древность, сейчас.
— Представляешь, — шепчет коллеге один из солдат, охраняющих место ночлега Ким Сону, — я собирался сыграть свадьбу с Хэей после первого снега. А теперь даже не знаю, что нам делать…
— Но период солнечного жатия же закончился, — хмурится его напарник, не понимая, в чём проблема. Речь об ежегодных праздниках: в названное время простые люди как правило заняты сбором осеннего урожая, и им не до проведения браков: все поют песни священной горе и полям с ветряными мельницами, но, как только этот особый период подходит к концу, дают клятвы и создают семьи, потому как время после жатия считается самым благоприятным. А дальше-то что? Дальше — зима, которую лучше встречать уже в семейном кругу. — Разве вы не можете сделать это сейчас? Чем скорее, тем лучше.
Захваченный по приходу во дворец Ким сидит на полу своих покоев, ковыряя ногтем кольцо на безымянном (
единственное, что его успокаивает, ведь такое же до сих пор на пальце полководца Анахана), и старается не вслушиваться в подробности чужого разговора. Сону здесь не с кем поговорить и не на что отвлечься — кругом полная изоляция, но привычка греть уши появляется не от скуки и пресности.
Он не может не распознавать сказанного, потому как тема, которую поднимают юные стражи, в мгновение цепляет на крючок.
— Её родители тоже дали добро, — вздыхает солдат. — Всё-таки мы были знакомы с её самого первого появления во дворце, вот уже как семь лет вместе прятались в этих коридорах…
— Разве не само собой разумеется, что можно было поставить точку браком?
— Мы уже было готовили всё необходимое, ждали конца урожайного периода, но в городской мэрии сказали, что с недавних пор король наложил запрет на браки. Этот закон отныне действует для всех молодых.
Сону, тихонечко обнимавший колени и ожидавший непонятно чего, чувствует, как расширяются его зрачки.
Что значит «король запретил браки»?
Зачем?
— Даже не знаю, как пойду на войну без кольца на пальце, — становится совсем поникшим мужчина, поправляя оружие, висящее на своём поясе, потому как от чувства тревожности ему некуда деть руки. — А если я вернусь сюда уже трупом, как все остальные, то как она узнает меня на площади Юдаев? Вот было бы обручальное кольцо…
— Тебя смущает только то, что тебя не смогут опознать?
— Да и не только это, — отрицательно вертит головой воин. — Если я умру, так и не сделав её своей женой — станет ещё хуже. Зачем мне тогда вообще сражаться? Чтобы умереть холостым?
Пленившие Кима стражи всего лишь выполняли приказ, когда вели его сюда, да он сильно и не сопротивлялся — по своему же собственному желанию вернулся. Они ему не друзья, но обижаться не на что, а из-за рассказа Сону вовсе проникается к одному из них глубоким сочувствием.
Он не был в точно такой же ситуации, но, сам с недавних пор находясь в браке, пускай пробыть подольше не смог… Думает, что сошёл бы с ума, если бы его выкинули из дворца Анахана, когда он был никем. А так даже на расстоянии Ким продолжал оставаться супругом Ана, и, пусть больно, по итогу было плевать, разделяет их пустыня или что побольше и обречённее — Соль точно знал, что они положены друг другу, а положенное всегда возвращается.
Может быть это лишь кольцо, но в нём есть смысл. И оттого Сону понимает чужие стенания.
— Рано ты себя хоронишь, — закатывает глаза приятель стражника, нащупывая держало меча и по привычке глядя по сторонам; коридор по-прежнему пуст. — Ещё рано думать о войне, а дворцовых солдат они будут хранить в резерве до последнего, — ковыряет он треснутую плитку мыском ботинка, веря, что смотрит не себе под ноги, а в счастливое будущее, — вот увидишь.
— Дело не только в войне, — не соглашается с его оптимизмом мужчина. — Людской век короток… Почему я просто не могу быть с ней?
