ventosae molae

Подготовка к коронации идёт полным ходом. Чонвону не хватает рук даже на себя, не то что на какую-то дрочку полов, стирку и масштабную перепланировку, которую в последний момент решили устроить для удобства прибывших издалека гостей. Перетаскивание мебели в некогда не используемых комнатах, попытка привести шторы и скатерти в наиболее привлекательный вид, помощь на кухне — всё это утомляло как никогда сильно, особенно на фоне бессонных ночей или тех, что были проведены на траве подле наёмника. Раб сутками напролёт, когда до судного дня остаются считанные дни, ходит когда за Сатхой, когда за Чэвон хвостиком, чтобы те перепоручали ему мелкую работу в большом количестве. Потому что в перерывах между мелочами удобнее сбегать по своим делам и так же быстро возвращаться назад в строй, к другим слугам. Так оно и происходит — Ян кое-как управляется, параллельно со всей загруженностью умудряясь пересекаться с не менее занятым из-за подготовки Пак Соном. Командующий, конечно, не бывает занят бытовыми вопросами, но на нём лежит армия, которая так же как и прежде должна продолжать тренировки и быть в божеском виде при самой коронации, ведь в её момент именно воины будут защищать сторону Эсэ; в трёхдневный праздник, когда все будут наиболее расслаблены. Давать послабления нельзя ни на секунду — враг никогда не дремлет, особенно учитывая, что Ана сбежал, а нужный анаханцам человек заперт в стенах этого дворца. Разумеется, что, даже если они не подают никак знаков заранее — враги, скорее всего, что-то планируют, ссылаясь на даты. Все начнется с открытия дверей. Где-то к вечеру начнётся постепенное размывание границ между уровнями городов, одобрят распашку ворот: станут запускать людей из нижнего города в средний, а из среднего в верхний, чтобы все смогли насладиться жизнью на уровень выше, подготовленными будущим правителем пиршествами — бесплатным хлебом, закусками, мешками риса. Люди смогут участвовать в розыгрышах украшений, ходить по ярмаркам и танцевать под поющие инструменты уличных музыкантов. В эти дни даже низкие слои работяг и рабов из шахт с ветряными мельницами будут перенаправлены веселиться в город — на три дня все будут уравнены в правах, чтобы наслаждаться жизнью. И всё, дабы нового короля приняли с большей радостью. Бездетные женщины, согласно традиции, на закате заплетают незамужним молодым девушкам косы, вплетая туда разноцветные цветы, скрывающие подтексты о загаданном суженном и о том, каким он должен быть — именно в этот день они смогут найти себе идеального жениха. А ветряные мельницы на границах сгружают очередную поставку круп, которую раздадут беднякам. Всё, как Хисын и планировал ещё за пару месяцев до смерти отца, заготовок сделав вдвое больше обычного; к счастью, для простого народа его взгляды на много шагов вперед и расчет не были так очевидны. Чонвон, которому остаётся только мечтать о пиршествах, отдыхе и веселье — разносит очередное бельё в другую сторону дворца, бегая со всеми остальными слугами, когда по дороге на другой этаже встречает целый конвой. По центру коридора, скорее всего на финальное перед присягой собрание идёт пара важных армейских шишек и стоящая за ними охрана. Во главе, как привычно — командующий Пак. Согласно правилам уважительного тона, Вону и остальным рабам приходится забыть, куда они шли, и отступить к самой стене, чтобы, опустив головы, смиренно дождаться, пока высшие по статусу пройдут мимо. Но раб, уже не оттого, что разнюхивает обстановку, а потому как знает, что во главе конвоя идёт командующий, смело поднимает голову. И, как и думал — мгновенно встречается с глазами, которые уже давно на него смотрели. Сон не останавливается ни на секунду и не подаёт вида своей заинтересованности перед остальными, а только медленно отворачивается, как будто поставив лишнюю галочку на «своей вещи» — очередной во дворце. Но его взгляд остается осязаемым на теле Янвона, как будто Пак безмолвно обещает, что ещё к нему вернётся, как только выпадет свободная минутка. И как Ян умудряется схватывать чужой настрой на расстоянии, без слов? Последние дни полководец был так сильно занят из-за всей мишуры и прелюдий перед взвинченным от волнения военным советом, ожидавшим нападения в любой момент, что они с Чонвоном почти не виделись и не пересекались, но. Ох уж эти короткие моменты с гляделками… Вон чувствовал, что у Пака становится всё меньше терпения, и что его гложет тот факт, что времени на музу, как и на лепку, в последние дни совсем мало. Вону, тем не менее, достаточно того факта, что в его ушах блестят, горя по-дорогому золотым на солнце — две подаренные командующим сережки; уши он всё-таки проколол, тем самым поставив на себе метку принадлежащего полководцу