exitium et creatio : в разрушении, как в создании
5 июля 2024 г., 11:56
Всю дорогу до этого места они проделывают в тишине.
Попросили бы заново проложить маршрут на карте и поставить точку — Сону бы никогда бы в жизни не сумел разобраться. Как в столь одинаковых с виду краях вообще можно что-либо отличить, сориентироваться? Лекарю непонятно, но вот варвары справляются с задачей безумно быстро, проводя строй через холмы охры с медленно нагревающимся песком.
Над головой изо всех палит солнце, пока Сону пытается привыкнуть к чужестранной ткани, защищающей его голову и лицо, но то и дело посматривает на горизонт, который отчего-то выглядит, как будущее скопление гроз.
Поэтому, почувствовав странную тревожность, он обращается к Ану, сохраняющему молчание, первым:
— В пустыне бывает дождь?
— Это песчаная буря.
Есть шанс, что она дойдёт до них, есть шанс, что нет, но одно ясно точно — бою быть, какие бы обстоятельства ни водили хороводы вокруг. Столб песка движется на Анахан (и не только он), но местным жителям не привыкать к испытаниям погодой: увидев его еще вдалеке, они просто позакрывают все окна с дверьми и залягут на дно. Главное, что солдаты в открытой пустыне так же подкованы специальной одеждой, защищающей дыхательные пути, и прочими навыками, чего не скажешь о ёнинцах. Дождь дождём, и такие сражения бывали — под грозовым небом, в слякоти, грязи и скользкости, но, в отличие от шаткой почвы, где своё играет везение, довольно сложно продолжать бой в облаке из песка.
Пак может только предполагать, сколько времени у них остаётся до столкновения с бурей. Надо же — ёнинцы выбрали не то место и время.
Ким чувствует, как за его спиной вздымается грудь Ана, обтянутая слоем чуть более прочным, чем его привычная одежда — ткань намного эластичнее доспехов, но Сону задаётся вопросом, может ли она вообще защитить от вражеского меча. Ана играет в бессмертного, или же у него превосходный навык самозащиты?
Сону сидит перед ним на лошади и может буквально почувствовать чужое дыхание своими лопатками — в солнечном сплетении всё переворачивается, как могла бы мебель ходить ходуном в безупречных покоях, но лекарь до сих пор однобоко объясняет себе это тем, что его укачивает на военном коне. И всё вовсе не потому, что Пак близко — не отклоняет корпус сильно назад, вынужденный держать за поводья и в то же время следить за тем, что бы Ким не слетел на скаку. Сону, едва ли контролирующему свою напряжённую гримасу, страшно даже представить, как всё то же самое выглядело, когда он валялся бескостной массой без сознания — по пути в Анахан, пока его похищали.
Но как лекарь снова оказался в пустыне и куда держит путь?
ранее.
Солдаты запрягают коней, выводя из стойла.
Все повсеместно, включая Ана, сменяют свои мирские одежды на сплошной чёрный — военную форму. И пока выстроенные в линию, готовые к отбытию воины покрывают свои лица защищающим от песка материалом, лик одного Пака остаётся отлично видным Сону. Подготовивший, но не успевший спрятаться за тёмной полупрозрачной тканью, он, спрыгнув с коня, подходит к лекарю, что искал старшего с тех пор, как его привели на площадь перед воротами, ни о чём толком не рассказав; мало кто в этой странной стране варваров и убийц говорил на всеобщем.
За воротами — выезд из столицы и бесконечные дюны песков.
Подошедший поближе командующий, завёв руки за спину, чуть наклоняет корпус, чтобы их с Сону глаза оказались на одном уровне. Чернильный встречается с более светлым, и ещё какое-то время бегает из стороны в сторону, как рассыпанный тёмный жемчуг — очи полководца по-прежнему сияют, когда смотрят на Сону, но лекарь не списывает это ни на что иное, как на блеск солнца, а не свой собственный.
На удивление пленник не отшатывается, а принимает взгляд, как вызов, стоя на месте неподвижно и с ровной спиной; пускай его чуть потряхивает от такого повышенного внимания мужчины, который прежде не спешил нарушать ничьи границы.
А сейчас его взгляд вот так странно скользит на кимовы губы.
— Что вы делаете?
— Рассчитываю длину верёвки.
Значит не на губы, а просто на рот.
— Для… Чего?.. — боится спросить Сону, фоном наблюдая за тем, как воины командира заканчивают прочие подготовления перед тем, как куда-то отправиться — и никто из них не предупреждает пленника о том, что ему придётся поехать с ними. На самом деле, проблема только в языке и некой природной отстраненности варваров — они не шибко разговорчивые малые. Точнее, крупные. Точнее… Понятно, Сону сейчас вообще не соображает, по крайней мере, пока командующий вводит его в полный ступор своими двусмысленными фразами.
А затем и вовсе не озвучивает:
— Сам сделаешь, или тебе помочь?
— Почему это звучит, как угроза? — если уж Ана хочет ввести Сону в состояние растерянности, то он ответит брюнету той же монетой.
— Ты не так понял, — неловко чешет затылок полководец, как будто искренне не имел ничего такого в виду. — Это не угроза, а дружеское предложение.
Признаться, в своей анаханской военной форме он выглядит как угодно, но уж точно не дружелюбно, так что насчёт того, угроза ли его невнятное «или тебе помочь?», или шутка — у Кима есть парочку сомнений.
— И если я от него откажусь, то часть с предложением останется, а часть с «дружеское» пропадёт? — Сону непонимающе ведёт бровью, повторяя за недопонявшим его каламбур (потому что сказан на всеобщем) анаханцем, чья мимика намного живее, чем ему казалось прежде, пока не догадывается без дополнительных объяснений.
Ждать ответа долго не приходится.
— Это самая чистая, которую я нашёл, — поводит ладонью воин, указывая на кусок верёвки, которую всё это время держал в ладонях.
— Можно было так уж не утруждаться, — всё-таки чуть капризно косится на старшего Сону, когда понимает, что ему придётся использовать эту верёвку, как кляп, и не то чтобы забирает, а прям вырывает её из рук анаханца. Надо так надо. Сделает, как попросили. — Раз уже решили идти на такие меры, шли бы до конца…
— Я просто не хочу, чтобы командующий Ёнина с тобой разговаривал. У меня нет цели заткнуть тебе рот, — Ана кивает так, как будто Сону должен быть за это по-настоящему благодарен. — Хотя я мог бы.
Пленник, если честно, не сомневается — это-то и пугает. Ещё пугает тот факт, что слово «пленник» подразумевает под собой совсем не командующего Анахана, заточенного в эсэйской темнице, а себя самого. Как вообще так вышло, что они резко поменялись местами и статусами, а пленник у нас теперь некогда свободно гулявший, где только вздумается, Ким Сону?..
Оказывается, воины всё это время молчали о вылазке за ворота. Прям так сказать — ближе к центру пустыни.
На подходе к назначенному месту Сону, как и было обговорено, самостоятельно надевает ту самую верёвку, зажимая её меж зубами — сушит невероятно, потому как закрыть рот до конца так и не получается, а воздух и без того раскалённый, безводный. Но по обещаниям Ана зажёвывание противной верёвки не займёт много времени. Вслед за подобием затычки для рта на запястьях Кима появляются ещё и верёвки, с которым Пак помогает справиться, обматывая Сону, как моток с нитками, сам при этом не слезая с коня.
Теперь «Соль» точно выглядит, как пленник, — каким и должен являться.
— Не бойся, — шепчет анаханец почти в самое ухо, (что получается неспециально), когда чувствует, как нервно Сону вздрагивает при виде огромной армии за песочным холмом. И больше ничего не добавляет. Пак видал легионы и побольше, но для мальчишки любая численность может показаться пугающей, как для того, кто не учился обращаться с мечом и уж тем более его избегать. Разве не он — тот, кто провёл большее время своей жизни, обрабатывая ранения страдающих в закрытых палатках? Каким бы храбрящимся Сону ни был, повторяя, что он военный лекарь и не раз был на поле боя, Кима может смущать и тот факт, что впервые он оказывается не на той стороне. Потому как перед ним прорисовываются черты ёнинских воинов. Фактически — его людей, которых видит, стоя в одной линии с анаханцами. Пак понимает его волнение.
Зато сам Сону не до конца понимает, что полководец хотел этим сказать, но его шёпот чем-то напоминает обещание о том, что всё будет в порядке. И Сону, пусть пока ещё не может представить себе, как — верит ему на слово.
Ана прибывает вместе со своим войском, останавливаясь ближе к открытой части пустыни там, где вместо океанских переливаются бликами лишь волны из песка — самый большой горб скрыл за собой ёнинское войско, но ненадолго. Хисын отправил их сюда, за чужую линию границы — для галочки? Чтобы окончательно закрепить свои позиции короля, показав, что его политика будет отличаться от той, которую когда-то назначил его отец? Что ж, пусть попытается сделать что-то больше, чем просто разбрасываться угрозами.
Докажет, что не просчитался, зазря объявив свою страну империей такой же, какой все годы была великая Анаханская.
Кони фыркают, когда наездники тормозят перед оживлённой линией внезапно нарисованного на чистом холсте «фронта». В пустыне и правда нет никаких ориентиров, кроме тел почивших и все ещё живых бойцов. Интересно, как долго продлится второе? Ана Шу, во всяком случае, отдаёт приказ остановиться, чтобы вместо прямого нападения начать с разговора со второй стороной. Пускай в их обстоятельствах больше ценятся действия, а не слова, полководец Асэ не видит смысла спешить. И так успеют попереубивать друг друга.
С тем самым легендарным командующим Ёнина, с которым у него старые счёты, не виделись слишком давно.
На этот раз друг перед другом стоят не мирная делегация с примерно равным составом из пяти человек и меньше, а как минимум целое подразделение действующих войск. И никаких священников-миротворцев, способных заговорить зубы, здесь нет, значит — быть кровавой бойне. Что ж, анаханцы тоже не пальцем деланные, потому что на «встречу» шли, как на настоящую войну. Хотя, если так подумать, чем оно сейчас от неё отличается?
Полководец стороны Асэ срывает с себя чёрную маску, прятавшую лицо скорее от песка, чем от противников, пока его войско за спиной остаётся безликим. В воздухе повисает такой пронзительности тишина, что можно услышать, как путавшаяся в густых волосах ткань из них вырывается. Чонсон мигом замечает знакомое лицо с выделяющейся особенностью — россыпью родинок по всей переносице и щекам.
— Какая радость видеть вас перед собой живым, — не блещет искренностью анаханский командир, когда первый заводит разговор, остановившись прямо перед Пак Соном.
Ни одна земля двух Паков, похоже, не вынесет, а Вселенная сыграла скорее злую шутку, дав им с противником одинаковые фамилии. Ана опускает голову, зазря пытаясь скрыть улыбку — единственный из своих солдат оголяет лицо, чтобы вражеский командир мог читать на нём эмоции и понимать, что его ждёт, раньше, чем полководцу пустыни придётся это озвучивать.
— И правда, — отвечает ему с той же интонацией Чонсон, поправляя не успевшие отрасти в натуральный серый, выкрашенные в шелковицу волосы.
Однако. Командующий Сон как будто заинтересован не так в главном противнике, некогда сбежавшем пленнике их ёнинской тюрьмы, как в том, кто сидит на том же коне — перед ним, жалко пряча свой взгляд.
«Давно не виделись, Ким Сону», — проигнорировав прочие взгляды асейца, проговаривает Сон про себя, не озвучивая. Ким же улавливает его скрытые смыслы мгновенно, даже на расстоянии. Чувствует, с какой злобой, чьи корни мальчишке неизвестны, тот, кого он столько лечил и покрывал за время своей дворцовой жизни — прожигает его глазами. Пак Сон просто разъярён, это же можно прочитать даже по накалившемуся подле него воздуху, — но совсем не на Ана. Прежде врага хуже анаханского полководца для него не было, но почему же теперь кажется, что им стал… Сону? Разве лекарь успел сделать что-то не так, если и в Анахан его притащили не то чтобы не по своей воле, а вовсе не спрашивая разрешения, пусть и без насилия? Его же фактически похитили. Сону не вовремя начинает переживать о том, что Хисын и все остальные во дворце могли неправильно истолковать его исчезновение вместо того, чтобы пытаться вернуть, тоскуя, но командующий эсэйской армии произносит только:
— Когда собираетесь отдавать нашего пленника?
Сону едва ли заметно выдыхает, но Ана чувствует его облегчение — Ким явно горит желанием попасть домой, и для него по своему важно знать, что там его верно ждут. Значит, всё не так безнадёжно, как показалось секунду назад.
Хисын хочет его назад, а значит сделает всё возможное. Ведь так?
— Тогда же, когда и вы нашего, — в своём духе отвечает Чонсону анаханец.
Ёнинский командир снова переводит недовольный, чуть злобный взгляд с полководца Анахана на своего лекаря, и пускай видит во рту Сону отчётливый кляп с верёвками, натирающими уголки рта и затылок, а также вплоть до предплечья скованные цепями руки, он слышит, как интуиция подсказывает человеческим голосом: не всё здесь так просто, а анаханец, если Ким вдруг всё-таки на их стороне, мог с ними договориться и связать лекаря только для вида. Пусть же Ана Шу не убеждает, что держит его в темнице. Сону выглядит слишком хорошо для заключённого — и совсем не испуган, когда рядом с брюнетом; держится в одном с ним седле, как влитой. Может, и в постели они смотрятся так же гармонично, не напоминая собой врагов?
