ventosae molae

Тёмная комната и огонь. Древние наговоры, обращающиеся к духам за их благосклонностью. Вот, под конец действа смуглое тело командующего уже полнят тёмные рисунки из хны, которые сойдут не с водой, так с течением дней. Его личный оберег, к помощи которого придётся прибегать часто в скором времени. Все свободные от бумажной волокиты часы Хисын занят Пак Соном и обрядом, который затеял специально для него. Раз болезнь отступила по велению неведомого чуда, то всё, что остаётся — вернуть все свои ставки на самого близкого человека в стране. Пускай Хисын ничего не знает о том, как командующему удалось выкарабкаться на самом деле. «Просто Ким Сону ставил неправильный диагноз», — в это тоже не спешит верить, как бы во дворце ни полоскали кости исчезнувшего лекаря. Слухи о его пропаже разнеслись быстро, и каких только легенд не придумали. Но до последнего Ли, как коренной житель Ёнина, был больше склонен верить в то, что, когда действующее правительство было в шаге от падения из-за переворота, поставить на ноги командующего помогли духи; даже если эта помощь нашла своё место в теле старшего военного лекаря, Хана. Вот король и решил продлить шаманские церемонии с подношениями — в благодарность и просьбу о дальнейшей помощи. Меч опускают в огонь, пока дворцовые шаманы наговаривают речи на древне-ёнинском языке, мало известном кому либо из простых жителей. Хисын же держит руку на сердце, повторяя одно и то же, когда последняя татуировка с руной остаётся кляксами на оливковой коже. Пак делает шаг вперед, пока на него устремляются взгляды всех присутствующих. Чонсон, над которым сейчас проводят обряд, ничего не рассказывал ему о Чонвоне, чтобы не подвергать мальчишку опасности, и помимо рисков было много других причин. Полководец долгое время наблюдал за отношениями Хисына и Сону, и пусть их корни доподлинно были ему неясны, казалось, что так близок с пропавшим лекарем, не будь у него силы — Хисын бы не был. Во все времена королям и тем, кто метился на их место, нужно было одно. А как Ли, только добравшись до трона, может отказаться от любой помощи извне? Раз умудрился рассыпать по дороге к трону источник смерти, который помогал ему в сражениях, но тут же получил на смену источник жизни, — он ведь сделает всё возможное, чтобы выжать из него все соки. В их случае — выжать их из Чонвона. Мало ли, как можно было бы им воспользоваться, зная о чудотворной силе? И дело вовсе не в недоверии, просто Сон не уверен, что мальчишку у него не заберут, если всё вдруг станет явным; страх потерять того, кто только появился в твоей жизни, как лучик света — превыше всего. Есть вполне оправданные опасения, что Ли начнёт относиться к Чонвону, как к Сону, если вдруг о нём прознает. И пусть они звучат в голове беспочвенно, командующему не хочется думать, что король, заинтересовавшись Яном, не просто неволит его, а попытается привязать к себе по-хорошему, как когда-то сделал с Кимом. Может случиться и по-плохому, но Чонсона не устраивают никакие из возможных исходов. Так что держать ныне личного слугу подальше от внимания короля кажется самым правильным решением на данный момент. Пусть все остальные думают, что лекарь Хан настолько талантлив, и что дело вовсе не в том, как ему помог кто-то другой — командующий долго пронесёт этот секрет за закрытыми линиями пересохших губ. Потому как, пожалуй, теперь Вон - единственное исключение из вечного правила делиться с Хисыном каждом вдохом и выдохом. Они с королём не станут дальше, но нечто личное, интимное для себя одного, Чонсон сохранит. Главное, что официально война всё ещё не началась. Хисын принимает из рук мужчин в мантиях несколько обожженных огнём лезвий, и позволяет вышедшему в центр нарисованного на полу круга Чонсону выбрать одно из них. Его выбор может предсказать будущее, как предсказывает тольчанчхи жизненный путь годовалым детям, только рассказывая не о дальнейшей жизни, а судьбе всего государства — какой меч вытянет возглавляющий армию полководец, такой и будет результат приближающихся боёв. А может, и целой войны. Пусть без продыху занятый мыслями о предстоящем хаосе, Ли продолжает думать о пропавшем лекаре, даже когда смотрит на то, как наугад командующий вытаскивает самый короткий клинок, больше напоминающий собой те, которыми пользуются анаханцы вроде покойного правой руки, Нишимуры. Чонсон делает это как будто специально, чувствуя, что отныне способен «воспользоваться их же оружием» на достойном уровне, а это — уже нечто новое в построении стратегии. Хисын медленно кивает уверенности своего полководца, пока сам продолжает думать о том, с каким энтузиазмом намерен вернуть Сону несмотря ни на что — предатель он или нет. В конце концов, не чужие друг другу люди, а за последнее время это и вовсе стало делом принципа. Что Хисын, что Пак Сон теперь не смогут спать спокойно, точно зная, где находится пропажа, но не имея возможности до неё добраться, чтобы возвратить на своё прежнее место. Согласно сказанному в письме, пришедшем со стороны Анахана, взамен на Сону жители пустыни предсказуемо желают заполучить своего человека. Что ж, вряд ли они дождутся этого, потому как священник всё ещё очень нужен королю Ли, вот только… Ким Сону — тоже. Он тоже ему нужен. Благо, что вскоре у Хисына не будет необходимости учитывать пожелания вражеской стороны: они всегда играли роль пострадавших жертв, делающих упор на защиту, однако пришло время сбросить с себя овечью шкуру и взять не только своё, но и чужое. Спустя столько лет рамки морали здорово стерлись, зато попыткой пойти на Анахан Ли раз и навсегда докажет, что Ёнин — великий, а не просто везучий. Пак Сон, прицеливаясь — метает тот самый короткий кинжал, чтобы попасть в дощечку с несколькими надписями, когда ему дают сигнал. От пролетевшего на быстрой скорости лезвия, разрезающего воздух, гаснут соседние свечи с подтеками по краям — дым, разносящийся от них, заполняет помещение, а лезвие останавливается на разметке, разрывая дерево в области с надписью: «Победа» Неясно, что и как к этому приведёт, но Ёнину суждено быть впереди — наступит время, и, продолжающий двигаться по своей дороге, Хисын найдет способ забрать себе достаточно. У него на примете уже есть все необходимое для этого, и осталось лишь собрать все дары в одном месте. Соединить в этом дворце человека, носящего дар смерти, и соединить в нём же того, к кому просто неровно дышишь, даже если это вражеский священник - Ли выгрызет себе право оставить себе желанное. Вот, чего Хисын хочет, не догадываясь, что за спиной на цыпочках ходит некто, несущий в себе жизнь. Сейчас король может думать, что малого ему будет достаточно для полного счастья. Но разве существуют пределы людской жадности?