человека. Это украшение Пак и высматривал издалека ещё с самого начала коридора. Сон старается не отвлекаться ни на мысли о Воне, ни на него самого, но как долго может продлиться его терпение? А терпение заканчивается быстро — буквально через полчаса, когда остальные рабы расходятся по разным этажам, а Вон, отстающий от графика, остаётся в прачечной наедине с резким запахом мыла и уже предвидит, что его будут отчитывать за нерасторопность. Надо бы вовремя отсюда уйти, чтобы принести наемнику, ждущему его в палатке, немного еды. Прямо тут, снова рискуя попасться на скрытом умении говорить, Чонвон чуть ли не взвизгивает, когда его без предупреждения, тихо подкравшись сзади — подхватывая подмышки, усаживают на деревянный выступ, на котором обычно под весом похожего дерева разглаживает ткань. А затем раба поворачивают к себе лицом. Сон не разменивается на какие-то слова кроме главных, ограничиваясь лишь: — Давно не виделись, Чонвон-а, — когда, одаривая ухмылкой, запускает руку под длинную юбку, нащупывая голую кожу — и касается к ней шершавыми пальцами. Поднимает ткань всё выше, обнимая трясущееся тельце. Вона от подобной неожиданности чуть ли не ударяет током, когда Пак, продолжая, утыкается чуть сухими губами, обжигая горячим дыхание, в шею. — Ты уж прости, я только закончил собрание, совсем не было времени, — продолжает шептать он прямо в кожу, не отрываясь. Вон нервно сглатывает, привычно опуская руки на его плечи. Почему-то Пак не спешит целовать в губы — до сих пор этого не происходило ни разу, хотя во время позирования Чонвона, под предлогом лепки у них было достаточно интимных моментов, которые нельзя списать на простое «было одиноко» или «черт попутал». Пак заявил о своих намерениях очень конкретно и мог уже тысячи раз нарушить грань, которую так желал перейти, включая волю раба, но, почему-то, до сих пор ни разу этого не делал. Растягивал удовольствие, издеваясь в оттяжке перед неминуемым и пугающим, или же всё-таки уважал желание Чонвона? Как будто ждал, пока младший сам придёт к нему с просьбой раздвинуть себе ноги. — Пока я слишком занят для лепки… Обойдемся малым. Мне нужно хотя бы это, чтобы не забыть, как ощущается твоё лицо, — он улыбается и, с этими словами ощупав острую часть воновых скул, придерживая за обе щеки, оставляет поцелуй. Впервые — на лбу. — Мы вернёмся к тому, с чего начали, когда коронации подойдет к концу, а ты официально станешь моим человеком.

***

У Сону плохое предчувствие. Он — такая же мелкая деталь механизма, как и все остальные, пока дворец закипает в подготовке. Чем ближе к коронации — тем сложнее выносить нахождение здесь, а до неё осталось всего ничего. Парень тяжело вздыхает, перетаскивая коробку с травами, и замечает, что они как-то подозрительно быстро закончились. Разве их было настолько мало на прошлой неделе? Их вроде никто не использовал, когда Сону видел их в последний раз. — Странно… — бубнит он себе под нос и, почему-то, проваливается в ещё большую тревогу, которая, по сути, беспочвенная. Сону привычно скидывает это на затянувшиеся в его жизни волнения — эпоха перемен ещё никого не успокаивала. Ким знает, что после коронации мало что перевернется с ног на голову, но это мало ему помогает. Страшно представить, что сейчас чувствует Хисын, раз именно сегодня его жизнь официально разделится на «до» и «после». Даже если Сону ощутить то же самое, сомнительно, что это будет в хотя бы примерно такой же мере, как в случае старшего. До — любимый сын короля. После — сирота, но король. Настоящий взрослый человек, готовый на всё ради свое страны. А кто Сону в этом всём? Он родом из далёкой лесной деревни, где жили самодостаточные отшельники и никому не принадлежали. Они были единственными, кто мог освоить земли, где обитали хищники и другие ядовитые растения, потому что они могли управляться с пустырем, которым тот же Ёнин никогда не был. Сону любил природу, но сам своего рода был ядовитым растением. У него нет и не было никаких амбиций, никаких надежд, никаких мечтаний, кроме как о покое — ни на личное, ни на реализованное. И то ему, скорее всего, вряд ли смогут дать — Ким как на иголках каждую минуту и его состояние ухудшается от незнания, отчего оно появилось. Где вообще его корни? Всё же было хорошо. Или…Всё уже давно не так, как раньше — Сону не тот беззащитный белый лисенок, каким был в свои тринадцать. Ему уже на семь июней уверенно больше. В публичном доме годы назад он не мог защитить себя совершенно, по крайней мере — научился не сразу, как туда попал. Первое время Ким Сону был даже беззащитнее простого человека, у которого не было никаких особых способностей. Сила сыграла над ним злую шутку, ведь она имеет свойство накапливаться, и если её не тратить долгое время