Стоит связи Сону с врагом стать очевидным, это будет конец. При одной мысли о том, что Ким Сону чисто теоретически, если чутье не подвело Чонсона — мог изменить своему государству с этим мужчиной, Сон готов сойти с ума, и, как и обещал, задушить его голыми руками, но для начала нужно будет убедить Хисына.
Ещё раньше — покончить с анаханским однофамильцем.
— Уведите его, — почуяв, что терпение обеих армий на исходе, Ана отдаёт приказ, позволяя своим людям забрать лекаря и увести прочь на время боёв. Как будто и тащил его сюда лишь затем, чтобы подразнить Сона, хотя прекрасно понимал, что в обмен на Сону Джэюна сюда никто тащить не станет — вряд ли Хисын планирует его вот так просто отпускать.
Поэтому, придя сюда, Пак не рассчитывал ни на что, кроме боя.
— Считаете, что можете шантажировать меня нашим же человеком?
— А вы разве делаете как-то иначе? — ловко отбивает все чонсоновы уколы брюнет.
— Я всего лишь предлагаю вам сдаться, — и это заявление вызывает на и без того бывшем серьёзным лице Ана лёгкое раздражение. — Раньше наша держава отказывалась играть в игры, — грубо выплёвывает слог за слогом ёнинец, — существовало множество сдерживавших нас факторов, — не делая акцента на своей болезни, — но теперь их уже нет. Ничто не останавливает нас перед тем, чтобы ответить вам за всё хорошее.
— Что же мы такого успели натворить? По-моему, до сих пор все наши попытки были провальными, — иронизирует анаханец, — а вы отделывались лишь лёгким испугом.
Словами не передать, как каждое его слово приближает Чонсона всё ближе к точке кипения.
— Нападением на деревню садов как минимум, пожарами, — но, пока ещё сдерживая свои эмоции, Пак кивает второму Паку спокойно. — А ответим мы местью за все те дни, что вы отбирали жизни у наших солдат.
— А то, что наши солдаты тоже погибали?
— Как вы можете жаловаться на людские потери, когда первые полезли на рожон?
— Те, кто убивает, защищая родину, ничем не лучше тех, кто убивает, нападая. Поменяйте местами одних и других, и ничего не изменится — фундаментально люди абсолютно одинаковы. Ах, хотя нет, — будто бы специально осекается Ана, качая головой в осуждении. — Так оно только если учитывать, что вы сражались честно. Но уравнивать нас больше нечему. То, что вы пользовались колдовством — здорово меняет дело. Или сотни человек, павшие от рук всего одного хрупкого мальчика — это, по вашему, честный бой? — намекает Пак на Ким Сону, после приглашения на поле боя которого умерли все люди из старого легиона.
А выжил только один Ана.
— Не заговаривайте мне зубы, — предлагает ему Чонсон, медленно поднимая голову, но по-прежнему глядит исподлобья. — Вы поплатитесь за то, что пытались претендовать на то, что принадлежит нам. Отплатив той же монетой, мы исполним ваше главное желание. В честном бою, или же, как вы говорите, колдовством. Представить себе не можете, во что обернём Анахан и что сделаем с его населением, — ухмыляется мужчина, пока его глаза остаются пустыми, — когда захватим его, сделав своим.
Стоило только Чонсону оправиться после произошедшего переворота, как он тут же ринулся на границу — вместе с малым войском пошёл на Анахан, чтобы закрепить свою военную власть в глазах той части военных, которая согласилась на его возвращение со скрипом в зубах. Стоило доказать им, что сомневаться нет смысла, а все те недовольные, что втихую жаловались на отлынивание Чонсона от военных обязанностей и редкие выходы на поле боя — должны были убедиться, что отныне Пак готов на любые меры, коли они понадобятся. Вот и вывел своих людей в пустыню, на памяти конфликта с Анаханом организовав склоку первыми.
Скулы сводит от злости.
Но скорее оттого, сколько времени Чонсон потерял за время обострения болезни, вместе с тем рискуя ещё и утратить авторитет не только лишь в глазах своей армии — но и в очах анаханского командира. С Ким Сону и его силой Ёнину, конечно же, было проще, но только потому, что на поле тогда не было Чонсона.
А сейчас он есть — и этим всё сказано.
Пак Сон снова на ногах и обещает анаханскому полководцу много чего, что будет твориться на его землях; на этот раз от имени ёнинцев. Военные изнасилования, убийства, бесчинства, за которые не накажут, потому что все они — приведены в действие на время войны, а потому не будут преследоваться законом. Отомстит за всех и сполна.
Он знает, что говорит, только вот Ану интересно… Откуда у Пак Сона взялась такая уверенность, когда Ким Сону в Анахане? Неужели у них есть ещё какое-то оружие? Или какие-то условия разительно изменились, раз мужчина пришёл сюда сам, хотя до этого всегда сдерживался от инициативы поединков?
В ответ на чужие угрозы анаханский полководец, обязанный сдержать освобождённое от тканей лицо безэмоциональным и не пылким, лишь вспоминает тоненький голосок и хорошо запомнившуюся фразу Сону, которой он однажды ошпарил анаханца, как кипятком:
— Если, — ею он и отвечает комнадиру Ёнина.
У Соля тоже есть, чему поучиться.
— Что? — переспрашивает Сон, как и когда-то Ана, с первого раза не допоняв. Сону придумал отличный ответ на что-то столько же вопиющее, когда Пак говорил ему о захвате Ёнина, сидя в темнице. А теперь, когда полководец Ёнина говорил о захвате Анахана…
— Не «когда захватим Анахан», а «если захватим», — поправляет его Ана с полной уверенностью в своей правоте.
— Что ж, — раззадориваясь, косится на однофамильца Чонсон. — Тогда посмотрим, кто из нас окажется прав.
И медленно оголяет свой меч, ослепляя мгновенным блеском.
Скрежет стали, покидающей ножны — первое, что нарушает тишину перед тем, как мир в пределах отрезка пустыни окончательно погрузится в полный хаос. Песок поднимается с первым наступлением, когда, прежде стоявшая на низком старте армия с одной и второй стороны — срывается с места под опущенные с обеих сторон флаги.
Два Пака с разных сторон Двуречья встречаются в середине пустыни, чтобы биться не на жизнь, а на смерть. Сону, которого успевают увести оттуда подальше, мог бы наблюдать за всем этим, если бы его не спрятали в палатке, никем толком не охраняемой. Жгуты на его руках, оставленные Аном, по сути не связаны так уж прочно, чтобы помешать Киму выпутаться, так что, если как следует постараться, сейчас — его шанс сбежать. Неужели Ана специально оставил Киму право выбора?.. Поэтому ли сказал не бояться, нашептывая на ухо?..
Сону с деловым видом бегает глазами по помещению, в которое успели кинуть лишь его, пару бинтов для будущих раненных и какой-то саквояж с необходимыми в пустыне вещами, — люди пустыни крайне халатно относятся к вопросам ранений, потому как считают смерть от них неотъемлемой частью поединков; особенно не горюют. Но среди всего этого мотлоха, чьё назначение понятно только самим воинам, лекарь пытается отыскать то, что ищет всегда и везде. И если раньше, покинув покои анаханца, отправляться в пешую прогулку по пустыне было сравни самоубийству, то теперь всё, что требуется от Сону — это просто пробежать между капель. Перейти к своим и остаться с ними — вернуться в Ёнин уже вместе, не рискуя умереть смертью заблудшего и потерянного среди жгучих песков. А то и вовсе в песчаной буре.
Пока все будут заняты ожесточившейся схваткой, лекарь, одетый в одежду, похожую на одеяния жителя пустыни, проскочит — никто и не обратит на него внимания.
Он мечется по палатке, ища флягу с водой, но снова что-то его останавливает, когда он всё-таки её находит, замирая и держа в руках. Должно быть, из всех существующих причин, помимо Ана, который странным образом влиял на Кима, как магнит, и страха заблудиться в пустыне — ярче всего, буквально кричащей линией выделена мысль о взгляде Пак Сона, не сулящем ничего хорошего. Сону не может сказать, что его боится, но опасается — да. Потому что не может он жить, направо и налево убивая своими ладонями всех, кто косо на него смотрит. Ёнинский командир не чужой человек — он друг Хисына, и с его доверием предстоит ещё разобраться, вернув себе уважение, каковы бы ни были причины его потери.
Пак Сон вот-вот окажется прав в своём допущении о том, что никакой Сону не пленник в Анахане, и держится там по своей воле.
Что-то подсказывает замершему перед выходом из палатки Сону, что вместо того, чтобы попытаться пробиться к своей армии, пробежав мимо мечей и луж крови — ему следует сделать всё, чтобы всеми силами её избежать. На этот раз Сону не то чтобы не хочет — он просто не может заставить себя пойти на, казалось бы, верную гибель. Не от жары, истощения и скорпионов — так от необъяснимой злости в глазах ёнинского, вроде как своего человека, командующего.
Ещё недолго помучавшись перед выходом, как когда одна нога тянет вперёд, а вторая назад — он окончательно сдаётся, решаясь залечь на дно. Возможно, он перейдёт к своим, если анаханская армия проиграет в этом сражении, и ему не будет оставаться ничего, кроме как отдаться назад — тогда судьба решит всё за него сама, и Сону скорее всего попадёт домой, но.
Ана не проиграет. Сону это не то чтобы знает. Чувствует.
Лязг стали, скрип мечей и куча крови, взмытой в воздух — ёнинского Пака встречает всё то, чего он так давно не видел и по чему неимоверно соскучился. По смертям, воплям, открытым ранам, выбитым зубам, грязи и крови, брызгающей во все стороны. Несколько капель довольно скоро появляются и на его лице, стоит только мужчине пройтись вглубь рядов. Валятся все, кто попадает под лезвия. Уже очень давно он не испытывал этого давно забытого чувства триумфа. Быть снова крепким, сильным и ловким — здоровым. Когда у тебя ничего не болит, не двоится перед глазами — и нет ничего, что может тебя ограничить. На поле боя его ничто не сдерживает.
Чонвон вернул миру утерянного монстра. Он сделал старшего невероятно сильным, каким он когда-то был, за что прославился в военном деле. Наконец-то он вернул того командующего, который может сразиться с искусным, талантливым анаханцем на одном уровне.
И больше ни за что и ни в чём ему не уступить.
Пак рубит всё, что видит, как будто бы творит это не так ради победы, как просто ради смерти — таким он не видел себя со времён Матэ. Уход в раж не заканчивается для него плохо, потому как, раззадориваясь, Чонсон только набирает обороты. Лезвие, которым он режет людей, вот-вот загорится от страсти. Меч о меч — пару заминок, подсечки. Быстрая реакция позволяет вовремя избегать вражеских тычков, пускай на периферии Чонсон видит, как под ними же гибнут солдаты его собственной армии; в потасовке ему удается оттащить некоторых от раздачи, спасти им жизнь, но за всеми в потоке не уследишь — каждый сам за себя. А сами анаханцы никогда не проседают в вопросах владения мечом, в технике.
И они тоже сегодня заберут не одну жизнь.
Полководец Анахана уворачивается и наносит смертельные удары в равной степени, уверенно пробираясь ближе к середине чужого строя, пока у него по бокам остаётся тыл из напарников — они действуют, как единый организм, разнося тычки мечами по правильным местам: не убивая сразу, а обезоруживая. Не выбивая меч, а лишая возможности им пользоваться. Целью Ана Шу наверняка является идея добраться до ёнинского командира и сразиться с ним, а не только с теми людьми, которыми он прикрывается.
Раненные срывают горло, смирившись с тем, что домой им вернуться не суждено, и бросаются на противников всем телом, проткнутые кинжалами. Всадников сбивают с коней, обезглавливая, и во всей это грязи с задымлённостью Паки едва ли различают силуэты друг друга.
Их, обоих бросивших своих коней, оказавшихся на ногах — друг к другу будто примагничивает. Они находятся из толпы, из тысячи. И когда песок медленно оседает в затянувшемся лишь на несколько секунд затишье, они нападают.
Люди Ана и люди Чонсона продолжают наворачивать круги, отвлекая друг друга и оставаясь тылом своим командующим, чтобы позволить им сразиться друг с другом в кольце из тел. Так они и набрасываются, сцепляясь мечам — на полной мощности сталь ударяется о сталь первее, чем могла бы о кожу, и Пак может заметить, как в отражении глаз анаханца блестят летящие от мечей искорки. Заражающие ставками не на жизнь, а на смерть зарницы. Они расходятся, но лишь за тем, чтобы сойтись в одной точке снова. Словно они, вдвоём, выражают всю ту накопившуюся за время перерыва ненависть.
Нишимура Нишимурой, однако никто и никогда не сравнится с анаханским полководцем — что объективно, что в глазах командующего Ёнина. Ану нет равных, как и Чонсону. И вот, почему они более чем друг друга стоят. Более тысяч смертей за их спинами, но абсолютно разный подход. Что бы там Пак с Асэ себе ни рассказывал и как бы ни философствовал со своим слабым на людские страдания сердцем, результат у них с Чонсоном один. У человека, в глубине души схожего со святым — он такой же, как у воплощения зла на земле. Это ли не жестоко со стороны судьбы?
