ventosae molae

Сегодня всё изменится раз и навсегда. Хисыну слабо верится, что вот так постепенно ему удалось зайти настолько далеко — прошагать вплоть до дня коронации. Он, наконец, наступил. Разглядывая зеркальное отражение в своих покоях, мужчина видит привычное, но затрудняется принять, что зреть себя в одеждах принца доводится последний раз — спустя пару минут он наденет глубоко алые ткани, что положено носить только королю. В собственном лице Хисын никогда не прекратит видеть своих покойных родственников: оно неудивительно, когда люди династии Ли настолько друг на друга похожи. Вот поэтому, даже когда ни одного из них не осталось в живых, ему будет достаточно заглянуть в зеркало, чтобы обратиться к лицу, которое с ним разделяли ещё несколько поколений, и сказать: — Помнишь, Отец, как ты был уверен, что я проживу спокойную жизнь, лишённую хлопот и ответственностей? Помните, дорогие мои братья, как решили всё за меня, как за младшего, что для вас я единственный, в ком вы не видели конкурента? Помните, как называли меня таким же по-девичьи ласковым, как вы, сёстры мои? Я действительно многому у вас научился. «А теперь посмотрите, кто где очутился. Я забрался достаточно далеко по сравнению с вами» Наконец-то Хисын может выдохнуть с облегчением — он на финишной прямой. Вовремя удается вспомнить, что без Ким Сону это никогда бы не стало возможным. Лекарь продолжает гадать в испуге: «местами кажется прежним, но почему Хисын вдруг так сильно изменился? Что с ним случилось?» И ответ проще простого: он не менялся, просто всегда был таким — а Сону этого не знал. Сону никогда не знал этого человека. Придуманная специально ради Кима легенда и исходящие из неё последствия совпадали без погрешностей — не было никаких оснований полагать, что может быть по-другому. Всё выглядело так, словно Хисын, по слухам узнавший о незаконно проданном мальчике из некогда павшей деревни — пришёл восстановить справедливость и забрал его, выкупив. Сону был уверен, что Ли ничего не знал о его силе в момент спасения, но. Это «но» слишком велико.

годы назад.

— О, какая честь видеть вас на моей территории! Что пожелаете? Девушек или парней? Смуглых или бледных? Худеньких или чтобы было, за что подержаться? — предложения поступают мгновенно, и все толком не успевшему даже слезть с коня. Дело в том, что его видно издалека — все обращают внимание на природную красоту и некую внешнюю чистоту. Он явлен так, как никогда бы не явился бездумный рядовой воин — мягким и справедливым, словно ангел в высшей ипостаси. — Я слышал, — именно он, статный мужчина в королевской военной форме, крепко держит поводья, сидя на сером коне, — что бытует слух о колдуне, живущем в вашем доме, Господин Гю. — Ах, — чуть тускнеет на лицо мужчина с огромными родинками, — так вы пожаловали не за тем, чтобы кого-нибудь себе найти. Хисын слабо улыбается, забавляясь над глупостью чужой просьбы: — Разве я выгляжу так, будто мне надо платить за любовь? — Нет, господин, что вы… Мне просто показалось: почему бы вам не попытаться найти свою истинную среди моих предложений? Вы могли бы кого-нибудь выкупить, — во все тридцать два улыбается мужчина. — И жить вместе долго и счастливо. Гю не отдал бы ни одного своего человека за даром, потому как сам себя не на мусорке нашёл — а этих парней и девичек растил на собственные деньги: сам купил на аукционе, сам доводил их внешность до идеала, заставляя придерживаться диет, изучать искусства в виде танцев, стихосложения, пения. Обучал готовке и так далее. Фактически разновидность образованных проституток, многих из которых приглашали только на выполнение одной функции. — Так есть или нет? — повторяет свой вопрос мужчина конкретнее. Он вряд ли когда-нибудь станет королём, хоть и его сын — господин Гю знает: перед Хисыном за трон слишком большая очередь, а потому подлизываться к нему и идти на уступки вне закона, такие, как отдание человека ни за что, он не собирается. Спустившиеся из дворца тоже должны за всё платить. Даже за информацию. — Что же вы… Я не знаю, кто сообщил вам об этом, но вам не кажется, что верить в колдунов в стенах моего дома — это излишне? И Хисын тоже прекрасно это осознаёт, а потому придушивает лишние разговоры, переходя к более действенным методам: — А так? — а потому выбрасывает к нему мелкий мешок с золотом. — Что ж, есть один странный мальчишка, — сразу же меняя вердикт, усмехается мужчина, — он с характером, а потому с ним можно это, то самое, — и мерзко гортанно хохочет, — только когда он связан. А то слишком буйный оказался. — Но вы его, почему-то, никуда не спровадили? — с недоверием щурится Хисын, когда пункты в его представлениях не сходятся. — Разве он не доставил вам проблем своим поведением? — О, поверьте, он особенный. Даже с таким характером выбрасывать его — пустая трата талантов и красоты. К тому же связанным уединяться с ним даже больше нравится частым клиентам. Они так отзываются, хорошо, знаете ли. Я много на нём зарабатываю. Хотите его увидеть? Намек понятен — за встречу придётся доплачивать, уже не говоря о том, чтобы забрать колдуна во дворец; скорее всего, Ли понадобится обращаться за помощью к отцу, потому как личной «казны» на задуманное не хватит. — Хочу. До принца, который ни слухом ни духом не подозревал о происходящем за спиной королевского двора — пусть и не скоро, но всё же дошло два очень занимательных слуха. Первый заключался в том, что где-то под Инанном, в борделе дядюшки Гю, завёлся мальчишка, после физического контакта с которым люди (пусть и не сразу) люди болели и умирали, словно он умел колдовать. Сначала Хисын не предал этому значения, но потом — по случайности разговорился с одним из солдат, завсегдатаем дома Гю. Он и рассказал Хисыну, тренировавшемуся тогда на одном поле с Соном и мало имевшему отношение к делам подле престола (потому что считал, что ему не хватит удачи и способностей для его завоевания среди своих старших братьев, да и растили его как цветок) — об ужасах, которые произошли с коллегами из одной с ним группы. Мол, они тоже ходили к Гю и выбрали этого мальчика. Говорил, что все уединились с ним за раз, и что он особенно сильно не сопротивлялся, так что они не сразу поняли, откуда слухи, но… На следующий день двое из них погибли, кажется, от кровотечения, а ещё двое — спустя неделю от усыхания. Словно паренёк, продававший своё тело, был наделен ядом: оттого пошёл слух, что даже его поцелуй ядовит. Этакие городские легенды, но когда Хисын начал копаться в них глубже: случайно услышал ещё и о некой деревне лисиц, в которой, согласно разошедшейся молве, случился необъяснимый пожар. Сам специально туда ездил, чтобы убедиться о присутствии пустыря и остатков деревни на нём. Там было примерно так, как описывали — трава на старых местах больше не росла, время там будто застыло, кони нервничали и отказывались заходить в гущу леса. На том месте, судя по выжженной древесине, казалось бы, происходил обряд — чёрная магия или что-то наподобие. От былых событий остался витать заметный флёр, не сдуваемый ветром, и он мало располагал к продолжению какой-либо жизни на тех территориях; точно её вырвали с корнем. Короли Ёнина и их приемники сами занимались шаманизмом в силу традиций (не могли не), поэтому Хисын сразу же понял, что это — совсем не то, о чём его учили в книгах. Однако колдовство и правда присутствовало по ощущениям — с этим совпадало и возможное объяснение для странного дара нашумевшего паренька. Со временем слухи привели к истокам: к мнению о том, что деревня была отравлена ядом похожего типа (таким, каким травились солдаты в борделе), и что мальчишку подобрали как раз откуда-то оттуда, по пути закинув в дом Гю. При таком раскладе цепочка догадок сходилась. Куда больше Хисына злило, что обнаружившие пожар люди ни о чём не доложили во дворец — но именно они, вроде как, и передохли от яда в итоге, пока сами пользовались услугами проданного мальчика. Разумеется, что отобрав право на лучшую жизнь, плохо поступили солдаты, но владелец, заплативший деньги за товар, был к ним ни причём. Он имел полное право на Сону, как на раба. Хисыну пришлось нелегко, ибо понадобилось уговаривать отца помочь не просто выкупить Кима, а соблюсти все требования владельца: Гю сказал, что согласится отдать лучшего из своих воспитанников только взамен на переезд. Проще говоря, он потребовал монетной поддержки в перемещении целого дома из Инанна в город Ёнина. Со стороны Сону всё выглядело так, что добрый сын короля пожаловал в инаннский бордель в виде клиента, а на деле только смело протянул ему руку, чтобы забрать из этого Ада. В глазах Хисына всё было по-другому. У него не было амбиций на престол, потому что не было шанса его занять, но с появлением информации о Сону, обладающего силой — перспективы изменились. В последствие Ли спасал не его, а своё будущее, подумав, что, однажды сделав колдуна своим должником — возьмёт с него сторицей позже. Хисын специально никогда не говорил Сону, что был в курсе о его особенностях, никогда первым не поднимал этот вопрос — и в итоге дождался, пока тщательно скрываемое растерянным мальчиком не станет очевидным. Это не заняло много времени, потому как все тайное становится явным, а тщательно прятавший от Хисына правду, Ким в какой-то момент просто не выдержал, расколовшись. Хисын обнял его тогда, в саду, потому что знал, что мальчик, на тот момент уже будучи не равнодушным, отшатнётся, чтобы ему не навредить. Сону влюбился — это тоже было заметно, — и стал верен безоговорочно, хотя бы таким образом пытаясь продемонстрировать сыну короля свои чувства. И ему, впервые получившему что-то похожее на «ответ», не удалось бы не объяснить своё поведение и отказ: оставалось только сказать, как есть. Так, в конце концов, поведал о своей силе первым, прося не подходить ближе вытянутой руки. Сону тогда чувствовал, что поступает правильно, но это не помешало ему проплакать всю ночь напролёт от осознания, что отказался от ласковых рук Хисына самостоятельно. Всё не настолько плохо, как может показаться: начиналось с холодного расчёта, но сам Ли в какой-то момент к нему привязался — Сону начал считаться близким не только потому, что был полезен. В какой-то момент Хисын сильно проникся и привязался к нему: все эти подарки в виде цветов и прочего не были пустышками. Они тоже были выражением — тем единственным, которое им двоим было доступно в условиях, когда оба решили, что будет лучше друг к другу не подходить. Но что было прежде Хисыну уже неважно — кого он любил, кем дорожил, ком уговорил истину, а кому лгал. Кому был верен всеми правдами и неправдами, а кого использовал в голую. Сейчас перед его глазами маячат куда более важные вещи — прошлому прошлое, а настоящему — они. Джэюна зовут в его покои, чтобы именно священник завязал Ли новую одежду — из-за спутанных шелковых нитей за спиной, играющих роль корсета, почти невозможно справиться самому. Главное для Хисына теперь — править долго и властно. И чтобы этот человек всегда был подле него. — Во время коронации ты будешь вместе со мной, — проговаривает мужчина, пока Шим делает то, что требуется, спутывая ни то пальцы, ни то нити у него за спиной. С этого ракурса Юну видно только затылок Ли, но не его самого: рукам ново и необычно ощущение столь дорогой ткани, но священник рад уже тому, что ему нет нужды прикасаться к голой коже, тем самым нарушая свои обеты. — Вы будете использовать меня, как свой оберег? — Может, и так. Оберег во всех смысл. С помощью Джэюна Хисын, пусть и медленно сходящий с ума, но по-прежнему полный рационализма, убедится, что никто не совершит нападение с горящими стрелами, поскольку, в согласии с традициями, коронация будет проходить на открытом балконе — перед толпами граждан Ёнина. Командующий Анахана не допустит такого грубого налёта в ответственный момент, раз будет уверен, что Хисын использует наличие Джэюна, как живой щит. Он не сумеет пойти на такие жертвы, Ли уверен. Но и тот факт, что Шим заключает круг всего, чего принц желал в жизни — не неправда. Священник знает, что в Ёнине людей приятно наделять свойствами животных, дарить им сравнения с ними. Многие фамилии происходят от слов, что в переводе с ёнинского обозначают разновидности ползающих, летающих, теплолюбивых и хладнокровных тварей. Змеи и скорпионы, впридачу к другим мерзостям — удел Анахана, а здесь же — медведи, львы, кошки… И только бабочки не относятся ни к одной стране, оставаясь где-то между, на линиях границ. В любом регионе их принято считать предвестниками; а вот горя или почестей для страны — зависит от окраски. Странно, потому что в Ёнине их до безобразия много. Джэюн внимательно смотрит на то, как Хисын ходит в буром — окрасе медведей в ближайшей местности — в последний раз. Чтобы стать существом куда более устрашающем, в по-царскому кроваво-алой одежде. Священник изо всех сил молится, что подобное пророчество, как и приметы, не сбудутся, а красный в жизни Ли останется в пределах нарядов. Потому что, каким бы врагом он ни был — Шим по-прежнему способен разглядеть в нем человеческое. — Волнуетесь? — а людям такое свойственно. — Да, — не скрывает Хисын, отвечая честно. Не уточняя, что в присутствии Шима его штормит вовсе не из-за коронации. И может, именно поэтому он его и позвал, точно зная, что, а точнее «кто» поможет ему отвлечься. — Не могу сказать, что всё будет хорошо, но, раз дороги назад нет — не оглядывайтесь. Ли, поджав губы, на эти лишь молча кивает, словно реагирует на совет старого друга, а они с Шимом знакомы много-много лет — в отличие от их первого диалога, когда священника взяли в плен, сейчас их слова друг другу не вызывают внутреннего сопротивления или желания что-то оспорить, доказать, утвердить. Словно кто-то смирился, а кто-то просто их принимает. Не оглядываться — лучшее, что можно сделать, и всё-таки… Воспоминание, которое ещё не один год будет придавать Хисыну сил, что бы ни случилось, у него уже во всяком случае есть. А это ли не главное?