она отравляет, а если тратить слишком много одномоментно — не успевает восстановиться. Человеческое тело для божественных даров — всё равно, что сосуд, и плевать Боги, спрятавшие в двух людях свою силу, хотели на то, что это сосуды чувствуют. В дни, когда Ким особенно нуждался в том, чтобы быть наполненным и защищать себя от жестоких людей, оказался совершенно пуст. Его спокойно насиловали, когда он ничего не мог с этим сделать, а в какой-то момент… Сила, потраченная за раз во время пожара в деревне, начала постепенно возвращаться. Пускай люди, что измывались над ним, не рассыпались по щелчку пальцев(как то случилось с жителями снежной деревни Ёуу во время нападения на мальчика), — после насильственной физической близости с Кимом, который почти всё время оставался связанным, они начинали заболевать и со временем погибали. Но это, к сожалению, только позволило владельцу борделя зарабатывать на смельчаках, которые приходили на спор или по глупости «лично убедиться, что будет, если они трахнут колдуна». В распространенные слухи почти никто не верил, вот и шли в публичный дом бесстрашно, озолачивая господина Гю на протяжении долгого времени; ибо, поскольку умирали не сразу в процессе, а увядали медленнее ожидаемого — мужчины не связывали происходящее с мальчиком, с которым творили столько неописуемых, полных жестокости вещей. После появления молвы у Сону стало только больше клиентов — а на руках и ногах появился ещё более прочный слой перевязывающих лент, ограничивающих движения; потому что ещё прежде, чем его существование начало травить этих нелюдей, как тараканов — он изо всех сил боролся, пробовал драться и кусаться, прятал лезвия, чтобы нападать на клиентов, но за это получал лишь большие наказания в виде того же обездвиживания, пока не дошел до полного. В таких условиях у ненадолго спрятавшейся силы просто не было возможности восстановиться полностью, и она не влияла на людей так сильно. Особенно потому, что Сону не умел ею управлять, а его тело не было ни в каком ином состоянии, кроме истощения — обслуживание более полусотни человек за пару дней, вне зависимости от состояния, давали о себе знать. Появление Хисына в стенах борделя было настоящим спасением. Сону знал, что Ли нашел его случайно и просто его пожалел в виду юного возраста — в целом спустился в Инанн лишь затем, чтобы его забрать. Конечно же после этого Ким автоматически проникся чувством глубокой благодарности и даже некогда долга. Продолжал ничего не смыслить в даре смерти даже после переезда во дворец, но никому тогда от него ничего не было нужно — никто и не знал. И Сону, выиграв побольше пространства и времени, начал изучение своей силы — в попытках понять, что она вообще такое, тренировался на растениях и окружающих его живых существах. Помаленьку проводил логические связи, подкрепляя наблюдения на практике, и спустя какое-то время наконец додумался, как примерно это работает. Сила была очень привередливой — это то, что он понял о ней наверняка и выучил первым. Благо, у ещё не научившегося всему, у него больше не было потребности защищаться. Потому что с тех пор Сону защищал Хисын. Он никогда никому этого не говорил, в первую очередь, должно быть, притворяясь перед самим собой, что всё не так и в полном порядке, но. Он действительно был влюблён в Хисына. Не сильно, не смело — не открыто, хотя оба они, наверное, что-то понимали: зарождавшееся чувство было ново и уже напоминало собой подвиг как для человека, который слыхал лишь о насилии; а скрыть подобное почти невозможно целиком, как ни пытайся. Сону считал, что всю жизнь ему суждено только бояться и сторониться, но Хисын выиграл остальных на том, что доказал обратное. Сону помнил, как на него продолжали смотреть в пределах замка, на баллах, из которого он почти не выходил первое время, ощутив своей безопасной территорией — как все эти взгляды пугали его, напоминая ту похотливую мерзость, которую он пережил, находясь в публичном доме. Любой намёк считывался, как то самое — Сону повзрослел слишком рано, чтобы не мочь ни с чем это перепутать. Хисын был единственным человеком, который не просто спас, но ещё и внушил доверие в то, что мир мужчин ещё не до конца прогнил, а они способны не только унижать и причинять боль в угоду собственным желаниям, но и заботиться, не прося ничего взамен. Ещё не знавший о даре и о том, что не сможет приближаться к Сону без вреда для себя, младший сын короля только и делал, что заботился о мальчике. И никогда — ни разу — не давал его в обиду: выгнал всех, кто как либо пытался перевести свою личную заинтересованность в Сону с голодных взглядов к конкретным действиям, не щадил ни одного человека. Многих не видели после баллов, считая бесследно пропавшими(хотя