ventosae molae

современность.

— Мой ребёнок! — разносится крик где-то вдалеке, а вслед за ним и ошалевший топот, что мог бы принадлежать какому-нибудь бегемоту. — Это мой сын! Цифра на весах так, конечно же, не считает — но вот человек, которого бегущий и орущий Чонвон вот-вот собьёт локомотивом, придерживается другого мнения. Услышавший его ещё на расстоянии, молодой парень, стоящий в центре музея, примерно догадывается, что ждёт его спустя секунду. Но не успевает с этим ничего сделать, как с лёгким отзвуком «угх» его, замершего (когда надо было давать дёру) в полуобороте заставляют выплюнуть из лёгких половину накопившегося воздуха — настолько крепко сжимают в объятиях широко, как у какой-то птицы, раставленные руки. — Как тебя сюда занесло-о-о-о? — воет Чонвон, (чьи объятия превращаются для несчастного подростка в тюрьму) не скрывающий радости, пока шатается на ровном месте с телом, в плечо которому утыкается лицом; большая разница в росте, несмотря на воново старшинство, даёт о себе знать. Вот так решивший, что можно сломать рёбра своему айдолу-одногруппнику, чтобы продлить его (только начавшийся, к сведению) перерыв — рук Янвон так и не разжимает. — Мой малой… Мой мальчик! Чонвон продолжает ныть, как мелодия на заевшей пластинке, мотаясь с обнятым им младшим коллегой туда и сюда. Рад тому, что теперь здесь не один — заключенных в деревне стало на целого бедолагу больше. — Я так скучал! — По тому факту, что в скандале замешан не ты один? — доносится скептическое над ухом, и именно этот тычок под рёбра дарит заточенному долгожданную свободу; одногруппник не только тычет словами, но ещё и добирается пальцем до межреберья, из-за чего Чонвон взвизгивает поросенком и наконец отпускает его из своих разжатых клешней, отшатнувшись. Уж кому-кому, а Рики известны все его слабые места! За их милым взаимодействием, к счастью, вместо толпы репортёров наблюдают только статуи и манекены, разодетые в древние одежды; поэтому можно не стоить из себя не Бог весть что. Парни, чуть ли не вылетевшие из своей группы из-за незнания истории — находятся в музее, где каждый экспонат посвящен когда-либо найденным на территории Двуречья вещей — керамической посуды, свитков на непонятном и нечитабельном для современных обывателей языке, украшений, статуй и прочего. А где им ещё быть? Первым делом после взрыва статей про то, что все в их группе «двоечники» и «одного поля ягоды», мол «макнэ берёт пример со своего непутевого хёна», Рики привезли именно сюда, когда он вякнул что-то не то. Менеджер моментально наказал идти по пятам взявшегося за ум (в хитаусе и не на такое пойдешь, чтобы поскорее вернуться к деятельности) Чонвона, велев Нишимуре залить фотографию из музея в первый же день визита в археологическую деревню, чтобы фанаты думали, будто своё путешествие он начал правильно. — Как ты вообще сюда попал, дурачок? — Ты же всё видел в интернете, хён, — обиженно хмурится Ники. — А я хочу услышать эту историю в подробностях от тебя, — с особым удовольствием дразнит его Чонвон. — Кто знает, может СМИ что-то преувеличивают, или… Преуменьшают? — Ты, маленькая язва! — Рики хлопает старшего по плечу, из-за чего тот деланно скукоживается, хотя ему не больно ничуть. — Кто бы говорил? На себя посмотри! — Бебебе, — начинает Нишимура сходить с ума первым, что идёт в абсолютный разрез с его образом с экрана; хотя свой возраст он целиком и полностью оправдывает. Чонвон начинает скакать вместе с ним, как баран у забора, который только недавно узнал, что проволока в загоне бьётся током, и, Боги, лучше бы здесь нигде не было прячущихся за экспонатами сасэнок, иначе звездный образ двоих даст окончательную трещину, и они станут не просто неучами, а ещё и умственно отсталыми. На телике Ники давно крутой битч в косухе и дорогущий очках, но в реальности — всего лишь ребёнок, запертый в обогнавшем свой возраст теле. Он выглядит куда старше, чем есть, специально силится сливаться со взрослыми и кадрить девчонок (пс, у него получается), временами строит из себя загадочного и тихого, грустного дед-инсайда даже перед одногруппниками, но только Чонвону доподлинно известно, какая нежная у парня душа. И вообще, иногда кажется, что с Яном Рики вечно четырнадцать, потому что часть его настоящего умеет только подшучивать, смеяться и дурачиться. Подле Чонвона Ники может себе такое позволить. — Ну в общем, меня попросили прокомментировать, что я думаю о твоей ситуации. — И ты начал меня защищать, дуралей? — пусть Чонвон не прикидывается, что он не польщён преданностью макнэ. Чонвон сам не понимает причину, но с самого первого дня относился к Ники, как к своему собственному ребёнку, пускай их разница в возрасте не была настолько большой. Это было узнавание на уровне «ты — часть меня», «а я — часть тебя», поэтому они крепко сдружились ещё со времен стажерства. Порой Ян заботился о нём, как самая настоящая наседка, и Рики, собственно, в долгу не оставался, отплачивая той же монетой. — Ну хён! А что я должен был сказать? «Да, Чонвон-хён — придурок»? Не мог же я! Как я? Своего родного Чонвона? И стану топить?! Доброта когда-нибудь погубит Нишимуру Рики. Что сейчас, что тысячи лет назад. — Ну можно было побыть эгоистом! Я бы понял тебя и простил в этой ситуации. Сам бы за свою шкуру переживал на твоём месте, а не за Чонвонов всяких там в прямых эфирах вступался, пф, — хмыкает Чонвон, говоря о себе же самом; но, честно признаться, ему приятно. — Я не мог! Да-да, не мог. А в итоге, пытаясь защитить друг друга, оправдав перед фанатами и журналистами — потонули оба. Молодцы, ничего больше не скажешь. — Если так любишь меня, может, ты притащил с собой яблочный сок или просто яблоко? — не надеясь, Чонвон прямым текстом говорит, чего он хочет в данную минуту. Опять яблоки, серьёзно? После всего, что пережил Нишимура, пока сюда добирался, прыгая по кочкам от бездорожья? — Только не начинай, хёё-о-он, — тянет подросток. Ники ничего не помешало подписать Чонвона в общем чате и в личном тоже, как «яблочный рюк». До сих пор интересно, откуда у старшего такая неадекватная любовь к яблокам, но на ней можно было завязать настоящий буллинг, хоть Рики и дразнил его исключительно любя, откупаясь гостинцами в виде недешевых фруктов. В своей группе они были ответственны за дуо «бродячий кот яблокофил и пубертатная стерва» — это же дуо подтвердило своё влияние, потому как в деревню на раскопки их сослали одного за другим. Ну почему… Почему из всех участников отщепенцами стали только эти двое?! Обосравшиеся перед фанатами притянулись друг к другу, как магниты. Нишимуре сразу же понадобилось доказательстиво того, что но он усердно занимается само просвещением в виду такого же как у Чонвона скандала. Было решено пойти в музей вместе, чтобы наделать якобы «случайных фото» на спрятанные в карманах телефоны, чтобы потом залить в сеть с подписью от имени случайных якобы фанатских аккаунтом: «сегодня я видела Ян Чонвона и Нишимуру Рики в музее, они работают над своими ошибками, какие хорошие дети-и-и~». Устроить медиа-игры, одним словом. Пока в этой глуши никого кроме одного старенького дедушки, сотрудника музея, который, наверное, живёт дольше, чем сам музей, не было, — их с Ники план написать о самих же себе позитивные посты не казался настолько плохим. Соскучившийся по своему балбесу Чонвон наконец-то отстраняется от Рики насовсем, оставляя его усталую от жима тушу