Поднос со свежими фруктами, мясные блюда, приготовленные лучшими поварами, новые роскошные покои на высоком этаже, а не на одном уровне с тараканами — потрясающий вид на ветряные мельницы с высоты, полный обзор на горы, золото и серебро, украшения и прочие безделушки, новые шелка и одежда заморских швей — всё это благодарность отнюдь не одной только Сатхи. Отныне он живёт подобно принцу, однако по-прежнему чувствует, что ему мало. Совсем уже зажрался. Хан, находящийся в другой стороне дворца, крутит в руке очередное кольцо, после чего складывает его в свой мелкий «саквояж». Там, признаться, уже нет места. Рассматривая одну из жемчужных бусин на подвеске, которую ещё не решил, куда деть, раз она не влезает, Хан хмурится, завидев, как её блеск начинает мутнеть — словно едва ли заметная тень находит своё отражение с места где-то позади. Что это может быть? Тварь намекала на то, что ей нужно набраться сил, прежде чем стать видимой. Произошло ли это уже сейчас? Хан резко оборачивается, но никого за своей спиной не находит. Стоит ему только оглянуться — перед глазами вид на полную украшений комнату, и в месте с ней… Лишь такую же пустоту. Лекарь давно завязал с травами, пожелав оставить себе только успокаивающие чаи. Избегал вина из вулканического винограда и не прибегал к другой выпивке, побоявшись, что его заторможенное состояние может стать причиной упущенных возможностей. Ему следовало всегда и везде оставаться начеку, держать ситуацию и своё состояние под контролем, чтобы, прямо как случилось во время переворота — вовремя вылезти, как какой-то жук из-под плиток, попавшись на глаза благодарным высокостоящим. Именно они наградили его, именно они могут сделать это опять. Отныне у Хана появляется больше всего шансов оказаться на настоящей вершине, а вместе с тем и сомнений из серии: а стоит ли остановиться сейчас, не выходя дальше за большим, стоит ли угомониться, отказавшись от рисков потерять то, что уже имеет? Но. — Ты думаешь, что мы на этом закончили? - слышится где-то на сей раз не из-под полы, а почти у самого уха. Хан вскрикивает, ударяя себя по правому, словно в попытке отмахнуть жутко назойливую муху или навязчиво пищащего комара, и случайно отбрасывает ожерелье — его некогда аккуратно собранные волосы растрёпываются, а заморский жемчуг, которому не нашлось места в позолоченной коробочке, рассыпается по полу, несколькими бусинами закатываясь ещё и под кровать. Хан слышит, как кто-то царапает её уголки, и поднимает глаза с гигантскими мешками под ними, на место источника звука. Жемчуг, закатившийся под кровать — медленно, так, словно его кто-то выкинул обратно, выкатывается обратно наружу. У лекаря, похоже, окончательно едет крыша. Он истерично порывается броситься в другую сторону комнаты, но из-за того, что ноги от страха не держат, без возможности встать только отползает куда-то к стене спиной, скользя по полу. Это же должно было рано или поздно произойти, правда? Менее досадным от осведомлённости оно не становится. Стоило столько лет продержаться при дворце, так сильно стараться — собирать травы, повышать свой навык и подниматься по карьерной лестнице без помощи всяких даров, чтобы, с огромнейшим трудом едва ли достигнув вменяемой высоты — тут же свихнуться; с громыханием ступенек и собственных костей с неё свалиться. Хан начал сходить с ума в преддверии лучшего периода своей жизни, и всё из-за дурацких галлюцинаций. Но разве не они были теми, кто его сюда привёл? Жаль, что уровень успеха был равен предстоящему краху — Хан пошагал по кривой дорожке, а понял это полномерно уже в момент, когда стало слишком поздно что-либо менять. Тварь сказала ему убить Ким Сону, шептала каждую ночь прочие свои поручения — и младший лекарь изо дня в день являлся к Хану во снах после своей пропажи, когда бы мужчина ни смыкал глаз. Он ведь почти убил Кима, и, если бы старшему никто не помешал, у него бы даже это получилось. Хан понятия не имеет, куда делся Сону, потому что не слыхал даже молвы, которая начала ходить по дворцу — о его похищении анаханцами. Скорее всего, Хисын решил не давать этой правде разнестись по округе, чтобы не поднимать панику; никто не должен был знать, что анаханцам удалось проникнуть во дворец, никто и не знал. Во всяком случае, главное то, что исчезновение Сону никак не относится к старшему лекарю. Но Хан не убийца и никогда таким не был — а тут столь внезапно столкнулся со своей новой стороной. Как здесь остаться в себе, скажите? Он был призван лечить людей, а потому и попал в свою профессию, она была его истинной, настоящей любовью. Помогать другим. Спасать если не души, так тела, и чтобы он… Убийство… Лекаря сжирает непомерное чувство вины за то, что он даже не совершал, и оно давит на его виски с обеих сторон, угрожая передавить череп до хруста — постепенно Хан начинает бояться самого себя, а не только те силы, что подталкивают его к поступкам с неоправданной жестокостью. От мигрени и жуткого чувства того, что под руководством нечисти почти совершил худшую ошибку в своей жизни, Хан мог бы вернуться на истинный путь, но. Страх больше никогда не стать прежним собой перекрывает куда более сильное опасение — остаться прежним собой навсегда. Потерять то повышение и золото, которое уже сумел нагрести в свои руки — не получить ещё больше. Впервые Хан почувствовал себя на одном уровне с любимчиком дворца, впервые ему не пришлось стараться, выпрыгивая из штанов, чтобы чего-то достичь, хотя все предыдущие годы ему не удавалось того же даже после зубоскрипящих страданий и работы день и ночь напролёт. От этих терзаний хочется орать до тех пор, пока не лопнут ушные перепонки, а горный дух только подливает масла в огонь, напоминая, что: — Я, вообще-то, никуда тебя не отпускал. А мы, — усмехается он, — с тобой только начали. Или же ты уже устал? Я не давал тебе такого права. В теле смешиваются все чувства, ощущающиеся, как приклады тяжелыми предметами по разным частям тела, и, чувствующий, как его ноги больше не выпрямляются, один раз подкосившись, Хан бросается к подносу, стоявшему на подоконнике, чтобы мигом дёрнуть его на себя — схватиться за него, как за подручное средство для обороны, и что есть силы размахивать его острыми краями по сторонам. Но это в планах, а трясущиеся руки на данный момент не готовы к беспрекословному следованию задуманного. Фрукты, покоившиеся на медной поверхности, разлетаются в разные стороны, пока в ладонях лекаря остаётся, пожалуй, самое главное, что может присутствовать. Хан истошно пытается зацепиться за здравый смысл, хоть и сам знает, что выглядит, как те бездомные, блуждающие у стен верхнего города и просящие подкинуть им на жизнь. В суматошной истерике, ещё прежде, чем скинуть с подноса последнее, ему удаётся проанализировать, что он такого делал в дни, когда тварь была слишком ослаблена и не могла перед ним появиться. Что делало её силу менее внушительной, чтобы не было слышно даже голоса?.. Дни, когда он пил медовый чай… — А кто дал такое право тебе?! — из последних сил пытается переговариваться с сущностью Хан, набираясь необъяснимой смелости (скорее от отчаяния), и, едва ли касается кончиками пальцев наполнителя с медовой тарой так, как будто в его руках с минуты на минуту окажется чеснок или кол против вампиров, но, если