Сон соскучился по кому-то со столь хорошем техникой — не видал таких легендарных боёв, пожалуй, со времён сражения с Нишимурой.
— А вы знаете, где находится ваш правая рука? — ухмыляется ёнинец, когда, во время недолгого отхода им, с ног до головы испачканным во всевозможных жидкостях и тяжело дышащим от песка, проникающего в лёгкие, выпадает возможность поговорить о по-настоящему важном.
— Вы видели его? — не понимает, к чему клонит противник, Ана.
— О, больше, чем видел.
Но Чонсон не успевает договорить, когда последнее, что видит мир — это как два Пака в эпицентре резни замахиваются одновременно, с целью (и большим шансом) убить друг друга тот же час, но. Два тела, как и армии вокруг них — накрывает густое облако песка. Песчаная буря приходит скорее, хороня под собой всех присутствующих и целиком лишая их способности видеть хоть что-то дальше собственного носа.
Отныне в глубине песков не разглядеть даже блеска меча.
четвертовал ни в чём не виновных островитян крепко сжимал подле тазобедренных косточек — скользит к уровню пояса, чтобы осторожно оттянуть верёвку на човоновых штанах, наблюдая за реакцией матийца из-под полуопущенных ресниц.
Вон прикрывает рот рукой от новизны ощущений, пускай знает, что здесь, в округе — некому их услышать, кроме диких зверей. Издавать более откровенные звуки страшно, пусть они так и норовят вылететь изо рта, стоит только испытать это впервые, но взгляда парень так и не отводит, когда чувствует, как его ласкают, проводя по набухшим венам языком, а затем всасывают целиком. Сохраняющийся зрительный контакт при происходящем кажется за гранью извращения, но матиец не в состоянии ничего на это ответить, потому что Рики сказал напрямую, что «желает сделать ему приятно». А как именно он собирается это делать — уже не касается Чонвона.
Столь доминирующий по своей природе стоит на коленях и делает подобное — Чонвону кажется, что он во сне, потому что Нишимура явно не похож на того, кто сможет лечь под другого человека, поэтому, несмотря на то, что творится на уровне пояса Чонвона и его спущенных до колен штанин сейчас, раб понимает, что совсем скоро его ожидает с точностью противоположное. Рики готов жертвовать миром ради каких-то своих ценностей; а ещё жертвовать самим собой ради людей, которых считает своими.
Однако своё он тоже обязательно возьмёт.
Матиец продолжает не то рвано мычать, не то постанывать в собственную ладонь, борясь с противоречивым чувством стыда и наслаждения, когда его плоть посасывают, выпуская изо рта, а затем снова касаются головки кончиком языка — и всё же все звёзды сходятся: в его интересах принять подчинение головореза и позже подчиниться самому. Пропорция покажется справедливой.
Нет ничего, что могло бы послужить красным светом и велеть Яну остановиться. Нет ничего, что способно остановить головореза, пока ему не запретит сам матиец. Нишимура должен поверить Чонвону, в Чонвона, как и в то, что их связь — не односторонняя. Единственное, что для Вона остаётся странным — тот факт, что он, каким бы неправильным и даже чуть отталкивающим это ни видел, почти добирается до финала от одного прикосновения пухлых губ под правильным углом и напором. Ему действительно становится хорошо, очень хорошо, но Нишимура обрывает процесс на половине, чтобы, воспользовавшись моментом потерянной бдительности — завлечь в свои крепкие объятья.
Вон не доходит до апогея удовольствия, когда брюнет, прервавшись, поднимается с колен, снова пугая разницей в размерах их тел, потому что Чонвону с некогда опущенной головой снова приходится её задирать. А ласки переходят к поцелую, который представляет Рики гораздо более властным человеком, чем то, каким он выглядел пару секунд назад, сидя в полном подчинении — тем самым намеренно позволил Чонвону увидеть, кто он для наёмника, раз ради него тот даже опустился на колени, глядя с мольбой «позволить». Чонвон узнаёт это по зарницам, сияющим в чужих глазах — они обещают, что Нишимура грубо и бесцеремонно распалит все остывшие угли внутри чужого сердца. И морально Чонвон готовится к тому, что больно сегодня будет ему, а прелюдия, что произошла только что — отвлечение внимания и успокоение в преддверии того, что рабу придётся стерпеть в первый раз в жизни.
Жители пустыни раскрепощены в постели, но нежность - это не про них, когда внутри, подобно лаве, плещется страсть.
Что-то в груди бьётся, как бешеное. Чонвон мог бы сравнить это с той самой публичной поркой — как рабов без жалости били палками, так и что-то стучит по его рёберной раме по ту сторону, не задумываясь о том, что такого парень может не пережить. Просто не справится с таким количеством непривычных, прежде невиданных чувств.
Что-то похожее Вон ощущал, когда наёмник впервые сомкнул их губы. Что-то в сто крат сильнее он испытывает теперь, чувствуя, как наизнанку выворачиваются все органы, когда нишимуровы руки властно гуляют по телу, впервые более подробно его, столь желанное и выстраданное долгими ночами, изучая.
Руки везде, губы — ближе. Слетая со вторых губ.
Нишимура достаточно быстро переходит к шее, сползая на неё дорожкой из мелких, влажных, липких поцелуев. Вон понятия не имеет, как должен себя вести, но отходя от неопытной растерянности, ему приходится отпустить себя и доверить весь процесс природным реакциям тела, не сдерживая их в узде — вот и откидывает голову в неосознанном, инстинктивном желании дать больше доступа к чувствительному участку; отпечатки на сгибе шеи и острых от худобы плечах продолжают гореть и не напоминают ничего из того, что Ян прежде испытывал.
Потому что Ники признаётся, а Чонвон — поддаётся.
Чуть оттягивая кожу, головорез сдерживается, чтобы не оставить багровых синяков от своих зубов (хотя очень хочется, он понимает, что может подвергнуть Вона опасности — на данный момент он во владениях дворца), и за это время, направляя матийца, позволяет тому пятиться в сторону самодельного ложа. Чонвон послушно следует заданному направлению — и точно так же сгибает ноги, когда его подталкивают оказаться в горизонтальном положении, но не бросают.
Крепкие руки продолжают поддерживать за затылок и талию, укладывая на поверхность чуть более мягкую, чем трава на земле, пока Ян продолжает бороться с противоречиями: уговаривает себя продолжить, взвешивая все пункты, расплавляется под весом чужого тела, под красотой чужих мышц.
Чонвон безумно боялся, что когда-нибудь его целиком разденут — это было худшим из страхов, но в этот момент, словно сам отнимает у себя право на слово, ничего не говорит Нишимуре и никак не сопротивляется, позволяя ему делать всё, что заблагорассудится. Ян снова прикидывается немым, просто разрешая жителю пустыни решать за себя — стянуть со своего обмякшего тела слой одежды один за другим, пока Рики укладывает его на простыни. Медленно раздевая, но ни на секунду не отрывая губы от мелких участков вонового тела. И без того раньше времени полетевшие куда-то далеко штаны больше не служат препятствием, но пах и ноги почти целиком закрывает длинная рубаха, служа последней защитой, которую Вон, даже если хотел бы, больше не стремится на себе оставлять. Ему нужно быть к Рики ближе, чем он станет когда-либо к кому-либо ещё. Нишимура тянет пальцы, который оказывается слишком крупными, чтобы в один счёт справиться с пуговицами и затяжками на кафтане, поэтому Чонвон, сам не ведая, что творит — ему помогает, дрожащими от волнения пальцами растягивая шнуровку и позволяя пуговицам разойтись.
Нишимура, словно чувствуя его переживание, отвлекает ласками. Освобождает столь желанное тело от последнего тряпья, раскрывая, как какое-то угощение — медленно стягивает ткань с плеч и живота. И, удостоверившись в том, что Чонвон тоже возбуждён, только взглянув между плотно сведенных ног - снова припадает к коже, разгоняя жар по всему сущему. Ники уделяет внимание каждому оголённому участку.
Придерживая за рёбра, поцелуями спускается ниже. Оглаживает кожу языком, обводя грудь, покрывшуюся мурашками, посасывает набухшие бусинки тёмных чонвоновых сосков, доводя до исступления - влажно целует обе бусинки с причмоками, с трудом способный себя контролировать и не срываться раньше времени. Он слишком долго ждал, он слишком долго мечтал, чтобы Чонвон только ему позволил. Ведёт полосы по линии торса, переходя к низу живота. И крепко прикладывается губами, пока держит хрупкое тело в своих крупных ладонях. Чонвон, на чьё лицо не так давно падало дрожащее свечение горящего костра, делая его чуть ли не оранжевым, отворачивает голову к стенке палатки, до конца не справляясь с видом, который ему открывается — на грудь наёмника, на его крупное подтянутое тело. Прежде на него получалось не смотреть так, теперь — нет. В голове едва ли укладывается, что всё может случиться с ним. Нишимура, чтобы там Чонвон про него ни говорил, по-настоящему скульптурно красив.
Его широкие плечи, напряжённые от неудобной позы, пока он спускается с поцелуями ниже, его шея с набухшими венами и катающийся по горлу кадык, выразительные ключицы, алеющие после поцелуев с Воном и ещё сильнее набухшие губы...
У Вона никогда такого в жизни не было и, как он надеялся, не должно было случиться до самого её конца. Всё меняется слишком стремительно, когда он совсем не готов. Они почти одного возраста, но Нишимура вместе с полками помотавшийся по борделям и завоёванным городам — гораздо опытнее и умелее. Он знает, как обращаться с телом — со своим и чужим тоже, а вот Чонвон… Чонвон нет.
Мальчишка не знает, должен ли его обнять, прижав к себе, должен ли поцеловать в ответ, куда дотянется, как правильно ласкать и куда вообще деть руки, которые в настоящий момент разбросаны по подобию постели, как у жалкой тряпичной куклы, однако тело могло бы справиться и само, потому что инстинкты указывают ему верную дорогу. А ещё верную дорогу указывают ладони Нишимуры, которые подсказывают Вону расставить ноги пошире — так, чтобы наёмник мог увидеть, как вонова плоть упирается ему же в живот.
Он доминирует, позволяя Вону не предпринимать ничего, а просто чувствовать.
Каково быть любимым настоящим жителем пустыни.
— Мог бы ты, — с тяжелым дыханием шепчет Чонвон, боясь смотреть в глаза, — не смотреть на меня так?
— Как же можно на тебя не смотреть?
Вон стискивает зубы и ими же кусает щеки изнутри, стараясь не думать о том, какой нездоровый румянец покрывает его лицо, и каким одновременно бледным оно может стать в следующий миг. Его бросает из жара в холод — от желания поскорее всё решить, начав и закончив, как какой-то сон, до животной трясучки в мольбе ничего не менять. Оставить на месте. Он сдерживает эмоции, сдерживает дрожь и зажёвывает слова вместе с губами — вместе с ними подавляет и стоны, что периодически порываются выйти наружу. Каждый раз, когда Рики попадает по правильным точкам, ещё толком не коснувшись главном. Нишимура несомненно талантлив не только на поле боя, но ещё и в постели.
Сказать, что Вон не рассчитывал на то, что сближение подобного рода рано или поздно произойдёт — солгать; иначе он бы не принёс заранее украденный в медицинском корпусе флакон со специальным маслом. Как объяснил себе сам — просто затем, чтобы он здесь был.
Но что-то в его глубине продолжает страдать, не желая таких перемен. Всё, чего Чонвон хотел — это остаться прежним. Но разве то было возможно в мире, который уже никогда не будет таким, каким Вон его знал? Придётся меняться вместе с ним. Чтобы выжить и зайти как можно дальше. Слова библиотекаря о том, что он, возможно, рано или поздно влюбится в командующего Ёнина — пугают сильнее всего, а потому всё, что делает Вон последнее время, это старается пойти им наперекор любой ценой.
Чонвон много думал о том, что, попав в Ёнин, ему не удастся сохранить свою невинность — как жрецу придётся распрощаться с самым главным, что для него существует. И каким бы тяжелым морально и физически это вынужденное решение ни казалось, Ян верит, что худшее, что он может сделать — позволить командующему стать своим первым. Мало того, что отобрал у него любимых, драгоценную страну и светлое будущее — ещё и лишит его девственности?
Нет, пусть лучше это сделает какой-нибудь дикарь из пустыни. Вон не может говорить о чувствах, потому что их у него не может быть ни к кому, но по крайней мере чонвоново тело к Нишимуре не равнодушно. Оно отзывается, без отвращения позволяет касаться к себе столь откровенно.
Ян не позволит своему первому разу произойти с кем-то кроме Нишимуры, даже если в конце концов придётся закончить с Чонсоном в одной постели. Слишком велика для командующего Ёнина будет честь стать первым во всём — достаточно и того, что забрал его первый поцелуй. На фоне того тирана правая рука анаханского полководца не выглядит плохим вариантом — по нему, по крайней мере, можно сказать, что он не стремится унизить матийца или гордится тем, что удалось сломать Вона. Скорее Нишимура сам видится просящим в этих обстоятельствах, в каждом своём движении и взгляде умоляя Чонвона позволить ему сделать это.
То, что он делает сейчас.