Указы, которые успел подписать молодой король, как понимает Сону, собрав информацию с переговоров окружающих его людей — объявление Ёнина империей и запрет на браки для молодых людей? Но если первое можно пояснить жадностью, то второе — ничем. Зачем он так поступает? Ли вроде как не был противником венчания, а тут запретили не просто парам мужчин, а абсолютно всем. Это явно не касается лекаря, но, почему-то, всё равно не даёт ему покоя. Ким пытается прислушаться вновь, ища подробностей в их диалоге, потому как самому спросить не у кого. Но голоса воинов утихают — кто-то громко объявляет о пересменке, и один из тех, кто говорил про брак, уходит, а лекарю не остаётся ничего, кроме как отвернуться к стене.
Да, дело не его, но Хисын, будучи приверженцем логики, ведёт себя странно.
Сону мог бы провести эту ночь за рыданиями и на утро ничего не видеть от опухших глаз, но, отчего-то, состояние глубокой утраты ощущается не так, как раньше. Киму кажется, что он в миг утратил почти все доступные себе чувства, и, может, после ночи слёз ему стало бы легче — но лекарь, словно боясь отпустить эти чувства, не может ощутить даже жжения в глазах. Держит их в себе как последнее, что у него осталось, даже когда они причиняют боль.
Будто кто-то вынул из него душу.
Но в этом, пожалуй, есть свои плюсы — в состоянии некого амока Сону может уберечься от таких эмоций, как страх. Из-за страха люди совершают ошибки, правильно же? Но в случае лекаря, он не сквозит даже намёком, и именно из-за этого мальчишка смог вернуться во дворец как ни в чём не бывало; наверное у тех, кто срывался с высоких балконов Ёнина и отправлялся в свободный полёт в один конец, было именно такое состояние. Иначе как можно сделать что-то столь жуткое с самим собой? Сначала надо умереть изнутри, дойти до точки невозврата, когда тебе уже плевать на своё тело. Но для смерти тоже нужно стремление, а у Кима нет и того. После своего ареста он только спит. Просыпается и спит — дальше повторение по кругу.
Он точно не знает, сколько прошло времени с его возвращения, но солдаты, меняющиеся сменами, дают понять, что не так уж и много. Это просто одному Киму эти дни, когда земля без Сонхуна, показались вечностью. А как он доживёт до старости такими темпами? Умрёт гораздо скорее не от того, что наложит на себя руки, а от тоски — просто не вынесет.
Вокруг ходит куча сплетен. Из дворца не выйдешь, во дворец не зайдёшь — пока двери заблокированы, воины пытаются разбавить время как могут, нарушая устав за болтовней. Зато по переговорам следующих на сутках воинов Ким понимает, что пропадал из дворца не он один, как и вернулся — они постоянно обсуждают командира, повторяя это
«полководец Сон, полководец Сон», явно не имея в виду ничего о его смерти.
А на такое тоже трудно не обратить внимания.
Никто не уточняет, где именно был Пак, и, что главное — почему так долго, раз каждый момент для страны в настоящем ответственен? Но в силу того, что командующий не напоминал своим видом человека, который отдыхал, пока остальные умирали на поле пустыни и тащили на себе трупы побратимов, никто не встретил его с холодом. Сон сильно похудел и в целом выглядел до пределов истощённым, когда снова переступил порог родного дворца, поэтому подчинённые не пытались подробно его расспрашивать — первым делом выдохнули с облегчением, увидев его живым, затем сообщили Хисыну. Налили воды и отпустили домой, дав день на восстановление по приказу короля, а по возвращении страдающий обезвоживанием, истощением и лёгкой степенью солнечных ожогов, Пак объяснился. На официальном военном слушании, который устроили по поводу его возвращения, заявил, что отбился от конвоя во время последнего боя, главой которого выступал — тогда из-за огненных стрел и переодетых врагов погибло много людей. А он, выживший, но не вернувшийся в Ёнин сразу же, оправдался тем, что долго шёл по пустыне пешком и потерял дорогу. И в попытке следовать по береговой линии вышел к морю — так добрался в Инанн, где ему уже помогли рыбаки.