последнего тварь не боится, мёда она явно желает избегать. Либо он разозлит её только сильнее, либо сумеет на время избавиться. Либо всё, либо ничего — Хану предстоит проверить. Не так давно он слышал, как кто-то чихает у него над ухом, когда пил медовые настойки, чтобы вылечить болезненное горло. Вот она и попалась. Он не знает, где дух, чтобы испачкать его в ненавистном меду, поэтому и решается, что должен создать все условия, чтобы прежде всего защитить собственное тело. Выхватывая из подброшенного собой подноса медовую добавку, Хан просто задирает ладонь, чтобы вылить её на себя вместо рассыпавшихся по комнате яблок, для которых был предназначен подсластитель; в последнее время яблок во дворце стало многовато, но это, скорее всего — вина появившегося на ровном месте яблочного сада. Липкая полупрозрачная масса лениво растекается по его облачению, заставляя отсчитывать секунды и молить мёд выливаться быстрее, как могла бы вода — иначе лекарь не успеет спастись, начертив вокруг невидимый круг. Но сладкая смесь не слушается, вот мужчина и решается ей помочь, суматошно размазывая по своему телу руками: трёт щёку, игнорируя неприятные чувства прилипания, заходит на ключицы и даже под одежду, лишь бы от него несло мёдом за тысячу ли. Как и полагалось, одной настойки не хватает на всё тело, вот Хан, ощущающий, что ему нужно заполнить мёдом всю комнату — стремится получить больше. Тварь молчит и, казалось бы, не подаёт никаких признаков жизни. Значит ли это, что его меткое наблюдение сработало? В таком случае весь мёд страны должен пропитать дворец, дабы больше не пускать сюда духов понапрасну. Хан чувствует, что должен осведомить других и найти тех, кто поможет ему раздобыть достаточно мёда, чтобы на уровне самого короля произошло изгнание всего лишнего. Лекарь, прям как относительно недавно то же самое делал Сону — хаха, карма смешная штука — суматошно носится по полупустым коридорам, и стучит в каждую дверь в поисках помощи, но никто не спешит ему открывать, как никто и не спешит спасать его от существа, с которым парень в конце концов останется наедине снова, если не предпримет всех необходимых шагов. «Минхо», — хочется позвать на помощь по старой памяти первое имя, всплывающее не так в голове, как в груди, но Хан только шепчет его, не издавая звуков в отчаянии, потому как знает, что привратника всё равно нет во дворце в эти минуты, и что он не сможет ему помочь. Однако, побегав и побившись головой об стены, лекарь натыкается на какого-то советника, и, истерично хватая того за грудки, как первого живого человека, встреченного на своём пути, без разбору и дальнейшего обдумывания выпаливает: — Помогите мне… — начинает крепчать его тон, разгоняясь от шёпота до полусвинячего визга. — Помогите мне! — и лекарь готов рвать не только свою рубаху, но и чужую. И глаза становятся одержимыми, вылетая из орбит. Но парень больше не боится показаться сумасшедшим, потому как прекрасно знает — ничего ему не привиделось. Хану просто обязаны поверить, иначе… Этот дворец будет сокрушаться и сожалеть, что не поверил осведомлённому врачевателю. — Что случилось? — недоверчиво хмурится бородатый мужчина, видя на мальчонке дорогие одежды, но искренне не припоминая, чтобы в их дворце была знать с таким лицом. Оно слишком простое на вид, а потому и верится ему неохотно, пускай эмоции выглядят неподдельными; новая одежда и несоответственное ей поведение, всё же, вызывают у встреченного парнем мужчины сомнения. — Д-дух… — заикается от ужаса Хан. — Во дворце появился злой дух! — Да не может бы… — Прошу вас! — почти что трясет его за грудки, сползая на пол, пока не касается того коленями, Хан, чтобы молебно посмотреть в глаза советнику: — Умоляю! Найдите командующего и передайте это ему, пока я ещё жив! Потому что до каких пор это продлится — не имею понятия. Но точно знаю, что времени у нас нет! Послушайте же меня! — срывает он горло, забыв о страхе показаться последним ёнинским червём, коего просто с трагизмом размажут по полу, раздавив рифлеными подошвами. — Успокойтесь, — потому что все эти стенания встречает довольно сухая и прохладная реакция — мужчина ему не верит и, соответственно, не собирается звать на помощь никакого командующего. — От преддождевой жары вы, похоже, начали сходить с ума. Выйдите наружу, подышите воздухом, с кем не бывает. — Это правда! Это самая… Настоящая… — загнанно дышит лекарь, начиная бегать глазами от осознания, что всё пропало — ему попросту не поверят, а потому и не предпримут необходимых мер, а кто он такой, когда один против подобной силы? — Правда… И когда советник порывается уйти, Хан почти что падает на пол всем телом, чтобы схватиться за доходящие до низу ткани его одежд и помыть собой пол, волочась за мужчиной в полной забывчивости о своём виде со стороны — да и плевать ему, когда перед глазами маячит вопрос выживания. Лекарь в таком отчаянии, потому что знает. Остаётся всё меньше времени. — Мне нужен мёд, — нервно причитает лекарь с полными ужаса глазами, пока его оставляют валяться на полу, — мне нужны целые бидоны мёда… Они нужны нам! Только так мы спасёмся! И орет вслед мужчине, чей силуэт уже скрывается за поворотом. Может быть, советник подумал, что лекарь снова отравился, намешав не те травы? Хан хотел пожаловаться на духов, а его не послушал вроде как человек в возрасте, который должен быть рассудителен — значит, не послушают и остальные. Ему нужно больше мёда, но врачеватель скорее прослывет сумасшедшим, чем добьётся хоть какой-нибудь помощи. Это остаётся только принять, но не смириться. Ничего, если всем плевать — они просто не ведают, что упускают из виду. Значит, придётся делать всё самому. Едва успевает лекарь, отчасти поборовший страх — заменив его на решимость — вернуться в свою комнату, как в его голове вновь звучит этот голос: — Тебе всё равно придётся убить Ким Сону, когда его вернут на место, — шёпот твари нагоняет его даже в пустоте. Хану хочется заорать от безысходности. — Я… Я не хочу, я не могу! — Тогда он заберёт твоё, и… У него развивается паранойя, и теперь он наверняка не уверен, слышит ли голос твари наяву, либо же он ему чудится. А чудится ли с самого начла? Мужчина уже ничего не знает. Он, обмазанный издевательской сладостью, вырывается со своего роскошного уровня и, весь позорно липкий, едва ли переставляя ноги от страха, тащится к помещению на нижних этажах. С трудом раздобыв залежи на закрытой кухне, лекарь начинает обмазывать мёдом не только себя, но и свою комнату по возвращению — не забывает разливать медовую дорожку по всему дворцу. Ходит липким с головы и до пят, веря в то, что у твари аллергия — использует сладость фактически вместо серебра, а потому и набирается смелости вернуться в место, где расположен огромный бассейн. Оно кажется мужчине последней соломинкой, за которую остается схватиться, чтобы выжить — попытаться скрыться от духа в надежде, что сюда он не доберётся. Но пока у священников и всех остальных людей колы и мел, которыми они чертят вокруг себя круги — у лекаря только вода и целые вёдра мёда. Так пусть же он сделает её святой, заставив синеватый цвет смениться оранжевым. Едва раздобыв всё необходимые и зачем-то прихватив с собой ещё и насыпи песка — держа в руках огромные бочки, которые