Брови Вона сильно искривляются, когда он чувствует, как внутрь заходит первый палец, смазанный маслом. Он проскальзывает относительно легко, но тут же пугает своей длиной — Чонвон не знает, сможет ли принять что-то больше. Однако Рики, добавляя второй и третий, двигается, растягивая себе место на будущее и задавая темп, к которому ещё предстоит привыкнуть.
И Вон соглашается на всё, что дарит ему судьба, борясь с ощущением страха, с которым ничего не может поделать, и какой-никакой, но неправильностью происходящего. Он крепко жмурится — глаза закрываются, и веки давят на них до появления белых точек, мишуры перед глазами. Лицо морщится в уродливой, болезненной гримасе само по себе, когда Вон задерживает дыхание: привычная пустота потихоньку сменяется на наполненность — более не пальцами. Головка проталкивается в кольцо мышц, заставляя, скуля от боли, сжаться всем телом — от волос, вставших дыбом, и вплоть до кончиков пальцев на ногах. На руках же пальцы Чонвона скорее сломаются. Слишком много, слишком тесно. Ладони наёмника переходят к талии, чтобы крепко её, дрожащую, держать, продолжая входить глубже и глубже.
Ну вот и всё.
Чонвон теперь точно больше не жрец. И никогда снова им не станет.
- Чонвон-а, - разрезает застывший воздух.
- М... М-м? - со скрипом в голосе, в полустоне отзывается на своё имя матиец, так и не будучи в состоянии открыть глаза, стерпев это всё.
- Не напрягай тело так сильно, - Нишимура оглаживает его бока, проходится мягким касанием по рёбрам, когда не надолго замирает, пока ещё не двигаясь, но накрывая огромной тёплой ладонью чонвонов живот. В этой заминке Ян может ощутить, как, войдя до упора, соприкасаются их бёдра. И слабо приоткрыть глаза. - Дыши.
Послушно выдыхая, казалось бы, с лёгким облегчением.
Вон больше никогда не станет жрецом. Но Нишимура будет относиться к нему, как к святому, который никогда не потеряет свой святости. Он позволяет Чонвону привыкнуть, заботливо сдувая спадавшие на его глаза пряди волос, и целует в лоб, стараясь отвлечь от неприятных ощущений. Чонвон ощущает внутри себя пульсацию - наёмника наверняка разрывает от нетерпения, но он сокровенно ждёт. И когда, как чувствует, достигает предела длины — нагибается ближе к Вону, от которого прежде находился на расстоянии. И, крепко держа его за обе руки, начинает медленно двигаться. Чонвон снова крепко закрывает глаза, зажерживая дыхание и скукоживаясь, крепко прикусывая собственные губы от мучения - режущее чувство тесноты возвращается. Но он не попросит Рики остановиться, чтобы дождаться момента привыкания - Вон должен довести это до конца, раз уже начали.
Парень под разгоряченным телом всё ещё не знает, куда должен деться, когда они настолько близко, а потому не находит места лучше, чем мелкий перекат — носом утыкается в кожу на изгибе нишимуровой шеи, чтобы переждать колкость там, и снова изо всех сил жмурится.
Больно с непривычки.
Очень больно.
Перед глазами проносятся тысячи эпизодов из храмов, улыбки сестёр — разноцветный песок и украшения, которые не плетут больше ни в одной из существующих стран мира. Тысячи ракушек и прибитых к берегу водорослей. То прошлое, к которому Чонвон уже никогда не вернётся. Он жмурится не только от физической боли, как и слеза, прокладывающая дорожку по его щеке — возникает не лишь от одной неё. Вон прижимает Нишимуру, вдавливающего его в поверхность ложа, только крепче к себе, хватаясь за него всем своим естеством, какой бы дискомфорт тело ни испытывало от пульсирующей плоти внутри.
Потому что он не хочет, чтобы наёмник, отстранившись, увидел его слёзы. Пусть же никогда не узнает, что Вон плачет, лёжа под ним — потому что прощается с последним, что у него осталось от прошлого себя.
Чонвон не говорил ему и не скажет, что сегодня лишился чего-то важного. Он никогда не признается, что Нишимура навсегда останется его первым мужчиной, потому что… Ему просто не нужно это знание, раз всё равно не суждено стать единственными друг для друга.
Однако он дарит Вону все те чувства, что копились в нём столько времени, двигается медленно и искусно — плавно, всем своим телом, а не только бёдрами, чтобы позволить Чонвону прочувствовать каждое касание. И как полнится некогда бывшая привычной пустота, задевая комок нервов, и как бусинки сосков скользят по таким же набухшим, и как соприкасаются два торса, и как, поджимаясь почти под самую грудь, трясутся вздрагивают при каждом новом толчке во всю длину будто бы от смущения колени. Чонвону липко и жарко, ему нечем дышать. Ему всё ещё страшно, но уже не так больно. Он пытается словить волну, цепляя за широкие плечи, как за спасение. И смотрит в натяжной потолок палатки в те жалкие минуты, когда удаётся сохранить глаза открытыми, а картинка перед ними не размыта от слез.
Он пытается смириться с тем, что так надо. Смириться с тем, что ему приятны эти касания. Потому что приятны — по ним можно прочитать все те чувства, что скрывались в наёмнике. И как Ники так быстро… По уши?
В его возрасте просто влюбиться. В его возрасте разлюбить — почти невозможно.
«Ты не нужен своему командующему» — неужели именно это сработало?
Вон успешно убедил Нишимуру в том, что командующий его страны его не ищет, раз не возвращается. Перетянул на свою сторону через соблазнение телом. Чонвон та ещё язва. Чонвон никогда не будет счастлив, как могли бы быть обычные люди, да и необычные тоже, но он — самая большая проблема для любой правящей власти, пускай никто никогда на него не подумает.
И этого уже достаточно.
Имя, которое рабу дал Чонсон.
Рики запускает руки под спину, чуть приподнимая, чтобы можно было, так и не отрываясь — полноценно обнять. И пусть ласковость — это не про него, потому как Нишимура просто сделан не из того теста, Чонвон может почувствовать, как он пытается показать свою любовь в полной мере; чтобы Чонвон точно о ней, не озвученной, услышал.
Сколько у Нишимуры было до него? Чонвон уверен, что много — слишком уж уверенно наёмник укладывает на свежие, чистые простыни, слишком уж своенравно прикусывает чувствительную кожу на шее и прижимает себе ближе, гуляя руками по чужому телу, когда Вон, изгибаясь, не в состоянии сдержать звуков, хрипит ему на ухо, крепко прикусывая губу.
Чтобы быть хорошим, опытным любовником — нужно перелюбить много тел, но сейчас это абсолютно неважно. Важен лишь тот уровень привязанности, который уже возник — как и старание позволить ему стать ещё сильнее. Вон пойдёт на это осознанно, сделав настолько серьёзный вклад в настоящий момент, чтобы потом, когда наступит самый ответственный, поворотный…
Пожинать плоды привязанности Нишимуры. Потому что теперь, добившись его тела спустя такое количество времени и общих воспоминаний, наёмник окажется уверен, что быть порознь им больше не суждено. Он его больше никогда и ни за что не отпустит, какое бы силы ни пытались Вона у него забрать.
Чонвон чувствует себя немного лишним на этом празднике жизни — в Ники слишком много искренности, а вот матиец… Как бы ни хотел подарить ему того же — не сможет.
Нишимура обхватывает его плоть, продолжая толчки, и ноги, разведённые в разные стороны, подрагивают, пока поясница прогибается до упора, так и оставаясь в крепких руках наёмника. Кожа снова встречает кожу, но другого оттенка. Чонвон не выдерживает, когда, стиснутый в крепких объятиях, принимает толчок под правильным углом, сопровождаемый сжимающей плоть ладонью, — и кончает, изливаясь на своей и его живот. Мышцы сокращаются, поясница дёргается, как в агонии. Невероятно яркое чувство Вон испытывает впервые в своей жизни (и оно гораздо ярче, чем после момента, когда прикасался к себе сам под одеялом), наконец-то понимая, от чего предостерегали мудрецы.
От него легко стать зависимым.
- Ты такой потрясающий...
Нишимура снова смыкает их губы, ловя в них стон и отдавая собственный, и, когда усиливает давление, входя до предела, вдавливая так, что в простынях Чонвон мог бы утонуть, задохнувшись — забирает устами неконтролируемый вскрик Вона, разносящийся и по собственному горлу, но тем самым его приглушая. Приятно ощущать, как в судоргах наслаждения потряхивает: от смешавшегося с двух тел, блестящего на них в свете огня пота, казалось бы, липким становится даже воздух. Дрожь в воновых коленях уже не унять.
Может быть, Чонвону просто льстит, что за него готов на всё человек, вырезавший столько душ. Что за него Нишимура мог бы расшибиться в лепёшку. Что теперь от него зависим. Может, это просто с остальными низменными чувствами в нём играет нечто, схожее с гордыней.
Всё-таки хорошо, что Вону удалось разделить нечто такое, как постель — с наёмником из пустыни. Нишимура с Воном похожи: у них у обоих целиком умер их народ. После падения Матэ Ян устремился в Ёнин, а после гибели кочевников Нишимура примкнул к Анахану. Всё под обстоятельствам, но донельзя сопоставимо.
За счёт ли этого Рики столь стремительно влюбился в него?
***
Чонсона, наверное, не будет несколько дней. Во дворце не намного спокойнее, чем на поле боя — все как обычно куда-то мотаются в занятости, но с недавних пор ещё и излишне полные подозрений, рабы косо смотрят даже на некогда бывших приятелей. Нет более той лёгкой атмосферы симпатии и тихой дружбы, которая царила между знакомыми Вону служанками: их всех как будто подменили, потому что с тех пор, как дворец освободили, они не разговаривают с Чонвоном, а первый он и так не сможет завести диалог. Какое-то время он думал, что дело не только в потрясшем всех придворных перевороте (пускай он и закончился лучше, чем мог в теории), как в том, что Чонвон отныне — выше по статусу. Он больше не один из них, потому как стал личным слугой Пак Сона: после коронации, как полководец и обещал, заимев официальную власть — забрал Чонвона с собой на ступеньку выше. Новые покои, новые одежды. Целый сад. У Вона теперь как будто бы есть, что терять, пускай он по-прежнему не может поверить, что в самом Ёнине есть нечто, что ему, пришедшему из ниоткуда, принадлежит. Он более не обычный бесправный раб, пускай в глазах всей знати такая же букашка, какой сюда когда-то пожаловал, по-прежнему никто. Парень оглядывается через левое плечо, ненадолго замерев в коридоре, когда слышит шорохи. Разносит свеже стираное бельё (ныне на него возлагают всё те же обязанности: готовка, стирка, уборка, но распространяются они только на покои Чонсона). Нагрузка, конечно, стала гораздо меньше, позволив заполучить желанные часы, которых всегда не хватало на сон (разумеется, что их парень потратит не на него), но Вон как и всегда мотается по этажам: от самого верхнего до нижнего, и всё время с корзиной наперевес. Пользоваться придётся теми же помещениями, в которых бывал, будучи самого низкого статуса из существующих — и ему ещё предстоит не единожды пересекаться со старыми знакомыми, рабами и слугами. Признаться, раньше он не задумывался об этом, но в отсутствии Пак Чонсона собственное присутствие здесь кажется небезопасным, особенно после повышения. Дело в том, что прежде основной проблемой Яну казался командующий, перебирающий на себя всё внимание полностью, и где бы ни был, Чонвон скорее старался избегать его, но вот, сосредоточенный на нём, он так быстро подзабыл, что есть и ещё другие люди. И множество недоброжелателей в том числе. Люди как животные — они чувствуют на себе взгляды. А у Чонвона теперь куча проблем вместе с тем фактом, что он без продыха шляется куда-то за пределы дворца. Он так и не может найти Ынчэ (которая, как он надеется, единственная не отвернулась бы от него после повышения), а лекарь Хан, пускай последнее время о нём почему-то не слышно ни слуху, ни духу, пока подзабыл о рабе. Но это совсем не значит, что во дворце нет никого другого, кто не видел его, покидающего эти стены в не положенный час. Но не ходить к Рики почти невозможно, вместе с тем же — невозможно и оставаться никем не замеченным. Ошибке всегда есть место, а вот праву на неё — нет. Ян думал о том, что однажды придёт ситуация, когда ему позарез нужна будет помощь полководца, но не рассчитывал на то, что к старшему придётся обратиться так скоро. Ещё и учитывая, что прямо сейчас прийти по первому зову слуги он не сможет. То, чего опасался Вон — случилось. А чего он опасался сильнее того, что перестанет быть равнодушным?.. В одно из таких мотаний с бельём наперевес Вон, на свою голову замерев на ступеньках нулевого этажа перед подвалом, замечает странное столпотворение рабов — по атмосфере толпы не скажешь, что они наблюдают за чем-то с восхищением. Снова кого-то изнасиловали, или… Юноша бросает корзину и, сам не понимая, куда несут его ноги — пытается протиснуться сквозь лес из людей, стремясь добраться до улицы первее, но в этот момент все вокруг стремятся в одно место. Толпа несёт Чонвона вперёд, как волна, и ему даже не приходится спрашивать, что происходит, — да он и не смог бы, оставляя за собой роль немого, пусть и не раба, но личного слуги, для всех остальных. Вовремя его выносит на табличку «место публичного наказания». Потому что сегодня — день, когда