репутация Хисына за всё это время так ни разу и не испортилась — будто горы грязной работы за него выполнял кто-то другой), а Ким не догадывался, что случилось. Сону был симпатичным мальчиком, собиравшим на себе излишнее внимание — и Хисын берег его, как будто чистых рук не существует, чтобы к нему не касался никто вообще; даже он сам. Сколько себя помнит, Ким смотрел на него издалека, пока у мужчин кругом текли слюни, и восхищался тем, как чист и спокоен, в отличие от них, принц Ли. Как в нем нет ничего из той остроты, кроме которой Ким ничего не запомнилось в свои юные лета. Он вселял не пожар от искорок, но согревал; потому что между ними ничего не могло быть. Не радость, но безопасность. А это было всё, в чем Ким нуждался. Он чувствовал, что они близки на уровне души, а не тел. И впервые так сильно доверившись Ким мог представить, что не было бы противно быть с кем-то ближе, когда в нем не видят лишь мясо. Всё, что Ли делал прежде, было от чистого сердца, потому как от Сону не было никакой выгоды, по крайне мере о ней не было известно. Хисын узнал о его даре случайно многим позже появления Кима в стенах дворца — из-за увядающих цветов и долгих разговоров в саду, а ещё момента, когда… Пытался обнять его, плачущего, успокоив, но Сону не позволил. Не потому, что не дался, а потому, что боялся причинить своему заботливому старшему тот же вред, что причинил остальным телам, к нему касавшимся — растениям, насекомым, траве, цветам, животным. Да даже тем отвратительным клиентам из публичных мест. Сону запомнил, что нужно держать дистанцию, в особенности перед Хисыном. Он не был первой любовью — присутствовал ещё один человек в памяти маленького Кима, но было то так ускользающе мимолётно и несерьезно, словно сон, далекой от реальности, что он не пытается засчитывать ту одноразовую встречу. Она запомнилась скорее странной прежде невиданной вспышкой, безумно сильной, но той, которую Сону с легкостью мог спутать с благодарностью, потому что в то время кидался на любую ладонь, что его гладила, а не била. Ту «мимолетную встречу» с человеком, чьего лица он даже не запомнил — а только его отношение в борделе, отличимое от прочего скота — хотелось считать, как нечто, что не повторится. И останется только во сне, а потому едва ли помнится своей первой любовью. Хисына же наивно хотелось видеть «истинным», а не просто «первым». По отношению к нему точно было что-то более медленно зреющее, и из-за этого надолго врезавшееся в сознание. Это не было яркое или сносящее с ног чувство — лишь тот самый покой и комфорт, о котором Ким мечтал всю свою жизнь: сердце не плакало и не стонало; рядом с Ли оно, наконец, замолкало. И такое Сону нравилось гораздо больше волнения, которое казалось мало приятным и напоминало только то, что с ним творили. К Хисыну он был очень привязан. И потому так сильно переживает теперь, когда топчутся по последнему, что осталось от пережитого времени глубоко скрытым; теперь Сону не сможет оставить этого и для себя — даже теплейших воспоминаний. Было время, когда он искренне хотел быть с Хисыном, а не просто мечтать о нём — ещё когда тот ещё не имел видов на трон; но Сону вовремя остановился. Понял, что лучше ему быть для Ли верным помощником, чем возлюбленным — только так он сумеет продержаться как можно дольше рядом с принцем и никак ему не навредить. Не отравить, не задеть, не очернить. Между ними, может, могло что-то быть — не зря Хисын потянулся обнять его первым. Никто ничему человеческому Кима не учил. Сону мало что знал и о любви — иногда ему казалось, что ради неё можно быть готовым на всё, но вещи выглядели сложнее, чем ощущались чувства. Вот, немного пострадал, в конце концов Ким и решил, себя успокоив, что спутал испытуемое рядом с Ли с чем-то великим, о чем пишут разве что в книгах. Так было проще думать для всех, но из-за Хисына, к которому продолжало странно и переменчиво дышать — Сону лишний раз убедился в том, что не сможет ни с кем быть — никогда. Поэтому, наверное, помня о таком своём прошлом — в недалеком настоящем так уверенно шагал к командующему Анахана в темницу, чтобы понять, почему он живой. Сбежавший анаханец не дарил надежду — в безнадежности надеятся только дураки, — но у Сону появилось нечто похожее на веру, что так, как было, будет не всегда. Зря. Сону оборачивается, когда слышит, как дверь скрипит. И что-то в нём надрывно стучит, когда он видит перед собой Ли, о котором думал буквально секунду назад. Вспомни луч, а вот и он? И сколько бы времени ни прошло, а Сону по-прежнему реагирует на него, как на что-то не родное, но близкое. Пусть, увы, от прежнего покоя, который ему полюбился, не осталось ни следа. Хисын всё равно выглядит как в самый первый день попадания Сону во