едва ли умудряется поднять в воздух, Хан спускается ещё ниже. Путь лежит к бассейну в общей купальне вельмож. Хан истошно крутит головой по сторонам, стоит только его ноге переступить порог в комнату с керамическими плитками. Чувствуя, что время на исходе — он, вместо того, чтобы медлить и биться в рыданиях, вываливает в резервуар с не до конца оставшиеся водой заранее заготовленные мёд, цветную глину медного оттенка и песок, надеясь, что сумеет спрятаться в наполненной им воде, если целиком заполнит её тем, чего, по его наблюдениям, избегает тварь. Кое-как справляясь с очередной бочкой, лекарь, перевешиваясь над водой вместе с ней, чуть ли не падает вниз. Однако умудряется устоять, притормозив на своих коленях. В целом, если поместить сюда главных людей дворца — они будут в безопасности. Сейчас Хана интересуют не так награды за смелость, сколько спасение собственной жизни — что бы кто ни говорил, стремление к ней у него выделено ярче всего. На расстоянии, которое ещё чудом сохраняет, Хан не видит пузырьков, но видит странные разводы на воде, как будто волны расходятся после того, как под гладь погрузилось что-то тяжелее простого предмета — выпускают ли мёд, глина и крупицы песка лишний воздух? Во всяком случае, движение воды значит, что это «что-то» по-прежнему находится там — в воде. Хан зачем-то стремится наклониться поближе, на коленях приползая к самому краю, так как ему кажется, что кто-то скрывается прямо в глубине, в мути. Из-за наполнившего её раствора почти ничего не видно — голубоватый оттенок превращается в песочную охру. Помутневшая вода встречает парня видом его собственного безобразно перепуганного лица. И вот, лекарь задерживает дыхание, чтобы взглянуть одним глазком и перекреститься (внезапно заделался верующим, когда стало уже слишком поздно каяться и пытаться очистить свою душу) — видит в грязном резервуаре, словно в болоте, своё отражение, а затем и. Расходящиеся оттуда мелкие волны. Вся надежда на то, что тварь правда боится мёда, а наполненная им вода её отпугнёт, став чуть ли не святой, из церкви. Странно, что со следующим звуком из ниоткуда, будто бы с потолка, падает капля, но Хану снова кажется, что он слышит голос: «Бу» — разносится эхо по купальне, и мужчина, жутко испугавшись, теряет равновесие, когда ему кажется, что на непроглядном дне кто-то показывает ему язык. Всплеск воды. Крупные брызги разлетаются по разным сторонам — и на этот раз он один на один с нечистью в этом подобии болота. От испуга лекарь, когда его корпус перевешивает в напряжении, не рассчитав своих физических способностей, теряет равновесие и падает не назад, а вперёд. Он проваливается в воду, резко забывая о том, как вообще можно всплыть — вместо попыток сопротивляться смеси, он зазря делает вдох почти полными легким и глотает кучу полусладковатой песочной воды. Хан мог бы прямо сейчас наглотаться этой бодяги размером с целый бассейн и успешно пойти ко дну, но. В следующий же миг оттуда его вытаскивают чьи-то крепкие руки, резко схватившие за шиворот. Хан жадно заглатывает воздух, пока его же лёгкие чередуют его с булькающей водой, которой он уже изволил отпить в истерике. Мужчина, даже будучи над поверхностью, бьётся в конвульсиях выкинутой на безводный берег рыбы, как умалишённый, либо только что новорожденный ребёнок, чьи легкие распахиваются с неописуемой болью — среднего не дано. И довольно быстро, проморгавшись и откашлявшись, лекарь видит, что перед ним стоит тот самый командующий, которого он так долго искал, пытаясь ухватиться, как за последнюю спасательную соломинку (ведь Пак Сон ничего, включая духов, должно быть, не боится — а значит и может помочь, поэтому на него и пал выбор), с закатанными рукавами держащий его над водой так, что дна не касаются и пятки. К счастью, бассейн в прямом смысле слова полуголому полководцу по пояс, поэтому ничего не составляет ему труда стоять на ногах уверенно, в отличие от до смерти перепуганного Хана. По лицу сразу становится понятно, что настроение у командующего, только что вернувшегося с королевского шаманского обряда, мягко говоря — такое себе. Во-первых, Сон собирался мыться тут после кучи вылитых на себя эфирных масел, на которые его уговорил Хисын. Во-вторых, на груди и по всей спине у Пака руны, нарисованные темной хной, чтобы духи были благосклонны ближе к следующему бою — всё на ещё более древнем языке их предков, первых пришедших на вулкан ёнинцев. Письмена смешиваются где-то в области лопаток и двигаются вместе с чонсоновой кожей, а пришёл сюда он затем, чтобы поскорее смыть первый слой густо вбитых в кожу чернил; пускай они исчезнут целиком ещё не скоро. Странно, что вода под его ногами снова выглядит песочной — а значит, уже грязной, хотя Сон просил служанок подготовить ему чистую воду, и девушки сказали, что всё сделали. Не вина ли это лекаря, который какого-то черта оказался в купальне раньше самого Пака? Полководец был бы не против услышать объяснения, на кой черт этот идиот собрался тонуть в воде, подготовленной для Сона? Хан подобные напряжённые настроения мимолётно улавливает, но в эти мгновения действительно не до этого: случится что-то ужасное, если лекарь не расскажет медленно закипающему полководцу, что происходит в его дворце. Пак мгновенно считывает его страх и пытается разобраться, что: —…здесь произошло? Спрашивая это, Сон едва ли заметно осматривает непроглядную мутную воду, чувствуя, как в его пальцы ног упирается не просто грязь, а смесь глины и колючего песка, который непонятно что делает в их некогда чистой купальне. И судя по целым бочкам, стоящим неподалеку от спуска в бассейн, ему не составляет труда догадаться, кто навёл всю эту грязищу. Хан сделал это специально, и если да, то на кой… Чонсону и так пришлось вынимать из глаз полтонны песка после той песчаной бури, которая помешала ему нанести армии Анахана больший урон. Из-за дурацкой пустынной погоды всё не задалось, и они отступили первыми — у анаханцев ещё была какая-то экипировка, чтобы пожалеть свои глаза и уши, а вот у Сона и его людей песок был буквально везде. За что Сон успел его возненавидеть, и тут же снова столкнуться в собственном дворце. Какого, спрашивается, чёрта? — Мне повторить вопрос? — пока ещё спокойно, не встряхивая за грудки, хотя уже сейчас держит крепко, интересуется полководец, глядя на лицо Хана с пугающе близкого расстояния. Сам не нагибается, но к себе подтягивает. Лекарю, тем не менее, после твари люди уже совершенно не страшны. — Нам, — глядя куда-то сквозь командующего (эта странная черта пустого взгляда не проходит мимо внимания Пака), с очумелым выражением лица пытается подобрать слова лекарь, но может выдать лишь нечто за гранью навязчивого бреда, глядя на полководца полоумными глазами: — Нам нужно больше мёда, командир… — Какого ещё мёда? — кривится мужчина, сквозь зубы повторяя сказанную белиберду, пока они продолжают стоять в прохладной воде. — Я пытался спасти тебя от утопления в резервуаре, в котором не способен утонуть даже ребёнок, а теперь ты выдаёшь мне такой вот бред? Чем ты загрязнил воду? — кривится при взгляде на Хана мужчина. Опять этот песок. Да он везде, мать твою. Если уж и загрязнять чем-то, не мог ли этот свихнувшийся, что ли, выбрать нечто другое? От песка же Чонсона уже трясёт.