тогда, на каньоне.

Вода ассоциируется с чем-то до дрожи в груди печальным и в то же время леденящим душу. Она наводила на него морок, словно обещала однажды отнять саму жизнь, сколько Хисын себя помнит. Ли всегда её боялся — с самого детства — неоправданно, необдуманно, беспричинно, как будто этот страх родился раньше него, поэтому он понятия не имеет, как вообще мог решиться на это, и. Прыгнуть вслед за Джэюном. В этом ответ и кроется. Но обо всех сомнениях, как о безбашенности в прыжке, приходится думать не на краю скалы, а уже где-то под толщей глубины. Хисын понятия не имеет, насколько он отдалился от суши, но чувствует, как неотвратимо тонет, когда привычный мир исчезает, а все звуки гаснут, когда ушные перепонки в свои объятия вместе с телом захватывает река — и только она поет им какую-то песнь ненавязчивыми звуками течения; песнь, слова которой Хисын давно позабыл. В ушах вакуум и голос, разобрать то, что он пытается донести, мало возможно. Перед прочно сомкнутыми веками, на фоне беспросветной темноты всплывают кадры, остающиеся в отражении выходящих изо рта шаров воздуха — и когда Хисын резко распахивает глаза, все ещё находясь под водой, тысячи мелких пузырьков уходят куда-то в высоту. Всё, пока он приближается к глубине, но вот, момент полной потери воздуха так и не наступает. Ещё никогда ему не хотелось оказаться в самых правильных в мире объятиях так сильно, но думать об этом времени нет, как и умирать — не в этой жизни: она у Хисына должна быть долгой и насыщенной. Разве не так? Кто-то крепко хватает его за руку, чтобы потянуть к себе — вверх. Это какое-то наваждение или галлюцинация на фоне недостатка воздуха, потому что во всём этом течении, ласково и с заботой выносящем его на поверхность, Хисыну кажется, что его не просто тянут за руку — а всё-таки коротко сжимают в трогательных тисках любви, которой не суждено реализоваться. Ощущение тепла, которому не способна помешать даже ледяная вода, проходит быстро, и на смену ему приходит оно. Дыхание. Хисын не верит в то, что переживает за эти короткие минуты — слишком страшно и не менее завораживающе, чтобы быть правдой: словно он прожил тысячи других жизней в одночасье. Лёгкие резко расхлопываются, как могли, когда он только появился на свет тридцать с чем-то октябрей назад — когда мужчина, истошно набирая в них как можно больше кислорода, делает вдох, заглатывая встречную волну ветра вместо сотен пузырей. И, пытаясь смахнуть с лица намокшие пряди густых волос, наконец продирает щипающие после воды глаза достаточно, чтобы увидеть, кто перед ним находится — священник совсем близко, в той же воде. Такой же промокший, на первый взгляд испуганный: есть что-то такое в этом взгляде, что Хисын не может знать, но в то же время понимает, как будто со стороны выглядит так же. Чувствует пострадавшим от удара об воду себя, ведь подобное ему непривычно, но спросить хочется именно у Джэюна, в порядке ли он. Хисын всё равно не успевает этого сделать, потому как стоит лишь моргнуть, приобрев новую пелену, а избавившись от той — узреть совсем другое выражение лица: теперь перед ним до ниточки промокший Шим, к удивлению, предстаёт смеющимся. От воды его волосы выглядят гораздо темнее, а так он походит на настоящего анаханца. Чему он так радуется, пока первым подплывает к Хисыну, даже не стараясь смахнуть налипшие к его лицу капельки, стекающие с передних прядей?! Разве только что они не были в опасной ситуации? Разве они секунду назад не «чуть не умерли»? Но куда больше всех этих опасений и оговорок с «а как же…?» Хисын задумывается о том, что в эти короткие мгновения чувствует себя до боли в груди — не так чуть не задохнувшимся в пучине, как по-настоящему счастливым. По собственному желанию прыгнувшим со скалы. А где такое видано? Чтобы Ли, всегда державший эмоции при себе, улыбался тому, кто улыбается ему — в ответ? Джэюн будто бы от холодной воды, к которой не может привыкнуть сразу, но уже давно с головой окунулся, смеётся намного громче, сам чувствуя себя так, как будто рад вернуться к жизни — сам чуть не умер — вынырнув, наслаждается ею по новой. Родился заново, позабыв об ошибках прошлого, а вода уступчиво смысла все грехи, пообещав убедить Землю в том, что они давно забыты — примерно такое ощущение рядом с Джэюном, но сейчас Хисыну будет мало слов со всех известных ему языков, даже если собрать их в одну корзину. — Разве не чудесно? — подсказывает ему подходящее Юн самой искренней улыбкой и глазами, сложенными в полумесяцы. Да. Чудесно. Когда он смотрит на то, как по-простому красив Джэюн — красивым кажется и весь остальной мир. Вокруг них над головами обрывки серых скал и всё та же зеленая листва, тела окружает расходящаяся линиями блесток аквамариновая вода, которая оказывается не такой уж и холодной; пусть шок при погружении сильно ударил по всей коже, сейчас её температура кажется скорее приятной и освежающей. В этой области не шибко сильное течение, но приличная глубина. Хисын в пеё центре продолжает ощущать разве что невесомость и неописуемую свободу: особенно, когда Шим подплывает ближе и берет его за руку, придерживая, будто не позволяет утонуть, когда в воде Ли уже давно не рискует… А вот насчёт пучины чужих глаз есть сомнения — смотреть в них дольше секунды страшно, но будущий король не может прекратить, как и сам священник. Увидев уверенность в Джэюне, который будто всем своим видом показывает, что «всё хорошо», Хисын, успокаиваясь перед водой, заглядывает себе под ноги, которыми кое как мотыляет, стараясь не провалиться обратно, в низы прозрачности. — Вы не умеете плавать? — Могу только держаться на воде, как бревно. — Заметно. — Ты совсем не боишься перспективы казни за такие шуточки? Шим только хмыкает с выражением лица человека, которому всё можно. Джэюну угрожает слишком много вещей, но, в то же время, он ведет себя так, как будто может закончить совершенно безнаказанным; и в этом он, признаться, прав — ничего плохого человеку, когда он такой, Ли сделать не сможет. В эти минуты хочется быть даже не так с ним, как хочется хотя бы на секундочку стать им, чтобы увидеть мир его глазами. Заметить то, чего не замечал раньше — как по-разному поют птицы в мирном Ёнине, как становясь единым с их телами журчит блестящая вода, в которую окунулись два тела, как над их же головами пробивается из-за крон деревьев солнце, как оно ласкает смуглую кожу, делая её ещё чуть темнее и оттого медовее. И какие скользкие становятся ладони, когда мокрые, но всё ещё пытаются держать крепко, чтобы выплыть вместе. Иногда Хисыну кажется, что люди не могут смеяться настолько жизнерадостно, а священник ещё и в таких условиях — будто потерявший память и не помнящий о том, что происходит в эту самую минуту в его родной стране. Наверное, потому, как сильно он чувствует этот лес — а лес просит не думать ни о чём, кроме настоящего. Джэюн, способный предположить, что в будущем их не ждёт ничего хорошего, силится жить одним днём. Сегодняшним. И, может, если снова и снова жить в настоящем, двигаясь маленькими шажками — можно зайти гораздо дальше, чем тебе казалось, что получится, на берегу? Можно прожить целую жизнь, каждое новое сегодня обещая себе, что умрешь завтра. Что он чувствует, когда, замолкая, ещё какое-то время смотрит на Хисына, не спеша выходить из воды?