В целом, от правды это было недалеко, но не стал бы же Сон говорить о том, что сплавал на Матэ и обратно? Его бы не поняли. Учитывая, что в итоге чёртов анаханец захватил не только цветок, но и единственную целую лодку, уплыв на ней — Пак остался без возможности покинуть остров. Провёл на нём несколько дней, тщетно пытаясь отыскать намёк на цветение очередного папоротника, но, как и ожидалось, ни черта не нашёл. Половину времени от его пребывания бушевал шторм
(хорошо, если бы он на зло Пак Сонхуну раздробил ту единственную лодку где-то на полпути, и анаханец бы не доплыл домой), сопровождаемый сильным дождём, и Чонсону приходилось шнырять по не сожженным лесам, в попытке найти там хоть какое-то пропитание с укрытием от непогоды. В шторме были и свои положительные стороны, ибо Пак пил оставшуюся после него дождевую воду, собранную в полые погорелые листья бамбука, а когда дождался более менее нормальной погоды, подумал
«будь что будет», и ринулся до Ёнина вплавь.
Идея использовать бамбук
(он казался диковинкой, ведь не рос нигде на материке) для сбора воды породила ещё одну, и полководец сумел чуть повысить свои шансы на выживание, взяв с собой на воду самодельное сооружение из длиннющих зелёных веток. Смастерить из них подобие плота удалось худо-бедно, но своими руками, и заняло все те дни, что он находился на острове: держаться бы на этих плавучих стеблях было куда проще, чем пытаться не пойти ко дну своими и без того иссякшими силами. Правда, долго это чудо-средство не просуществовало — развалилось где-то через несколько часов плавания, и в итоге Сон остался только с самыми крепкими палками, которые позволяли ему держаться на воде.
Чонсон с самого начала знал, что не доплывёт, и вряд ли бы пересёк даже половину пути, но стремление к жизни было запредельным — по крайней мере попытаться казалось лучшим решением, чем сдаться и умереть от голода вдалеке от родины.
Вдалеке от Чонвона.
Оставшиеся в его руках стебли помогли продержаться на воде дольше. Переменившийся ветер гнал волны в совсем другую сторону, и так течение отнесло мужчину в местность, где проплывали инаннские рыбаки. Обычно жители стороны Эсэ не рыбачили настолько далеко от своих земель, да и около мёртвого острова ловить было нечего. Однако попали они туда не по своей воле: прошедший недавно шторм занёс их дальше, чем они заплывали прежде — сначала они переждали непогоду, чтобы сберечь лодку, а дальше для разворота понадобилось сделать круг, которого бы не было при хорошей погоде. Вот так, по пути домой, когда вода наконец успокоилась, они наткнулись на командира, который кричал из последних сил, чтобы его заметили. Тогда он почти захлебнулся, но всё закончилось благополучно, и вот, теперь Пак снова здесь — казалось бы, всем назло.
Зато на военном сборе другие солдаты аплодировали ему стоя. Благодарили за выдержку и стремление к возвращению домой. Теперь Ёнин с командующим вновь, Хисын воссоединился с одним из своих лучших стратегов, и эсэйскому дворцу, как и всей стороне Эсэ — нечего бояться, пока они вдвоём.
— Всё-таки наш командующий потрясающе
вынослив.
— Да, он настоящий мужчина!
— Может, о нём ходит столько нехороших слухов потому, что у него много завистников? Как больной человек может быть настолько сильным?
— Может быть и такое.