— Тварь боится мёда и не появляется только в этот момент! — Хан заметил, что она не появляется в присутствии других людей — и слава богу. — А песок… Песок поможет удержать его на дне! Сначала, конечно же, хочется полечить его хорошей встряской, но Пак делает правильно, сам не поняв, как в какой-то момент прекращает спешить с выводами. — Духи заполнили дворец и шептали мне на ухо от страшном ночами напролёт, — продолжают Хан, уже откровенно, классически рыдая (с уродливой гримасой и соплями наперевес) в руках опешившего полководца, — и это точно были не галлюцинации. Что, если во дворце кто-то колдует и читал заговоры, чтобы призвать их? Командующий глубоко задумывается, притормаживая с вердиктами. Кое-что в его картине мира начинает постепенно сходиться в единую форму, пускай ещё секунду назад он был готов назначить Хана городским сумасшедшим, таким образом объявив его непригодным к жизни во дворце, и выпереть отсюда пинком под зад. — Ступай к себе, — а в конце своих размышлений советует только это, как будто: — Вы что-то придумали?.. — обнадёженно звучит Хан. — Вы придумали, как искоренить её отсюда?! — Да-да, придумал. Ступай, — повторяет Чонсон ещё тверже чем прежде, холодно кивая и наконец отпуская грудки лекаря, отходя от него в воде. — Вы разберётесь, командир? — Я разберусь, — звучит не просто как обещание на будущее, а то, что уже сдержали. — Иди уже. Командующий помогает, выпроваживая Хана за дверь на грани вежливости, после чего запирает ту на все замки; сказанное мужчиной не должно быть полнейшей небылицей, потому что ни с того ни с сего с ума не сойти, а сам Сон знает Хана как минимум по хорошей работе на поле боя. Если до такого состояния его не доводили даже горы трупов и отрезанные конечности, то с какой стати кукуха поехала только сейчас? Нет, такого не может быть просто так — ещё и у врачевателя; подобные ему устойчивее обычного народа. Сон отдает свои полотенца, а сам возвращается к резервуару, заперев себя и, как можно предположить, нечисть в четырех стенах с сильным эхо, чтобы понять, что здесь не так. И где именно она находится. «Боится мёда, значит?..» Чонсон мог сомневаться сначала в словах Хана, затем же, даже допустив мысль о том, что духи действительно есть — начать гадать, кто мог их призвать, если шаманизмом дозволено промышлять только Хисыну. Не без причины, потому что силы горы привыкли слушаться только тех людей, в чьих жилах течет королевская кровь: они помнят династию Ли с момента образования Ёнина и никогда не позволят кому-то другому к себе лезть. Духи, если и придут, не сведут с ума, а просто убьют. Сон знает, но. Пак заподазривает неладное именно из-за мёда. Словно не всё так просто, и в то же время — гораздо прозаичнее, чем могло быть. Как вообще духи способны бояться мёда, когда их на деле не пугает даже святая вода? Он вовремя, словно ведомый своим не способным подвести чутьём, переводит зоркий глаз на расходящуюся взболтанными линиями водную поверхность. Косится в сторону краёв бассейна, с которых сходят лишние капли, коих ещё пару секунду назад здесь не было. Сон возвращается в бассейн, после чего, потоптавшись в воде и проходив от края до края в попытке нащупать что-нибудь на непроглядном от мутности дне ногами — медленно покидает бассейн, и обходит резервуар с обратной стороны. Чтобы, опустившись перед бассейном на колени, направить к поверхности свой указательный палец. И он тянет его всё ближе, пока с самого кончика стекает очередная капля — разносит такие же волны. Пахнет мёдом и какой-то бодягой. Что ж. Пак примерно понимает, что должен делать, потому что, как бы ни оглядывался, как бы ни исследовал дно резервуара и как бы ни смотрел по всем темным углам — в широком помещении не может ухватиться ни за что нужное. Никак не досмотрится, если продолжит в том же духе, поэтому придётся поступить по-другому. Важно, что Чонсон точно ощущает присутствие «твари» каждым участком своего тела, которое настраивается на частоты чуть ли не животного — с остреющим зрением, дыханием, и, что самое главное — слухом. Слух — это единственное, чем можно определить то, что ему нужно. Потому что на глаза существо никогда и ни за что не покажется: очам доверять не стоит, раз оно, даже приняв форму схожую с человеческой, чтобы достаточно напугать, научилось их обманывать. Полководец, забывший о своей мечте поскорее принять успокаивающие водные процедуры, замолкает и старается не шевелиться, прислушиваясь к тишине — даёт «монстру», поселившемуся в стенах их дворца, проявиться, выдать себя хотя бы одним едва ли уловимым шагом. В помещении с кафелем бешеное эхо, увеличивающее до нешуточных размеров даже звук стекающей капли — не зря Сон проверяет это, окуная палец и роняя частичку воды в бассейн. И пока Пак наклоняется к колыхающейся воде вновь, звуки капель остаются ещё и где-то позади. Чонсон не зря продолжает хищно и до пределов сосредоточенно смотреть только в бассейн вместо того, чтобы крутить головой, как это делал дурачок-лекарь. А даже особо мутная вода имеет отражение. Вот и всё. Пак наклоняет голову после очередной попытки окинуть полностью пустое с виду помещение глазами. Он предпобедно смеётся, и эхо разносится по всему помещению, явно доходя до слуха прячущегося духа. Он наверняка уже знает, что его скоро найдут. Интересно, почему же он не может просто отсюда уйти, прекрасно понимая, что за ним охотятся?.. Не потому ли, что не желает оставаться незамеченным? Или же у него есть другие причины? — Без меня ты отсюда всё равно не выйдешь, — отвечает Пак, уняв дерготню в плечах, возникшую от потешного смеха. А затем его тон становится слишком уж серьёзным, отчего даже у последнего горного призрака могли бы затрястись колени. — Закрытый мной замок щелкает слишком громко. Ты попадёшься. Так иди же сюда сейчас. Иди ко мне. Выпрямившись, Пак делает то, чего не стал бы ни один человек на его месте, ведь терять бдительность, как и выпускать не просто куски помещения, а его целиком из своего поля зрения — за гранью всевозможных рисков, но. Воин доверяет своему чутью, а потому прикрывает глаза, и, выставив руки по сторонам, начинает медленно двигаться. Отходя назад. Если помещение, оставшееся перед ним, было полностью пустым, то искать надо сзади — причём опять-таки не глазами. Он делает шаг за шагом — и все назад. Эхо отбивается от стен, где-то вдалеке продолжают спадать капельки с тканей, ударяющиеся о кафельную плитку, и он идёт на звук, уже в этот момент ощущая себя выигравшим в этой странной замысловатой игре, если до смерти перепуганного лекаря, как пострадавшего в этом всём, конечно, можно назвать участником шалости. Совсем скоро мускулистая спина Чонсона коснётся прохладных плиток у стены, но прежде, чем это случится… Пак наконец замирает, когда его ладони упираются в стену, но того же не делает спина. Потому что за собой она чувствует чужую, едва ли вздымающуюся грудь. Полководец улыбается мысли, которую не успевает озвучить: вот ты и попался, «горный дух». Потому что, отойдя к стене спиной, между ею и собой он ловит, обрекая на заточение — его. Того самого.