неугодных рабов будут лупить до смерти. Так ещё и обязуют других на это смотреть, чтобы было не повадно. Вон не знает, для чего ему нужно наблюдать за подобным, когда он — больше не раб и делать этого не обязан вместе с другими. У него есть возможность продолжить заниматься своими делами, но, судя по переговорам других рабов, они напротив — хотят здесь присутствовать. Потому что обязаны стать свидетелями, чтобы ничего не пропустить и точно знать, попали ли их друзья и приятели в список «наказанных за неправильное во время переворота поведение». Чонвон, походив вокруг да около, словно искал место поудобнее, чтобы особо не бросаться в глаза — замирает почти в самом углу, надеясь слиться со стенами. На него действительно никто не обращает внимания, словно не узнают в новых одеяниях. Все отныне слишком заняты тем, как начинается серия наказаний — в прямом смысле слова с «выката» связанных неугодных. Вон долго смотрит на то, как один за другим выволакивают прочно скрученные ковры, и что в них, абсолютно бесформенных, есть люди, можно понять только по торчащим у краёв копнах волос, — едва ли в них можно узнать женские и мужские растрепанные причёски. Таким образом обездвиженных, голодных и обезвоженных рабов, ещё находящийся в сознании и всё понимающих, выталкивают в поле, спрятавшееся меж построек, ногами — ударяя и не жалея ещё по пути к центру мелкой площадки. Мелкой, потому что находится на территории дворца, а Хисын решил не выносить сор из избы и не делать того же на площади среднего города. Но всё осуществлено лишь за тем, чтобы приняться безбожно лупить несчастных палками. Первая из них ударяет по ковру с размаху — тупой удар даже не расходится особо громким звуком. Никакой звонкости, никакого отзвука. Из-за уплотнений ковров не слышно криков, но Вон готов поклясться, что они есть — просто сюда не доходят. Это безумно больно, мучительно — не иначе, потому как вскоре самые плотные ткани из светлых окрашиваются разводами, по своим цветам напоминающим опавшие поздней осенью листья. А когда один из таких ковров разворачивают… Вон не зря задавался вопросом, куда столь бесследно пропала Ынчэ. Из приоткрытого тканевого кокона, с которым покончено, — пока его отметают в сторону, чтобы на смену одному провинившемуся прикатили другого, показывается до безобразного состояния изувеченное женское тело. И едва ли Чонвон способен узнать в нём хорошо себе знакомое. Король Ли говорил, что те, кого отправят на это наказание, будут прощены и продолжат работать во дворце, если выживут, но. Её, скорее всего, забили насмерть. Вон так и хочет закричать — «прекратите», но понимает, что таким образом сделает хуже только себе. Да и получится это с опозданием, потому что среди десятка наказанных он узнаёт её слишком поздно, когда всё уже заканчивается. Спутанные распущенные волосы, испачканные в крови, спадают на лицо, закрывая его в половину и хотя бы так не являя всех сломанных костей. Покорёженные запястья с тонкими надломанными пальцами, затёкшие кровью бока и переломанные ноги: за это время Чонвон, наблюдая за её мало совместимыми с жизнью травмами, успевает вспомнить все те часы бескорыстной доброты, что она ему уделила. Все те литры чаёв, которые вместе с ним выпила. Все те слова, которыми зачем-то убеждала самого Вона в том, что он замечательный человек и к нему у неё лежит душа. Все те прогулки и показанные ею маршруты, хитрости, которым она учила раба. Ынчэ всегда была добра без причины и сохранила внутри Вона слишком много той заботы, которую ей было больше не в кого вложить — а его ладони зазря показались ей самыми благодарными, чтобы можно было оставить в них что-то светлое. Как и оставить Чонвону то самое чувство вины, которое, на самом деле, никуда никогда не девалось ещё со времён сброшенного в каньон тела; избавиться от него так и не удалось, хотя Вона предупреждали, что вина ему помешает. Чонвон чувствует себя беспомощным, столь парадоксально жалея о том, что не способен помочь кому-то из Ёнина. Помощи искать в принципе больше негде — Юнджин и Чэвон, даже если удастся их найти, не сумеют ничего предпринять, а Пак Чонсон отправился в дальний поход, и весточка с просьбой до него тоже вовремя не дойдёт. К тому времени, даже если каким-то образом Чонсон передаст Вону тело Ынчэ, оно уже успеет остыть — его, скорее всего, окончательно покинут жизненные силы, а после такого вряд ли парень сумеет схватиться за них, как за ладонь надежды. Нить окончательно будет обрезана скорее, чем он успеет. Нельзя терять времени, потому что его изначально нет — тут без вариантов. Чонвону не к кому обратиться, кроме самого себя, — однако он только и может, что растерянно смотреть на свои широко раскрытые ладони, впервые ощущая, что в месте, где остаётся только исцелять, его сила бесполезна. Потому что он никак не сможет добраться до тела Ынчэ, лежащего перед толпой, и её применить. И пока он наблюдает за всем этим с глазами, которые так и не получается оставить равнодушными… В поисках хоть какого-нибудь знакомого лица поднявший голову Вон совершенно случайно его находит: натыкается на такого же зеваку — далеко не раба, но, казалось бы, и не слугу тоже. А пленника, который, почему-то, с недавних пор ходит по дворцу свободно. Анаханский священник отчего-то смотрит на Вона так, как будто может читать его насквозь, — от его взгляда всегда некомфортно. Может быть, Вон что-то себе придумывает, но он готов поклясться, что на дне зрачков Юна читается что-то вроде понимающего непонимания. Как будто он знает больше, чем должен, но сам понятия не имеет, что с этим знанием делать. И окончательно в этом допущении Вон убеждается, когда анаханец первым подходит ближе, и, остановившись рядом с ним в полуметре, едва ли слышно самому Яну шепчет, не наклоняясь: — Неужели ты… — произносит священник, так же наблюдавший за всем произошедшим, но ещё раньше ставший тихим свидетелем диалога Чонвона и Сону — с того самого балкона. — Ей не поможешь?..***
После боя на месте погибели стольких людей стоит только не осевший песок и некое ощущение трагедии. Песчаная буря нарушила весь стройный план эсэйцев, заставив тех уйти прочь раньше времени, так и не закончив бой — но с обеих сторон было достаточно потерь. Ана уверен, что, если бы всё продолжилось, финал сегодняшней битвы мог быть непредсказуем. Сону слышит, как вдалеке кричат птицы, а по сухой земле изредка перекатываются засохшие клубки выгоревшей на солнце травы. В этой области гораздо меньше песка и даже местами что-то растёт, но под ногами всё равно остаётся бесцветная почва, покрытая трещинами. Ни намёка на жизнь. Если ёнинцы привыкли отправляться на вылазки в чуждую себе пустыню лишь для того, чтобы забрать тела своих людей и затем, как следует их отпев, похоронить, то анаханцы не делают этого никогда. — Вы всегда оставляете их на месте?.. — шокированный увиденным, поднимает свои глаза на Пака лекарь, когда вместо того, чтобы отвезти Сону назад, в Анахан вместе с остальными солдатами, полководец Пак отбивается от основного строя, чтобы показать ему это место. Место, которое называют просто «полем», без лишних приставок. Почему-то ни могилой, ни памяткой прошедших боёв, ни поминальной зоной место, в котором они оказываются, не называется. Какой-то пустырь. По сути всего лишь кусок безжизненной во всех смыслах слова земли, где, как видит Сону — как попало валяется куча скелетов, на самых свежих из которых можно даже заметить сидящий стервятников, что лакомятся ещё не до конца обглоданными останками. Удивительно, но каким-то образом в этой местности на некоторых участках редкими обрывками растёт трава и даже маленькие розовые цветки. Потому ли это, что тела, некогда полные крови с водой её питают? Травой в полной мере назвать эти обрубки всё равно язык не поворачивается, да и цветы жалко малы: по сравнением с Ёнином даже «оазис» в понимает анаханцев — это та же пустыня. Пак слезает с лошади, на которой они передвигаются из точки до точки, и, обмотав вокруг руки поводья, медленно идёт с правой от неё стороны — Сону же остаётся шагать ещё правее, не надеясь сбежать на открытом участке. Ана же всё равно догонит. Но что, если, к примеру, отвлечь его, перехватить коня, и, запрыгнув наверх — ускакать прочь, оставив его самого в пустыне? «Пожалеешь, пожалеешь» — разносящимся эхом твердит сердце. «Не получится как минимум запрыгнуть на столь высокую лошадь и потом ею же самостоятельно управлять, так что да, пожалеешь» — подтверждает разум. Поэтому Сону решает расслабиться, прекратив перебирать варианты для побега. Раньше надо было думать. — Верно, — кивает ему мужчина, — мы почти никого не хороним из тех, кто погиб на поле боя. Поле — и есть могила в нашем понимании. Свободная могила. Здесь шумит ветер, но не так, как в прочих местах — здесь он собой напоминает какую-то странную песнь. Неизвестную и в то же время хорошо знакомую. Словно тихо-тихо напевают души, оставившие мёртвые тела догнивать до новых сезонов; забыв, что в пустыне они шибко не меняются с одного на другой. Ким, к счастью, не умеет общаться с призраками, чтобы сказать точно, как они себя чувствуют, лёжа здесь. Вокруг полно скелетов — ещё больше, чем показалось на первый взгляд. Значит Ана не преувеличивает, говоря о традиции оставлять всё на своих местах. Сону, будучи ребёнком, после убийства целой деревни постарался и оттащил все тела в один единственный дом, как мог бы сделать, создав братскую могилу. Это было что-то вроде неё — он делал это не специально, скорее неосознанно, по памяти предков решив, что так будет правильно, потому как в той местности хоронили всех подряд, какими бы подонками или же святыми люди не были бы при жизни. Но чтобы столь мудрый, древний народ, как асейцы, не имел культуры возвращения людей по своим домам после их гибели… Просто в голове не укладывается. — Смотри, именно это — то, что происходит с нашими людьми. То же самое, что и с ёнинцами после их смерти, — указывает Пак на всю эту область. — То же, что произойдет с умершими сегодня воинами по вине твоего народа. Сону чуть хмурится от резкости заявления, но. Это понятно. Вопрос в другом: зачем Пак привёл его сюда вместо того, чтобы отвезти обратно во дворец Анахи? Специально притащил Сону, чтобы показать ему кучку не захороненных трупов и, тыкнув пальцем, сказать, что это Ёнин виноват? — К чему это вы? — К тому, что хороним или нет — все мы страдаем от гибели ближних одинаково. Какими бы разными ни были. Мы оставляем их тела, как память о том, что случилось на наших землях. Не страшимся вида их костей, — он указывает на одного из скелетов, лежащего на спине: с этого ракурса можно разглядеть раскрошенный лоб, целый подбородок и впадины, на месте которых когда-то были глаза, — ведь она — лишь неотъемлемое доказательство того, что мы пережили и насколько велики, раз до сих пор остаёмся на своей земле. Напоминание на каждый день. А вот ёнинцы… Ёнинцы всегда пытались закрыть глаза, спрятав тела своих героев под ногами, пока живые пировали. Пускай у нас свои традиции, Соль, — прозносит то самое прозвище анаханец, — в этом — наше главное отличие. — Вместо того, чтобы хоронить людей, как следует — оставлять их гнить на земле? — Почему же сразу гнить? Дело не только в разнице традиций захоронения. Даже в случае захвата асейцы повели бы себя совсем не так, как те же матийцы, о которых Сону был наслышан — особенно об истории их ужасного падения. При захвате островитяне все разом умерли, приняв решение о коллективном самоубийстве, но анаханцы бы не поступили так никогда. Перед ними всегда стояла задача сохранить род жителей пустыни, а потому на месте бы они не остались. Стоит начать с того, что и зайти бы в свой город ни за что не позволили. Они всегда были полны гордости, и Пак ничем не отличается от рода великих самобытных воинов, из которого вышел. И пускай у них всех, как у людей — две руки, две ноги, два глаза и одинаковые пристрастия к алкоголю и вкусной пище — жители Асэ во многом перевернуты сознанием, и Сону думает, что никогда не примет их культуру до конца, даже если по каким-то причинам поймёт. — Почему вы говорите о том, что именно Ёнин виноват в смертях всех тех людей? — возвращается к предыдущему обвинению Ким. — Потому что они забрали у нас слишком много, — и в эти минуты Ану кажется, что он продолжает оборванный бурей диалог с Пак Соном. — Ёнин никогда на вас не нападал… — Сону говорит практически теми же словами, что и полководец Эсэ, но ничего страшного. — А вот вы… Мозги запудрить можно кому угодно, а Ким пока ещё ни разу не слышал версии второй стороны — вот асэец ему и расскажет. — О, не прыгать на кого-то с мечом — ещё не значит не нападать. — Как же тогда вас обидели, что вы взялись за меч первее? — говорит лекарь в масштабах целого народа. — Может быть всё из-за того, что Боги покинули Небеса? — обращается к известным самому себе легендам Сону, защищая сторону Эсэ. — Нет, — качает головой Пак, продолжая проминать редкие участки травы, на которую наступает, подошвами своих