Новоприбывшие солдаты, переговаривавшиеся за кимовой дверью, резко замолкают, как будто перед ними появился кто-то высокопоставленный — низко кланяются и уступают дорогу, позволяя мужчине зайти в помещение, где сидит один из людей, которых
он призирает больше всего. Простить можно многое, но не изменщиков: и работает это в две стороны — речь и о любовной измене, и об измене стране
. Наконец добравшись до Ким Сону, Чонсон мог бы убить его своими руками, но на то нет нужды, пока хочет жить сам и позволить увидеть истину, какой она есть, Хисыну. Пусть же Ким благодарит за то, что Ли вообще изъявил желание завести с ним разговор, потому что Чонсон, в отличие от него, был готов и на другие варианты.
Сону проводит в неволе не так много, как казалось, что придётся — время встречи с королём пришло. И посетивший место неволи Кима, Чонсон сообщает ему об этом первым.
— Король желает тебя видеть, — молвит он своим стальным тембром, пока стоит перед лекарем в форме командира; уже так давно её не было на его теле, — следуй за мной.
Он коротко кивает Киму, глядя в самую душу, и, чуть съёжившись от дискомфорта, Сону сразу же следует за ним.
Мальчишка было впал в полную апатию, приросший к стене и кровати в своей маленькой тюрьме, но слова Сона его на удивление оживляют. Казалось, что теперь ничего не боится, но старые привычки дают о себе знать, стоит только переступить порог вакуума, в котором принадлежал только себе и своему горю. По пути к главному помещению во дворце ноги лекаря едва ли держат — они кажутся ему ватными; впрочем, как и во все те разы, когда он шёл на встречу с Хисыном в прошлом, а с тех пор, сколько бы всего ни изменилось, это переживание нерушимо. Но раньше это волнение было приятным, сейчас же… Сону не знает. Он чувствует, что, если прежде у него по крайней мере был шанс выйти из воды сухим, оправдавшись, то после последнего побега будущее предвещает мало хорошего. Окажись на месте Хисына, он бы и сам сильно разозлился на такое поведение дворцового лекаря, но Ким на своём, а потому так же понимает, что не смог бы сдаться, не попытавшись найти Сонхуна, а ради этого и пришлось ослушаться. Нашёл же в итоге…
Правда, теперь за свои решения придётся отвечать, но он должен быть смелым.
Сону не за что бороться, если речь о будущем, но по крайней мере за своё прошлое он мог бы попробовать. Ким должен выдержать и отстоять своё вне зависимости от того, что ему скажут — после стольких лет Ли тоже мог бы его понять, простить, и, самое главное, отпустить…
Но смог ли бы на самом деле? Да, Сону всё ещё на это надеется. Риски есть всегда, но они с Хисыном не чужие друг другу люди, и многие проблемы можно решить, лишь достаточно искренне поговорив — Ли многого не знает, а потому наверняка додумывает лишнего. Мальчику из Ёуу должно быть достаточно развеять сомнения и прояснить каждое из недопониманий, которые мог нарочно или же «не» усилить командующий; а ведь Ким даже не в курсе о том, сколько всего он, на самом деле, знает…
Впереди полководец Ёнина, а по бокам и сзади сопровождающие солдаты — пока идёт по коридору, вокруг Кима многовато людей, к чему он не привык. Как думал ранее, с недавних пор ощущает себя пленником в родном дворце; в Анахане всё не было настолько скованно, как теперь здесь, а ведь мальчик даже никого не убил, чтобы к нему относились, как к преступнику… Перед глазами всё размыто, отчего Соль не в состоянии запомнить дорогу
(пускай не впервые по ней идёт). Реальность не ощущается самой собой, потому как, казалось бы, впервые на личный разговор с Ли он следует не к нему в покои, где можно было бы поговорить с глазу на глаз, без лишних свидетелей, а в главный зал, где стоит трон, висят нарисованные лучшими художниками страны изображения с предыдущими королями династии Ли
(всеми до единого одаренными серебряными волосами), и потолки уходят в бесконечность. Всё громаднее и серьёзнее, чем во всех остальных помещениях дворца. Сону приходилось бывать здесь раньше, но тогда были праздники или общие сборы по инициативе короля, а теперь внутрь, в абсолютно пустую святыню он должен зайти один, потому как воины Чонсона остаются снаружи.