***

Современность.

— Фу, — скукоживается Чонвон так, (как будто ему подсунули какую-то отраву), отдавая обмазанную вонючей фигнёй булку, предложенную сельским жителем, своему прорабу. Дяденька-селянин, большую часть своей жизни проработавший в поле, любезно отдал Чонвону угощение, поэтому парень не смог сходу отказаться, да и понял не сразу, что там внутри. — Ты чего? Булка же с яблоками, — кривится на Яна надзиратель, зная о его любимом лакомстве (уже успел запомнить, ибо Чонвон всегда свободно орёт о том, что хочет, направо и налево). А потому и отдаёт врученное обратно, опираясь спиной на стенки телеги, в которой они едут вдвоём. И вокруг, кроме них, водителя и природы — больше никого. — Но обмазана мёдом, — почти что в отрыжке кашляет Чонвон, — у меня на него аллергия, — от сладкого запаха, ещё прежде, чем получается его вкусить — начинает чесаться в носу, и, как готов поклясться мальчишка, даже в лёгких. Вовремя он всучивает булку обратно прорабу, надеясь, что тот ему поможет от неё избавиться, причём неважно, каким путём: выкинув из телеги или же съев самостоятельно. Но мусорить нельзя так же, как и нельзя выражать непочтительность по отношению к дяденьке, который везёт их по этому подобию дороги, так ещё и попытавшись прикормить особенного шумного Яна. Для полной картины, что могла бы воссоздать собой какой-то кадр из средневекового фильма, не хватает только лошадей — селянин управляет подобием скутера, к которому прикреплена та самая тележка, где мест побольше, чем для двух человек, но пока что в ней только прораб и айдол. Чонвон, решив проблему с булкой, отвлекается от своей компании. Прикрыв глаза, задирает голову, теряя счёт времени, чтобы насладиться моментом — первым за долгое время ощущением свежести, которая могла бы побороться с жарой. Пока жители столицы сидят в офисах под кондиционерами, а одногруппники Янвона тренируются под ними же в закрытых помещениях, чем же занимается группка археологов и их жертвы? Правильно, пашут под открытым ультрафиолетом, как будто они не только рабы, но и бессмертные, так ещё и не имеющие ни вентиляторов, ни кондиционеров! Над их головой мелькают облака чудаковатой формы. Чуть ниже выпирающих ключиц — растянутые белые футболки из тонкой ткани, (их раздавали всем ещё в первый день); ещё совсем недавно неприятно липнувшие к телу от пота, наконец продуваются со всех сторон, когда телега немного набирает разгон. Чонвон иногда кидает взгляды на старшего из-под своей отросшей за время пребывания в этой дыре чёлки (хоть хвостик скоро завязывай — Рики уже угрожал, что пострижёт Чонвона сам, если тот ничего не сделает со своими патлами, потому как сам приехал в Андон уже после того, как его любезно обкромсали парикмахерши, из-за чего парень страдает до сих пор, оплакивая свои волосы и желаю Чонвону заниматься тем же), и прекрасно видит его кислейшую из всевозможных мин. Мальчишка не спешит интересоваться, в чём проблема мужчины, когда вокруг вроде как симпатично — радуйся жизни, да и только. Потому что, на деле, и так прекрасно понимает, что за трагедия случилась у прораба: — Вы как прокисший арбуз. — Их тоже едят. Какое-то время на фоне, помимо шуршания перекати поле и стука колес под попами двоих — слышится ещё и крик каких-то насекомых, напоминающих цикад. А затем своё слово даёт и Чонвон, что, немного подумав, не выдает ничего лучше: — Вы предлагаете мне вас съе… Попытки в юмор. — Ничего я тебе не предлагаю! — резко оживляется мужчина, с сильным опозданием поняв, что только что случайно сказал. — Не так понял или это специально? Ты осмелел из-за того, что вокруг нет камер? — едва ли серьёзно пинает парня, сидящего на другой стороне телеги, нагнувшийся к нему прораб, и Ян не может сдержать дьявольского смешка. Не хватало только дорисовать ему рожки с хвостиком, и будет, чем давить в эту хитрую задницу, кроме копчика. Да, точно, копчик же — это просто недоразвитый хвост. — Просто пытаюсь поднять вам настроение, — пожимает плечами звездулька, сделав максимально невинное лицо; мужчина напротив почти прав в том, что вне камер Вон расслабляется, но это ненадолго. Камерамены вскоре налетят снова, чтобы заснять объединение двух групп. — Ну как? У меня получилось? — вопрошает Чонвон, но вскоре понимает, что нет. Прораб всё ещё мечтает о главном: — Даже если я больше никогда в жизни не увижу кондиционера, даже если отдам весь комфорт в работе, — почти что стучит по сердцу мужчина, давая клятву, — я всего лишь хочу разукрасить его рожу. Чтобы Вселенная мне позволила! Янвону не приходится уточнять, какому ещё «ему», потому что он в курсе. С недавних пор. Наблюдать за ненавистью, которая даже не факт, что взаимна — занимательное дело, пускай прораб терпел до последнего, чтобы в этом не признаваться; наверное, верил, что объединения всё-таки не случится, а оно взяло и. Произошло. В глубине души парень благодарен анаханской команде за их существование, потому что только так появляется нечто, способное отвлечь надзирателя от макушки Яна. Кое-кем другим, кто злит его гораздо сильнее. — Почему? — но на всякий случай Чонвон всё-таки интересуется, чтобы позволить старшему выдать побольше правды о завязке чуть ли не векового конфликта. Зной, из-за которого далеко впереди начинают чудиться всякие галлюцинации, бешеный ор цикад, что, наверное, перепутали сезон для своего выхода, горячий воздух в носу и облака. За их спинами остаются всё те же бескрайние просторы с полями, отчего складывается впечатление, что они едут в никуда — одноликие виды и редкая листва всё никак не переменятся на нечто новое. — Потому что он индюк, — и, чуть подумав, уместно ли будет так сказать, в псевдоприличии надзиратель добавляет, будто бы исправляясь, — индюшила. Ого, только посмотрите, как разошёлся, поверив в сострадательную и сердобольную натуру Чонвона, как того, кому можно всё рассказать. Спойлер — нельзя ему ничего рассказывать, а то получится как водой по решету, всё прольётся сквозь и разнесётся по округе. От прораба, тем не менее, сильные вайбы человека, который по каким-то причинам не сумел ни высказать то, что думал, ни даже отомстить за нанесённую другими людьми обиду: как когда дал кому-то пощёчину, но потом вдруг почувствовал, что силы удара было недостаточно — и решил добавить ещё. Но чтобы называть его… —…Индюшилой? — хмурится Чонвон почти что не в состоянии поверить, что вроде как воспитанный с виду археолог способен спускаться до уровня того, чтобы величать так своего коллегу. — Он вам разве не сонбэ? — Мы с ним одного года выпуска, — прокашливается мужчина, видимо, от стресса при одной мысли о втором археологе начав запихиваться отданной Чонвоном булкой. «О, значит оба старпёры», — сам себе кивает