ненадолго в покое, но всё ещё держит за локоть; Яну не хватает только поводка для выгула долгожданного ребёнка. Жаль, конечно, что Рики не учится на чужих ошибках (сам виноват, вообще-то), раз попал в идентичную с Яном ситуацию, но Чонвон не сможет скрыть, насколько рад его видеть. Вдвоём они непроизвольно замирают перед огромной картиной, перед которой Ян и заключил его в крепкие объятия. — О, а это кто? — Рики наконец переводит взгляд на что-то помимо Чонвона, когда в спину Яна, где-то позади, врезается ещё одно тело. — Это Ким Сону! — сразу же представляет его Янвон, потому как это панамка взял их с собой в гул по музею, стоило только Рики приехать в Андон; но сам Сону немного задержался из-за проблем с переездом из корпуса в корпус, поэтому прибыл уже после парней. — В народе его зовут просто «панамка». Он, вроде не против, что я придумал такую кличку. Да, хён? — на всякий случай сверяется с реакцией Кима на представление Чонвон. Парень, выглядящий гораздо младше своих лет (он вообще, по мнению Рики, сгодится за очередного участника их бойз-бенда), на этот лишь коротко кивает, чувствуя благодарность уже потому, что Чонвон говорит о нём с восхищением. — Хён поможет восстановить идеальную тридэ модель, потому что делал это с костями со дна моря, а они очень хрупкие — он просто гений. Для этого он здесь! — с итнтонацией детсадовца пересказывает другому детсадовцу то, что сам недавно узнал, Вон, пока активно машет руками. — И ещё ему удалось не только найти статую Плачущей Венеры на дне моря, в трюме затонувшего корабля, но и извлечь её нетронутой. Он мастер своего дела! Панамка согласился помочь в просвещении, чтобы тыкать на это и на то с умным видом, а эти «двое из ларца» могли ответить на любой вопрос по истории. Чем вызвал жесткое негодование со стороны надзирателя — мол, че это звезда раскопок будет ходить хвостиком за двумя недалекими малолетками, когда это за панамкой все должны бегать? Поэтому, собственно, и увязался за ними четвёртым. Куда же без Сону его верный ярый фанат? Надзиратель стоит поодаль, скрестивший руки и продолжающий недобро коситься на Чонвона, чьим вниманием целиком и полностью завладел переросток с фамилией Нишимура. Панамка здоровается с приезжим, стоя рядом с Чонвоном, пока та самая картина за их спинами говорит о чем-то своём, не произнося ни слова. Картина с изображением двух лун. Красная луна над головой Чонвона, поскольку он стоит напротив, синяя — над головой Сону. На них переодически поглядывает престарелый работник музея (помимо него парни не видели ни одного другого сотрудника, но оно и не странно, когда в принципе всё население смылось в город с этих полей — работать больше некому), который, судя по всему, знает о значении картины и удивляется поразительному сходству при виде стоящих напротив неё Кима и Яна. Совпадение пугающее, но и забавное. — Ну, что мы стоим до сих пор? Пойдем искать подходящий для фото фон, — спешит Чонвон, стараясь потянуть неподвижную махину в виде Ники на себя; и так был не маленького размера, но успел же раскачаться за время чонвонова отсутствия, пока Ян в этой дыре сидел на одних супах и кукурузе! — Пошли, — вздыхает Ники, который начал хотеть домой ещё на этапе, пока был дома. — Как я буду здесь выживать, хён? — устало шепчет он старшему на ухо, чуть ли не ноя. — Как и я, милый, — деланно улыбается ему Ян. — Ты хотя бы знаешь, насколько я тут настрадался? — шипит он то же мальчишке на ухо. — Вот видишь во-о-он того мужика? — совсем не заметно для нахмурившегося надзирателя тычет в него пальцем Чонвон, указывая Рики, кто стал его главным ночным кошмаром. — Это что, тот самый любитель малолеток? Надзиратель или как его? — Он! — почти что хрипит, закашливаясь от того, что глаза с прорабом встречаются, Вон. Только поглядите, опять у надзирателя проявляются его замашки тюремного смотрителя. Зачем пугает детей? Ники и Чонвон, не обращая особого внимания ни на плохое настроение надзирателя (на самом деле он злится из-за скоро приезда второй группы со стороны анаханской линии, но почти никому в этом не признаётся, уверенный, что никто не догадается, хотя у него на лице чуть ли не субтитры), ни на экспонаты в окружении, проходят мимо какого-то исторического свитка. Свиток не пожалело время, но пожалели археологи-переводчики, попытавшиеся перевести письмена с анаханского (его они разбирали лучше, чем ёнинский с его сложными гласными), — таким образом в линию выложены записи на свитках на одной, и на второй с корявым переводом. Они вроде как про воспоминания о какой-то битве:

«Командующий с горечью отдавал приказ уничтожить город и с уважением относился к выжившим после первой осады…»

Чонвон цепляет это лишь краем глаза, но успевает задуматься: это что за такой командующий, который сочувствовал захваченным жителям? Разве воины не должны жаждать мяса и зрелищ? А этот, судя по описанию, если когда-то и существовал — был излишне мягкосердечен. Наверное, из-за этого не прожил особо долго; хотя кто его знает? Никаких подробностей нигде, кроме мемуаров других воинов, сохраненных в свитках, не указано. — Разве древние люди не вели записи на официальном уровне? — будто знающий, чем можно поинтересоваться, обращается к идущему позади панамке Чонвон. — Вижу некоторые бумажки, но не похоже, чтобы они велись кем-то из тех же библиотек. Скорее напоминает личные дневники рядовых воинов. — Библиотеки, конечно же, были, — говорит Сону без особых эмоций, — у нас нет точных доказательств, но, согласно предположениям археологов-историков, которые я слышал, самая большая библиотека Двуречья, в которой хранилось почти всё о том времени — сгорела дотла. Поэтому и переводы существуют только кусками — что не обуглилось, не обсыпалось и не обернулось в пепел, то сейчас и пытаются переводить специалисты. Чонвон на это только с пониманием кивает. А ведь действительно, почему всё так? То библиотека сгорит, то костей в земле почти не останется, то вообще никаких сведений о перемещении такого количества людей, какой могла бы группа выходцев из Двуречья — просто исчезли и всё, но ведь так не бывает?.. Как будто кто-то целенаправленно заметал следы за целой цивилизацией, будто бы не хотел, чтобы кто-либо знал о ней всю правду: что там случилось, почему, и была ли она вообще — или лишь придумка археологов плюс кучка нелепых совпадений? На небольшой стенде висит переведенный текст, который выглядит менее старым, чем все остальные. «Причина конфликта — подел земель, при котором Анахану ещё сотни лет назад после засухи и пожаров достались останки сухих песков, на которых нельзя было ничего взрастить. Они и развязали войну первыми, боясь приближающегося голода — прежде же удавалось грабить соседние поселения, но в какой-то момент они столкнулись с тем, что отбирать было уже нечего и не у кого. Ёнин же был относительно молодой страной, которая построила себя на месте вулканического пустыря — и была облагорожена неожиданно благодатной для посевов почвой из пепла. Эту страну вторая сторона и выбрала себе, как цель». — Но на деле это лишь легенда, — поворачиваясь к парням, обьясняет панамка вслух, завидев, что Чонвон (и Рики, потому что повторяет за ним, как немаленькая повторюшка), долго вчитывается в текст, — в области Андона, где продолжали находить остатки ушедшей эпохи, никогда не было вулканов. Как и на всей остальной части южнокорейского полуострова.