— Вы повредили руку? На неглубокую краснеющую линию, которую прежде ловко смывала вода, Джэюн смотрит с волнением, когда они уже добираются до суши, обсыхая — до момента возвращения во дворец ещё, казалось бы, много времени. Волосы ещё влажные, с них стекает по капле, но в ставший особенно жарким осенний день Ли чувствует, что тонкая ткань, когда взмокшая, ощущается на теле как никогда кстати. Двое, отходя от течения реки (правда, пришлось еще немного проплыть, чтобы можно было найти ровный подъем, а не лезть по скале) присаживаются на одно из немногих сломленных деревьев, лежащих посреди леса. Оно достаточно старое и от сухости свалилось само, однако это не помешало ему сослужить отличную службу двоим. Они прячутся под листвой, пропускающей блики жестокого как для полудня солнца, и Шим внезапно делает нечто мало предсказуемое — надкусывает края своих одежд, сильно их растягивая самым острым из своих боковых зубов; Хисын успевает только проводить глазами их блеск. И Шим тянет шов на себя, пока не отрывает тонкими линиями. Стараясь перекрыть кровоточащую царапину, ту самую оторванную ткань Джэюн бережно оборачивает вокруг кисти Ли, слабо прикасаясь к открытым участкам кожи кончиками пальцев. — Приятного, наверное, мало, — сочувствует мужчине священник; Хисын начинает испытывать боль только сейчас. Наверное, повредил руку, пока, в удачной попытке словить священника падал вместе с ним, но толком не понял этого в моменте — и поэтому с запозданием не говорит ему ничего, кроме как: — Я в порядке. Потому как был отвлечён на биение собственного сердца. — А меня не казнят за то, что я это допустил? — с этими словами Юн отстраняется, чтобы больше не касаться к будущему правителю. Серьёзность — последнее, что скрывается в голосе Джэюна, когда он об этом говорит, и иногда Хисыну кажется, что он совершенно не боится умереть. Не страшится ни казни, ни пыток, ни чего либо ещё, хотя они всегда вокруг него. А какая разница, если казнь, имей она место быть — всё равно случится не сегодня? Страхи будущего не должны разрушать настоящее. Может, поэтому он ничего не боится? — Не казнят, — качает головой Ли, — у тебя есть ещё много других шансов дать повод. Неужели вера в своего Бога придаёт ему такой смелости? Или же он считает, что в любой момент переродится? Хисын вот так жизнью бы не разбрасывался — он ценит то, что имеет, держится за это крепко и был бы готов выжать из своей нынешней всё, если бы ему только позволили. — Я шучу. — Я так и понял. Шутит ли он так же много со своим Аном, или в Анахане всегда вёл себя сдержанно, а потому и отпустил себя здесь, рядом с Хисыном? Надеясь вернуться домой и тут же об этом забыть, как и не было. Джэюн недолго молчит, с прикрытыми глазами наслаждаясь тем, как ветер пробирается не только сквозь кроны деревьев, но и путается в его волосах, выдувая из них всю влагу и делясь прохладой. Хисын же не смыкает своих век ни на секунду, чувствуя тот же ветер, но наслаждаясь не им в волосах — а Джэюном по левую руку; на этот раз перебинтованную. Они просто сидят и, казалось бы, пусть весь мир подождёт — никуда не спешат, хотя множество важных вещей ускользает из-под ног вместе с землёй. В эти минуты их это совершенно не заботит. Над головой пролетает стайка крикливых птиц, и, наблюдая за ними, Юн выдаёт: — В Ёнине такая красивая природа… В Анахане такого не увидишь, — правда. В Анахане такого нет. И речь не только о природе. — Откуда ты так хорошо знаешь лес и каньон? — неотрывно наблюдает за тем, как Шим ковыряет кору дерева, на котором они сидят, ногтём, о чем-то задумавшись. — Как понял, что туда безопасно прыгать? Ты бывал здесь раньше? — Нет, — отвечает Юн, качая головой, — просто все леса одинаковые. — А вода? Разве в Анахане есть вода? — Я бывал во многих странах, чтобы понять, как похожи многие уголки наших земель. И как, в это же время, они отличаются. — Ты ездил по разным странам, чтобы проповедовать? — Верно, — кивает Юн, глядя куда-то в глубину леса. — Я хочу рассказать про то, что Бог велик — всем. Значит, Бога он всё-таки любит больше, чем людей. Хисыну даже жаль, что он не такой. Что он не Бог, которому Джэюн был бы во век верен до такой степени, что даже не боялся бы смерти— тоже. Хисын не жалует, но и не спорит. Богу Джэюна бы не понравились ёнинские традиции и обряды; но вся династия Ли держится на духах этого самого леса подле Макхамы и шаманах. Юн, не догадываясь о размышлениях принца, крутит в руках ранее добытую с помощью Ли грушу, и, разламывая напополам — отдаёт половинку Хисыну. Королям не принято делить одну и ту же пищу с кем-то ниже по званию, да в принципе вообще ни с кем, а потому принимать половину груши от священника могло бы стать жестоким нарушением, но. Хисын пока ещё не король.

сейчас.

Но завтра имеет дурную привычку — рано или поздно оно всё-таки наступает. Так и единственный день, когда, за последние годы Ли ощутил себя живым человеком — заканчивается быстро. А в настоящем он, чувствуя, что священник закрепил тяжелый узел на нижнем слое одежды, поворачивается к нему лицом, чтобы встретить поразительную упёртость. От его взгляда святой даже не отшатывается. А мог бы. Не боится, или же такой уверенностью показывает, что готов принять всё? Хисын смотрит на него дольше приличного, делая очередной шаг из тех, которые не стоило — ближе. Никто не умрёт ни в день коронации, ни после — но жизнь уже никогда не станет прежней. Хисын уже никогда не будет иметь тех простых возможностей и удовольствий, которые у него пока ещё есть; и их никогда не заменит вся та власть, которую он получит сегодня вечером. А потому побыть слабым однажды… Глядя на Джэюна сверху вниз, он протягивает руку, чтобы коснуться кончиками пальцев его подбородка — нарушает первую границу, а за ней кубарем потянутся и все остальные. Когда можешь делать то, что хочешь, последний раз — приходится потратить его на утоление жажды. Узнать, каковы на вкус губы, о которых мечтал слишком долго. Насладиться сполна не получится, но Хисыну достаточно и секундного прикосновения — он мало знает о жадности, он мало знает о том, что на самом деле жадный. Потому что верит, что нет ничего плохого в том, чтобы сделать это лишь раз. И никогда больше не повторять. Хисын приподнимает подбородок лишенного сопротивления Юна пальцами вверх, чтобы самому было удобнее наклониться, но в итоге в считанных сантиметрах от лица услышать: — Я знаю, что вы не такой. Именно поэтому он так спокоен в присутствии Хисына, который так-то, в теории мог бы сделать всё, что ему только взбредет в голову. Как бы ни веселился в лесу вчера, Джэюну негде сыскать защиту, пока он в Ёнине — здесь он не имеет прав гражданина, по сути являясь не больше, чем пленником вражеском страны. И это к нему пока ещё хорошо относятся, когда могли бы держать в пропахшей влагой и мёртвыми крысами темнице, как с удовольствием держали кое-кого другого. Худшее, что может настигнуть его сейчас — это прикосновение губ об губы. Священникам не положено. Близким людям Ана — запрещено. — …и не станете делать то, о чем вам придётся жалеть всю жизнь. Смог бы Хисын пожалеть о том, что однажды попробует его губы? Может быть. Интересно, из-за чего? К чему это вообще могло бы привести? Любопытно — тем опасно. Если бы, к примеру, Ана, сбежавший назад в Анахан — узнал, что его священника целует его худший враг, когда сам Пак не мог себе этого позволить все прошедшие годы? Забавно получилось бы развязать из-за этого войну. Хисыну бы понравилось, но, даже будучи одержим им столько времени, он не способен обидеть Джэюна. Шим прав в своих убеждениях в том, что Хисын «не такой человек». По крайней мере, плохой не для него точно. Для каждого монстра ведь существует нечто святое, что трогать нельзя — Хисын не исключение: плохой для других и покладистый для избранного. Джэюна избрала не только церковь и голос собственного народа. — Что ж. Возможно, ты прав. Но такой я лишь до конца сегодняшнего дня, — Ли наконец убирает пальцы с чужого подбородка. Хисын рад наконец-то стать королём и доказать всем своим предкам, которые в нём сомневались, не видя потенциала, чего он стоит, но, в то же время — какая-то его часть мечтает вернуться назад, где ничего этого нет. Он делает то, чего просили избегать — оглядывается, но даже там, далеко позади, снова видит Джэюна. Он видит его намного впереди.

И перед собой тоже.

***

Солнце закатывается за горизонт быстрее, чем следовало ожидать. Последние его лучи, превращая всё в коралловый отблеск, окончательно исчезают вдалеке, пока Сону возвращается в свои покои, успевая прикрыть дверь быстрее, чем в неё ударяется очередная белая бабочка. Сколько же их, мелких, последнее время развелось — почти не дают продыха. Сону хотелось бы считать присутствие такого количества насекомых положительным знаком, ведь они, хоть наименее устойчивы к его силам — признак того, что жизнь ещё не потеряна. В лисьей деревне во время её кончины не было ни одного живучего мотылька, а здесь они на каждом углу. Значит, после коронации что-то изменится в лучшую сторону? Надежда есть, но не для будущей жизни здесь. Физическое беспокойство, которое они причиняют Киму — это его же попытки избежать столкновения, потому как теплолюбивые бабочки то и дело ластятся к голой коже лекаря, летя на неё, как на огонь, а затем сами же падают замертво. Ким занят чем угодно, кроме того, что от него хотел бы будущий король — проигнорировав прямое приглашение Хисына и тот факт, что он был готов выделить для лекаря отдельное место, Сону тихо собрал все вещи. За время мельтешения слуг, отвлеченных своими задачами, комната юноши постепенно опустела. Пускай некоторые предметы останутся там ещё надолго, как будто жильцы ушли только на время, обещавшие вернуться — ничего от духа Ким Сону там уже не окажется. Следует только завершить пару обязательных дел, но Ким, всё ещё сомневающийся в правильности своего решения бежать — медлит. Как будто ему нужен знак свыше, но ничего кроме белых бабочек, которые здесь всегда и вечно намекают на что-то другое — нет. Сону иногда задумывается, что их растущая популяция может значить. Жители всего Двуречья считают, что бабочки — это цветы, оторвавшиеся от стебля. Чтобы спастись, придется стать бабочкой самому, высвободившись из места, в котором был заперт, но считал его родным, — об этом Вселенная так ему намекает? Сону ведь не раз сбрасывал с себя собственные корни. Он, когда Хисын, словно прощаясь с их общим прошлым, надел на него венок из оливок, переплетённый ещё с каким-то цветами, (точно корону грешника, грешного своим даром), так думал, а потому: — Хочу, чтобы вы оторвались от своего любимого места и улетели прочь до того момента, как я смогу причинить вам боль. Улетайте отсюда! — с этими словами лекарь машет полотенцем, открывая ставни нараспашку, чтобы позволить испуганным мотылькам разлететься восвояси, и это у него даже получается. Рано или поздно всему сужено завянуть, поэтому в смерти нет ничего неправильно, но. Сону не хочет думать о том, что может непроизвольно ускорить этот процесс. Хисын должен править долго и счастливо, ведь покуда счастлив он — спокоен и Ким. Люди с высоты замка в верхнем городе напоминают кучу букашек, с которой в своём возрасте Сону мог бы справиться за один раз; в нём ныне достаточно силы, и это скорее пугает. Не сильнее, чем слабая мысль: «а может, всё-таки, остаться?» — в миг она может приобрести неотвратимые масштабы. Сону сбивается с этих «останусь», когда снова уворачивается от ощущения полёта близь своих длинных, развевающихся на ветру рукавов — чудом не цепляет крупную бабочку, которой удаётся избежать гибели, и, Слава Богу, спокойно приземлиться на перила рядом с лекарем, у нараспашку открытого окна. Ким выдыхает вечерний воздух с облегчением, которое не длится долго. Радуясь за сохранившуюся от отсутствия контакта с собой жизнь, он, постукивая себя по груди — приглядывается к узору чёрного мотылька получше. С тельца огромной бабочки на Кима смотрит узор, очертаниями напоминающий ничто иное, как человеческий череп. Залетевшая прямо к нему в покои жизнь — это бражник.