Чонвон. Война будет не на жизнь, а на смерть, когда два старых мужика решат встряхнуть костями в умственном поединке! Хотя им обоим всего-то тридцать с лишним, куда они в сравнение со свежачком вроде Чонвона? Ничего личного, прораб встал на эту кривую дорожку эйджизма официально первым, прозвав Янвона безмозглой малолеткой. Всё честно. — Надо было ему идти в модельное, — продолжает сетовать на недоколлегу надзиратель, агрессивно пережевывая не успевающий таять во рту хлеб, как снова откусывает новые куски, словно запихивается насильно, — что забыл на раскопках? До сих пор не пойму. Пак, похоже, забыл, что тот самый парень, который индюк и которому надо было идти в модельное — всё-таки что-то умеет, раз именно к его помощи решилась прибегнуть вся группа надзирателя. Чонвону, наверное, не надо напоминать об этом, да? — А, так вы поэтому его не любите? — первое, о чём Ян думает, как о причине нелюбви старшего к своему знакомому археологу — банальная зависть. Но ничего, такое есть везде, Чонвон вот тоже много кому завидует. Например, тем, кто прямо сейчас сидит в тени под кондици-… — Он не на своём месте, — напрягает плечи и брови, изгибая их одновременно, прораб, когда с трудом проглатывает очередной кусок яблочно-медового хлеба. — Но вы тоже бы могли пойти в модельное, — знает, что говорит, но делает вид, что без понятия. И моргая своими глазками-кнопочками, Ян разглядывает чужую невдуплённую физиономию, чуть прикрытую спавшими на глаза волосами. Кусок булки аж застревает в глотке прораба. — Что? — Вы тоже могли, но почему-то же находитесь здесь. И никто не называет вас индюшилой, — и улыбается во все зубы парень, — хотя я могу. — Я сейчас включу камеру и заставлю тебя это повторить, — сурово угрожает ему новым скандалом старший вместо того, чтобы применять насилие; Чонвон с трудом разбирает слова из-за полных как у хомяка щек, с которыми говорит мужчина. — Нет, но в чём, на самом деле, настоящая причина вашей нелюбви? — Ну, — задумывается мужчина, а можно ли рассказывать такие подробности своему подопечному? И всё-таки, ещё чуть попрыгав вместе с телегой на кочках, прораб всё-таки решается вулканом извергнуть всё, что копилось в нём столько лет, под саундтрек, что ему организовали цикады на заднем фоне: — Мне казалось, что он преследовал меня всю мою жизнь без особой на то причины. — Так значит вы были знакомы лично, а не просто выпустились в одно время? Вот ты и попался, прорабчик, миленький. — К сожалению, да. Мы выросли в диаметрально противоположных районах Сеула, но, при этом, каким-то образом он напал на мой след, как ищейка. До сих пор не понимаю, было ли это специально, — хмурится надзиратель, — и почему именно я. Но в какой-то момент из парня за соседней партой он превратился в мой ночной кошмар, потому что, куда бы я ни пошёл, всюду увязывался за мной. Словно у него совершенно не было воображения, чтобы придумать, куда пойти самостоятельно. Мы даже ездили домой с параллельно расположенных остановок, в разные стороны — но каждый раз ждали автобуса, глядя друг на друга в упор. — То есть, вы были одноклассниками?.. — и насколько далеко ещё зайдут эти корни, о которых мало кто догадывается? Вселенные группы из Анахана и группы из Ёнина кажутся параллелями, но в то же время не столь далеки друг от друга. Прораб задумчиво почёсывает свой подбородок и слабо кивает, чтобы подтвердить: — Мы вместе ходили в старшую школу, потом вместе ходили в академию для сдачи выпускных, потом вместе были на вступительных экзаменах в университет, вместе прошли с соседними порядковыми номерами. Вместе слушали пары, хотя я никогда не воспринимал его, как своего друга. Зато, из-за череды столь безумных совпадений, нас таковыми считали другие. Нас, — вздыхает, — везде, — промаргивается, — лепили, — и будто специально делает акцент на каждом слове, — вместе, — в раздражении тыкая в воздух указательным пальцем. — Меня это тогда особо не смущало, потому что мы всегда получали одинаковые оценки и учились на одном уровне. Скорее даже выглядели, как братья, потому что во многом были похожи — знаниями, темпераментом и прочим. Я просто был спокоен, зная, что в любом новом месте, будь то академия или место для сдачи экзамена — у меня будет минимум один знакомый человек, и им всегда был он. Чонвон в удивлении приподнимает бровь — это надзиратель сейчас так спалился, что в какой-то момент начал дружить со своим преследователем? Или же тот парень, всё-таки, никогда не ходил по его пятам намеренно? А мужчина просто смирился с его присутствием? — Вот просто всё у нас было ровно, — подкрепляет археолог, — однако, когда на четвёртом курсе пришла пора отправляться на практику, произошло сильное расхождение. — В каком смысле расхождение? Интересов? — В том-то и проблема, что интересы у нас тоже были похожими — мы хотели одного и того же, тогда как только один из нас мог получить заветное место. Я с самого детства, сколько себя помню, мечтал отправиться за границу и упорно учил языки, чтобы получить практику в стране по типу Афин каких-нибудь, или древнего Рима, — бьёт по своей груди прораб, — изучать археологию там, на родине раскопок, а что может быть лучше? Поэтому из мечты это выросло в серьезную цель, которой я мог бы добиться усилиями и терпением. Чонвон несколько восхищён. У них с прорабом всё-таки есть что-то общее — парнишка тоже мечтал стать айдолом, сколько себя помнит. И для него становится некоторым открытием то, что кто-то вроде мужчины, который скорее напоминает собой бездомного, когда находится на поле раскопок под открытым небом — способен поступательно идти к задуманному: делая из образов и мечтаний факты да точки на карте планов. Мечты, оказываются, могут быть разными, но пути к ним не просто похожи, но делают похожими и тех, кто по ним идёт. Получается, что археология ничем не отличается от айдольства — там тоже борются за место под солнцем. — А отправили, дайте-ка угадаю, — хихикает Чонвон, — его? И прораб не отрицает, когда начинает чуть ли не рвать и без того растянутую белую футболку на груди, вместо подтверждения (потому что всё и так очевидно), вываливая на Чонвона все свои жалобы: — Мы были одинаковыми во всём, получили похожее количество баллов по всем предметам, за исключением одного! Была всего одна строчка, в которой я его победил, но до сих пор не могу понять, почему меня, набравшего на шестьдесят баллов больше, не взяли, а его…! — Что это была за строчка? — балванчиком моргает Чонвон. И правда обидно, учитывая, что они были столь похожи все это время, и прораб даже был лучше, но в итоге оказался в пролете. Чонвон бы не просто кусал себе локти, а сожрал всех вокруг, не закончив и на себе самом. — Он абсолютно отвратительно говорит