Огромная дверь, устремляющаяся в самые небеса, встречает лекаря со скрипом преисподней, и точно так же закрывается за его спиной, намекая на то, что просто так отсюда он уже не уйдёт.
Невидимые руки приземляются на кимову грудь и давят на неё, как всем своим телом чудовище, являющееся во время сонного паралича — сделать полный вдох невозможно ни то из-за тревоги, ни то из-за спёртости воздуха. Киму было боязно представлять, как его увидит; Киму боязно теперь, когда мужчина стоит в метрах от него.
— Я привёл Ким Сону, Ваше Величество, — отчитывается полководец, и делает шаг назад, чтобы оставить Сону стоять совсем одного, как будто и не было никакого сопровождения; этого помещения слишком много для них двоих.
Сону хочется сказать себе, что он не узнаёт чужой силуэт, когда, стискивая его виски, над головой возвышается что-то яркое и блестящее, но. Перед ним абсолютно точно Хисын,
а на его голове корона.
И вот, впервые за столько времени разлуки, которая случилась не по его желанию, Сону встречает Ли уже после коронации — последний раз состоялся «до», и тогда Хисын ещё не был королём. Прошли не лета и даже не полугод, но кажется, что разительно изменилось слишком много вещей: перед Кимом возникает образ знакомого человека, но ещё до того, как король ему что-то говорит, Сону запоздало осознаёт, что это больше не тот принц, которого он знал. Из-за столь большой разницы с тем, что было ему известно когда-то, новые королевские привычки как никогда сильно бросаются в глаза — всё от совсем очевидного и вплоть до мелочей: как Хисын стоит, как ходит, как складывает руки за спиной. Корона сверкает на его голове, трон — стоит за ним так, словно на нём никогда не сидел никто другой и не будет впредь. И даже одна из десятка картин династии Ли — с его лицом, ведь Хисын замыкает круг, будучи самым молодым из всех правителей в истории династии серебряноволосых.
Раньше был лишь принцем с малым шансом на престол, теперь он —
всё для Ёнина.
У Сону по коже бегут мурашки от этого осознания, и он мог бы отдать ему присягу, как верный слуга эсэйскому королю, мог бы искренне поздравить Хисына, поклонившись в ноги, мог бы встать на колени, но. Он столько пропустил, а время, когда нужно было делать, как следует — давно прошло мимо, и было проведено им не в Ёнине. Жалеет ли Ким об этом упущении и о том, что не мог быть рядом с Ли в столь тяжёлое для короля время? Что ж — не жалеет. Весь мир нёсшего в своих руках лишь дар смерти лекаря, сузившийся до Ли Хисына, однажды невероятно обнадёживающе расширился до целой пустыни и выращенного ею ребёнка. Не только Хисын, но и Сону уже не будет прежним.
А старое уважение всё равно не забывается. И Ким мог бы поздравить короля сейчас, но Ли начинает разговор первым:
— Есть вопрос, на который я никак не могу найти ответа, — звучит вместо приветствия, пока мужчина начинает расхаживать по огромному помещению с блестящими полами, по-королевски держа осанку и руки, сложенными за спиной. — Не мог бы ты мне помочь? Скажи, как считаешь сам.
Так внезапно? Что именно он хочет спросить?
— Да…— и впервые Сону обращается к нему не как к принцу: — Ваше величество. Я внимательно вас слушаю.
Хисын улыбается заметно только наблюдающим за ним картинам с ликами седоволосых прародителей. Паку же с этого расстояния не видно, как не видно и Киму.