***

Огромная толпа народа скапливается на площади — там ни вдоха не сделать, ни протиснуться вперё-назад; жители страны, большинство из которых собрались в одной точке верхнего города — ожидают речи представителей и короля с замершим дыханием. Они верят в то, что их жизнь, и без того бывшая безбедной на фоне других стран — как минимум продолжится в том же духе, а может и станет ещё лучше. — Счастливых посевов и плодотворной жизни! — в стиле шаманских наговор зачитывает приветствие один из советников, следом приглашая будущего короля выйти к народу. — Слава духам Макхамы! Слава ёнинской армии! — Слава! — ликует народ в одночасье, и этот напор звука мог бы сбить с ног целую армию своей мощностью. — Слава! Слава! — повторяется гул трижды. — Слава зелёным деревьям, слава Эсэ, слава вулканической почве! Слава греющему нас солнцу! — Слава! Хисын, вышедший на главный балкон, как и говорил — держит подле себя Джэюна, периодически на него поглядывая, но так ни разу и не встретившись глазами. На одном с виду небольшом балконе собираются самые важные люди королевства, и Джэюн слабо видит своё место среди них — а всё равно стоит где-то неподалеку, перед тяжелыми бордовыми шторами, поскольку Хисын, шагающий к начинающей становиться все громче толпе, не отпускает его далеко. По бокам от остановившегося на краю балкона и сложившего руки на поручни Ли, до слов которого пока не дошла очередь, стоит охрана, старики из воинского совета и сам главнокомандующий. — Сегодня все мы здесь собрались для знаменательного момента — самое светлое для Ёнина время ещё не прошло! Оно, дорогие наши поданные, ждёт нас впереди и начнётся с минуты на минуту, как только его высочество принц станет его величеством королем. Старающийся не смотреть в толпу, взгляд Юна снова и снова цепляется за мельтешащего где-то позади раба, которого гоняют туда и сюда, и очень вовремя замечает, что к себе его, в основном, подзывает командующий; а никто не мешает ему свободно перемещаться между задней частью балкона, скрытой за шторами, и передней, где стоит воин. Судя по всему молодой парень — личный слуга Пак Сона. Неудачно попался под руку с самого начала, вот его ещё ни разу и не отпустили на передышку. Когда один из советников заканчивает со своей речью, слово передают командующему Паку, который прежде, чем сделать шаг — обязательно ещё хотя бы раз кидает жадный взгляд на замершего поодаль раба. Сам Чонвон, должно быть, удивлён, что ему единственному из все рабов позволили присутствовать на балконе; но этого захотел сам Сон, поэтому никто не смог ему отказать. — Все эти годы мы наслаждались лучшим на земле вином из вулканического винограда, — делает Сон шаг вперед, бесстрашно становясь перед толпой так, чтобы его все видели, и явно наслаждаясь лучами снисходящей на него славы и восхищения смелостью говорить, даже имея не самую чистую репутацию, — ветряные мельницы трудились без устали так же, как наши честные и добрые граждане. При взгляде на морщины на лицах стариков, оставшиеся после сотен улыбок, — гремит он своим низким голосом, не имея в нём ни намёка на дрожь, а только сбивающую с ног уверенность, — при взгляде на мозоли на руках молодых — моё сердце переполняется гордостью по поводу того, что мой народ таков, и что я — часть его. А потому я, — демонстративно наливает он вино в несколько бокалов с золотыми вкраплениями, — буду защищать его изо всех сил, потому как начаться и оборваться моя жизнь может только здесь. Я даю клятву. Народ Ёнина, мы, имеющие все блага Богов — отстоим их во чтоб это ни стало, и кто бы ни пожелал у нас это отнять. Я, как командующий Ёнина, обещаю, что при восхождении его высочества на престол, официально став вторым человеком в стране — сделаю нашу армию гораздо сильнее любой вражеской. Свои слова он закрепляет алкоголем. Первую часть проливает с балкона — на руки людей, тянущиеся как можно выше и пытающиеся поймать капли, как нечто святое, раз они разлиты самим приближенным к королю, талантливым стратегом и воином. Джэюн наблюдает за этим с ужасом, вспоминая о том, как выглядят люди, когда ловят капли святой воды, проименованные Богом — это может происходить только в церкви, а здесь в идолы возводят того, чьи руки по локоть в крови. Даже Ана при всей любви анаханского народа и уважению к церкви не позволял себе купаться в лучах славы настолько, пытаясь стать выше живущих на Небесах — он всегда знал своё место. Но вряд ли это же описание подойдёт Пак Сону. Священнику жутко наблюдать не только за тем, как он собирает апплодисменты своей гордыне, но ещё и разливает не воду, а то, что похоже на эту самую кровь. Что-то идёт не так, как шло много лет подряд во время коронаций — и Шим воспринимает это, как первый дурной знак. Старый король ни за что бы не позволил толкать такие речи и уж тем более проводить подобные мелкие обряды на то, чтобы увеличить количество вражеской крови. Ёнин сам накликает на себя беду, потому что никто не остаётся безнаказанным. В завершении речи Пак протягивает бокал к небу, чтобы, закинув голов — под одобряющие возгласы толпы выпить всё до дна за раз, ощущая, как, точно выполняя узоры взбухших вен на его шее, по ней же протекают капли густого тёмного вина. Очень в стиле командира Ёнина. Немой мальчишка не может возразить ничему — носит поднос за подносом, (он же тащил сюда бокалы, жутко боясь их разбить), передаёт какие-то свитки советникам, вчитывающихся в приложенные к обряду коронации письмена, а в моменте ещё и наблюдает за триумфом Сона, когда он добивается самого высокого места после короля. На этот раз на всепризнанном уровне, а не только формально. Чонвон едва ли скрывает радость по поводу того, что с самого начала воспринял наводку судьбы правильно и выбрал верного человека — Пак, сам того не понимая, своим успехом приведёт Вона к победе. Остаётся дождаться присяги Хисына, чтобы всё закрепилось. Раба, признаться, в процессии не смущает ничего, кроме излишнего внимания священника — их глаза встречаются только на миг, словно Шим не так заинтересован, сколько что-то о нём знает. Разумеется, это вызывает легкую нервозность, но всё, что решает сделать Вон — это тихонечко прошмыгнуть прочь с глаз чужестранца, когда Сон заканчивает со своей речью и обещание Вона поддерживать его своим присутствием остаётся выполнено. Яну ещё нужно присоединиться к остальным слугам, чтобы помочь с запуском небесных фонариков — солнце окончательно сядет одновременно с тем, как подойдет к концу речь Хисына, и вместо небесного светила в самой высокой точке Ёнина корона засияет на его голове. Фонарики должны быть зажжены и взлететь в тот самый момент, когда присяга подойдёт к концу. Каждый фонарик — желание о счастливом будущем, а у всех оно своё. Как минимум один Вон зажжёт сам, а потому. Отныне всё будет так, как надо — все живые, на кого Вон украдкой смотрит с высоты, превратятся в пепел. Лишь бы священник ничего не прочитал в этом взгляде — да и что он может понять, коли не имеет отношения к военным делам? — Счастливых посевов и плодотворной жизни тебе, Ёнин, — привычно приветствует народ Хисын, когда, наконец, приходит время для присяги. Он делает глубокий поклон, выходя вперёд после всех тех высоких чинов, кто уже толкнул речь — становится вишенкой на торте, главным закреплением. Зная, что за его спиной стоит не только Джэюн, но и советник, держащий сверкающую корону на вельветовой подушке — его переполняет чувство новизны, лёгкого страха и в то же время необходимого количества поддержки. Шим смотрит точно перед собой, сложив руки в замке, как если бы на них были кандалы — хоть с веления Хисына они совершенно свободны. Его любимый ветер (как последнее, что напоминает о желаемой жизни) продолжает дуть в лицо, и особенно хорошо это ощущается на столь внушительной высоте — священник так ни разу и не посмотрел под ноги, на замолчавших в ожидании людей, стараясь ни о чём не думать. Юн рассматривает спину правителя, замирая на выделяющихся на фоне тонкой шелковой ткани лопаток, пока тот начинает свою речь, — сколько же вскоре свалится на его плечи? Останутся ли эти лопатки местом, на котором возрастут крылья, открывая дорогу к Раю, или же они уже давно оборваны и не вырастут вновь? Суждено ли Хисыну остаться на земле на ближайшие двадцать лет, или же оказаться в её глубине? — Благодарю всех подданных за то, что, бросив свои житейские дела, собрались на главной площади в этот знаменательный день. Надеюсь, вы вдоволь насладитесь вкусной едой и празднеством. Совсем скоро он склонит голову, чтобы ноша на ней неотвратимо потяжелела. Говорил же всегда и от своих слов не откажется: если снимать с Хисына корону, то только вместе с головой. Вот-вот загорится язык пламени под первым фонариком.

***

современность.

Огонь вспыхивает в миг, и тут же гасится, когда парень осекается и чуть ли не роняет зажигалку, стоит только ему, получив по рукам, услышать: — Здесь нельзя курить, балбесина! — чуть ли не дает затрещину расслабившемуся от отсутствия людей в округе Ники. — Простите, извините! — пытается откланяться Нишимура, однако одного раза надзирателю оказывается недостаточно. Чонвон предупреждал Рики, что к этому мужчине лучше не подходить, но тот как всегда решил зазря испытать судьбу, поигравшись со «злой собачкой за забором». — Ты мне ещё спасибо скажешь за то, что я тебе образовываю не курить в общественных местах! Они по-прежнему находятся в музее, застряв там, как во временной петле. — Но я видел, что вы только что сами курили в туале… — Молчать! Понятно, прораб учит не «как бросить курить», а «как делать это так, чтобы не попасться». У Рики пока что просто не получается. Хороший же человек тот, кто не имел возможности признать, что он плохой, правильно? Знали бы еще об этом фанаты — что на каждого можно найти какую-нибудь скверную информацию, которая не будет неправдой. Ники вот, курит, как паровоз, но до прораба ему пока ещё как до луны раком. Ничего, научится. Но никто же не отменяет за это прораба! А вот айдолу надают по шапке. Пускай нет никакой видимой причины, складывается ощущение, что Рики археолог недолюбливает в раз десять больше, чем весь его окружающий мир — а он и к нему не шибко мил; может социопатам всё-таки нельзя позволять работать с людьми? — Мы в армии, или мне кажется? — скрестив руки на груди, со стороны глядит на весь этот беспорядок Чонвон, и все порывается влезть, но, как и говорил про эгоизм — сохраняет своё при себе, не желая жертвовать покоем ради Рики, который сам же и виноват. — Тогда среди всей дедовщины дед — ваш надзиратель, — звучит сбоку от него. Чонвон аж прыскает от смеха. А он и не знал, что панамка, оказывается, умеет шутить — пускай с таким же серьёзным лицом, какое у него сохраняется во всё остальное время. Чонвон предлагает своему спутнику отойти подальше от разбирающихся друг с другом надзирателя и Ники (последний по-прежнему имеет наглость прерикаться, чем злит прораба ещё сильнее — тск, тск, Нишимура пока ещё не подобрал верную тактику общения со злой собакой, но ничего страшного, у Чонвона это тоже не с первого дня получилось). Пока они, молча шуруя по музею, не проходят мимо уже виденной картины снова.

Она подписана, как «встреча двух лун».

— А что это за луны, кстати? — спрашивает Чонвон, так как на третий раз проходки мимо она всё ещё не даёт ему покоя; чем-то цепляет, разогревая любопытство и странное ощущение того, что ещё чуть-чуть, и он вот-вот сам разыщет ответ, но тот всячески от него ускользает. — Мы до сих пор не знаем, но многие годы после падения Двуречья и вроде как ещё до — люди везде их рисовали, — пожимает плечами Сону. — Я видел похожие две луны на картине в Сеуле, тоже синюю и красную. В Кёнбоккуне, кажется. Особенность заключалась в том, что две полные луны всегда рисовали на одном и том же ночном небе. Чонвон что-то такое припоминает — их как-то всей группой возили во время съемок программы по всяким туристическим местам; там, в каком-то дворце, они с Рики и видели две луны впервые. — Но если их рисовали много тысяч лет, что-то же они значили? — Это по-разному трактуют, так что здесь нет правильного ответа. Из-за этого у каждого свой взгляд, — продолжает разглядывать красный и синий шар в центре полотна древности Ким. — А как ты сам думаешь? — Две луны разных цветов и выглядят, как что-то противоположное, — задумчиво потирает подбородок Чонвон. — Но в то же время… Одно и то же? Часы промывания мозгов надзирателем дали свои плоды — теперь Ян сойдёт за своего даже если скажет, что всё это время был археологом, а не певцом. — Может быть, — поджимает губы Сону. — Мне тоже интересно, что в это вкладывали древние люди. Они продолжают стоять у картины только вдвоём. Каждый под лунами, чей цвет им больше нравится и к которым их больше тянет. Старик, он же работник музея, старше самого музея — сидевший поодаль, смотрит на замерших под лунами бок о бок Сону и Чонвона, и загадочно улыбается, поправляя свой головной убор. Он работает здесь уже очень много лет, единственный из всего населения не приезжая в город даже по делу — не бывает дня, чтобы он не выходил на работу в музей. Он для него сродни дому. Мужчина знает всех и каждого, кто когда-либо приезжал в Андон, включая автобусы, полные школьников, сдающих Сунын, реже туристов и айдолов, пытающихся подогреть интерес к истории, как к предмету. Но готов этот дедушка поклясться, что из всех посетителей, которые проходили мимо него, этих двоих забыть труднее всего. — Давно не виделись, Вон-а, — шепчет старик совсем тихо и неслышно, когда от некогда замерших перед картиной археолога в панамке, натянутой до самого рта, и Чонвона здесь уже ничего не остаётся.