Не мог же хотя бы один огромный вулкан, как написано в легенде — просто взять и куда-то исчезнуть? Должны были остаться следы, как, например, пусть и не от действующего, но Халласана с Чеджудо. Там понятно, что он никуда не делся. Учёные периодически встречали упоминания о вулканах на территории Ёнина, даже само название будто бы происходило от «Ён», что обозначало дракона и всё огненное, но. Никто из историков и археологов даже не рассматривал такой вариант. Земли Андона, на котором некогда стояла великая цивилизация — полностью состоит из равнин и иногда мелких склонов. А прошедших тысяч лет не хватило бы, чтобы изменить ландшафт настолько сильно. Современные историки не знали вообще очень много чего. Как и точных имён: в Анахане их не использовали вообще, а ёнинские не сохранились из-за количества прошедших лет. И вот теперь, спрашивается, непутёвые айдолы должны страдать из-за того, что точно неизвестно даже людям, трудящимся в сфере науки всю свою жизнь?! И многие вещи у них требуют знать ещё лучше? А Чонвон должен брать информацию вообще, простите, с потолка, когда гений археологии прямым текстом говорит ему, что не знает, что приключилось с Двуречьем? — Как ты думаешь, если мы сделаем как можно больше фото с серьёзным лицом, они нас простят? — занят своими мыслями Ники, идя вместе с Чонвоном плечом к плечу; не обращает и внимания на ракушки с браслетами, подписанные, как:

«Найденные на соседнем с землями Двуречья острове украшения из ракушек, морских камушков и другой морской жвиности, а так же кусок, отвалившийся от древного корабля — все экземпляры возрастом старше шести тысяч лет»

— Как знать… — Я немного путаю, но разве тебе не говорили о сходстве с неким Веоном? — пытается откопать на задворках сознания Рики то, что легко перепутать. — Смотри, — объясняет Чонвон чуть ли не на пальцах, сам еле догнавший, — Веон — это плачущая венера, статуя, и фанаты говорят, что я похож на неё внешне. А Ян Чонвон — это какой-то плохо сохранившийся портрет на реставрации, который занесли в программу Сунына только в этом году, потому что нашли недавно, и все говорят о сходстве наших имён. — Тогда может мы просто сфотаем тебя на фоне Плачущей Венеры, чтобы все знали, мол, теперь ты в курсе о вашей схожести? — воодушевленно гремит Ники своим басом. Ох уж этот неугомонный ребёнок… Когда он впервые попал в группу ещё чуть ли не грудничком (как его дразнил из-за возраста Чонвон, сам старший лишь на какие-то жалкие два года старше, но возомнивший себя тру биг брозер) — из него и слова нельзя было вытянуть, не то что какую-то инициативу, но рядом с Янвоном он настоящий цветущий и пахнущий. Живчик, одним словом. — Отличная идея! — хлопает Чонвон. — Два дурака лучше, чем один — может общими усилиями даже покажутся умными, — вздыхает надзиратель, пока идет в ногу с молчаливыми панамкой; последний 24 на 7 выглядит, как завсегдатай психбольницы, причем свободно заходит и выходит в здание, обычно закрытое для посещения, потому что страдает не шизой и не чем-то похожим, а самой настоящей депрессией. У надзирателя даже складывается ощущение, что от приезда в Андон Сону начал выглядеть ещё грустнее (а на фото из статей он всегда казался меланхоликом), чем прежде, хотя должно было получиться наоборот, он же… Очень давно сюда стремился, сам же вызвался помочь. Что, интересно, происходит у него в жизни, что на Киме почти нет лица всё время своего присутствия в Андоне? Может, какие-то личные проблемы? Надзиратель даже периодически порывается у него это спросить, но вовремя затыкается, боясь сказать что-нибудь не то; рядом с Сону, в отличие от Чонвона, контролирует порывы своего языка — зато на звездульке потом отрывается, как ему только вздумается. На допуск про дураков панамка лишь слабо кивает. Рано или поздно прорабу придется признаться в своей тоске по Чонвону и его куда более живым реакциям — его кумир не блещет такими же яркими выражениями, к которым копальщик привык за время работы с бедовым айдолишкой. Отлично, у нас теперь есть набор из пубертатной язвы, любящего яблоки, но отбившего от рук кота, раскопщика с anger issues и депрессивного флегматика, носящего исключительно панамки. — Господин надзиратель! — вспоминая про существования копальщика, почти вовсю орёт Чонвон. Кто его научил это дурацкой привычке? тот факт, что вокруг, в отличие от шумного мегаполиса, в котором все обратят внимание на его вольности и тут же осудят, здесь он останется незамеченным и безнаказанным?… — Чего тебе? — А вы знаете, где статуя Плачущей Венеры стоит?

Чонвон смотрит на статую дольше, чем мог бы, не будь она на него настолько похожа. У статуи надколот кусок, нет половины лица со стороны шеи и вовсе потёкшие зрачки. Или вернее будет сказать подтеки под глазами? Чонвон такое видел только у одноклассниц, когда у тех текла тушь. Сама статуя с мужским лицом (но отчего-то потекшей тушью) обрезана до груди, где-то ближе к плечам, но все ещё оставляет странное послевкусие — она завораживает. Или что это такое? Видок у камня, во всяком случае, слегка жутковатый, но это не отменяет того факта, что лицо у него целиком чонвоново — расхождения найти почти невозможно. Даже Рики, завидев экспонат за стеклом, продыхивает застывающее в воздухе «вау…». — Сохранилась только часть, что была погружена в песок, а остальную разъела морская вода, — объясняет Сону подробности собственной находки на заднем плане, поправляя панамку на своих крашенных в цветную сладкую вату волосах. — Скорее всего его перевозили на корабле пираты или грабители, которые обкрадывали уже разрушенный город. — А что за подтеки под глазами? — хмурится Ян, рассматривая статую и пытаясь понять главное: какого чёрта она похожа на него настолько сильно? — Это и есть слёзы? — Да. Из-за этих подтеков её и называют плачущей. — Их специально пририсовали? — Вряд ли. Видишь пару палочек под глазами? Это остатки от ресниц. — А?… — У Плачущей Венеры ресницы были сделаны из меди, поэтому в морской воде им не оставалось ничего, кроме как окислиться. Слёзы — это окислы медного сплава. Даже несмотря на то, что изначально её не задумывали плачущей и она существовал не для того, чтобы быть в воде... Оказавшись там, статуя переменилась под стать своему тысячелетию, заплакав. С войнами, голодом, разрушениями и страданиями простых людей да солдат. Ресницы окислились сами, словно передали в некогда спокойном выражении лица изваяния всю боль павшей цивилизации — увековечили её, заставив застыть, чтобы никто не забыл о том, что случилось. Но люди забыли. И ныне даже эти подтёки в виде слёз, к сожалению, не могли рассказать о том, что случилось. Намекнуть — да. У Чонвона мурашки при виде глаз, что смотрят в самую душу: пусть перед ним тысячелетний кусок камня, Яна передергивает от ощущения того, что ему чуть ли не доводится смотреть в свое зеркальное отражение. Как такое возможно? — Похоже, прошлые жизни и правда существуют… — с замиранием дыхания твердит куда более пораженный Ники, когда видит Чонвона, стоящего точно подле статуи плачущей Венеры и может их сравнить. От формы