— Кто скорпион для лисицы? — говорит вслух Ли, замирая на расстоянии спиной, но Сону не надо сталкиваться с ним глазами и говорить дольше минуты, чтобы понять по одной царящей в пустынном зале атмосфере, что его ждёт. — Друг?
Друг, друг друг… — по помещению разносится бросающее кости в дрожь эхо.
Мальчишка нервно сглатывает так, что теперь слышным становится ещё и то, как в отзвуке дёргается кадык. Ким даже не желает думать об этом: он только останавливается у самой хлопнувшей за его спиной двери, слыша, как привевший его сюда командующий Сон запоздало закрывает её изнутри на щелчок, оставаясь в том же помещении, что и Хисын с Кимом, и точно высококлассная охрана следит за тем, чтобы некогда лекарь, ныне пленник — никуда не сбежал. Одно дело бросить его в темницу, но что они собрались делать, устроив нечто такое? Переговоры о глубоко личном, включая старые обиды, в которых участвует двое и ещё один свидетель?
Хисын был рад возвращению Сона и, похоже, сам хотел, чтобы он здесь присутствовал, за всем наблюдая.
Сону некомфортно от его острого взгляда — чонсонов режет как ножи, потому как он, в отличие от Хисына, никогда не отворачивается; и любое его проявление выглядит не шибко дружественным. Ёнинский командующий не проронил ни слова за весь путь, лежавший к хисыновым покоям, но неизменно смотрел на лекаря с мало терпимой ненавистью, и всю её мальчишка мог почувствовать своей кожей — нечто неприятное витало в воздухе, и не испарилось, а лишь усилилось с тех пор, как он переступил порог огромного помещения. Тронного зала. Здесь намертво зашторены окна, словно не место на высоком этаже, а очередной тюремный подвал, отчего-то горят свечи, напоминающие собой ритуальные, которые Соль уже видел когда-то, но не принимал участия непосредственно в жертвоприношениях — для чего это всё и почему Хисын стоит на расстоянии, в центре, ни разу так нормально на него не взглянув?
Сону пожирает привычное ощущение безысходной тревоги — всё ведёт лишь к тому, чтобы она воплотилась в реальность.
— Нет, это не то, что…— после заминки пытается оправдаться Ким, отвечая на его вопрос.
Но скорпион — исконно анаханское создание
(Сону помнит, ведь Ана не единожды спасал его от этих ползучих, нормально на них реагируя — брал Кима на руки и следил за его босыми ножками, чтобы не наступили, куда не следует), а потому понятно, на что Хисын намекает, когда упоминает его в одной связке с лисицей. Сону ой, как не поздоровится, раз король никак не пытается скрыть своего отношения к произошедшему — а стоящий за его спиной командующий наверняка всё ему рассказал; все те вещи, услышанные в подробностях от Чонвона, которому, в свою очередь, ещё в асэйском дворце правду передал Рики. Жуткий эффект домино, при котором свалятся все.
— Прошу, отпустите меня, — а понимающему это Сону проще сразу озвучить просьбу о помиловании. Не потому, что он хочет жить — потому, что отрицать бессмысленно, а он хочет умереть в любом другом месте, но не этом; Ким, к тому же, понятия не имеет, что именно известно Хисыну.
— И куда ты пойдёшь? — звучит с сомнением, словно родитель интересуется планами у непутёвого ребёнка прежде, чем им помешать.
— Я просто хочу жить в лесу отшельником, в месте, в котором вырос, —
и каждый день ходить на могилу любимого. Сону старается не кусать обратную сторону щеки и не выламывать себе пальцы, а сохранять разум в покое, что получается не до конца. Если уж и стоять на чьей-то стороне крепко, то на своей. — Я правда искренне желаю этого, повелитель. Умоляю вас, позвольте мне…
Навсегда покинуть дворец.
Ким поджимает губы, когда эту просьбу встречают грубым:
— Вернуться в Инанн, из которого я однажды тебя забрал?
