши близкие будут рядом с нами; имя по тому же принципу. Философия этого обычая заключается в том, что наша семья — часть нас, и с её потерей мы теряем частичку себя, и потому вместе с тем даже собственное имя».

Он говорил это, толком не задумываясь о том, что у Чонвона ничего из этого перечня нет. Но ведь теперь у него есть командующий Ёнина — он и заменит поддержку, которую мальчишке не окажут другие живые люди. — В краях, откуда я родом, считается, что чем больше у тебя мёртвых родственников — тем ты сильнее, — в таком случае Чонвон должен быть непобедим — за ним мертвы все. — А потому и имена у них короткие — зато свои. — Поэтому ты — просто Вон? — Да. Но вместе с вами — Ян Чонвон. Все эти мудрости, конечно же, по своему хороши, вот только Вон — реальный человек, столкнувшийся с их последствиями, и смотреть на все под призмой понимающего реальность вещей у него не получится уже никогда. Потому что он от них пострадавший. Так на кой черт пытаться убедить его в том, что Вселенная не жестока и не несправедлива? Книги мыслят однобоко, не занимая ничью сторону, но. Роза, даже лившись своих шипов, способна причинить хотя бы маленькую крупицу боли. Это главное. — Разве я не должен ответить услугой на услугу? — с надеждой на новую зацепку, которую использует, словно пытается спасти себя, сделав полководца зависимым, молвит матиец. На самом деле, сейчас ему страшно не меньше, чем было раньше: контроль над самим собой вот-вот ускользнёт из рук, ему вырвут все иголки. Но даже если так — власть получится сохранить над Соном. Власть над собой будет уменьшаться в той же мере, в которой будет расти над командующим Ёнина, а мальчишке этого достаточно. Именно так, раздав всем имени — всё получится, потому что такого для Сона не сделает больше ни один из живущих в мире людей. — Вы подарили мне имя, посадили ради меня яблочные сады. Значит и я должен сделать кое-что для вас, — пока Вон произносит это, глаза Сона заметно округляются, брови чуть плывут вверх, потому что в своей жизни он явно не ожидал, что такое случится: — В моем имени был всего один слог, как и в вашем. Значит, будет справедливо сделать ещё один моими устами. Не желаете стать Чоном, как и я? — Чоном?.. — Пак Чонсоном. И это ставит крупную точку на линии невозврата. Вон поднимает глаза специально и смотрит уверенно, когда повторно проговаривает придуманное им имя — для командующего. Зрачки горят со старыми обещаниями, в которых смешались ещё и новые — Сона всегда поражала эта смелость и тяга к чему-то высокому в отражении чужого лика. От самого осознания… В данный момент этот жалкий раб — лишь червяк, который требует положить себя на место, отнести за дорогу, по которой ходят, и ещё извиниться, что чуть по нему не протаптались. А червяку не остается ничего, кроме как отстаивать себя, не желая оказать раздавленным военными сапогами Пака. Настоящее зло в этом всём — лишь Чонвон. И от этого по-своему больно. — С сегодняшнего дня вы — Пак Чонсон. — По рукам, Чонвон-а, — согласно кивает мужчина, как никогда мягко улыбаясь ему, пускай едва ли натягивает уголки губ повыше — он не привык к более широким жестам, когда улыбка не превращена в оскал или насмешку. Искренность для него звучит по-новому и едва ли заметно приоткрывается, как дверь, на раскрытые которой требуется время. Вот, с непривычки, соновы губы, не знавшие о настоящем чувстве радости — и рвутся по швам, не готовые к такому развороту сердечных ритмов. — У вас всегда сухие губы, повелитель, — замечает Чонвон. — От температуры ли?.. Учитывая, что Пак теперь полностью здоров — вряд ли. И Ян это знает. Спрашивает лишь потому, что считает это правильным: напомнить Паку о том, чьими заслугами он здоров. — Что ты собираешься с этим делать? — но полководец спрашивает только это, словно сводит всё к одному. У Вона что-то всё громыхает в груди, как сгусток пытавшегося свернуться в клубок перед спячкой животного — всё время переворачивается и крутится, елозя. Так ощущается предвкушение того, чего не ждал никогда в жизни. Протягивается от солнечного сплетения к глотке, завладевает телом почти целиком. Но в этот момент, почему-то, остаётся только отсчитывать секунды до. — Держать свои влажными и быть всегда рядом с вами, — взяв себя и свои эмоции, больше идущие от переживаний тела, под контроль лишь