Как и тысячи лет назад.

***

Сону не становится частью толпы во время коронации. — Открой этот конверт, когда никого не будет рядом и когда ты, желательно, сможешь сесть. Вместо этого он решает потеряться где-то в подвальных помещениях, ближе к кухне, чтобы никто не искал его, пока он сам пребывает в поиске. Пускай высматривания нужной девушки повлияли на задержку, Киму всё-таки удалось найти Ынчэ, чтобы передать ей конверт «от брата»; на деле написанный Воном, но как об этом можно узнать? Никак и никому из них. Теперь же, покинувший подвалы, перед отбытием в никуда он стоит на огромной открытой пристройке, напоминающей балкон — место во дворце, в котором нет людей в это время, но открывается вид на горы и ущелье вдалеке. Балкон противоположный тому, что выходит на подданных и где сейчас стоит Хисын, опуская голову под корону, поэтому здесь относительно спокойно. Не считая того, что в данную минуту свист и истошные радостные вопли с обратной стороны, песнопения и ликование толпы слышно в каждом уголке. Всё ещё оставаясь во дворце, оглядывающийся куда-то на доносящийся шум, Сону вышел под открытое небо, чтобы последний раз проводить глазами когда-то породнившиеся с ним просторы — попрощаться с Ёнином. Но теперь, слыша приветствующую Хисына толпу, медлит. Венок из оливки многозначительно оставлен где-то в общем хламе коридора — тем не менее положен на самую вершину аккуратно и бережно; Сону сделал бы больно сам себе, если бы попытался разорвать его, сжечь, как сжигают мосты, или уничтожить каким-то другим способом, пытаясь обо всём забыть. Но такое не забывается — ради него в этих стенах было сделано слишком много, даже если больше не может продолжаться в том же духе. Конверт у Ынчэ, вещи собраны, все условия для побега выполнены, и время прямо сейчас тоже — идеально подходящее, потому как все сосредоточены на поздравлениях отныне не будущего правителя, а «настоящего» короля. Если Сону прошмыгнет мимо места, где охрана ослаблена (все отвлечены на площадь из-за большого скопления народа) — никто даже не обратит на него внимания и не вспомнит; сольется с толпой дальше, когда окажется внизу, а так незаметно перейдет к склону горы, ведущему в Инанн. Никто не отличит его от остальных простолюдинов в капюшоне. Сону здесь, в конце концов, ничего не держит. И он должен поскорее уйти. Либо сейчас, либо никогда. Но почему ноги не могут сдвинуться с места, пока он смотрит на гору? Сону взял с собой связку с вещами и немного еды, но теперь будто жалеет, что оставил венок позади — под гул вдалеке он сжимает ладони так, как будто стягивает его, уже засохший, и недолго держит в руках, разглядывая. В них, конечно же, пустота, но чтобы не возвращаться назад Киму достаточно и воображения. Под его лейтмотив он перекручивает в голове все воспоминания, что были связаны с Эсэ — а это вся жизнь, — и безбожно медлит, не обращая внимания на очередную пролетевшую мимо белую бабочку; а возможно и делая это, но в момент, когда становится слишком поздно. Мотылёк цепляет его за край одежды, но не умирает. Сону же поднимает голову с запозданием и легким возгласом испуганного удивления, когда за его спиной уже раздаётся голос: — Ты не можешь сбежать, не понимая, что с тобой происходит. Но я вижу тебя, как на раскрытой ладони. Хочешь, подскажу, что с тобой происходит и почему? Глаза стекленеют, дыхание перехватывает — Сону не ожидал, что здесь в это время может оказаться не один; ноги от эффекта неожиданности становятся настолько ватными, что лучшее решение, которое удаётся принять его телу — это замереть, как при встрече с хищником. И вместе с порывом неприятного сквозняка, ударившегося в лицо, проговорить: — Кто вы такой?.. Но вместо ответа следует: — Я знаю, что ты сбегаешь не от Ли Хисына, а от своего чувства влюбленности в него. Бам. Как будто на Сону напрыгнули из-за угла, чтобы напугать до появления преждевременной седины, потому что что-то в груди щелкнуло при звуке «влюбленность», подобно с размаха разбитому молотком грецкому ореху. — Откуда… Он не может даже начать отрицать. Сквозняк продолжает путаться в легко вздымающихся в стороны одеяниях, сделанных из мягкой, тонкой ткани. Сону ощущает себя зачарованным в мало хорошем смысле этого слова, едва ли способным шевелить языком. Почти не понимает, что происходит. — А ты думаешь, что это было незаметно? Голос позади говорит это, потому что подобное было очевидно для каждого, кто имел глаза, мог мыслить логически и целенаправленно наблюдал за королем и его приближенным лекарем хотя бы дольше недели. Это было понятно как минимум из-за мази и реакции Кима на публичное награждение — подкравшийся вслед за лекарем к балкону сделал вывод только по тому дню, один из лицезревших это посмешище толпы. И проще, чем отрицать, Сону покажется пойти на уступки и, сразу спросив, дать человеку то, что он хочет, чтобы он от него отвязался: решить всё посредством малой крови, даже если придётся её пустить. Сукровица лучше целой лужи, а последствия чужого знания могут быть невероятно разрушительны в первую очередь для Хисына, а затем и для Сону, но вопрос Ли беспокоит куда сильнее: это где такое видано, чтобы ныне король, который вскоре должен будет найти себе законную жену и родить потомство, и какой-то лекарь, да ещё и молодой мужчина, любились? Тем более это, как несостоявшаяся истина — в итоге скорее «неправда». К чему ворошить то, что могло, но так и не случилось? И вопреки всем опасениям и недоверию Хисыну, Сону в первую очередь переживает за его репутацию и связанное с ней правление. Слухи могут многое разрушить. — Чего ты хочешь? Услышать и исполнить в кратчайшие сроки, если это что-то банальное вроде золота, будет подходящим ответом, — Сону может отдать всё и сбежать, начав с чистого листа без денег и самых нужных вещей. Если потребуется — да. — О, не надо спрашивать меня так, будто я хочу этого только для себя, — продолжает звучать за спиной совершенно неожиданно; не тем банальным и приземленным, что может было бы услышать от любого другого жителя дворца. — Я действую в наших общих интересах — со мной тебе будет лучше, чем с кем либо ещё. Всё намного сложнее, чем Сону казалось — и в то же время гораздо проще. — О каких ещё общих интересах ты говоришь? — хмурится Ким, сжимая ладони в кулаки. — Я слышу тебя в первый раз в жизни. — В первый раз в жизни слышишь, но в то же время никогда не был от меня отдельно — разве это не удивительно? Сама судьба пожелала, чтобы это было так. Выбрала меня и тебя из сотен тысяч других людей, живущих в настоящем, и позволила встретиться в одной точке вновь, — довольно хохочет юноша. — Разве после всего этого ты имеешь право от неё отказываться? Отказаться от такой угождающей и благосклонной судьбы — хуже, чем от родной матери. Сону как будто елозят ножом по сердцу — он вздрагивает при упоминании родительницы, которой уже давно нет у живых; но этот незнакомец, сколько бы смышленым ни был, не мог знать таких подробностей. Просто, подобно тому, как любо животное способно чувствовать чужой страх — угадал, куда можно надавить. Слово — его сильнейшее оружие. Сону боится поворачиваться, чтобы узнать, кто стоит у него за спиной, хотя стоило сделать это с самого начала — голос ему ни чуточку не известен, но мало ли, человек сзади может быть гораздо выше и крупнее? Опаснее? Может, он вооружен? Агрессивен? По тону, с которым он разговаривает, так не скажешь, но Сону не верит уже никому и ни во что. Он медленно и незаметно стягивает перчатки, готовясь напасть заранее. А затем резко разворачивается, натыкаясь на блеск тёмных глаз, но. Вопреки ожиданиям, его встречает кто-то хрупкий и маленький — на лицо мгновенно падает тень от луны, взошедшей над головой, подчеркивая кривые изгибы необыкновенно резких скул. Облака расступаются и дают ночному светилу силу будто по мановению волшебной палочки, стоит только двум молодым людям оказаться друг перед другом.

И не увидеть, что таких луны в небе две.