глаз, до специфического перехода скул, что был у Яна в виде пятиугольника от природы, с каждым геометрическим замером и даже этими яркими слезами — абсолютно… Точь в точь… Фанаты, похоже, не врали и не издевались, когда писали про эту статую в трансляциях, стоило ей только стать вируснее того, на кого она была столь похожа. Нишимуру это, мягко говоря, шокирует до глубины души — как будто Ники узнаёт того, о ком так отлично ведал в далёком прошлом; перед ним, конечно же, не проносятся настолько же угорелые картинки, как перед Чонвоном неделю назад, но, возможно, память о прошлом пока ещё не нагнала только оттого, что парень не успел нажраться каши из мискантуса, как это сделал Ян в столовке. Не хватает только галлюцинаций — но в груди уже странно и мало объяснимо зудит. — Похоже, её пару раз похищали, раз она настолько развалена — предавали куски из рук в руки, она прошла войны, но нашла свой конец в трюме пиратского корабля. И эта статуя подписана, как командующий Ёнина? Кем бы он ни был, Чонвона интересует не возможность перерождения как такового, а только одно, более приземленное и лишенное романтики: — То есть, вы хотите сказать, что мы в прошлом могли быть великими воинами, а сейчас даже жопу с дивана поднять и сходить в магаз под домом не можем? — рушит всю атмосферу Ян, пока Ники на фоне покидает «здесь и сейчас», действительно чуть ли не улетая на обратную сторону галактики при виде вроде бы знакомого лица, но сделанного из камня еще шесть тысяч лет назад. Как вообще эти разговоры на фоне могут вписаться в его оторванность от реальности? — Ну… Как-то же дошло до того, что волки «эволюционировали», — специально изображает кавычки пальцами надзиратель, — до… Пуделей, — и выплевывает в ответ Чонвону. Деловой и мудрый (только казался таким) с виду археолог и Янвон стоят друг друга, ибо вообще несерьёзны… — Опять со своими ссорами, — уже даже панамка вдыхает при виде чужой склоки, поскольку на весь музей продолжают быть слышны только голос археолога и зазвездившегося члена общества. — Что? — Что «что»? Ошибка эволюции, вот, что. Мы тупиковая ветвь, раз мир полон таких кретинов, как ты. — Сами кретин! — уже не выдерживает Ян. Как же прораб его достал! Теперь он смелеет достаточно, почувствовав рядом плечо Ники и будучи в полной уверенности, что за него заступятся; или как минимум прораб сдержится, пока рядом с ним его кумир, Сону. — Любое развитие имеет побочные эффекты. К тому же мне, — как будто нарочно громко сербает через трубочку купленный в старющем автомате яблочный сок Чонвон, — мне абсолютно плевать, что там будет потом с моими предками. Может, я вообще такой эгоист, что хочу быть последним и не собираюсь никого за собой оставлять? — И Слава Богу, что родовая ветвь закончится на таком, как ты, — парирует надзиратель. — Тебе нельзя размножаться, неуч! Это Чонвону-то?! Пусть на себя посмотрит, несчастный копальщик! Ничего кроме своего земли и костей не видел, тц. Ему уже давно пора к ним в его-то возрасте, пускай для остальных тридцать — не приговор. — Да на зло вам возьму и размножусь! — Как быстро ты меняешь мнение, Чонвон-а. Они так бы и продолжили сцепку, если бы не вяло плетущийся за ними Рики, который вдруг решает стать спонсором фразы «рукалицо», покуда нарушает свой обет молчания, чтобы, в состоянии полного погружения, сказать в тему их ссоры: — К слову, мне бы было интереснго узнать — даже будучи пуделем, каким я был, будучи волком… Оба ссорившийся наконец затыкаются, глубоко задумавшись.

***

тысячи лет назад, древность.

Грудь вздымается с трудом от того, как крепко её перетянули бинтами, будто нарочно в крепких завязях выражая желание усмирить чужой пыл. Снова приходит ночь, но только в это время день для него «начинается» по-настоящему — Нишимура наконец прекращает дуть один, прячась от одиночества и не сбитого жара во сне. Кочевник не единожды пытался подскочить с кровати в приливе сил (всё от сильного жара), забыв, что у него по-прежнему нет ног. А разве к такому можно привыкнуть? Это каждый раз превращалось в кошмар наяву, потому как Нишимура успевал забыть о случившемся, перепутав со сном тот факт, что медведь грыз его по-настоящему; и что сгрызть его кардинально у него получилось. Сейчас же брюнет чуть успокоился, улегшись смирно от своей же усталости, но никому не мешая. Пока дыхание учащается благодаря свежему воздуху, который кто-то другой впустил в замкнутую палатку, тем самым объявив о своём приходе, мышцы чуть содрогаются от смеси прохлады с кипятком; привыкли вариться в собственном соку, а тут наконец свежий ветер, и.. Он. — Я так долго ждал тебя, — улыбается он сквозь вернувшуюся вместе с рабом боль в теле, пока отросшие темные волосы спадают на его лицо, вымоченные во влаге поменянных тряпок на лбу. Присутствие Чонвона ощущается, как глоток свежего воздуха. Вон всегда заставляет себя ждать, но наёмник готов делать это хоть тысячи лет, если только будет знать, что они снова встретятся. Может до сих пор и зашел так далеко живым, уповая на то, что встреча на корабле не была их последней. Мышцы успокоившегося головореза перекатываются под гусиной кожей, покрытой конденсатом, оставленным влажным воздухом и тонким слоем пота. Ему всё ещё плохо, но он готов хоть умереть, зная, какой будет его компания — а такая была долгожданной. Рики считал минуты, но путался в часах, пока гадал на его возвращение. Чонвон не повторял старых обид, как было пропажей с корабля, плывущего в Анахан — отныне он возвращался всегда. Нишимура всё равно боялся, что каждый его новый приход — это галлюцинация, которая рано или поздно рассеется; поэтому и стонал во снах от боли не так в ноющем теле, как от попыток попросить Вона остаться на каком-то нечеловеческом языке — голова не соображала, а язык запутывался. Где-то неподалёку, в углу, шуршит ставшая привычной тень, которую уже не удаётся перепутать ни с чем, кроме очаровательного юноши. Он как раз, подобно мелкому лесному зверьку, воровато оборачивается через левое плечо, чтобы, бросив беглый взгляд на наёмника, (который, как ему казалось, спал), поинтересоваться: — Хочешь прожечь во мне дыры? Лихорадка отступила совсем недавно, но головорез чувствует себя значительно лучше, раз говорит что-то столь уверенно: — Ты можешь называть меня просто Рики. Я это пытался сказать. Пытался сказать молча? Хорошо. Вон всё-таки подавал ему такой же пример некоторое время, раз молчал в первую встречу. — А? — Ты же как-то именуешь меня в своей голове? Как разбойника, может. — Может, — поджимает губы Вон, медленно поднимаясь с корточек, на которых сидел, пока рвал какую-то полезную для восстановления траву, чтобы добавить в миску с едой, что тащил из самого дворца в связке, рискуя попасться медведям вместе с этим запахом; по пути приходилось даже рычать, заранее пугая диких зверей собственной куда большей дикостью. Но это уже не первый раз — ему же надо как-то кормить Рики, коли тот не может передвигаться по лесу, да и дальше собственной койки тоже, и добывать еду сам. Чонвон почти что ощутил себя чьей-то матерью-наседкой, пока