дворец — по сей, будто он прежний и ничего в их отношениях не переменилось, не остыло с отказом Сону, а Хисын никогда не думал о каком-то Джэюне вместо того, чтобы думать о мальчике из деревни снежных лисиц. Ким часто жил в иллюзиях, сам же себя ограничивая. Увы, не понапрасну. Но кто знает, может, Хисын правда когда-либо чувствовал к нему хоть чуточку того же, что испытывал лекарь? Даже если его ощущения были построены на непростых обстоятельствах, из которых его вытащили и чувствах героизма, который мог льстить принцу. — Выглядишь уставшим настолько, будто это у тебя сегодня коронация, — слабо поднимает вверх уголки губ Хисын, шутя в попытке разрядить атмосферу. Он сам выглядит уставшим, но, в отличие от Сону, не измученным, а готовым ко всему. — Я слишком много времени провел в травяной, — опускает глаза к долу парень. — Тогда… Тебе следует отдохнуть. Как долго? Сону сжимает ткань собственного наряда, прежде захваченную между пальцев, как будто понял эту фразу Хисына неверно — превратно: предложение отдохнуть излишне легко спутать с предложением умереть. И Сону не может поверить в то, что по-настоящему боится этого человека, даже когда тот говорит что-то настолько простое; словно чувствует от него непрямую, хорошо скрытую угрозу, в каждом лишние жесте видя подтекст. Хисын, не привыкший делиться своими планами, продолжит молчать, даже если уже давно задумал как-то убрать Сону долой с глаз. Предупреждать не станет — не даст шанса уйти, заставив поверить в то, что «а почему ты так сильно волнуешься? всё же в порядке». Но почему?… Разумеется, он не сможет сказать лекарю идти на все четыре стороны, когда он ему надоест, потому что Сону знает многовато для того, чтобы покинуть дворец живым: старые методы Ли пойдут в действие, даже если Ким догадался о них уже сейчас. На вид все пока куда более невинно: Хисын, как и привык, приходит в его покои затем, чтобы принести Сону свежие цветы, сверху охапки которых лежит не столь давно сплетенный венок — простые полевые лепестки завязаны вместе с оливковыми веточками. Символика о чем-то шепчет? — Всё-таки, сегодня особый день, поэтому я сделал его сам, — признается Ли, когда, сократив последнее расстояние, выуживает из букета именно венок и осторожно надевает цветочное плетение на голову Кима, будто коронуют и вправду не Хисына, а Сону; пускай его корона далека от настоящей, это всё, что старший может дать ему в настоящий момент. — Поэтому и цветы красивее, чем обычно. Ты так не считаешь? — Спасибо, повелитель, — все так же подавлено молвит Сону, не в состоянии совладать со своим тоном или как-то притвориться; подозрению лезут из всех дыр, но Ким продолжает молчать о том главном, что его мучает. После того, как на его голову надели венок из оливковых веточек, не спросит же он напрямую — повелитель, вы собираетесь тихо убить меня сегодняшний ночью, пока я буду спать? Хотя именно это Ким и чувствует вопреки всему доброму, что Ли для него сделал и продолжает делать, не забывая даже в день, который, так-то, весь должен быть соткан под него. Как же всё между ними могло настолько измениться? От понимания и спокойствия перейти в равнодушие и двойные смыслы. Хисын может и не желал обидеть Сону, как это делали мужчины до него, но было в нем что-то, что сильно сдвинулось с прежнего места. Опасность ощущалась иначе. — Теперь это — наш символ мира, — говорит он про венок, когда Ким медленно поднимает испуганные глаза, тщетно пытаясь скрыть в них понимание. Если Хисын почувствует, что Сону обо всем догадался — пора пенять на себя. Выпрыгнуть с балкона, чтобы опередить, к примеру, наемников. Может быть, у Сону просто развилась паранойя? С кем не бывает, когда скопилось столь много переживаний и осознание, что некогда важного человека придется отпустить навсегда. — Новый мир начнётся с вашим правлением, ваше высочество, — словно отдалился от него на тысячи световых лет, став от Хисына ещё дальше, чем от отправившегося домой командующего Ана, Сону делает почтительный и смиренный поклон, не несущий в себе ничего личного. Так, чтобы Хисын совсем не понял, что творится у него на душе. — Приходи на коронацию, Сону. Я буду ждать тебя и высматривать среди гостей. Оставлю для тебя особенное место специально, и никто, кроме тебя, его не займет. Конечно. Обязательно. Сону придет — просто ещё не знает, куда. Киму остается только смотреть вслед тому, как будущий король, поблагодаривший его за верность, медленно от него отдаляется; увы, не только физически. Как-то не верится, что когда-то Сону был влюблен в этого человека и страдал от того, что не мог к нему прикоснуться. Когда-то невозможность обнять его, когда выпала такая возможность — казалась худшим наказанием, но. Сейчас только она и кажется