отчасти, Вон не упускает свой шанс. После этих слов ничего не играет Чонсону припятствием для того, чтобы, обхватив талию, притянуть раба к себе — накрыть его губы в поцелуе, чуть нагнувшись, чтобы сравнять их рост; он словно совершенно не переживает, что их кто-то может увидеть. Да, пусть все знают о том, кому этот раб принадлежит. Пусть все видят, к кому в этом замке нельзя прикасаться: и если хотя бы один волос упадёт с его головы, единственным днём с серией публичных казней ничего не закончится. Сон вырежет всех и каждого, если они причинят боль этому мальчику. И Вону, пускай душа стремится отстраниться — телом удается податься навстречу, разделяя всё то, что он испытывает. Младший, борясь с дрожью от нахлынувшей на него волны жара, судорожно сгребает в пальцах ткань накидки командующего, сжимая те до покраснения, потому как иначе не может выразить то сопротивление противоположных сил, что скапливаются в его теле и грозятся то разорвать. Что-то движет целовать его так же сильно, как оттолкнуть. И в эти короткие мгновения иступлённого трения губ об губы, от которого горит и всё остальное тело, Вон не думает о Нишимуре, который целовал его с похожим напором — собственничеством, на которое у него не было оснований — не думает о своей павшей стране, не думает о пропавшей Ынчэ, сбежавшем Сону, носителе похожей силы, и обнаглевшем лекаре Хане. Он не думает о том, что будет дальше, словно существует только этот момент. Он думает лишь о том, что чувства, какими бы они ни были, медленно уничтожат его изнутри, как уничтожили ту самую розу с её защитой — она, должно быть, показалась командующему чем-то смешным. И даже если её шипы смогли нанести увечья, прямо сейчас те самые раны, бывшие на ладонях Чонсона напоминаниями о борьбе цветка, поспешно заживают. Стоит только коснуться к похожему на кошку мальчишке. Поцелуй углубляется, и Чонвон не пытается сопротивляться, когда давление заставляет его ноги подкоситься. Очертания расплываются, когда такие же цвет сминают его, не рискуя прикусывать, и рука с талии никуда не девается, прижимая всё тело раба к себе крепче, когда уже казалось, что быть ближе просто некуда. Единственное препятствие между ними теперь — тонкий слой одежды, который вряд ли показался Паку достаточно причиной на «почему нельзя». Ян сдерживает своё обещание и полностью покрывает потрескавшиеся в сухости уста Чонсона своими влажными. Снова нащупывает касаниями ту самую трещинку в центре его нижней губы, которую успел запомнить ещё в прошлый раз. Рабу не верится, что однажды предстоит выучить все особенности его тела. Ещё больше не верится, что всё в его грудине пылает, как будто Вон целует кого-то любимого. Как будто кто-то любимый целует его. Но командующий не может быть любимым, так почему?.. Никогда ещё прежде он не замечал, что из всех чувств в нём зиждится таковое. Чонвон и Сону существуют по-отдельности, но раб готов поклясться, что силы жизни и смерти сидят и в его теле. Целуя Пака, он начинает понимать, о чем говорил библиотекарь. Ненависть, обида, гнев и прочее из темного спектра не противоречит существованию других чувств. Чонвону не будет достаточно сохранить их в своем теле на уровне мышечной памяти. И вот, что по-настоящему страшно. — В ближайшие дни мы не сможем с тобой увидеться, Чонвон-а, — разымкая поцелуй, Пак чуть отстраняется, но не выдерживает большого расстояния, продолжая держать Вона подле себя, нежно обнятым за талию, — поэтому я решил оставить этот сад перед своим уходом. — Вы собираетесь покинуть Ёнин? Пак медленно кивает, поглаживая по щеке большим пальцем, пока смотрит младшему в глаза — неотрывно. Наверняка он многое в себе сдерживает, не желая спешить, да ещё и перед важным походом — вернуться с него победителем получится куда проще, если в своей голове полководец будет держать мысль, что здесь его ждёт самое желанное. Он сполна отпустит себя, как только вернётся издалека героем, тем более после того, как снова получил имя — даже если по таковому его будет величать один только Чонвон. Для него он теперь будет Чонсоном. На его безмолвный кивок Вон умудряется спросить только: — Куда вы держите путь? Чонсон улыбается более обнадёживающе, произнося только короткое: — На Анахан. Чонвон мечтал покончить с обеими державами, а его мечты не могут остаться только мечтами.