пытался выходить раненного воина чуть ли не ценой собственной жизни: как минимум рискуя попасться или выдать свои позиции людям из дворца, пока продолжает из него сбегать. — Вот мне и хочется как-то по-другому. — Много хочется, — хмыкает Вон из вредности. И сам удивляется тому, каким настоящим может быть рядом с человеком, который никак не может ему навредить. Правда, ради этого «разбойника» Вону пришлось то воровать еду, то откладывать части своей и скоро нести её сюда, в подобие пещеры (хоть она и сделана из медицинской палатки), чтобы как-то его кормить — кому-то вроде наёмника нужно много сил, чтобы прокармливать вытянутое тело со всеми его мышцами и оставлять его крепким. У головореза, что само собой разумеется, развитая мускулатура, и, не считая недостающий в данный момент частей — красивое, мужественное тело. Очень мужественное… Здесь даже не подобрать эпитетов, насколько своим видом он не напоминает подростка. Сразу видно, сколько усилий было вложено в то, чтобы себя укрепить. А потому, постепенно возвращая ему то, что он потерял, включая жизнь и здоровье, Чонвон хотел бы помочь сохранить ещё и физическую подготовку. Нишимура был бы полезен, останься полностью в прежней форме и ещё лучше. — Ты отдаёшь мне свою еду, но при этом отказываешься называть по имени, верно? Вопрос звучит больше как «кто я для тебя» и «почему ты подаешь смешанные сигналы, относясь ко мне, как к чему-то ценному, но при этом отказываясь подтвердить это словами, произнеся вслух?». Как будто от сказанного что-то изменится, но Рики жаждет всего понемногу и одновременно с тем все сразу. От жадности, продиктованной странным «мы же не какие-то незнакомцы с дороги» до полного понимания — «но и не близкие люди», — что не имеет права ничего требовать. — Откуда такие выводы? Может быть я богач и таскаю тебе то, чего у меня и так с излишком? — не желает признавать своих жертв перед наёмником Ян. — По тебе не скажешь, что ты особо шикуешь, — и анаханец тут же чувствует чужие ужимки; словно уверен в том, что способен видеть кого-то вроде матийца насквозь. Он и так знает о нем достаточно, и одновременно ничего: как Вон жил все это время? Что забыл в Ёнине? Какие цели преследует? Какой у него план? Что он будет делать с Рики? — Пф, — прыскает Вон, когда из него снова вылезает его истинный характер, который он сдерживал, даже будучи жрецом в Матие; было как-то не принято выражать такие свои стороны, однако ныне поводов сдерживаться нет никаких. Хочешь — спорь, хочешь — упрямствуй. Может, днём Вон во дворце, но подле Нишимуры у него в запасе целая ночь, когда он может делать все, что вздумается. — На твоём месте я бы заботился о себе, а не о каком-то парне из вражеской страны. — Одно другому не мешает, — Рики пытается протянуть ему кусок отданного самим Чонвоном хлеба. — Матия не могла навредить кому-то раньше и уже точно не сможет впредь, уж пойми. Поэтому ты мне не враг и не соперник, ни тогда, ни сейчас, — и совсем скоро, по выражению лица Вона Рики понимает, что сморозил что-то подобное очень зря, лишний раз отметив сначала правду о падении Матэ, а затем и собственный перевес в военных силах. Дурачье — сам знает, пусть запоздало пытается переключить тему: — Я уже наелся, поэтому думаю, что это стоит съесть тебе. Ты сильно похудел. — Как-нибудь переживу, — качает головой Чонвон, — как ты знаешь, и не такое переживал, — колко намекает о неосторожном упоминании собственной погибшей страны юноша. Да, Рики сглупил, но он пытался заговорить с Воном, как мог. Наверное, протянутым к Чонвону последним куском хлеба Нишимура искал способ, которым может его к себе подозвать — и это получилось, пускай пришлось, потыкавшись, найти другой метод, чтобы привлечь долгожданное внимание. Между прочим, Рики ждал его днями и ночами, пока Ян не выигрывал свободную минутку глубокой ночью, так что и не такой холод переживет. В целом каждую ночь Вон проводил здесь — от начала и до конца комендантского часа. Ещё сильнее похудевший за время отсутствия нормального сна и всей это беготни с недоеданием, Чонвон наблюдает, как Нишимура сам крайне неумело пытается перевязать себе грудь, но в итоге бросает новые тряпки в дальний угол, чтобы к нему подойти. Неужели наемник за все годы на поле боя не получал серьезных ранений? Или же рядом с ним всегда были люди, которые делали всё за него, раз он сам не научился вменяемо завязывать бинт на груди? Слабо в это верится: помощники полководцев и не в таком огнище бывают — точно должно уметь оказывать себе помощь сами, раз обе руки на месте и вроде бы не кривые. Или же он притворяется слабым и недалеким специально, чтобы спровоцировать Вона приблизиться? У него, что бы там ни было, получается. Подошедшему ближе Чонвону приходится, жестко нарушив границы (даже не так принадлежащие наёмнику, как свои собственные), чтобы обвить чужие рёбра руками, тканью прикоснуться о кожу, дабы, в подобие объятий (но это точно не они) зафиксировать длинную часть снова покрывшегося кровью бинта. Из-за чёртового Хана, который потребовал действовать по его условиям, да и всей этой возни с подготовкой к коронации — у Вона совсем не осталось сил, чтобы целиком исцелить кого-то с нуля, по щелчку пальцев, но. Как и думал прежде — это к лучшему. Пока Нишимура не способен ходить, у них есть достаточно времени для разговоров и создания новых привязок, которые сыграют на руку только рабу. Прямо сейчас головорез сидит смирно и послушно, не делая резких движений — будто страшится спугнуть, наслаждаясь тем малым взаимодействием, которым Вон не специально, а скорее из потребности поддержания жизни, его одаривает. Не почувствовать биение чужого сердца на расстоянии, сложная задача — и всё больше Чонвону начинает казаться, что никакого дополнительного времени ему, на самом деле, не нужно: когда глаза, сталкиваясь с мазутными зрачками наёмника во время отдаления от его горящего жаром тела, вновь и вновь видят ставшую привычной картину. Как его самого зрительно пожирают, вдалбливая под кожу взгляды, как стрелы. Иногда хочется спросить напрямую «с чего это ты решил, что на мне есть что-то интересное?», но Вон вовремя прикусывает язык. Потому что уже спрашивал, а Нишимура всё равно не перестал смотреть в наглую, даже прекрасно осознавая, что его снова и снова на этом ловят. Ничуть не смутился и не затих. Продолжил. Скорее его взгляд приобрёл новый оттенок, из подтекста, звучащего, как «и что теперь?». «Что будем с этим делать?» Оставим как есть, или… Или. И действительно, что? Что дальше? В воздухе постоянно висит какая-то атмосфера выжидания подходящего момента, но для чего — лучше бы было непонятно; Вон-то всего лишь делает свою работу. Только самое необходимое, чтобы Нишимура поскорее встал на ноги. Совсем не держит в себе намека на то, чтобы кого-то соблазнить. Раб, кажется, знает, что ему на это ответят — а слышать подобное он не желает. До поры до времени, а им некуда спешить. Нишимура еле сдерживается, раз ему не дают зеленого света, как и никаких намеков на «можно». Успокаивает себя, просто представляя, что у него снова нет