сапог, обходя трупы. — Они никогда не покидали нас, даже переместившись на землю. Данную ими силу у нас украли ёнинцы. Сделали это осознанно — с помощью шаманизма эсэйцы переманили на свою сторону основные силы. Они сделали так, — вдруг делает крупный шаг в сторону Сону полководец, из-за чего мальчишка неуверенно отшатывается, не зная полной истории со стороны варвара, — чтобы в нашей стране не было воды. Или ты думал, что всё началось с твоей магии смерти? Нет, — коротко обрывает брюнет, продолжая вести за собой вороного коня. — Они начали с главного — с истощения наших запасов, пока перетягивали одеяло природной благодетели на себя. Иначе почему, по твоему мнению, в Эсэ порог реки достиг невероятного уровня, а у нас на Асэ все воды обмельчали? — Вы имеете в виду, что засуха — это не вина одной только природы?.. — Конечно же не её — природа справедлива даже для пустыни, — хмурится анаханец. — Поэтому мы уверены, что колдовство, присутствующее сейчас в виде защиты — началось гораздо раньше и было не больше, чем хорошо прикрытым нападением. Ёнинцы первые полезли на нас. Пока они были заняты возделыванием своего драгоценного урожая, нам — не оставалось ничего, кроме создания и обучения владением оружия. В будущем мы лишь пытались вернуть своё. Конечно, у них были сильные воины, которые защищали всё добро, что имели. Но созданные защищать никогда не сравнятся с созданными нападать. Сила сохранения и перераспределения имеет разные истоки. А мы выживаем на земле, на которой никогда бы не справились твои люди. Согласно легенде, именно огромная сила, которую на себе перетянули шаманы, заставила землю взорваться — так образовалась гора с вулканом, что периодически извергался от накопленного потенциала и какое-то время там никто не мог жить. Зато потом поселилось достаточно людей, начавших называть себя ёнинцами в честь огненного суффикса. Как же у них это, интересно, могло получиться без продолжения колдовского пиршества? — А мы никогда не прибегали к магии, — клянётся Пак с такой уверенностью, будто сам присутствовал и держал свечу прошедшие шесть столетий назад, чтобы точно сказать, как там всё было на его родине. — Поэтому виновата ваша сторона. — А вы? — выпаливает ему Сону, хмурясь. — Что я? — Вы считаете, что всегда поступаете правильно и по совести, командующий? Даже если ёнинцы первыми зашли за полосу невозврата… Мало ли что делали их предки, когда отвечать за содеянное и расхлёбывать заваренную кашу остаётся несчастным потомкам, которые всё никак не могут помириться. Кто-то из рода Ли Хисына точно колдовал, а он лишь продолжает традицию — то же делают и анаханцы, продолжая жить честно и нападать на Эсэ в справедливом бою, а не прибегая к колдовским махинациям. А может им всем стоило сделать по-другому, нарушив принципы, а не пинать на судьбу? Хотя, если так подумать, Анахану некогда учиться колдовать, если все прошедшие столетия они учились искусно сражаться. Однако заданный мальчиком вопрос что-то переворачивает в Паке, и он не мог бы этого не заметить — не замечает только Сону, который задаёт его с крайне наивными глазами. Всё потому, что хочет научиться непробиваемой уверенности Ана, но не знает, на что должен опираться, чтобы стать таким же, как он. Сону мечтает о той же стойкости, но её никогда и не было. Все люди в Анахане на Асэ только и делают, что балансируют. Об этом Ана и стремится ему сказать: — Время может сделать любой твой выбор правильным, и, по правде говоря, неправильным — тоже. Поэтому никто из нас не знает, как нужно поступать. Лично я — до сих пор двигаюсь наощупь. Ни одно создание не находится без разрушения и ни одно разрушение не находится без создания — единственное, что может успокоить при виде разрушенных собственными руками городов. А как после этого Пак может ответить на вопрос из серии: «справедливы ли вы всегда» и «не жалеете ли о прошлых решениях?». — Но точно знаю, что не побоюсь ничего, если мне нужно будет защищать свой народ. — Даже если придётся разрушить другой? — не со страхом, но с сожалением глядит на анаханца Сону, подмечая кровавые разводы, так и не стёртые с его лица; с сожалением, потому что лишний раз убеждается в том, что им с Паком никогда не стать друзьями. Никогда не стать хотя бы ровными друг перед другом людьми. Его тёмные волосы и прекрасное бледное лицо в несмытой крови. И она — принадлежит павшим под его клинком ёнинским солдатам. Сону всегда представлял, как это выглядит и чувствуется, но прямо перед своими очами увидел впервые, как нежные родинки удивительным образом уживаются со следами от смерти, отчего-то всё равно не делая Ана безобразным. — Создавая, ты неосознанно разрушаешь другие вариации созданного, то, что другой мог создать, — поясняет свою позицию брюнет, даже не пытаясь стереть кровавые разводы со своих щёк — всё равно придётся идти в купальню по возвращению в Анаху и смывать с себя сегодняшний день. — Настоящий искусный воин не различает хорошего и плохого, для него спустя столько лет на поле боя — всё едино, — вздыхает мужчина. — Убийство одних существ необходимо для жизни других. А потому единственный несомненный порок — уничтожение жизни не ради жизни, а ради смерти. Только в этой форме война нарушает порядок вещей, — он опускает глаза, продолжив разглядывать труп неподалёку. — Поэтому я могу пойти на всё, что угодно, если нужно сражаться за Анахан… И… Тебе точно не стоит жалеть меня. Я полюбил военное дело больше жизни. Потому что это место — моё настоящее. Место худшего врага для каждого, кто вышел из Ёнина. Сону сильно ошибался насчёт командующего только в одном, считая, что он мягкий, раз в детстве хотел изучать звёзды. Совсем не мягкий — скорее ищущий справедливость в мире, где её, полноценной, не существует. Всё слишком быстро меняется. — А как же чувство вины? — Сону не делает этого специально, но будто бы умело давит на больные места. — Каково знать, что множество людей мертвы из-за вас? И он спрашивает это не из-за того, что хочет сделать командующему больно — а потому, что сам является причиной погибели многих невинных. Сону не контролирует силу настолько, чтобы убивать разборчиво: когда энергия выходит, в поле, полном солдат, он метёт всех подряд. Не задумываясь о том, кто они и что оставили в своих домах. — Солдаты готовы к тому, что могут умереть, когда идут на сражение, — спокойно отвечает ему Пак, останавливаясь, пока смотрит себе в ноги. Конь, стоящий рядом, тоже, словно словив настроение своего всадника, издаёт звуки и бьёт землю копытом. — Проще думать, что кому-то суждено умереть в бою — по судьбе написано. И… — полководец сам вспоминает лица воинов, которых в миг лишал жизни. —… Не убей кого-нибудь ты, это бы всё равно сделал кто-то другой. Не стоит брать всё на себя в мире, где роли меняются, а время подобно реке: те или иные изменения рано или поздно наступят. Судьба возьмет своё. Человек, которому суждено жить или умереть — может лишь слегка отклониться от своего пути, но мы не в состоянии повернуть реку вспять. Все по итогу закончим так, как должны были. — Я всё равно считаю, что я монстр, потому что убиваю. Тем более, нехотя. — Тогда я тоже. И правда… — Знаешь, почему я выжил, Соль-а? Сону поворачивает к нему голову с молчаливым «почему», совсем не ожидая услышать от командующего, который смотрит куда-то сквозь усыпанные старыми и новыми трупами поля: — Потому что мне пришлось полюбить убийства, — а затем поворачивается к нему, буравя взглядом, — как и факт существования смерти. Поэтому он не боится и Сону?.. Ким не до конца понимает, зачем Пак говорит о себе такие вещи. Пытается ли казаться страшнее в глазах мальчишки? Только не учитывает, что Сону видел людей пострашнее. Совсем уж бесчеловечных, а полководец Анахана точно таким не является. — Вы не настолько плохи, — честно говорит ему Сону. — Поэтому не нужно… — Но раз уж хочешь называться чудовищем, то мы оба чудовища. И потому понимаем друг друга. — Но я хуже тебя, — Сону наверняка мечтал услышать эти слова всю свою жизнь, но пока говорит, Ана и сам удивляется тому, что ни секунды не врёт, проговаривая: — Потому что твоя сила работает сама, существуя вне. А я убиваю самостоятельно, своими руками, делаю это осознанно. И не всегда правильно. — Вы считаете так из-за того, что случилось на Матэ? Я знаю, что вы там присутствовали. — Может, и так. Пак приводит Сону сюда специально. Сначала на поле боя, затем на то, что после него осталось, как будто забывает, что Сону работал военным лекарем и не только наслышан, но и насмотрен достаточно, чтобы понимать, о чём речь. Но никогда он ещё не видел, чтобы тела оставляли, а не сворачивали в белые ткани и забирали с собой в телеги. Их бросают на месте — тут, оставляя зарастать травой и цветами. И однажды так случится с Аном тоже, потому что он — анаханец. Его никогда не похоронят, если он умрёт. Если, как он сам говорит, ему так написано по судьбе. Он навсегда останется просто костями. Клеткой для пробивающихся сквозь растений. А это когда-нибудь обязательно случится. Потому что судьба любого воина, мелкого или великого - одинакова. Сону замолкает, пока они глядят на очередного мёртвого вояку, точнее того, что от него осталось. А Пак, почему-то не думая о том, какие это чувства вызывает в лекаре (а может, думает только об этом), честно ведает ему про то, как его сила: «…прекрасна». Подобным образом священник успокаивал Пака после Матэ. Подобным образом отец священника, астроном, успокаивал его перед вступлением на путь перемен. Вот сейчас он и может цитировать их слова: — И твоя сила тоже — палка о двух концах. Когда убиваешь кого-то, всё не заканчивается на смерти, она — не конечная точка. Отнимая чью-то жизнь, ты даешь шанс кому-то другому прийти на это место и что-то изменить. Отнимая жизнь, ты убиваешь не одного человека, но и всех тех людей, которые могли пойти от него; но в то же время ты даришь освободившееся за ним место тысяче других судьб. И как же после этого убийство может быть однобоко? - задаёт Пак вопрос куда-то в пустоту, потому что Ким в ответ на это растерянно молчит, неотрывно глядя на нечитаемое лицо брюнета. Он никогда не думал о привычном с такой стороны. - Убийство это ещё и создание по своему, - напоминает Пак, — освобождение места для нового, без которого перемен бы не произошло. Сону всё ещё не может поверить в то, что тот, кто убил столько тысяч людей — был далёк от желания идти на Матэ с мечом. «Убивая одних, ты даёшь путь для жизни другим» И, как бы прискорбно осознавать это ни было, на место Нишимуры придёт кто-то новый, как бы у Пака не болело сердце по своему приближённому. Сону после этих слов задумывается о смерти глубже — не так поверхностно и очевидно, как прежде. — Посмотри на него, — продолжает командующий, указывая Сону рукавом на лежащий поодаль труп солдата. — Посмотри на то, как он прекрасен. Мы должны уважать его в новой красоте, пускай она даже нам чужда. Знаешь, что делает его по-особенному красивым? Когда он умер, он стал прекраснее кого-либо из ныне живущих. Он — воплощение любви. Он больше никогда не сделает никому больно, больше никогда не сможет никому навредить и не изменится сам. Мир навсегда запомнит его таким, каким он был в последние секунды своей жизни. Он достиг совершенства, которое недоступно людям, когда они живы. Он никогда больше не будет никого ненавидеть и обижать, никогда не сумеет ничего своровать или кого-нибудь обмануть, подвёв надежды. Он щедро отдаст своё тело зверям или насекомым, станет удобрением для безводной земли. Будет лежать под дождём и ветром, познает песчаные бури, засуху и другие невзгоды, но ни разу не пожалуется. Сону мог бы понять анаханцев. Да, мог бы. Но по-прежнему — не принять. — Поэтому тебе тоже… — недолго брюнет выдерживает паузу, пока смотрит на то, как развевается лента на шлеме погибшего воина, — не стоит сторониться смерти, которой ты владеешь. Ты даришь людям новую форму — расчищаешь место живым. Этому Пака научил Джэха, этому же став командующим Пак научил Нишимуру. Одной философии смерти — воин не может её бояться, зная, что ему не грозит ничего, кроме той самой смерти. И сейчас, глядя на обглоданные, иссохшие на палящем солнце кости, Пак едва ли смиряется с мыслью о том, что правой руки, скорее всего, тоже больше нет. В этом можно увидеть только красоту и любовь. В этом нужно видеть только их. Даже несмотря на то, что Пак Сон не договорил, Ана догадывается, что он пытался передать ему прежде, чем их накрыла стена песка, разбросав по разным угла той непроглядности. Сону же медленно понимает, что он здесь делает. Оказывается, Ана привёл его на поле боя не для того, чтобы угрожать или пугать, а чтобы успокоить. Сону не плохой монстр. Он всего лишь налаживает другой мир. — Да и есть один способ навсегда избавиться от чувства вины. — Каким образом?.. — Хороших людей не существует, - наконец смотрит в глаза Сону Ана, — просто знай об этом и не сокрушайся, если у тебя не получится стать таковым. Будучи добрым к одному, человек может жестоко поступать по отношению к другому. Мы не однозначны, потому что мы — всего лишь люди. Почему-то всё, что Сону может сказать на это в ответ: — Но вы добры ко мне. На что Пак лишь молча отворачивается, шагая куда-то в другую сторону вместе с лошадью — как будто ему известно гораздо больше подробностей, чем мальчишке.***