Они восходят, чтобы поприветствовать нового короля, потому что обряд посвящения сработал, или же потому, что впервые за долгое время два противоположных полюса наконец-то столкнулись?.. Его вид жутко пугает, каким бы молодым он ни выглядел. Миловидная внешность скрашивается улыбкой, которая способна разве что напугать. Едва ли уловимо он напоминает умалишенного или прокаженного. Излишне заинтересованные смыслы в глазах, необъяснимая радость на приподнятых уголках губ, будто бы привязанных на ниточки — скорее оскал, который слабо пытаются выдать за дружелюбие. Эффект зловещей долины — осознанное давление в глазницах. Он словно ждал этой встречи всю свою жизнь, однако Ким не в состоянии разделить подобной радости. Сону это чувствует, покрываясь холодным потом, но не спеша отступать (да и бежать будто бы некуда) — его не обманешь ложным расположением; но парень перед ним как будто даже не пытается выглядеть убедительно — в его руках есть какой-то козырь, против которого Ким ничего не сумеет сделать. А оттуда и уверенность. — Ну так, что думаешь? — Ничего не думаю… — Сону хмурится, пока ещё толком не решив, стоит ли включать характер и показывать клыки; мало ли к чему это приведёт — приходится осторожничать. — На твоём месте я не стал бы настолько верить Ли Хисыну, который использует людей в голую. Почему за всё это время ты не использовал его сам? — Как ты можешь говорить что-то такое про будущего короля?! — ни на шутку возмущается Сону, будучи готов отстаивать другого человека сильнее, чем себя самого. — Ладно про меня, но… — Ты поднялся не благодаря таланту, — качает головой шатен, говоря так, будто бьет наотмашь; чтобы Киму было нечем возразить. — Проблемы удержаться наверху не возникло бы, будь ты единственным в мире колдуном, но своим даром ты даже целиком не управляешь. Думаешь, твоя сила — одна в своём роде и не найдется никого, кто о ней знает, и, имея такую же, справляется лучше? Сону не может контролировать мышцы лица — они сами заставляют его хмуриться, как реагирующего на полный бред, в который, почему-то, зная о непредсказуемости мира, получается верить. А Сону пока ещё не готов. Голова Кима взрывается и кипит — над ним пытаются жестоко пошутить? Но как низшего по званию, судя по лохмотьям в цвет охры, хватает наглости? Сону никогда не отличался заносчивостью или позицией «я лучше вас», но подобное уже ни в какие рамки не лезет — задумываться о происходящем, пиная на себя, должен слуга, который пытается издеваться над первым во дворце лекарем непонятно на каком основании. Есть же всё-таки какие-то правила, которые следует соблюдать. О его принадлежности к рабам лекарь понимает именно по одежде. Стоит только Сону попытаться предпринять хоть что-нибудь, как ему снова не дают — опережают в каждой реакции, хотя парень перед ним не выглядит так, как будто паникует или куда-то спешит; в отличие от Кима, что продолжает терять много времени и ничего не может с этим поделать. Ему уже давно следовало покинуть дворец, а задерживаться ещё сильнее с каким-то странным рабом, знающим подозрительно много. — Кто позволил тебе?.. Паренёк решает продемонстрировать главное вместо того, чтобы трепать языком. Вместо тысячи слов шатен медленно протягивает Сону тот самый выброшенный накануне венок, который тот так мечтал всё-таки взять с собой, и. В миг под пальцами незнакомца, на месте сухости и прелости, распускаются цветки — такими они не были даже в первоначальном виде, когда Хисын только принес венок нетронутым. А теперь на старом месте зарождается новая жизнь; цветы тянутся к небу гуще и ярче. Завядший венок превращается в букет безупречного вида, а оливковые веточки зеленеют. — Мой дар, — с удовольствием протягивает юноша. — Вот, кто мне позволил. Как тебе обратная сторона твоего таланта, мм? Он — полное зеркальное отражение. Сону даёт себе немного времени на подумать, но почти сразу со слезами на глазах наблюдает за вернувшимся в изначально состояние венок Хисына — на этот раз он понимает, что, если заполучит обратно, сколько бы раз он снова ни завял, возьмет его в побег с собой, потому что сердце пока ещё не отпустило прошлое до конца. Бабочки жутко кружатся в смертельном хороводе над их головами, в свете двух лун, пока шатен, перевев глаза на сухой плющ и виноградную лозу, обвившие перила ограды балкона — спокойно его касается, чтобы наглядно продемонстрировать, как все вокруг него зеленеет и пускается в рост. Как давно Вон понял, что ему нужна эта встреча с лекарем? Он давно задумывался, за что наградили Сону и почему его так любят, если он обычный. Такого внимания к простому молодому врачу быть не могло. Может, всё дело было в том, что не такой уж он посредственный? Вон знал, что ошибки быть не могло, поэтому на странные ответы библиотекаря о том, что цветок в Ёнине срывали и может быть загадали вечную помощь своему государству и поддержку Богов, решил, что их козырем вполне может быть человек. Хисын вряд ли стал бы держать его от себя вдалеке, а значит его надо было искать во дворце. К Сону всегда было многовато внимания, и Ян заподозрил его ещё тогда — дальше было дело времени. Наблюдения ответили бы на вопросы постепенно, и лучше всего было искать их в мелочах. Завядшие растения, которые Вон постоянно выносил из его комнаты, меняя горшки — подтвердили вероятную принадлежность дара к смерти. И всё сошлось, потому что именно она была противоположна Воновой жизни. Почему идёт на такие крайности, подходя и предлагая сотрудничество с собой в лоб? А других вариантов толком нет, коли все дороги приводили сюда, на этот треклятый балкон во время, когда на резко заговорившем немом рабе и собирающемся сбежать лекаре не было лишних глаз. Чонвон намерен заполучить этот чертов цветок, даже если ему предстоит распороть брюхо ещё живого человека и достать его изнутри. Но начнёт он, пожалуй, с варианта «по-доброму». Он предложит Сону помощь. — Ты ведь не ёнинец, вижу по твоей внешности. — Какая разница, откуда я родом? — А такая. У нас с тобой и в этом много общего, так разве мы не должны понимать друг друга на «ура», оба будучи иностранцами? Я предлагаю тебе сотрудничество. Сону очень любят во дворце, но Вон победит. Какой бы сильной ни была его поддержка, у матийца она всё равно окажется сильнее — потому как вся с того света, исходящая от целого народа. Пока у Сону от людей, чьё расположение может в любой момент измениться. Матиец должен отвоевать своё и ответить за свою страну, а Сону — просто несчастный мальчик, нуждающийся в простом: любви, заботе, тепле. Это мелочи, наносное, не имеющее ничего общего с великой миссией, которая сложилась на плечи Вона карточным домиком, всё вместе с собой разрушив. Сону, имея в своих руках невероятное оружие — жалок на этом фоне. Он слабый глупец, который не использует то, что дано ему по рождению, в полной мере. Если бы сила Чонвона была такой, как у него, он бы уже встал на вершину мира. Хотя и этот треклятый мир ему вовсе не нужен. Как же жаль, что нельзя вырвать этот дар, как адамово яблоко из горла — и сожрать самому. Он бы использовал всё по назначению до единой капли. Ах, как бы было хорошо и вовсе поменяться с Ким Сону местами: отдать ему дар жизни, оставив в покое, и заполучить смерть себе. Сила была разделена неправильно с самого начала, но она знала, к кому идти. Боги не хотели, чтобы люди получали столько власти, поэтому никто из двух не получил то, в чём нуждался и что мог бы использовать сполна. Сону стал бы могучим с жизнью, а Вон бы разрушил мир, получи смерть. Поэтому к ним пришло только то, что они не могли применить в своих целях. Интересно, если найти папоротник, получится ли попросить у него поменять их двоих местами?

«— Люди верят в то, что судьбу нельзя переписать, но ты хочешь доказать обратное, не так ли?»

Да, всё так — Вон бы ответил библиотекарю, потому как за прошедшее время посещал его не единожды, изучая бесконечное количество литературы про божественные силы: все связанные с ней легенды в попытке найти принцип, по которому она работает или же временами пропадает у него и «второго сосуда», коли в одночасье их могло быть всего два. — Я буду тебе полезен, потому как знаю о нашем с тобой даре очень много, поверь мне. — Откуда? — Прочитал очень много книг. Сам же библиотекарь об этом твердил. «— Сила не может быть плохой или хорошей, потому что она — это начало и конец; как смерть и жизнь — всего лишь часть друг друга. Это не белый и не чёрный, а синева воды, переходящая в алость пламени. Мы не справимся, если отнять хотя бы одно. — Начало и конец, существующие одинаково? — Вон водит по строчке пальцем, и библиотекарь ему отвечает: — На самом деле, нет никакого прошлого, настоящего и будущего — время и мы в его тисках существуем одномоментно. Подумай о той же книге. Ты читаешь её на определённом моменте, но её страницы прописаны от и до — они уже есть и сзади и спереди. Они уже написаны, просто ты их ещё не прочёл. Речь только о том, что ты видишь перед собой сейчас и можешь ли отмотать или перемотать страницы. На это способны только Боги и священные духи — путешествия вне времени и пространства. А ты не можешь — ни назад, ни вперёд. Ты есть ты присутствуешь только здесь и сейчас — и одновременно везде».

«Так и сила. Сила существует одномометно в двух разных людях, как бы они ни были настроены друг к другу; она — одно целое».

Глаза его не то чтобы безумные — они полны осознанности, но совсем не той, которая могла бы понравиться Сону. Они вгоняют в холодный пот, вселяют ужас, потому что в них Ким, который никогда не обладал способностями медиума — будто бы способен увидеть будущее; и лучше бы оно было не так красочно описано. Сону не хотел бы знать ничего-ничего, никогда-никогда, если это вдруг правда. Интуиция кричит «не просто не соглашайся — беги отсюда со всех ног». — Об этом знает ещё как минимум один человек — библиотекарь из нашего дворца. Я отведу тебя к нему и он расскажет подробнее, раз ты сомневаешься в моих словах. Он мудр в той же степени, в которой стар. — О чём ты говоришь? — качает головой Сону, потому как что-то здесь, согласно его знаниям о населении дворца, совсем не сходится: — У нас во дворце нет никаких библиотекарей-старцев. Чонвон ненадолго умолкает, не ожидавший подобного ответа. Что значит нет никаких библиотекарей старцев? — Библиотека давно закрыта на реставрацию, — объясняет сбитый чужой растерянностью Сону, ещё сильнее переполняясь недоверием, — пусть там ещё осталось множество старых книг, потому что наш король захотел перенести её в другой корпус, чтобы сделать больше и полезнее. Но раб был уверен, что всё это время ходил в работающую библиотеку, пускай там и было куча пыли и совершенно отсутствовали люди, но. Вот, почему их там, кроме Вона, почти никогда не было?.. Всё время он чего-то не знал о своём пожилом знакомом: как же так?.. Раб точно не раз к нему приходил, они разговаривали, он спас ему жизнь… Сейчас, во всяком случае, не до этого — Вон вернется в библиотеку, чтобы убедиться, но потом. Позже. Перед глазами проносится всё то, что может случиться, когда Вон протягивает ладонь и вместо ожившего венка касается к лекарю — Сону отшатывается назад инстинктивно, желая сбежать, забыв про все свои вещи, но оставшийся от Хисына (как последнее ценное) венок в чужих руках останавливает Кима; сначала он должен его забрать. — Неважно, есть кто-то кроме нас или нет. Если захочешь, я помогу тебе оживить все цветы в твоей комнате! — Просто оставь меня в покое! — вырывается Ким, балансируя между «бежать при первой возможности» и «попробовать договориться», чтобы получить свою вещь, от которой сам же избавился накануне, обратно. — …А ты поможешь мне умертвить все цветы в моей. Но ведь речь не о цветах?.. Цветы снова напоминают про бабочек, тени от крыльев которых падают на лицо Сону; от присутствия Вона их будто бы становится ещё больше — они не успевают умереть, как могли бы сделать это, будь Ким здесь один. Так получается, они кружили поблизости всё это время, придя на хвосте немого раба? Они увязались за Воном ещё на эсэйской границе, потому что чувствовали, как от него исходит жизнь?.. Поэтому их было так много. Белая не про свет; черная — не про мрак. Они как символ Сону и Чонвона. Вон желает сотворить зло, но способен только на добро — созидание. Сону мечтает о добре, но стоит на стороне зла — разрушения. — Чего ты хочешь?.. — Чтобы ты был на моей стороне. — В чём?.. Прямо, коротко и чётко: — В войне, которую я собираюсь развязать. Что здесь непонятного? И пусть говорить такое напрямую человеку, который даже не факт, что будет за тебя — сродни самоубийству, Вон не считает, что Киму хоть кто-то поверит, когда сам Чонвон теперь кошка под покровительством ёнинского полководца. Сону, конечно, любят во дворце, но вряд ли Хисын, который за него молится, станет наперекор близкому к себе командиру — им, сражаясь за интересы своих муз, волей не волей придётся прийти к компромиссу, а это значит, что ни Сону, ни Чонвона из дворца никто не выкинет. Лучше дружить. Чонвона могли раньше, но больше нет. Он зашёл достаточно далеко. И чувствующему чужую уверенность Киму стоило бы пойти навстречу, пока предлагают по-хорошему. — О чем ты говоришь. Какую войну? — Ты живёшь под землей? Или, может, на ней, но опустив голову в грунт, подобно трусливому анаханскому страусу? — ухмыляется Чонвон, почти что смеясь над испугом и недоверием в чужих глазах; это вызывает лёгкое раздражение, но ничего страшного — над Ким Сону ещё предстоит поработать. Он может реагировать так, как делает это сейчас, ведь вряд ли, привыкший быть уникальным сам по себе, ожидал увидеть ещё кого-то с даром. Да ещё и противоположным собственному. — Я говорю про войну между Анаханом и Ёнином. Или же ты считаешь, что после того, во что они превратили остров Матэ — они сумеют хоть что-то оставить друг от друга, когда конфликт перейдёт на собственные земли? Или же ты считаешь, что его не будет? — Чонвон вздыхает, замечая, что непонимание и сомнение в глазах лекаря не меняется. Ему на смену не приходит ни смышленого блеска, ни уловленного намёка, поэтому приходится говорить прямо: — Предлагаю тебе перейти на мою сторону, как на самую выгодную — и, что бы ни случилось, и сколько бы людей ни пало, став удобрением этим землям, а так случится рано или поздно — в самом конце мы останемся с тобой вдвоём. Потому как по отдельности мы не сможем. — Почему я должен идти у тебя на поводу? — задаёт самый холодный из возможных вопросов Сону, не спеша впадать в истерику или звать на помощь; что-то ему подсказывает, мол, несмотря на то, что растение секунду назад мальчишке перед ним удалось оживить — это совсем не значит, что он, будучи той же комплекции, что и лекарь, не сумеет при желании скрутить ему шею. Раз сила смерти на него, скорее всего, не подействует… Они с Сону абсолютно равны.