Хисын обычно не разбрасывается словами, имея привычку думать, прежде чем говорить, но в этом и вся ирония:
он подумал, а всё равно сказал нечто такое. Режет и уши, и сердце. Но даже если так — да. Пусть. Сону готов даже спуститься обратно в Инанн, потому как больше не сможет оставаться здесь и служить этому месту, и, коли в его жизни больше нет смысла, то и давить на себя, зная, что ждать да ловить больше нечего — он не желает. Он не умрёт раньше своего времени и не наложит на себя руки в знак уважения к Сонхуну
(ведь будучи живым сумеет получать его весточки: наслаждаться касаниями ветра, веря, что это — его ладони, и в каждом природном явлении до конца жизни видеть его одного). Сону точно уверен, что продолжит носить с собой память и любовь по отношению к тому, кого теперь нет на земле — пусть будет хотя бы в его сердце. Однако он больше не хочет новых шансов: остаток отведённых себе зим Ким проведёт за тем, чтобы изготавливать травы, собранные среди деревьев над каньоном, и вспоминать своего
настоящего. Мальчик не желает искать другого, у кого будет иммунитет против силы, и так же не желает лелеять надежду на новую любовь.
Он навсегда захочет оставить себе только эту и сохранить собственное обещание — дабы, даже если Сонхун не останется его первым, чтобы он навсегда был его последним. Не будь Соль столь грязным и испорченным, вовсе бы ушёл доживать свои дни в монастырь. А под такую цель подойдёт и отшельничество в лесу.
Но Хисын не желает этого слушать — ему уже хватило одного священника-отшельника. Знает он, чем это всё оборачивается.
— Я не смогу отпустить тебя, — и никаких извинений. — Ты нужен этому дворцу и Ёнину.
Ты нужен мне.
И пусть Ким делает, что хочет, но не покидает очерченную Ли территорию. Он принадлежит этому месту, так куда ещё вздумал идти?
— До сих пор я клал всю свою жизнь только на защиту этой страны, — начинает бесстрашно перечислять Соль, не боясь гнева короля, а точнее, даже чувствуя, как потряхивает от беспокойства всё тело, набирается мужества это пережить, не позволив словам застрять на выходе из глотки. Так всегда получалось раньше, но не теперь. Если Сону не отстоит сам себя, кто сделает это за него? В этом дворце, в отличие от анаханского, у него никогда не было друзей и защитников. — Я выполнял все ваши приказы и делал всё то, чего вы хотели. Я преданно сопровождал вас вплоть до самого вашего становления королём. А «Вашим Величеством» в моих глазах вы были ещё задолго до того, как так же к вам начали обращаться другие люди. Вы всегда говорили, что сделаете всё, что я захочу. Так разве… После всего, что случилось за эти годы, я не могу попросить вас проводить меня в последний раз?
Наконец Ли поворачивается к нему, пускай до сих пор не подходит. Не подходить стоит и самому Сону, держа безопасное расстояние, как спасение.
— Ради чего? — на лице Хисына не дрожит ни одна мышца, но Сону хочется верить, что он звучит взволнованно, потому что не хочет терять своего лекаря. Иначе зачем он задаёт столько вопросов и не стремится срываться на Киме? — Зачем? Неужели тебе плохо жилось во дворце?
Здесь не так уж и плохо, но так хорошо, как в анаханском, когда был там вместе с Аном — уже нигде не будет. Всё познаётся в сравнении, и своё Сону уже пережил.
— Расскажи мне, что заставило тебя так думать? Что заставило тебя хотеть жить отшельником? — пытается достучаться до мальчишки король. — Что заставило тебя так долго отсутствовать в Ёнине и не захотеть здесь оставаться по возвращении? — имеет в виду его очередной побег Хисын, звуча крайне раздосадованным этим его поступком.