рук, хотя их ему раб вернул — но только это представление помогает ему уговорить себя не трогать чужое тело без спроса и разрешения; словно оно священное и не может быть осквернено, хотя прикоснуться хочется не из чистого животного желания — в конце концов наёмник пока ещё слишком слаб для того, чтобы хотеть чего-то больше обычного отдыха и еды, но. Осязать нечто вроде Вона хочется просто для того, чтобы удовлетворить любопытство, замершее на кончиках пальцев. И в конечном счете к нему просто тянет всеми магнитами мира. Веревками, похожими на те, которыми Рики связали, когда тащили в общей линии с другими кочевниками — они были такими же прочными и им точно так же было невозможно оказывать сопротивление. Как и к тяге, которая направляет, обращая всё своё существо, к Вону. Чонвон это чувствует — подобное трудно игнорировать — а потому скоро отстраняется, чтобы снова зацепиться зрачками, как вилами (ведь нишимуровы глаза имеют непростительно острый разрез), и, пытаясь разучить так пялиться, будто инстинктивно опускает обе ладони на плечи головореза. Вон глядит снизу вверх на него, сидящего на подобии носилок, пока ещё без ног; почему-то сдаётся, что, даже заимей обе здоровые конечности и тот же час обрети наёмник всё своё здоровье обратно (как будто не было никакой смерти в истории его жизни), он никуда отсюда не уйдёт… С места не сдвинется. Пока крайней мере без Чонвона. — Странно, что ты силишься быть независимым и незаинтересованным, когда делаешь для меня настолько много, — Ники говорит это, нарушая святое молчание первым, стараясь лишь раз не смущать Яна прикосновениями, но совсем не мелочится с гляделками; так ещё и атакует столь прямыми заявлениями, — и ещё почему-то смущаешься, когда я смотрю тебе в глаза, будучи полуголым. У тебя все щёки красные. В этом ли причина? — Это отблеск костра. Вон понимает, что ему нельзя держать долгую тишину, а потому старается не молчать дальше — за время обдумывания может случиться все, что угодно; Нишимура, пускай все ещё слаб, никогда не смотрит на него равнодушно. — Я так не считаю. — С чего ты взял? — Хотя, если так подумать, чего ты там не видел, пока собирал меня по кускам вместе с клочками одежды, таскал через весь лес, — совсем ненадолго отводит глаза Рики, пока перечисляет; а сам наслаждается ощущением веса чужих ладоней на своих плечах, — лечил, бинтовал? — продолжает перечислять наёмник с чувством глубокой благодарности и восхищением смелостью столь хрупкого юноши. — По-моему нет ничего, мимо чего могли пройти твои глаза, пока я был без сознания, и… — эта фраза головореза, конечно же, застаёт врасплох — к такому Чонвона жизнь не готовила. —…Ты, как я помню сквозь сон, даже обтирал всё моё тело от холодного пота, смешанного с кровью, ничем не брезгуя, меняя тряпки, и даже дошел до… И голос его такой тихий-тихий… Почему же Чонвон слышит его так хорошо, как не хотел никогда? — Запах был просто отвратительным, — оговаривается Чонвон, отворачиваясь, пока изо всех сил пытается нарушить пугающий магнетизм и сбить тяжесть в чужом голосе, — я это скорее для себя делал, чтобы было возможно находиться здесь ночью и оказывать тебе медицинскую помощь. Когда у тебя появится ещё одна конечность — пойдёшь к речке и помоешься. Тему, конечно же, он переключает мастерски — к этому головорезу придётся привыкнуть; с другими Вон вот вообще молчит — им повезло куда меньше, раз не могут поговорить с кем-то, у кого насколько острый язык. Как Вон вообще справлялся всё это время, притворяясь немым? Рики сочувствует тому, что ему пришлось пережить. — Так и сделаю, — отчего-то смеётся Ники, пока его лицо, до конца не избавившись от улыбки, снова приобретает серьезные очертания, стоит только вернуться к уже миновавшей теме, которая не дает ему покоя: — Только скажи, а ты будешь называть меня по имени? В Анахане и в племенах кочевников никогда не было принято называть по именам, потому что имена — для родственников и супругов, для особо близких, а Рики Чонвону никто, как и наоборот, но. Но Нишимура хочет, чтобы Чонвон звал его по имени, как когда-то звала матушка. — А ты так серьёзно к этому относишься? Я думал, анаханцам такое чуждо, — подмечает парень, отпуская Нишимуру первым, и тот не смеет его держать против воли. — Имена повторяемы, — пожимает плечами Нишимура, когда место на его плечах, к сожалению, становится легче. — Имена не расскажут никому о твоей истории — о том, сколько всего ты пережил, однако могут вызвать никудышные ассоциации с кем-то, кто, возможно, носил такие же. Где-то по земле ходит кто-то с тем же наименованием, но это разве делает нас хоть чуть-чуть одинаковыми? Разве я, который я, могу уместиться в этот жалкий набор букв? Меня слишком много для этого. Вот, как мы, анаханцы, привыкли считать, — объясняет Нишимура то, с чем уже давно перестал быть полностью согласен. — Наверное, в этом есть здравый смысл, — но Вон не пытается спорить. — Родители дают имя только что родившемуся ребёнку, не зная, кто он и что он — а тем самым уже определяют его дальнейшее будущее. Может, анаханцы не так уж и не правы. — Знаешь, мир странное место. Как корабль назовёшь, так он и поплывет — другое дело, когда имя тебе придумывает супруг или иной дорогой человек, ведь… Это делается не с пустым сердцем и не от незнания — любящий точно что-то вкладывает. Пускай и это не опишет тебя полностью (такое в принципе невозможно), называя тебя так, как придумал сам, он проявляет любовь. Поэтому я думаю, что даже то имя, которое меня не описывает — становится священным, когда по нему меня зовёт родной человек. И что он хочет от Чонвона?.. Почему-то при этих словах Нишимуры Вон может вспоминать только о командующем Соне, который дополнил его имя недостающим по его мнению слогом, но. Вону, почему-то, нравится быть Чонвоном… Как будто помимо прошлого у него, даже если нет будущего — присутствует настоящее. И слова Ники заставляют задуматься: а что, если командующий Пак тоже заслуживает того, чтобы кто-то, кто к нему ближе всех — дополнил своим словом недостающий?.. Что бы можно было к нему прицепить? Часы проходят незаметно. Рики успевает рассказать о многом, поскольку ему в принципе больше не с кем поговорить — все эти годы было не с кем, учитывая, что по душам Ана общался только со своим священником. Скука наедине с собой — так себе его разговорчивость объясняет Чонвон, пока ждёт рассвета, чтобы, принеся ему еды, вернуться во дворец и без всякого отдыха продолжить работать. Он становится таким же, как Нишимура, ведь самому по понятным причинам приходится молчать куда больше времени, притворяясь немым — поэтому они и разговаривают почти одинаково много, то ссорясь, вспыляя, то сходясь моментами. Пару ночей подле наёмника он спал прямо на траве, поскольку носилки занял Рики, и наёмник даже пару раз недвусмысленно приглашал его к себе «под бок», мол, и вдвоём поместятся, но Вон рисовал жесткие черты, пересекать которые было нельзя. Поэтому в одно из мгновений анаханский наёмник делает это иначе, пока на их коже свой отпечаток оставляет свет от дрожащего костра.