«Пока на Небесах не случилось войны, жизнь и смерть были одним и тем же в существовании нирваны, а затем разделились» — они прячутся в простых людях. В Киме и Яне. А потому стоит вспомнить о том, что Чонвон и Сону неразлучно связаны, как представители обоих полюсов.

Как может человек быть мёртв, если не был жив? Как может быть жив, если однажды, в один прекрасный день — не умрёт? Вот и они так же. Куда друг без друга теперь? Жизнь и смерть в мире существуют в двух людских телах. За их пределами их нет, и если Сону с Воном умрут, они найдут себе новые сосуды. Сону только осталось принять эту истину — придётся плясать под дудку Вона, пока они оба дышат. По-доброму, или, может, по-плохому. Потому что единственный способ Сону избавиться от связанности с Чонвоном, это… Умереть, и тем самым высвободить свою силу, чтобы она перешла к кому-то другому. — Знаешь ли ты, дорогой Ким Сону, почему твоя сила постоянно отказывается работать? Почему она пропадает? — решает Чонвон воздействовать на главные рычаги кимовой растерянности: — Почему ты не можешь сдвинуться с места? Почему ты сам себе не принадлежишь? Куда делась твоя воля? Знаешь ли, какова твоя худшая ошибка? Знаешь ли ты, чего сила боится больше всего и под чем прогибается, но ты продолжаешь наступать на всё те же грабли? Где-то на задворках сознания слышатся крики, вопли, женский и детский плач. Память сильнее всего — она перекрикивает веру в лучшее. Когда-то не так давно Вон, в параллель собирающему мозги собственной матери Сону, тоже пытался спасти свою мать, держа её отрубленную голову прямо в дрожащих руках. Но не смог. Потому что её он любил. Вон не смог спасти, оживив; Сону — не смог защитить, убив других. — Боги специально сделали силу такой. Не помогающей не перед чем, — продолжает он с безумными глазами, почти не моргая, — что может быть для тебя. — Я не понимаю… — Сила не переносит любви, Сону-я, — крутит головой Чонвон. — Она никогда не сработает на том, кого ты любишь, и она же никогда не будет действовать так, как тебе надо. Это ты будешь плясать под её дудку. Лекарь словно не может связать пару слов в ответ на это. Он в это не то чтобы верит. Сону ведь никогда не задумывался: почему, к примеру, в деревне, пока от его силы (даже когда она не использовалась), люди болели и медленно умирали, будто бы отравляясь ядом, его мать оставалась в полном порядке? Потому ли, что его родила? Всё было куда проще, но в то же время куда более жестоко. — По одиночке мы не сумеем применять её для себя — только для людей, которые захотят нас использовать; но когда мы вместе… Это будет что-то с чем-то. Мы будем полезны друг другу! Я смогу исцелять твоих любимых, потому что не могу своих, — тараторит Чонвон, — а ты убивать тех, кто мешает мне, кем бы он ни был, — намёк не прозрачен. — Услуга за услугу. И это звучит вменяемо, каким бы диким ни казалось — на глазах у Сону, заставляя шевелиться его сердце, впервые происходит то, о чём он мечтал, потому что новая часть плюща под руками Вона цветет ещё гуще. Ким сам хотел бы поменяться с ним местами. Мечта лекаря Кима у раба в кармане. Мечта некогда жреца — реальность Сону. — …носители силы должны быть друг за друга, потому что… Мы с тобой — одно и то же! — возвращается к прописной истине жрец, крепко сжимая в ладонях оживленный венок, но на этот раз ещё и протягивая его Сону, готовый отдать, как самое желанное на данный момент. Но, почему-то, Сону не спешит его принимать. Он боится этого человека и даже испытывает отторжение. А потому лицо Чонвона проваливается во мрак, спрятанное от свечения луны — так же скоро, как шаги растерянного лекаря сдают назад: он пятится, стараясь медленно, но как можно увереннее отдалиться от источника угрозы. Парадоксально — угрозы, несущей жизнь. Вон напоминает представителя смерти куда больше, чем сам Ким Сону. — Нет, — в неверии крутит он головой, потому что не хочет в это верить. Не может. Это всё не правда, — не говори так. Мы не один человек. — Но мы — одна сила, поделенная на двоих. Наши сосуды человеческие, но они нам давно не принадлежат. Мы марионетки и будет ими, пока Боги не вернутся за тем, что оставили на Земле — а они не возвращались уже очень давно. Жизнь и смерть не могут быть разными, а мы состоим из них. Это всего лишь начало и конец одного и того же. Как я и ты. Понимаешь? Мы не можем быть отдельно, — повторяет Вон, словно гипнотизирует. Поэтому и Сону придётся стать концом началу, которое положет Чонвон. Джэюн, стоящий за углом и наблюдающий за всем этим, получается, какое-то время назад смотрел на Чонвона не просто так; и увязался за ним тоже не зря. Чутье не подвело. В Анахане, где почти ничего наподобие папоротника не цветет, слыхали о таких чудесах. С давних времён люди верили в существование избранных — тех, кто никак не отличался внешне, но имел божественную силу. С тех самых пор, как на земле появилась бумага и было освоено письмо — вместе с началом новой эпохи появились сказания о тех самых «других». Их было немного. По двое на свою сотню лет. Понятие их силы — что-то вроде мессии, вот только почти никто из них не приходил что-то менять; в стране или в мире. Они просто были и, дай Бог, чтобы оставались незамеченными до самой смерти. Потому что никто из носителей силы не желал быть использованным. Вот только так происходило не всегда — и награду в виде покоя получал далеко не каждый. Большинство оказывались обнаружены случайно, как редкие цветы папаратника, что каждый год в ночь с шестого на седьмое июля искали по лесам с факелами. Ведь верили, что цветок способен исполнять желание. Люди умирали столетиями за то, чтобы найти хоть что-то, напоминающее отголосок легенды. А перед собой Джэюн удосужился увидеть двоих сразу. — Нет… — шепчет Сону, чуть ли не срываясь на крик в попытке закрыть себе уши. — Я не хочу… Я не хочу этого! — Отказываешься?.. — Отказываюсь! — Что ж… Священнику Юну повезло вовремя прошмыгнуть меж штор в ходе коронации и уйти, пока Хисын того не видел, а до этого балкона он добирался, как до самого безлюдного места, но в итоге застал этих двоих. Подобно тому, как существуют два параллельных оттенка — сосуществует жизнь со смертью. А к этому моменту Джэюн успевает увидеть, как цветы на венке вянут в руках Ким Сону и как они же снова расцветают в руках раба по имени Вон. Он слышал их диалог почти с самого начала и вот-вот застанет его конец: каким будет вывод? Разве Вон, прямо сейчас говорящий человеческим языком, не был немым? Священник, похоже, узнаёт что-то, о чем никогда не должен был. — Хочешь ты того, или нет, а все эти места, как и то, что тебе любимо — превратится в труху, — предупреждает Сону Чонвон. — Просто теперь ты, раз отказываешься — станешь частью этого пепла намного быстрее, чем город сгорит. — Почему ты делаешь это?.. — Сону понимает, что ничего не может сделать. Но он должен найти способ остановить этого человека, даже если, будучи с ним уравненным, не сумеет сделать этого своими руками. Сону снова чувствует себя бесполезным, однако он совершенно не готов застывать в таком состоянии и наблюдать за тем, как-то, что было ему дорого — рушится на глазах из-за потерявшего совесть чужестранца. Сону активно соображает, как мог бы ему помешать и что нужно для этого сделать — готовый на всё ради защиты Ёнина так же, как на всё готов раб ради его разрушения, потому что Чонвон отвечает ему без толики лжи: — Потому что все в этой стране обречены страдать.

В этот момент где-то на другом уровне дворца по кухонному шкафу медленно соскальзывает одна из служанок, затыкая себе рот руками, чтобы рыдания были слышны не настолько сильно. Ынчэ, плача над прочитанным, медленно оседает на пол на кухне в тот самый момент, когда в воздух запускают сигнальные огни.

«Пожалуйста, Бокхи, найди мою сестру в верхнем Ёнине — она знакома с главным лекарем Кимом, и он тебе не откажет, если назовешь её имя».

Ынчэ даже не знала, что в городе у её брата была невеста. Она всё собиралась увидеть его каждое новое завтра, приехав навестить, но, откладывая это из-за занятости, так и не смогла. Знала ли она, что в запасе у них совсем не осталось времени? Если бы знала, то бросилась бы к нему на всех парах! А так не смогла даже по-нормальному попрощаться. Он столько всего не успел… Она должна была всё понять, когда Сону, вручив ей конверт с просьбой заранее сесть, прежде чем начать читать письмо — рассказал, что видел его во время последнего выхода на поле боя. Тогда же и был его последний вздох.

«Если к тебе попало это письмо… Моя сестра ждёт, ищет меня и не ведает о моей смерти. Я не могу уйти, зная, что она мучается, не ведая правды. Пожалуйста, исполни моё последнее желание.

Скажи ей, что я люблю её самой чистой братской любовью».

Последние слова Вон писал, не чувствуя ничего. Помня только о том, как он любил покойных Вонён и Вонхи. Вон не ощущает себя виноватым перед Ынчэ, но девушку ему жаль, ведь лично ему она не сделала ничего плохого. Ынчэ продалась в рабство, чтобы брат мог учиться в городе, но на учёбе он встретил девушку, чья семья состояла из военных, и сказала ему, что отдаст её замуж только за действующего за пределами стен воина, потому что они по их мнению заслуживали куда больше уважения, чем пограничники или военная охрана, где состоял мужчина — и так он пошел в активные полигоны, сражающиеся с анаханцами, где почти сразу погиб. Стоило ли это того? Опять пятая стихия показала, почему она не должна быть в списке остальных четырех. Любовь и того несчастного свела в могилу. Чонвон знал, что во всем виновата она. И всё равно для Вона события складываются, как должны. Если так подумать, Ким Сону не удалось бы задержать, если бы не давление на жалость с помощью Ынчэ — а такого метода у Вона бы не было в кармане, если бы он не сбросил тело по прибытии в Ёнин в самом начале. Абсолютно каждое решение Чонвона привело к тому, что он поймал Сону сейчас. А это время, что лекарь стоит на балконе вместо того, чтобы быть в бегах, на многое повлияет. Каждая мелочь сыграло рабу на руку. — Я даю тебе последний шанс передумать. — Я расскажу королю о том, что водится у него во дворце! — угрожает Сону, чтобы дать понять, что не собирается полясать под чужую дудку. А напротив, даже собирается помешать всем его планам. Как мило, лекарь даже обращается к рабу, как к «оно». На это слуга только безобидно и безвредно поднимает раскрытые ладони в воздух, лишний раз доказывая свою безоружность посредством потешной улыбки во все зубы. Оскал или смех, но он явно смотрит на Кима и его слабости свысока. Пусть лекарь делает, как знает — у него все ещё есть право выбора; вот только его последствия еще никто не отменял. — Королю? Ну-ну, — говорит Вон ему вслед. — Попробуй, если, конечно, успеешь до него добежать. Беги, Ким Сону. Беги так быстро, как только сможешь — к своему Хисыну, чтобы попросить его снова тебя спасти.