временным спасением — отсрочкой чего-то ужасного. Может быть, Хисын и не изменился, но Сону наконец понял, что никогда не знал этого человека по-настоящему. Взгляд будущего правителя только что выглядел, как прощальный, но как это стоит расценивать? Куда Кима провожали без его же ведома? Выжал ли он из Сону все соки и силится сказать «пока-пока», или пытается оставаться вежливым потому, что он ему ещё понадобится? Сону чувствует, что оставлять все, как есть — нельзя: предчувствие напоминает нечто, что преследовало его во сне перед тем, как лет семь назад мужчины из деревни ворвались в его дом и вынесли, держа за руки и за ноги, а Ким уж точно не желает повторения старого сценария. Коли мир ему подсказывает, крича в каждой детали, включая треклятый оливковый венок, который тот же час вянет на голове… Как он может это проигнорировать? Сону осматривается вокруг, прикидывая, сколько примерно вещей влезет в небольшую тканевую связку и куда вообще можно было бы направиться: сторона Анахана точно заказана — нет, туда он не пойдет. Ещё не хватало, чтобы его обвинили в государственной измене, обнаружив на стороне врагов; да и кто станет его к себе принимать? Скорее сразу убьют ещё прежде, чем он дойдет до Ана — однако Ким даже не думает об этом. Из вариантов остается водная гладь за горой, но что за морем — неизвестно. Как идея — возвращение в сторону Инанна, с которого началось путешествие. На родных землях ничего не осталось, но что, если Сону, преодолев пределы лисьей деревни — выйдет на какую-нибудь другую, прежде невиданную страну, и найдет свой приют там? Хотя бы временный, пока все не уляжется. Сердце отказывается во что либо верить, всё ещё верное тому, кто верности не заслуживает, но вот голова начинает бить гонг на горящей башне: Ли точно что-то задумал, и, как бы ни хотелось того признавать, Сону, наблюдая за неплотно прикрытой за ним дверью, впервые задумывается о том, что ему придется повторить подвиг прошедших лет, — и сбежать из дома ещё раз, пока не стало слишком поздно. Как бы больно и тяжело ни было, как бы в прошлом ни мечтал остаться здесь навсегда, больше никуда не уходя… На этот раз дорога лежит не в, а из Ёнина.

***

Оставлять за собой какие-либо хвосты в последний день, когда вражеская страна свободна от будущего тирана-короля — до пределов обидно, а потому матиец пытается замести старые обиды всеми своими силами. Стараясь не быть Ёнину должником или виновником. Всё, что есть у Чонвона — это примерное понимание того, как выглядит почерк покойного солдата и два имени, которые мужчина написал на той скомканной бумажке в медальоне. И, как бы удивительно ни было, этого ему достаточно, чтобы попытаться. Копируя корявость букв и особенность специфического левостороннего наклона, он выводит слова в предложения, которые могли бы выглядеть так, будто их писал усопший. Не забывая, конечно же, использовать те самые имена. Раб корячится над низким столом в своей комнате, вряд ли предназначенным для письма, и тратит свои единственные — первые и последние — чернила, пускай они всегда на вес золота для немых; а ни перед кем рассекречивать себя по доброй воле он не собирается. Спустившийся с верха в средний Ёнин, первое письмо Чонвон подкидывает на одно из белых полотен Юдаев, где хранятся не сортированные находки с поля боя. И, недолго подождав спрятавшимся за углом, наблюдает за тем, как младший, Кога, привычно наклоняется отсортировать всякий хлам, который люди умудряются раскидывать, пока перебирают содержимое тканей в поисках знакомых себе вещей. Парень, в удивлении подкидываясь, почти сразу выхватывает из общей массы нужное письмо, которого там прежде точно не видел. С той самой подписью, оставленной Воном на обратной стороне конверта: «от Хона к Джу Бокхи». Додуматься до фамилии погибшего мужчины получилось только потому, что Вон знал фамилию самой Ынчэ — понятное дело, что у них с братом она одинаковая. Совсем скоро это письмо попадёт к Джу Бокхи, потому как даже на площади с погибшими, вещи, которые могут подсказать, куда можно было бы их отдать — довольно быстро достигают своих адресатов; да и Юдаи знают многих, если не всех, в лицо и по именам — особенно это касается людей, которые наведываются к ним, чтобы узнать, где их близкие и были ли найдены их тела. Так план идёт в ход, когда, знающий имя и вместе с ним дом, в котором живёт госпожа Джу, Кога относит письмо лично, пока неловко чешет затылок перед открывшей дверь женщиной и уточняет, что не открывал и не знал, от кого оно, а нашел случайно только сегодня; хотя она часто приходила, спрашивая про своего пропавшего после боя в пустыне возлюбленного. Зато Чонвон знает, так и продолжая исподтишка следить за путём, что преодолевают его письмена.