Металлом ко лбу. Остриё — в обратную сторону. К ушам доносятся едва ли раздражающие клацающие звуки, но вызывают искривление на линии губ они вовсе не у парня, усаженного сидеть смирно. Ники едва ли аккуратные касания кажутся скорее освежающими, потому что по температуре ледяное покрытие легко перепутать с такими же пальцами Чонвона, которыми тот, так уж и быть, иногда смахивает подровненную чёлку. А затем опять сбрасывает все отросшие, влажные волоски на лоб, чтобы пройтись очередной якобы ровной линией и опять состричь всё к чертовой матери. Тупые ножницы (других Чонвон не нашёл, пока пытался раздобыть хоть что-то в дворцовом подвале) скрипят, когда пытаются подрезать толстые анаханские волоски, — чёлка снова валится в ноги Рики кусками. И Нишимура мог бы смотреть в пол, чувствуя, как чёрные локоны становятся короче на его голове. Наблюдая, как падают вниз, щекоча его кривые большие пальцы, но из-под пока ещё длинной, спадающей на веки части — он смотрит только на Чонвона. На то, как сосредоточенно он выглядит, когда пытается подравнять кончики не особо косо, а по-приличному. Ничего страшного, что не получается — Нишимуре не перед кем больше красоваться, а Ян же подстрижет так, как ему нравится, правда? Ещё на каньоне матиец заметил, что волосы наёмника отросли излишне, вот и пришлось схватить его, посадить на дно палатки, и. Подстричь чуть ли не под страхом смерти; с угрозы головорез разве что очарованно посмеялся. Он был готов подставиться любой частью тела, лишь бы Чонвон к нему прикоснулся. Холодный металл на этот раз касается к уровню переносицы, пока из-под передних заново намоченных в воде локонов продолжают блестеть пронзительные охотничьи глаза. Сначала Рики охотился на рыбу — теперь охотится на слугу, сбежавшего из дворца? Они, вроде бы, о таком не договаривались — никаких кошек с мышами и мишеней. Но Чонвон, пусть и может узнать этот взгляд и спрятанные в нём намёки, заменённые на послушное ожидание у моря погоды — умело их игнорирует, делая вид, что не понимает, чего жаждет наёмник. Парень нагибается, внимательно разглядывая густые анаханские волосы на предмет некрасивости (её не находит), и приглаживает всё-таки чуть неумело обтёсанные концы блестящих чёрных волос. Анаханец снова сидит перед ним полуголым, в одних только штанах. — Ну, вроде пойдёт, — двояко объявляет результаты Вон, пускай так и не может обеспечить парню зеркало. А когда уже собирается уйти, чувствует, как аккуратно к нему касается ладонь не прекращающего смотреть Нишимуры. — А как я тогда узнаю, как выглядит моя причёска? — А как ты собирался узнать? — искренне не понимает Чонвон, лениво возвращая на него взгляд. — Зеркало воровать из дворца я тебе не буду, — и на всякий случай предупреждает заранее: — Так что можешь поверить на слово — всё выглядит хорошо. — Ты можешь смотреть на меня, не моргая? — продолжает Рики, так и сидя с высоко задранной головой. — Я увижу себя в отражении твоих глаз. Чонвон его прошение нагнуться к себе скорее игнорирует. Что-то подсказывает Яну, что идея не обещает закончиться так, как ему понравится, вот он и не спешит выполнять просьбу Рики. Однако он по-прежнему чувствует главное — его не держат, но и не отпускают восвояси. Чонвону, старающемуся лишний раз не смотреть, остаётся только представлять, сверяясь с осязанием, как запястье ловят в свой капкан длинные, с грубоватыми костяшками, пальцы; наверное, нишимуровы суставы не единожды вылетали во время рукопашных битв или схваток на мелких кинжалах — в такие момент руки под особо сильной раздачей. Изящные в той же мере, в которой крупные, кривые и угловатые. Этими пальцами Рики хочет притянуть Чонвона ближе к себе. — Что будет дальше? — задаёт вопрос брюнет, что не прекращает разговаривать исключительно смыслами на дне чернильных зрачков — смотреть на Чонвона, как на первое и последнее, что готов допустить в своей жизни, как слабость. И в голосе звучит надежда, но Вон не способен предугадать, на что он уповает. — Как что? Ты вернёшься домой, — беззлобно говорит ему Ян. — Я тебя, знаешь ли, никак не держу. За окном опять ночь, поют цикады и светятся, чуть затухая время от времени, светлячки. Только они и перебивают затянувшуюся тишину — миганием и цверчанием. Спрашивает, что будет дальше? На самом деле, Чонвону нужен Нишимура — для личных целей, чтобы крутить им так, как он хочет. Но явно не здесь, — не в Ёнине. На что он вообще способен, если его запекут за решётку при первой же встрече с солдатами ёнинской армии? Да они его в лицо как преступника знают — слишком уж большая фигура в армии; не хватало только листовок с розыском, развешанных по городу — их благо, что после схватки с Пак Соном никто Рики по Ёнину и Инанну не ищет, будучи уверенными в том, что он мёртв. Но в то же время нет ничего сильнее мнимой свободы, поэтому Ян не намерен приказывать ему, что делать — по крайней мере в открытую. Ровно так же, как и играть на том, что его спас: всё должно сработать само, и Рики прибежит на любой зов Чонвона, чуть посидев в своём Анахане. Потому что там у него явно больше власти и возможностей быть полезным. Только осознанная собственным сердцем преданность сыграет свою роль — Вон не может заставить быть себе верным. Вон не может заставить себя обожать, но и запретить делать этого — тоже. Однако Рики, не зная о том, что у него на уме, может захотеть отплатить ему сам. До тех пор Ян сделает вид полной незаинтересованности. — Тогда… — отчего-то Ники, не знающему о несмелости взгляда, снова приспичивает посмотреть Чонвону в самую душу, лишь чуть сильнее задрав голову, — я заберу тебя с собой. В этом низком, хриплом голосе, несмотря на то, насколько юн его обладатель — не мелькает ни зарницы сомнения. Нишимура молвит о том, в чём уверен всецело: без Чонвона никуда теперь, похоже, не денется. Всё произошло быстрее, чем матиец ожидал, либо же так сыграли предыдущие наработки? Раб пришёл на уже готовую почву, потому что они с Рики по случайному стечению обстоятельств знались прежде, и ныне существовавшее лишь разрослось сильнее в считанные дни? Чонвону не пришлось особо стараться, может, поэтому. Он просто позволил головорезу не сдерживаться. Это и забавляет матийца, из-за чего тот, ненадолго отвернувшись, вводит головореза в состояние растерянности. Ники может видеть только то, как медленно начинают дёргаться плечи спрятавшего своё лицо мальчишки, как сразу выясняется, не от слёз — от смеха. Совсем скоро Вон поворачивается к лику брюнета снова, уложив продолжающие подрагивать (скорее от ощущения приближающегося триумфа, чем от радости) ладони на его широкие плечи. Так, чтобы наёмник мог почуствовать, но не узнать: То, что так сильно волнует нишимурово сердце — уничтожит всё остальное, что когда либо было ему дорого. — А я никуда отсюда, знаешь ли, не уйду. Победа у морского чудовища в кармане, однако. Улыбка медленно сходит с лица Вона, когда он чувствует, как медленно ладони наёмника, вместо того, чтобы, почувствовав оскорбленность, смахнуть руки раба со своих плеч — бескостной массой перетекают куда-то ближе к его телу, и постепенно начинают ощущаться где-то в области талии. Рики всё это время не оглядывается и не сводит глаз, зрительный контакт, вопреки реалиям их времени — лучшее, что у него получается. Даже могло бы закрасться сомнение: зачем человеку с таким умением нужны мечи? Он мог бы испепелять всех зрачками, как прямо сейчас пытается Чонвона. И у него, признать, даже немного это получается. Ян чувствует, как отчего-то начинает слабеть — тело странно реагирует на последний жест. Особенно, когда давление под рёбрами усиливается с подачи сжатых в той области пальцев. Рики не давит сильно и не превращает обе ладони в зубчатые капканы, но оказавшимся именно в них раб себя и чувствует, когда, нервно сглатывая, понимает, что его крепко держат за талию — мало с каким намёком можно перепутать этот. Похоже, шутки с лохматым дикарём из пустыни закончились. Что-то в лёгких накаляется, как будто туда закинули обугленных палок из костра, в эти же секунды горящего подле двоих, но древесина не перенимает полного огня — только ошпаривает чувствительную кожу, передавая сохраненный жар. Раб вовремя понимает, что наёмник от него желает получить, но в то же время не заходит дальше. Будто, выжидая реакции — ждёт ещё и положительного сигнала. Разрешения ли продолжить? Смотрящий так, вперемешку: и липко, и желанно, и страстно, и нежно, и так, словно заставляет сам себя сдерживаться, потому что «не заслужил» подобное — Рики напоминает человека, который мог бы молиться за благополучие Чонвона, даже не будучи верующим. Перепачканным с головы до пят в крови, натёкшей с меча, с которым не расставался чуть ли не с рождения — ради него Нишимура держал бы свечу, которую зажигал бы сам, огнём из своей груди, чтобы позволить задуть ветру, и просил у Небес, в которые уже давно утратил веру, процветания духам с Матэ. Как если бы тот, кто не склонял свою голову ни перед кем в целом мире, кроме командующего и короля — упал бы Вону в ноги. Чонвон чувствует что-то давно забытое, когда на него смотрит снизу вверх человек, который настолько выше него по росту и, несомненно, статусу. И дело не только во взгляде — а в том, на что Нишимура готов. По забытому чувству приходилось только тосковать, зная, что больше нигде и никогда не удастся вновь его испытать — но в эти самые мгновения, когда Ники передаёт лишь восхищение юношей, (его душой и телом, всем существом), как к чему-то далёкому, недостижимому, священному… Чонвон чувствует себя так, словно на самые короткие в жизни мгновения ему посчастливилось стать жрецом ещё один раз. Совсем ненадолго, но всё же. Это напоминание о том, кем он был — уже многого стоит. Рук с плеч Нишимуры он так и не убирает, словно не спешит принимать решение и от себя отталкивать — они не приклеиваются, но и не улетают птицами. Удаётся ли матийцу понять, сколько власти скапливается на дрожащих на нишимуровых плечах кончиках собственных пальцев? Как мало нужно для того, чтобы, поборовшись со страхом, сыграть в уверенного и непробиваемого — того, кто готов управлять всего одним человеком, но по-настоящему? Человеком, за которым пойдёт целая армия. Однако не ступит следом та самая капризная кошка. — Значит, и я останусь. Иначе почему бы в столь низком полушёпоте Нишимура говорил нечто подобное? Чонвон вовремя успевает ухватиться вниманием за небольшую царапину на оголенный груди наёмника. Наверное, она была на его теле всегда, но Вон не придавал значения, будучи отвлечён на более серьёзные и угрожающие для его жизни вещи, такие как отсутствие конечностей и открытые кровотечения: теперь же, когда Нишимура цел, может разглядеть тысячи мелких царапинок на его коже, покрывающейся мурашками (вовсе не от холода) — получше. И оттого раны видно только отчётливее. — Что это? — Шрам. — Получил на поле боя? — Получил его, когда был ещё совсем маленьким. Меня тогда впервые притащили в Анахан вместе с остальной толпой кочевников, заставив сражаться на гладиаторском ринге. Помнишь, я тебе рассказывал от начала и до конца? Потому что они не тратили эти вечера впустую. Чонвон много о нём узнал, если не вообще всё: — Помню. Вон поджимает губы, вспоминая о том, как по возвращению с каньона Рики поведал ему и о первой в жизни встрече с медведем, пытаясь оправдать свой страх, который преследовал его с малых лет, словно проклятье, от которого в итоге смог освободить лишь Чонвон. Тогда раб подумал, насколько же иронично наёмник пошёл по кругу судьбы. Ян, конечно, не сможет вырвать этот страх из его головы с корнем, создав эффект его полного отсутствия, но. Но почему бы не помочь наёмнику в малом? — Этот шрам связан с самыми худшими воспоминаниями в твоей жизни? — Не могу отрицать, — спокойно отвечает брюнет, чуть отстраняясь, однако всё ещё будто бы ждёт. Всегда только Чонвона. Вон имеет силу, которая не поможет в его цели и не выведет к ней на финишную прямую. В его условиях сила, возвращающая к жизни, никогда не покажется так же хороша, как способность Ким Сону умерщвлять, но. Это не значит, что с падением Матэ толк в применении исцеления совсем пропал — мальчишка всё ещё способен менять что-то в этом мире, пускай не всегда то получается делать через желаемое им разрушение. Чонвон, коли способен излечивать, хотел бы, чтобы подобное можно было провернуть и с человеческой душой, но, увы или к счастью, исцеление возможно только на теле — причём на чужом. Но как меньшее, что можно сделать, пускай матиец не обязан, — это стереть лишнее, даже то, что не грозит жизни. Чонвон не избавит Нишимуру от страхов и воспоминаний, но он мог бы затереть тот морок, которым наёмник был окутан с