Жаль только, что ему уже давно не до этого.

***

Хан, лежавший на кровати без сил, даже не умудряется выдохнуть набранный в лёгкие воздух — он только чуть-чуть поворачивает голову к комоду, на котором лежит заранее заготовленный ритуальный кинжал; относительно меча короткий, но безумно острый и болючий, если всадить его в плоть. — Ты же никогда не убивал людей, верно? — доносится хриплый голос из-под полы. — Нет, — пересохшими губами шепчет Хан, снова смотря в потолок, как зачарованный; в комнате продолжает стоять запах, свойственный горному духу — он всегда приходит вслед за странной дымкой, от которой схлопываются лёгкие, но его не увидеть глазами. — Знаешь, куда нужно бить, чтобы избавиться мгновенно? — вопрошает тварь, готовая подсказать. Хан, поджав губы, продолжает вместе неё: — Достаточно только безбожно гатить в самое сердце. — Что ж, отлично, раз ты это хорошо знаешь. Так в комнате не остаётся ни души — ни Хана, ни лежавшего на комоде кинжала, ни даже раззадоривающейся вслед уходящему лекарю твари.

«До наступления рассвета ты должен убить Ким Сону. Сделай это как можно быстрее — с ним не удастся договориться».

***

— С этого дня я провозглашаю Ёнин — империей, которая будет забирать себе все отвоеванные куски земли, — хотя покойный король просил никогда не называть их страну империей, теперь решать способен только Хисын. — Мы приютим обездоленных и накажем угрожающих нашей свободе, — с этими словами Ли завершает присягу. А затем Хисын, опустившийся на колени, наконец принимает тяжесть короны на свою голову. Она блестит, заменяя собой солнце, как и должна — в ней цветами переливается отражение летящих в небе огней. Зажженные фонарики — сотни и тысячи взмывают в воздух, чтобы сообщить всем соседним странам, включая Анахан, до которого, возможно, пару десятков всё же долетит — о том, что на престоле Ёнина отныне восседает новый король. — Слава священной горе! Да будет её сон при правлении нового сына династии Ли вечным! — голосует один из присутствующих глашатаев. — Слава новому королю, Ли Хисыну! Минхо, на этот раз на пересменку присланный в самый дворец, тоже поворачивает голову на звуки толпы, которую со своего места дежурства не видит. Ему кое-как удалось напроситься на службу во дворец во время коронации: через связи умолял, чтобы его приятели из верхнего Ёнина с ним поменялись, решившие гулять до утра на главной площади, где проходило основное веселье. Минхо пожертвовал досугом и временем отдыха, потому что захотел быть здесь — в надежде, что, раз ему не поможет Хан, он сам сумеет разыскать того самого немого раба. А в случае, если перебежчик задумал какую-то дикость внутри дворца — предотвратить её, как и риск мгновенного государственного переворота. Сегодня для этого, как ни крути, идеальный день. Не то чтобы Минхо был умелее и лучше других охранников с солдатами, но, как говорится, тот, кто ждёт беды заранее и всюду её ищет — узрит её гораздо быстрее, чем веселящийся на празднике пьяница, которому не до бдительности. Где-то над головой пролетает очередная сотня фонариков — пламя в их глубине отражается в зрачках стражника, пока он инстинктивно сжимает держало меча как можно крепче, словно готовится его вот-вот использовать. Предчувствие Минхо никогда не было настолько плохим, какое оно сейчас. Именно поэтому он, наверное, и срывается с места, чтобы лишний раз прочесать дворец. Затронуть самые тёмные его уголки, обыскав те на предмет незваных гостей. Всюду ему мерещатся шорохи, но Ли не останавливается, пусть даже делает с виду бессмысленные вещи — дёргает штору в коридоре одну за второй на случай, если там вдруг есть, кому прятаться. Встреча с добрым и бдительным стражником наподобие Минхо была бы настоящим спасением, но пока он находится далеко от обратной стороны дворца… Сону это самое спасение не светит. Ким, преодолевая узкую и закрученную лестницу, из-за редких пролётов которой видно улицу, а вместе с тем и свечение летящих ввысь небесных фонарей — изо всех сил переставляет ногами, крепко держась за подол своей дворцовой юбки, которая в этот момент здорово мешает. Сбито дышит, почти что сходя в стоны от ощущения боли в лёгких при настолько активном беге. Он пару раз чуть не спотыкается и едва ли держит темнеющие глаза широко открытыми, пытаясь добраться до хоть какой-нибудь непустой комнаты с теми, кто ему знаком. Бег, о котором говорил немой раб, давно начался, и у Сону нет права на ошибку — попадется, и всё. Он спешит, стремится к королю, даже зная, насколько сильно до него далеко. Поведать хоть кому-то, что во дворце завелся заговорщик и он, скорее всего, в итоге добьётся своего — что ему нужно помешать, пока не стало слишком поздно. В этот момент Сону больше думает о благополучии Ёнина, чем о собственном — поэтому вместо побега вниз по горе остаётся внутри замка, несясь к его вершине с другой стороны, и ускоряется так, как думал, что невозможно. Но, даже попадая на этаж, куда бы ни стучался — везде его встречает тишина и чугунные двери. Хисына тоже, как и ожидалось, вопреки надежде застать его во время переодевания, не оказывается в покоях: все заняты празднествами, танцуют на только что открывшемся баллу, любуются огоньками ярче звёзд, осветившими ночное небо, едят приготовленную в роскоши еду и не думают о том, насколько сильно мальчишка, потерянный где-то меж продутых сквозняком пролётов, нуждается в помощи. Пока ещё не стало поздно — ему нужно рассказать то, о чем он узнал без особых усилий… Сону даже не представляет, насколько сильно ему, в бегах, не везёт, но об этом, как и о том, что он пробегает мимо поворота, по которому в дозоре по замку ходит Минхо (пожалуй, единственный, кто смог бы ему помочь, поддержав опасения по поводу немого раба, как не беспочвенные) — он уже не узнает. Если бы они со стражником только удачно натолкнулись друг на друга, двое настроенных против Чонвона, соединив сведения Минхо и услышанное Сону — стало бы достаточно, чтобы помешать планам матийца разрушить всё живое; лекарю до сих пор не верится, как дар «оживлять» достался кому-то вроде желающего стольких смертей, Вону. — Кто-нибудь! Кто-нибудь! — кричит он, припадая к закрытым дверям и отчаянно стуча по ним кулачками, на которых от такого напора чуть ли не образуются кровавые подтёки. Но ничего не даёт результата — этаж совершенно пуст, потому что все спустились на цокальный для участия в открывшему балу. А это слишком далеко, чтобы Сону мог туда успеть. — Ну кто-то же здесь есть! — почти что срывается на плач Ким, чувствуя, как разрываются в боли поколоченные самим же собой костяшки, но, поскольку ему нужно продолжать бег, бросает затею стучать в двери и срывается в другом направлении. Теперь ему нигде не безопасно — эти крики с мольбами о помощи могли привлечь внимангия тех, кто мог прятаться в этих густых темнотой коридорах; на самом верхнем этаже потухли даже факелы. Ким кричал громко, чтобы привлечь к себе самое разное внимание. Однако с Минхо они так и не пересекаются, разбегаясь в разные стороны. Прямо сейчас Ким, молящийся о том, чтобы наткнуться на охранника или короля, на любого, кто сумеет выслушать его прежде, чем он опоздает — бежит в лапы к кому-то совсем другому. Сомнительно, что дружески к нему настроенному. В момент, когда неспроста каждый угол кажется новой угрозой, Ким Сону, не в состоянии совладать со своим телом, пытается отдышаться, замирая на подозрительно пустынном перепутье, ведущем в разные стороны одного и того же этажа. Почему-то глаза умудряются слезиться, — ни то от страха, ни то от ощущения безысходности, когда где-то вдалеке он слышит, как публика кричит и разносится радостным свистом, приветствуя нового короля. Сердце вот-вот выпрыгнет не так из-за того, что Ким по нему надрывно стучит покалеченным об древесину кулачком, пытаясь отдышаться после долгого бега, на который уже не осталось сил, как оттого, что он чувствует — его жизни осталось совсем немного. И его никто не спасёт. Она утекает по крупицам, словно песочные часы теряют свои последние песчинки, когда идёт обратный отсчёт. До чего же? Самое пугающее — то, что он совершенно ничего не может сделать. Ким уже очень давно не чувствовал себя настолько загнанным в безысходное положение. Бездонные, как пропасть, коридоры шепчут эхом собственных шагов — давно застывшие в кладке стен призраки умоляют Ким Сону развернуться и уйти куда-то в другое место, но когда он осмеливается сделать это, будто бы становится по-настоящему поздно. Разворачиваясь на пятках, Ким, с полных ещё не отпущенных слёз глазами, которые сверкают в темноте, оборачивается, сдерживая всхлипы. Отчего-то желая не бежать, а спрятаться. Там, где прячется кто-то ещё. Голос горного духа, давший сигнал к действию, стучит в ушах Хана набатом, когда тот, заходя за спину показавшегося в поле зрения Ким Сону, но оставаясь незамеченным сам, крепко сжимая рукоятку лезвия — замахивается, чтобы нанести первый удар в спину, а затем, как и планировал, безбожно бить в сердце, пока Ким Сону не спустит последнее издыхание. Но, чтобы он не кричал, по дороге приходится захватить с собой ещё и тряпку, вымоченную в специальной настойке — Хан, как никак, тоже лекарь и что-то смыслит в таких вещах: она заставит Сону мгновенно потерять сознание и лишит шанса позвать на помощь, а значит, оставшимся в тишине, им никто не помешает. Одной рукой Хан сжимает нож, другой — ткань, которой закроет ему рот и нос, напав со спины. Вода, собравшаяся в уголках глаз Кима, так и не успевает обжечь щеки влажными дорожками. Покидая глазницы… Капельки слёз, отпущенными куда-то в небытие, так и замирают в безжизненном воздухе, блестя наравне с сиянием кинжала — под лунным светом, когда слишком резким рывком Сону, крепко сжимая тряпку на его рту, утаскивают в темноту, желая расправиться. Удивительно, что в этот момент Сону может думать только об одном. О чем он мог бы? О своей семье? О том, что у него почти не было друзей? О том, что он так и не испытал чуда взаимной любви, милости прикосновений и нежности поцелуя с любимым? Много о чём можно было подумать, и голос сожалений всегда был громче прочего, но Сону бессознательно выбирает вспомнить о другом. О чём-то жутко неуместном: «никакой надежды не было и до этого, но как же, всё-таки, жаль, что с командующим Анахана, однажды попрощавшись под полным звёзд небом, они так и не смогут увидеться больше ни разу в жизни, — но может, на той стороне реальности им повезет немного больше?» Реальности, где звёзды блестят не отражением на реке Эсэ, а на чьём-то бледном лице, чьи черты вдруг стало страшно забыть даже спустя тысячи лет. Среди засухи настоящего, полного разлуки — отлетевшие при рывке назад капельки слёз Сону, уроненные вниз в дворцовом коридоре и на нём же застывшие — единственное, что им останется. Кровь, брызнувшая на пол — с легкостью их перекроет.