«от Хона к Джу Бокхи»

— Боже, — она прикрывает рот ладонью от шока, едва ли не выронив письмо и чувствуя, как мгновенно пелена затягивает оба глаза, а всё вокруг мутнеет в подступающих слезах. Стоит только увидеть его имя. «Моя любимая Джу Бокхи. Меня занесли сюда Боги и они же просили вернуться к тебе в виде весточки, потому что по-другому я не смогу… К сожалению, раз ты читаешь это письмо, хороших новостей у меня для тебя нет» — Моя любимая Джу Бокхи… Он всегда начинал приветствие именно так… Это точно он. Вон чувствует что-то странное, когда слышит столь ярые рыдания этой женщины — как она предусмотрительно ищет, на что ей опереться, если вдруг начнёт терять сознание от горя; и смешанные мысли самого парня о том, что все эти эмоции в ней вызывает придуманная им же ложь. Никто, разумеется, не успел бы написать на поле боя длинного письма, находясь при смерти, но. Вон решился пойти на ложь во благо, раз уж это он был тем, кто проводил её возлюбленного в последний путь — скинув с телеги в ров с бурным течением реки; а затем и обнаружив останки его обглоданных костей близь Инанна. Было ли бы легче, если бы она и дальше не знала о том, что случилось с возлюбленным, чьи кости в воде Вон видел последним? Единственное, о чём приходилось переживать — возможные орфографические ошибки, ибо писать, подражая другому человеку, пришлось на ёнинском; благо, за это время Вон насмотрелся на надписи во дворце да объявления, немного привык. И была вероятность спихнуть ошибку на то, что как минимум сам погибший инаннец с диалектом, а помятое полувлажное якобы «от слёз» (он и об этом подумал, чтобы получилось создать эффект расписанной на поле боя бумаги более реалистичным) письмо носит в себе помарки чисто из-за того, что, прощаясь с жизнью, особенно о правильности речи не задумываешься. И эта женщина, судя по тому, что Вону удаётся услышать подле её двери — легко верит в обман. Может быть и потому, что ей хотелось верить. Делает ли он ещё хуже, чем было до? Вряд ли. Люди заслуживают знать по крайней мере то, что их любимые не вернутся, как это знает сам парень, чтобы не питать ложных надежд. Потому что хуже этого нет. Хитрость Вона, да и только — ничего из этого не было передано устами брата Ынчэ, старшего Хона, а написанное он сложил на основе двух имён; этого ему и его фантазии хватило, чтобы придумать легенду и попытаться совместить несовместимое — столкнуть всех тех, кто должен был услышать о гибели того человека, лбами друг с другом, причем без собственного участия. Пока она хватается за грудь и громко рыдает, забыв закрыть дверь до щелчка, Вон стоит у самого входа в дом, тихонечко подслушивая за течением навсегда изменившейся жизни. Но это ещё не всё. Не так называемая Бокхи его главный финальный адресат. Дальше дело за малым — у Вона, судя по всему, всё получится: люди следуют друг за другом, как домино передавая своё и горе, и надежду на лучшее. Из рук в руки, из рук в руки — то же правило настигает и письма. Путь от среднего Ёнина до дворца, как и предполагал матиец, у этой женщины занимает где-то полдня, потому что он выбирает самое правильное время — когда двери, ведущие из среднего города в верхний, становятся открыты для всех желающих в преддверии уличных празднований коронации. На месте ёнинцев Чонвон не был бы так беспечен, отдаваясь танцам и песнопениям, пока враг выжидает удачного момента, чтобы напасть, но Ынчэ говорила, что король не может отказаться от трехдневного праздника в виду традиций; следует задобрить и духов, и народ перед началом правления, иначе станет худо. Вот так, довольно быстро в одном из травяных магазинов она и ловит оторопевшего в какой-то необъяснимой спешке лекаря. — Вы ведь… Ким Сону? — Я? — в удивлении переспрашивает Ким, чтобы понять, к нему ли обращаются. Но ему не послышалось. На кивок женщины он пытается уточнить: — На что я вам понадобился, госпожа? — Знаете ли вы девушку по имени Хон Ынчэ? Меня зовут Джу Бокхи, и мы с ней не знакомы лично, но я пришла сюда, потому что нас связывает один человек. Меня к вам