— Ты не обижайся, что я упоминал Матэ в том разговоре, — поднимает старую тему Рики, заставляет Вона снова вздрогнуть; такие раны никогда не заживают. — Я понимаю тебя лучше кого-либо ещё, потому что весь мой народ до последнего человека погиб, как и твой. — А уверен ли, что весь? — Чонвону-то, который не в состоянии подавить обиды в голосе, ведь своим мечом Рики перерезал кучу ни в чем невиновных матийцев, есть, с чем сравнить. Потому что даже те островитяне, которые выжили — спрыгнули со скалы, и их было необязательно видеть всех до единого, чтобы знать, что никого не осталось; ни души. Но были ли такими же кочевники, о которых Рики рассказывает Вону в подробностях следом? — Разумеется. — И ты видел их мёртвыми? — Я не видел всех смертей лично, но точно знаю, что анаханцы бы ничего за собой не оставили. Не сказать, что Нишимуре сильно везло в жизни — он был почти таким же пострадавшим, с по-своему тяжелой судьбой. Тоже без семьи и родных: у него, получается, никого, кроме Ана-то и не было. Вспоминает ли командующий Анахана о нём до сих пор? Ищет ли по сей день? Или уже давно забыл, как об очередном павшем солдате? Этого человека почти что убили во время обмена(точнее убили, но Вон исправил ситуацию), пока он пытался помочь своему командиру, раз тот был в заложниках. Может, при иначе сложившихся обстоятельствах Чонвон встретил Рики повторно ещё тогда. На обмене должен был присутствовать сам Чонвон, если бы командующий Сон над ним не сжалился; если бы ему не повезло; если бы библиотекарь вовремя не утащил Вона с места сбора. Ах, как же много «если бы». Здесь один шаг не туда, и всё бы повернулось совсем не так, как случилось в итоге. Что, если бы Нишимура, получив мешок с котом — на месте кота увидел Вона ещё на том поле? Увы, тогда бы, скорее всего, умерли все — у Пак Сона не было цели оставлять кого-либо живым, просто тогда бы в бойне, скорее всего, крайним стал бы ещё и раб, который не заслужил закончить, как пушечное мясо. — Я даже видел, как мечник утаскивает мою старшую сестру, когда всё только началось. Нишимура помнит, как Конон тащили за волосы, чтобы, скорее всего, обезглавить. Помнит, как краем глаза видел её тело в луже крови, а дальше уже не рассматривал — верил, что если взглянет, то уже никогда не забудет. Закрывал глаза Мисоре, которую заставил притвориться мальчиком, чтобы она не кричала по-женски высоко от страха при виде мёртвых тел своих родных людей. Что-то это бесконечно напоминает Чонвону об уже увиденном. О том, что случилось с его собственной семьёй — Нишимура со своей историей ушёл не далеко от истории матийцев. И снова во всём виноваты всё те же лица — анаханцы. Для Вона виновны они и ёнинцы, но если он присоединился ко вторым, то Ники после смерти своего народа, получается, перешел к асейцам... И чем они тогда отличаются? — Но что, если ещё в тот день кто-то выжил? — размышляет вслух Чонвон, просто если вдруг. — Если кому-то из них удалось спрятаться? Раб задаёт эти вопросы с интонацией уверенности, как будто контролирует весь их диалог, когда, на самом деле, прекрасно знает, что: — Это невозможно. …Всё равно пытается вселить надежду в Рики, и тем самым почувствовать её сам. Хотя тут и дураку ясно, что ни от Матэ, ни от племени Нишимуры ничего не осталось. Что ж. По крайней мере, Ники с ним очень похожи — как минимум поэтому: у них у обоих целиком умер их народ. Мало что хуже питания ложных надежд, поэтому Вон не винит Ники за пессимизм — это скорее реальный взгляд на вещи. Даже как-то странно осознавать, сколько у них, будучи параллелями с вражескими настроениями, много общего как у двух личностей. — Мне другое интересно. — Что? — То есть, после всего случившегося ты считаешь себя анаханцем? И всё-таки, Вон понимает, что испытывать к врагу вроде Нишимуры что-то вроде сострадания или же понимания — чревато, а потому спешит вернуть всё на круги своя. Он не должен чувствовать себя понятым, а Чонвон не должен осознавать себя понимающим — не для анаханского отпрыска. Раз раб не хочет ни о чем жалеть в будущем и не может позволить своей руке дрогнуть ни над кем в этом мире, сделав так, чтобы она была способна отнять жизнь любого — нельзя создавать важность в ком-либо из людей… Стоит уравновесить всё, как было прежде. Уже достаточно того, что раб спас ему жизнь — об искренности пусть не мечтает. В конце концов Нишимура — один из тех, чей меч резал шеи всех людей, которых Вон безумно любил. Даже если всё сказанное косвенно и притянуто за уши — стоит только задуматься, сколько пусть даже незнакомых Вону матийцев Рики обезглавил на острове, зная, что он славится особой жестокостью во время расправ… Одной спасенной жизни Вона не то чтобы недостаточно. Это напротив, делает ситуацию в разы хуже, потому как они встретились на совсем другой территории — оба ничтожные и напрямую зависящие друг от друга: у Вона, что бы ни происходило в прошлом или настоящем, на наёмника большие планы, о которых тот пока ещё не знает и при благоприятных раскладах узнает ещё не скоро. — А почему бы и нет? — Анаханцы — это род великих воинов, — вот Вон и решает его осечь, чтобы было неповадно: напомнить, у кого здесь моральная власть, и кто над кем довлеет одним словом: — сделавших себе имя через успешные попытки удержаться на месте и кучу захватов, — смеётся Чонвон, сбивая спесь с некогда гордого лица Рики, когда звонко укладывая руку на его плечо. — А ты — просто дикарь. Оставшийся с собой наедине. Кочевник без дома, за который стоит бороться: когда приходит разруха, ты уходишь. Но она не перестанет приходить. Так сколько ещё раз тебя прогонять с нагретого места? Это правда, и правда способно видоизменяться. Устраивает ли тебя это положение? Или тебе хотелось бы его изменить вместе со мной? Говорил кто-то, что то, что должно случиться — рано или поздно, а все равно тебя догонит: а Нишимуре суждено было стать чем-то большим, даже когда случилось так, что тех, с кого брать пример, совсем не осталось. Эгоизм никуда не девается, Вон все еще придерживается цели и не разменивается ни на что личное, включая человеческое — лишь голый расчёт, подлость там, где она нужна, чтобы убрать лишних, и помощь там, где уместна, чтобы ему потом возместили сторицей, но. По-прежнему помогая себе, Чонвону придётся помочь ещё и Нишимуре; раз уж их интересы сходятся — и плевать, что пока ещё Рики так не считает. У матийца достаточно времени, чтобы убедить его в том, что самому Вону выгодно.