по-английски! — с возмущением твердит, поворачивая голову на Чонвона, надзиратель, — вообще не понимаю, как его могли взять на стажировку за границу, — и, делая акцент на последнем уточнении, пыхтит с полными красноты ноздрями. — Я говорю намного лучше! — Да-да, я понял, — пытается успокоить его Чонвон, напоминая не забывать дышать на своем примере. — А он… — хмурится старший. — Да его уровень хуже, чем у ученика началки, и не обещает улучшиться! Этот олух, он же индюшила, едва ли перепрыгнул за проходной бал, и то, не без сторонней помощи. Прораб же получил почти максимум — между ними была пропасть больше чем в половину. Но результаты как будто подсчитали иначе. — Может, дело не в английском? — Не знаю, — полуобиженно отмахивается от него прораб, чтобы мальчишка не цеплялся к словам. — Есть же люди, которые обладают таким обаянием, что становятся вне конкуренции, — кивает ему Вон, — в айдольстве тоже так. Вы можете быть равны по навыкам, но второй участник полюбится продюсерам сильнее, вот и попадёт в группу. Разве в вашем мире всё работает не точно так же? — И поэтому, — щурится мужчина, — я ненавижу его ещё больше. — Почему же? Разве это его вина в том, что он нравится людям? — Да потому что он использует своё обаяние, чтобы управлять людьми, а я, предстающий перед ними таким, какой я есть — всегда оказываюсь в пролёте! — Это потому что вы груб-… — осекается Чонвон и растерянно качает головой, чтобы вовремя исправиться и не заработать себе дополнительных проблем, — слишком честный? — Наверное, — недовольно хмурясь, скрещивает руки на груди старший. Понятное дело, что прораб ненавидит коллегу, которому повезло больше в их отрасли, хотя они начинали в одинаковых условиях и оба подавали надежды. А один продвинулся и съездил за границу, достигнув блестящих результатов, только потому, что приглянулся комиссии больше — хотя Чонвон готов поклясться, что его прораб достаточно симпатичный, чтобы выдержать любую конкуренцию! Даже, наверное айдольскую; если бы не был старпёром, кхм. — Может, стоит помириться уже наконец, раз вам всё равно придётся вместе работать? — Да я срать с ним на одном гектаре не сяду! Всё, что остаётся в голове Чонвона на подобную непроходимость и нетерпимость — это три всадника апокалипсиса: Да. Ладно. Хорошо. Время прошло одно, а вот застарелые обиды не догнали все прошедшие годы. Они прочно врезались в разум надзирателя, и если всё это время доказывать, что «когда-то на комисси выбрали не того», мужчина мог своими наработками на родине и упорной работой, то прямо сейчас он оказывается в спорной ситуации, где доказывать уже нечего от бессилия (прораб безмерно любит свою работу и желает добиться успеха раскопок в Андоне, но… Чёртов пустырь без останков, сраная техника, не способная воссоздать их внешность — чтоб их всех; надзиратель крутил их на своём-…) — ему потребовалась помощь, которую придёт оказывать тот самый бывший параллеллогруппник… Да с ума сойти же можно! Прораб вспоминает, что попал на место Ёнина, положив на это всю свою жизнь — это у него тоже получилось еле-еле душа в теле, и чтобы что? Чтобы опять столкнуться с тем придурком на лакомом кусочке, когда он уже изучил все уголки Афин и Рима? Как же злит, Господи Боже мой. Именно вечный недонапарник, недовраг должен попытаться выяснить, что произошло на месте стоянки ёнинцев тысячи лет назад, раз группа Ёнина и их глава не справляются с задачей. Это жутко бьет по чувству собственного достоинства. Однако Чонвон не настолько расстроен, как его ответственный. В конце концов, на территории Эсэ гораздо больше всяких находок, чем у них там, с анаханской стороны. Вместе будет веселее. Да же? Над головой едва ли подобное морским просторам небо. Ни одного места дождевой тени, а прихода ливня хотелось бы в этой безводной пустыне. Чонвон продолжает наблюдать за тем, как они проезжают мимо очередной разметки, подпрыгивая на кочках, и вот, наконец начинают подтормаживать. Телега останавливается посреди сухого поля со скупо растущей по бокам травой — перед группой полураздетых, с закатанными рукавами и штанинами от жары, держащих кучу пакетов (в таком амплуа они больше напоминают собой группу школьников, которых насильно прислали в деревню отрабатывать плохие оценки во время летних каникул) и прочего груза учёных, которые не влезли в свой фургон вместе с аппаратурой. Забавно, что их буквально выкинули на полпути, чтобы довезти всё самое важное; эту часть живого груза подобрали бы уже по возврату. С какой стороны ни посмотри, занять место в грузовике самым важным типа техники, в которой так нуждалась ёнинская сторона, и выбросить ждать на улице её владельцев — больше справедливое решение, чем нет. По крайней мере по мнению чонвонова надзирателя. Мужчины и женщины стоят на обочине, некоторые из археологов тщетно пытаются прикрыть своё лицо, спасая его от загара — а кто-то к этому моменту уже познал всю эту жизнь настолько, что им всё равно, превратятся ли их лица в жаренных крабов. Все как один уже успели покраснеть от солнца. Потому что ни столбов, ни зданий для остановок, ни крон деревьев, никакой либо другой тени близь дороги не сыщешь. — Так им и надо, — дожевывая остатки, озвучивает то, что не стоило, надзиратель, когда парнишка уже его не слушает. Поскольку уехавший грузовик анаханской группы вернулся бы не скоро, а в этой деревне нет автобусов, Чонвон и прораб (потому как нужно было показать какой-нибудь жест примирения) приехали подобрать их по дороге в нужные себе поля, на место которых они решили продлить свои раскопки, расширив территорию. Ян, чуть ли не вываливаясь из телеги после торможения, захваченный какой-то странной гиперфиксацией после того разговора про «вечного врага» — сразу же стремится найти глазами того самого бывшего одногруппника прораба, чтобы утолить своё нездоровое любопытство, звучащее как «интересно, как он выглядит, раз даже прораб сказал, что ему надо было идти в модельное?». Жаль, конечно, что в интернете не было его фото и гуглить было некого, но Чонвон может попытаться разглядеть его среди толпы. И, сделав это — сразу же находит. Пускай волосы самого обычного тёмного (как и у остальных представителей их страны) цвета, преобладает худощавость и вытянутость; бледная кожа, уже успевшая чуть сгореть на солнце, отсутствует двойное веко, да и в принципе его внешность легко подпадает под описание «смазливенький», коих полно в сфере самого Чонвона — его ни с кем невозможно перепутать. Ян довольно быстро понимает, о чём говорил его надзиратель. Всё становится неважным, когда от человека исходит подобная энергетика. Словно он неотъемлемая часть этих бескрайних просторов — самого неба. А ещё эта россыпь родинок… Она похожа на утренние звёзды.