направил Кога Юдай — племянник перевязчиков у стены — сказал, что знает Ынчэ, и, мол, она с вами знакомы, потому что работает на одном этаже во дворце. Ваше имя было указано в письме брата Ынчэ, Хона, как имя того, кто сможет навести меня правильно. Не могли бы вы мне, пожалуйста, помочь? Сону из своей травяной мастерской и всей той печали, что была связана с мыслями о Хисыне, сказав о том, что его спрашивает какая-то женщина, отказываясь уходить. — Не поймите неправильно, но во время подготовки коронации для меня невозможно получить разрешение на вход в дворцовую травяную… — Сону растерянно пытается подобрать слова, поняв ее неправильно, пока неловко бегает глазами туда и сюда, а когда всё же попадает на женщину, его как стрелой прошибает. — Простите, как вы сказали вас зовут?.. — Джу Бокхи. В разуме наконец начинает вырисовываться полная картина не так давно минувших дней — вместе с ней и то, откуда Сону уже слышал это имя прежде. — Найдите мою жену, Бокхи… И скажите ей, скажите, что в этом мире никогда не было, нет, и уже ни за что не появится того, что я полюблю больше, чем её. Ни человека, ни повода. — Хорошо, не волнуйтесь. Я постараюсь отыскать её… Бокхи, так? Знал ли Сону, что отыщет её вот так? Тот солдат, который умирал на руках Сону во время последнего боя, куда выходил лекарь… А ведь данное ему обещание он так и не сдержал, наивно полагая, что в безразмерном среднем городе найти девушку по указанному имени невозможно, но. Она, похоже, пришла к нему сама. — Нет, что вы, — качает голову женщина, возвращаясь к тому, что Сону говорил в попытке отказать, — мне не нужно попадать во дворец самой, мне нужно, чтобы вы… Передали это человек из дворца, — она с сомнением протягивает Сону конверт, и, отступив назад, проговаривает, — я не прошу многого. Только, пожалуйста, найдите Хон Ынчэ и… Передайте ей это. Я думаю, она тоже заслуживает знать. О том самом?.. Из рук в руки, из руки в руки… Любовь и горе. Отчаяние и надежду. Люди, всё-таки, такие… Люди. Может, Сону бы отклонил просьбу, если бы не обещание умирающему солдату с поля боя — найти невесту и сестру, чтобы сообщить им о гибели — его он нарушить не мог. Поэтому меньшее, что Ким может сделать, раз этой девушке уже всё известно — это принять от неё конверт и всё-таки найти служанку с указанным именем, пускай это никак не относится к его обязанностям. Сону изначально спустился в отдельно стоящую травяную только затем, чтобы собрать самые редкие и драгоценные целительные травы, которые сам же в неё и принес — они бы пригодились в дороге во время побега. Вряд ли он планировал, что во время поспешных сборов кто-то выйдет на него и о чем-то попросит, вынуждая задержаться во дворце, но отказать так и не смог. Времени до момента запланированного побега у него остаётся совсем мало, но лекарь, уже собравший вещи, хочет верить, что найти одну единственную служанку под переполненном гостями и прочими рабами куполом, чтобы сделать простейшее — у него всё получится. А затем Сону, совсем немного задержавшись, поспешит покинуть дворец ночью, приняв твердое решение бежать, куда глаза глядят… Ха-ха-ха. Делая ставку на него — Вон был прав. Сону слишком слабохарактерный и сердобольный — он не умеет отказывать. Он самый живой из существующий на земле, и это его погубит. Даже если не в угоду себе и может поставить его в рискованную ситуацию — он костьми ляжет, но всё равно поможет страждущей душе, лишь бы прекратить чужую боль, ибо ощущает её, как собственную. Что ж, настоящий лекарь — даже жаль, что его касания убивают. Это ли не повод предложить ему самому кое-что позже? Почва прощупана, желание избавиться от чувства вины, но и не заставить Ынчэ усомниться в себе — тоже… Трёх зайцев за один раз. Рутина Чонвона становится привычной и не подлежащей пересмотру, как и каким либо сожалениям — в маленький зазор времени, минуя комендантский час, он снова жертвует своим сном, чтобы прибежать сначала на лепку к Пак Сону, но уснуть не с командующим, а. В лесу с вечно ждущим его, как верный пёс, наёмником — Нишимурой.