малых лет. По крайней мере избавить его от лишних напоминаний о болезненном прошлом, на которые всегда удаётся натыкаться не вовремя. Вон вытаскивает из небольшого кармана своих свободных штанов уже успевшее стать знакомым для взора Ники лезвие. И пускай, подобно реке, полной рыбы, все анаханцы и любые воины полны подозрений, состоящих из ожиданий подставы, на нож в руке Чонвона Нишимура ни разу не дёрнется. Не только потому, что знает, зачем он ему нужен — а потому, что и умереть от воновой руки было бы не так уж и плохо. Не обидно. От него кочевник готов принять всё. И грубость, и ласку. Чонвон тянет лезвие, чтобы сделать привычный надрез на своём запястье, но не успевает лезвие коснуться огрубелой кожи, как Рики накрывает его ладонь своею, произнося: — Не надо. Потому что готов принять от Вона всё, но не готов заставлять его переживать дополнительные страдания. — Почему? — повисает в воздухе. — Думаю, что мне лучше бы сохранить свои шрамы, а тебе не тратить силы зазря. — Но они напоминают тебе о прошлом. — Вот именно, — приподнимает Нишимура правый уголок своих пухлых губ, — они напоминают о прошлом. А я не то чтобы не хочу. Просто не должен забывать. Чонвон мог бы его понять, но. — Тебе суждено стать великим человеком, поэтому ты должен двигаться дальше. Ты всё равно ничего не забудешь. Поэтому тебе, Ники, не понадобятся лишние напоминания. Кровь обжигает кожу сильнее пореза. И вместе с ней как будто исчезает боль, пронесённая сквозь года и запечатанная в теле. Пусть не воспоминание, но именно она, фантомная — улетучивается, освобождая от невидимых кандалов. Вот так матиец и доводит тело Нишимуры до совершенства: он с целыми конечностями, без шрамов и нарывающих ран. Впервые за жизнь его облик становится настолько идеален, что мог бы вписаться в мало кем достижимые стандарты красоты. Вместе со всей своей молодостью и заново обретённым здоровьем. — Взамен, — кивает Чонвон, — борись до конца, когда вернёшься на поле боя. Чонвон стирает не только те шрамы, что остались с детства Нишимуры — со времён гладиаторским боёв и жизни в племени, но и со всех тех схваток, что головорез разделил с командующим Анахана. Чтобы об Ане он так же быстро забыл, когда памяти станет так угодно, а на теле уже не найдётся никаких зацепок-напоминаний. Тело всегда всё помнит, даже когда стирает голова, а Чонвон заставит его забыть. Матиец ничего не делает просто так, пусть и маскирует свои намерения за исключительным благом — теперь он сделает всё, чтобы Нишимура был привязан к нему сильнее, чем когда-либо мог быть к холодному черноволосому полководцу. Ники наблюдает за тем, как продолжает, не останавливаясь, подтекать с чонвонового запястья — он замечает, что на этот раз порез оказывается не шибко удачным. Но и не только этот, учитывая, что плохо затянувшихся ранок с тех пор, как парень серьёзно взялся за исцеление наёмника — на его мягкой коже появилось слишком много. — Запястья плохо заживают, — с сожалением твердит Ники, пусть и может говорить о даре и благосклонности Вона лишь с восхищением. — Это из-за меня? Ники благодарен ему. Но сожаления никуда не деваются. — Не успеваю восстанавливаться, — пожимает плечами слуга, будто всё в порядке, — скоро пройдёт, нужно время. Чонвону, на самом деле, нелегко. Потому что Нишимура Рики и Пак Чонсон не единственные люди, кого он исцелил за последние дни. Возвращать жизнь телу, которое не просто начало угасать, пострадав, а встретило смерть — задача не из простых. Встречаться с его сопротивлением и уговаривать, что жизнь стоит того, чтобы к ней вернуться, спустить почти все свои запасы энергии на человека, которому ты даже ничего не должен… Раб мог бы винить себя в том, что нарушает свои принципы, помогая кому-то из вражеской страны, кому-то, кто не несёт в себе ценности для его цели, кто не может принести выгоды, хоть и когда-то ему помогал. Любое действие в его понимании должно иметь смысл и расчёт на дальнее будущее, но. Ян пытается не думать и не искать себе оправданий в момент, когда нарушает главное из своих правил. Знает только, что теперь Ынчэ снова жива. С внезапно помогшим в этом вопросе священником Юном ещё предстоит разобраться по возвращению во дворец. — Ты потратил на меня слишком много сил, — но Ники может соразмерить усталость Чонвона только с тем, что раб потратил на него. — Ну и чт… — не успевает юноша, когда его перебивают уверенными: — Больше не надо, — и Нишимура, с горящими глазами обхватив его руку повторно, не встречая никакого сопротивления, осторожно подносит его запястье к своим устам, и, проговаривая: — Теперь я хочу тратить их на тебя, — касается его своими влажными, чуть отекшими от недолгого дневного сна губами. Проходится языком по коже, крепко сжимая пальцами, всасывая натёкшую кровь, испачкавшую кожу. Чонвон столбенеет, но от себя не отталкивает — прохладное прикосновение и правда успокаивает. Наёмник не брезгует кровью ни в каком виде — иступлённо стирает её языком, сначала вымывая все красные следы с запястий, а затем зализывая, посасывая рану, когда до неё добирается. Если смотреть на это со стороны - выглядит, как невероятной жгучести разврат. Это прикосновение слишком адресно, слишком лично, слишком интимно. Спрятано от любых других глаз. Направлено на всего одного человека. И чем дольше Вон на него смотрит, тем меньше ему понятно, что сейчас происходит, но. Нишимуре не может быть неприятно ничего, коли связано с Чонвоном — тянет погрузиться в него целиком и принять всё, что он даст взамен. Именно поэтому брюнет так спокойно вылизывает всю красноту с его ладоней, и ранка, казалось бы, чуть успокаивается — но язык не останавливается, и ведёт дальше, словно следуют по рекам из взбухших от усталости вен, вырисовывая тот же узор над ними, поверх кожи. Чонвон вздрагивает, но руку, почему-то, так и не отнимает — что-то мешает ему отдалиться или оттолкнуть Нишимуру, и, может, именно поэтому он уверенно продолжает. Снова ведёт языком и останавливается, чтобы сцеловать мягкую кожу — словно показывает, как мог бы сделать то же самое с воновыми губами, а может, и не только с ними. Чонвон нервно сглатывает при виде этого, и не успевает сообразить, как Рики, чуть отстраняясь, усаживается перед ним на колени, положив обе свои крупные ладони на бёдра. Большие пальцы наёмника касаются тазобедренных косточек на теле стоящего перед ним Чонвона, придавливая их по обе стороны, а затем, поднявшись чуть вверх, с кости давят так же точечно — но на более чувствительные участки. Чонвон как тот самый дворовой кот, никогда не знавший ласки, долго и упорно сопротивлявшийся, но, случайно попавший под мягкую руку — так из-под неё и не вышедший. Целиком обомлевший. Касания Нишимуры парадоксальны от одной мысли о том, скольких людей убили эти же самые руки, которые сейчас держат столь крепко, и как от воплощения жестокости они могут становиться синонимом целиком расположенной к Чонвону души. Взгляд Рики никогда не врёт. Порывы ладоней, оставляющих отпечатки, и плохо скрытый в них жар, выходящий с липкостью пота — завлекают, как в омут с головой, лишая всякой свободы воли. Низ живота Чонвона дёргается со странным, но уже знакомым позывом, и впервые Вон чувствует себя так, словно оказывается под гипнозом — владеет своим разумом, но более не телом, которое застывает, приласканное, и способно только требовать ещё, а не стремиться сбежать. Но в этом омуте чёрт совсем не Рики — здесь всё складывается так, как надо рабу. Нишимура тем временем поднимает голову, и, заглядывая Вону в глаза, будто пытаясь сыскать в них разрешение на большее, говорит: — Хочу сделать так, чтобы тебе было хорошо. — Я помогал тебе не с целью получить благодарность взамен. — Причина не только в этом. Просто… — ненадолго замолкает Ники, будто взвешивает все «за» и «против», обдумывая, стоит ли говорить вот так прямо. Его руки не дрожат, а держат так крепко, что Чонвону кажется — попытайся он сейчас вырваться, ничего не получится. Хотя в намёках Рики прозрачно то, что он, пусть и с трудом и печалью, но отпустит Чонвона, если он захочет уйти, отказав наёмнику. — Меня сильно тянет к тебе, Чонвон. С тех самых пор, как впервые увидел. — Это было заметно, — старается оставаться холодным Ян, но всё равно звучит, как зачарованный: язык заплетается, делая произношение мало внятным, перед глазами всё плывёт в пелене. В штанах тяжелеет, в собственном теле становится тесно. Ещё по тому поцелую на каньоне всё должно было стать понятно. Чонвон же на него ответил, на свою голову. Потому что захотел. И нет ничего странного в том, что на этом Рики, как молодой, а теперь ещё и здоровый мужчина с нездоровой зависимостью и потребностью в Чонвоне, — не остановится. Раб, правда, не ожидал, что всё случится так быстро — терпения Нишимуры, учитывая все его недвусмысленные взгляды, не хватило надолго. И теперь у Вона есть шанс либо согласиться, либо жалеть до конца, отказавшись, потому что подобные возможности на дороге не валяются. Вон может остаться просто попутчиком с корабля, так и не состоявшейся влюблённостью, может быть парнем, который прожил с Рики множество ночей просто бок о бок, пока находился лицом к лицу, может запомниться собеседником, с которым можно поговорить обо всём, о чем душа пожелаем, а может стать тем, с кем наёмник был телом к телу. А это даст Вону гораздо больше власти в будущем, потому что близость вызывает привыкание — особенно, когда она физическая. Заставляет вернуться к себе снова, она делает связь неразрывной. Поэтому он и не отказывается от этого поступательного напора.Рики, будучи сам по себе на полголовы выше Чонвона, сейчас смотрит на него снизу вверх, сидя на коленях и тем самым делая то, на что не пошёл бы ни один анаханец, будучи в своём уме — выражая полное подчинение тому, чей остров они все с весельем сожгли. И всё теми же руками, которыми когда-то
«Вот так вот, командующий Ана — с Пак Соном у меня свои счёты, а вот у тебя я заберу всё постепенно. Начиная с твоего самого преданного друга и продолжая другими любимыми. Ты даже не заметишь сразу, как все они окажутся на моей стороне. И только потом, в самом конце, когда ты испытаешь вкус потери — я заберу твою жизнь, чтобы, наконец, ещё и лишить шанса хоть что-то исправить и снова быть счастливым. Как ты когда-то лишил такого меня, притворившись спасителем и защитником Матии.
А потом спокойно, наконец, умру сам»
С этими мыслями Вон позволяет наёмнику полностью завладеть своим телом; по крайней мере, на эту ночь. Боль проходит быстро, когда юноше удаётся привыкнуть, а Нишимура никуда не торопится. Разум всё ещё не успевает догнать события реальности, — всё случилось. Происходит сейчас. Вон медленно смиряется, даже постанывает на ухо, отпуская себя и чувствуя приятную тяжесть чужого тела на своём, как и рельеф мышц, что трётся о его впалый живот, пока Рики прижимает к себе крепче, подтягивая расставленные тонкие ноги раба к своей талии — будто подсказывает держаться. И вместе с напором меняя наклон, делает более резкие и быстрые движения. Способ двигаться постоянно меняется, заставляя Вона скулить от сладкой истомы и одновременно с тем себя ненавидеть, потому что даже такое удовольствие ему приходится терпеть. Этот затягивающийся только крепче внизу живота узел, по которому снова и снова ударяют движениями — угрожает вот-вот развязаться. От быстрого к медленному, от плавных к резким толчкам и наоборот. От того, что на сердце существует всё тот же завязанный узел. Перед глазами появляются, казалось бы, вспышки в виде звёзд, стоит только оказаться задетыми особо чувствительным участкам. Наёмник двигается всем телом, глубоко дыша и шепча на ухо это низкое, грудно в полустоне: — Чонвон-а…» — Можно резать, можно бить, топить, уродовать, кричать и ссориться каждый день. Можно наговорить кучу обидного, и с усилием всё это можно спасти, но. Для меня нет ничего хуже измены, Вон. Это буквально единственное, чего я не смог бы простить никогда и ни за что — измену и предательство.
И это неудивительно.
Вон попадёт как минимум в один пункт».
Ох. Теперь в целые два: Чонсон, с трудом нашедший себе возлюбленного человека, когда уже не надеялся получить шанс на счастливую жизнь заново — очень боится, что ему снова будут изменять, и вот, Чонвон с уверенностью лежит под Нишимурой обнажённым, с раздвинутыми ногами. Потому что, как кажется, это — единственное, что может его спасти. Спасти от всего. Забыв о том, что странный узел покидает область паха после достижения финала, но из сердца так и не исчезает. Рики изливается следом, и, пока сам, еле дышащий от стука в сошедшем с ума сердце, ласкает дрожащего от удовольствия Чонвона, нагибаясь к нему ближе, чтобы, соприкоснувшись грудью, подарить очередной поцелуй, где-то на задворках сознания наёмник совсем мимолётно вспоминает Матэ. Он точно помнит, что, оказавшись на площади, пока всё горело, собственноручно умерщвлял девушек, которые звали друг друга Вонён и Вонхи. Так похоже на имя Вона… Хотелось бы верить, что совпадения существуют.