***

«Чтобы тебя заметили, тебе нужно проявиться, и поскольку на крючке у тебя теперь есть спасение целой жизни в виде любовницы Сатхи… — Юнджин — любовница Сатхи?! — перебивает Хан голос твари от удивления. — Не это сейчас главное, идиот, — гневается дух. — Главное, что как минимум один влиятельный человек теперь у тебя в должниках. А ещё у тебя есть золотые руки немого раба — это самая важная и незаменимая единица. С таким набором удастся зарекомендоваться во дворце, как некто незаменимый — используя дар немого парня, как свой собственный, тебе нужно подлизаться у знати. Можешь поверить мне, что мазь Ким Сону неплоха, потому как он мальчишка действительно талантливый, но на фоне идеального колдовства она окажется ничем». Хан понял это ещё в момент исцеления мёртвой Юнджин — после рук Вона она ожила в прямом смысле слова: вот так встала и пошла, как ни в чем ни бывало, и даже на её затылке больше не было той зияющей дыры, оставшейся после падения с вершины лестницы. Начиная с мгновения осознания Хана было уже не остановить и не вразумить, убедив в том, что он отныне и впредь поступает и будет поступать не по-человечески, медленно скатываясь к умалишенному: ни к себе, ни к немому рабу, ни к Ким Сону. Ни ко всем остальным — пусть даже самым близким. После первичного триумфа таковым перестал казаться даже привратник. На вопрос Минхо, который зашёл к нему снова уже после случившегося…: — Хан! Ты узнал что-нибудь про того странного парня? Собрал доказательства о том, что он перебежчик? Было бы неплохо решить что-нибудь с этим до коронации, а у нас осталось не так много времени! Вдруг он что-то задумал?.. Что ж. Вдруг. Но Хану совсем не до этого. …Скрипя сердцем и кривя губами, Хан всё-таки пошёл на ложь, выдав: — Я долгое время следил за ним, и понял, что мальчик по имени Вон абсолютно чист. Мы, Минхо, наверное, с кем-то его перепутали. Давай поищем ещё? Пока Хан в своём уме — ему всё ещё знакомо чувство сострадания, стыда и вины перед Минхо в первую очередь, но его он зажевывает, как сухие листья от табака, стараясь подавить свои истинные чувства; сейчас они к нему, когда все только начало более менее получаться, как по маслу, ни к чему. Процесс уже неотвратимо запущен — ощутив, что у него есть шанс пробиться в самый верх, Хан не сумеет отступить. «Прости, Минхо», — единственное, что он может мысленно сказать старшему, пока глядит ему, уходящему на собственные поиски, вслед, виновато. Но что ему с этого прощения? Извиниться и продолжить дальше, как ни в чем ни бывало? Это так не работает. Потому что лекарь продолжит лгать и впредь, прикрывая немого раба столько, сколько ему понадобится для собственной выгоды; даже зная, насколько же сильно Ли переживает: как его мучает предчувствие и вскоре накроет ужас от осознания, что оно было не напрасным. Хан не знает, что должно случиться, но уверен в одном: Он будет слушаться горную тварь до конца, потому что только она ведает, как ему помочь — и только она способна дать ему всё, что он пожелает. Вряд ли привратник ожидал, что кто-то вроде лекаря, столь близкому к нему всю жизнь, может кривить душой — он не знает, как реагировать на подобный диссонанс, но и спорить или сомневаться в словах Хана не собирается. У Минхо отличное кошачье чутьё под стать истинному, коренному ёнинцу, вот мимо него и не проходит странное ощущение, вступающее в жесткий спор с логикой и памятью о том, что «мой Хан не стал бы мне врать — не стало бы пудрить мозги, мы ведь не чужие друг другу люди, и сказали бы только правду, что бы ни случилось и какой бы горькой она ни была» — врознь с «он точно что-то скрывает». Но почему? С таким вопросом, как и с мгновенно всплывающим ответом на него — Ли сталкиваться не готов. Что, если Хан заодно с перебежчиком и целенаправленно прикрывает его? А?… Он даже думать об этом не сможет — а поэтому не подпускает столь мудрые мысли близко. Чувства к лекарю играют с Минхо злую шутку, каким бы искренним по отношению к защите своей родины он ни был. Интуиция ловко наслаивается на добрую память, и вот, Минхо уже не так прав, как бывает обычно. Все карты спутываются, но в итоге привратник только и делает, что ищет очередное оправдание лекарю, натыкаясь на неправильный вывод. Наверное, Ли думает о том, что у Хана просто не хватило полномочий и времени для добычи информации: он хотел помочь, но не смог. Когда, на деле, всё было наоборот. В любом случае, Минхо, пытаясь побороть сомнения в том, в ком никогда не сомневался, не задерживается и уходит, чтобы найти помощи где-нибудь ещё, в другом месте — пока Хан замирает со своей самой страшной и разрушительной тайной наедине: ему и горному духу в один миг стало известно слишком много подробностей. Потому что да, Чонвон — перебежчик, но. У Хана много других задач, в которые не входит погоня за ним. Так лекарь, не прекративший дорожить Минхо, отодвигает всё некогда родное за задний план и остаётся абсолютно один в своих душевных порывах. Но в новых реалиях нет ничего плохого. Всё происходит так, как тварь и обещала своему горе-подопечному: предложение идти на якобы нужный этаж было необъяснимым на языке логики и не натягивалось ни на что, но, в конце концов, горный дух оказался прав, потому что там была Сатха и нуждавшаяся в помощи Юнджин. Совсем неудивительно, что о будущем духу известно гораздо больше вещей, чем обыкновенным смертным — но это-то и пугает: что, если он умалчивает о вещах, о которых говорить не выгодно, и стелет только сладкие речи, чтобы лекарь на них купился? Всё равно, зная, что лишь дух подскажет, где правильное время, а где место — долго сомневаться в нём не приходится. Особенно, когда, помогший руками Вона Хан, забирает все его заслуги себе и слышит от взволнованной Сатхи (когда она находит его посреди коридора в не рабочее время) беглое: «— Я поговорю с ответственными, чтобы тебя наградили золотом… Обязательно отплачу за твой талант! Ты потрясающий лекарь!» А ведь это то, что он мечтал услышать всю свою жизнь — разве этого было так много? Разве Хан просил чего-то слишком большого? Не получивший желанного, теперь он имеет достаточно жадности, чтобы загрести себе всё, что возможно — даже мало необходимое. Он им ещё всем покажет. Он ещё покажет Ким Сону, как только ему дадут зеленый свет, провоцирующий на действия. До повышения дело пока не дошло, однако горный дух обещал, что, когда коронация завершится, у лекаря будет ещё один шанс занять место Кима, и получить долгожданное повышение на своей врачевательской службе — стать самым великим лекарем не только в Ёнине, а вовсе в своём веке. Используя, конечно же, уже известные своим чудотворным даром, руки Чонвона. Ну и плевать! Первое, что Хан получил — золото от Сатхи. Значит, продал душу не зря, раз, воспользовавшись всеми советами, зашёл настолько далеко — следует продолжать в том же духе, пока не добьётся желаемого; оно точно не за горами. Вот только теперь он оказывается в подобии тупика: стоит на развилке, которая предлагает ему заманчивое «всё или ничего». Что Хан выберет? Ответ очевиден. Взамен на то, что лекарь будет действовать в согласии с инструкциями и всё сработает так, как было задумано — а так оно и получается — тварь просит кое-что спорное, когда в очередной застает его без сил валяющимся в своих покоях; но на этот раз с мешками золота по углам. — С лекарем Кимом сначала нужно подружиться, — убедиться, что он не станет преградой для наших планов, — предупреждает голос духа; его все ещё не увидеть. — Поэтому не стоит спешить — ждать и так не придется долго. — Такое возможно? — Разумеется, и он первый на очереди: как в случае нашего друга, так и в случае врага. Если станет другом — хорошо, а если не получится, то в ход пойдут другие методы. — Кому нужно с ним подружиться? Мне? — Нет, не тебе. Твоя задача — просто ждать, пока я не дам сигнал. Если что-то пойдёт не так, а Ким Сону, к примеру, решится вызвать экзорцистов, чтобы меня изгнать — тебе придётся принимать крайние меры, действовать скоро и беспрекословно. И всё, что Хан может сказать в ответ на это: — Я понял. Есть что-то хорошее в осознании, что у тебя ничего нет: в таком случае тебе и терять нечего, а потому ты не боишься. Раз нет страха — тобой невозможно управлять. Хан был таким раньше, но не теперь: чем больше приобретаешь — тем больше боишься потерять, а лекарь пока ещё даже не выжал максимум; но уже опасается, что его не получит. — Что я должен буду делать в крайнем случае? — Если я скажу, что пора действовать — пока никто не видит… Зарежешь Ким Сону ритуальным ножом в вечер коронации. Кинжал наделён силой леса Макхамы, моим домом, расписан моим именем, поэтому мальчишка не сумеет защитить себя или как-то навредить тебе. «Завтра», — в полушёпоте проговаривает одними губами Хан, повторяя за исчезнувшим голосом духа; но звучать в голове он не перестаёт. Ким-Сону-завтра-умрёт.