Но Сону не знает, что ещё должен ему сказать. С каждой новой секундой диалог только сильнее сворачивает не туда — Вселенная кренится вместе с сознанием Кима и Ли.
— Я хочу мирной жизни, — а мальчику всего-то хотелось бы засыпать и просыпаться без слёз. Из него уже выжали достаточно.
— Во дворце, в котором я защищал тебя, сколько себя помню, — хмурится король, — тебе было недостаточно мирно?
Ким задерживает дыхание, боясь выдохнуть излишне шумно. Во дворце всё это время было настолько безопасно, что аж померли все сыновья бывшего короля и в итоге он сам? Так было только потому, что лекарь не был целью Хисына, а теперь же, возможно, всё изменится — своего Ли привык достигать. Сону ведь ещё раньше, до первого исчезновения понял, чьих рук дело — от чьего желания и решения было столько смертей; Хисын даже если косвенно, но причастен, и суммарно он, быть может, убил даже больше людей, чем мальчик с даром смерти.
Сону всего лишь хотелось бы знать, почему с каждым годом остаётся всё меньше крупиц того доброго, чистого человека, которого он зачем-то помнит:
— Лучше скажите мне вы, — и мальчишка не выдерживает, всё-таки озвучивая то, что мучило его всё время, что он провёл взаперти, пускай оно и не было долгим: — Зачем вы запретили браки?
Какой вздор и наглость. С чего он, интересно, такой смелый? Чонсон, стоящий в отдалении, надменно хмыкает, поражаясь такому поведению. Как он вздумал обсуждать решения короля?
Ли же берёт паузу, на секунду стопорясь. Казалось бы, причём тут Ким Сону к чужим бракам и запрету на них? Ему-то не светит ни с кем сыграть свадьбу, так к чему недовольство?
— На то была причина, — Хисын привычно лаконичен.
И правда. А что он ещё мог ответить? Но Сону стоит на своём, словно священник здесь он, а не пленённый анаханский Джэюн, тоже в настоящем сидящий где-то взаперти, во дворце; тогда, после последнего визита Сонхуна на Эсэ, святой изволил остаться здесь и никуда не уезжать. Как же ужасно — если Ким не сможет покинуть этот зал и оказаться на свободе, то Шим так и не узнает о том, что случилось с его близким человеком.
Он продолжит жертвовать собой, оставаясь с врагом ради иллюзорного контроля, и надеяться, что командующий о нём вспоминает. Будет молиться за него, тогда как будет уже не за кого. Но главное другое. С учётом того, что он поженил Кима и Пака — сам Шим тоже был бы против такой агрессивной политики против влюблённых молодых людей, какую сейчас применяет Хисын, и он, может, тоже поступил бы так бесстрашно, как поступает Соль.
Есть причина, почему они с Сонхуном были настолько близки. Ана называл его хорошим человеком, в подробностях описывая то, что святой сделал для страны и для него в частности: скромный и боголюбивый, Джэюн всегда шёл напролом так, будто у него в ладонях уничтожающий всякое зло и несправедливость кол, а не священная книга и на груди маленький крестик. Придётся признаться, Сону сильно ревновал и даже думал о том, что ему никогда не стать таким же впечатляющим, как священник, чтобы Ана восхищался им так же, как Джэюном, но. Он может попробовать сейчас, потому что Юн правда заслуживает уважения.
Думая о том, как бы тот поступил на его месте, Сону тоже набирается решительности действовать так, как будто он неуязвим; как будто его защитить сам Бог, в которого прежде не доводилось верить.
— Какая причина, Ваше Величество? —раз спрашивает напрямую, желая достучаться до правды.
— Одинокие и бездетные мужчины более выносливые воины, чем женатые, — прямо отвечает ему Хисын. — Я заметил это уже давно. А к моменту начала более серьёзной войны нам надо иметь соответствующую разрухам армию, чтобы всё это пережить.
— Но разве вы можете отбирать у них единственное, что может вести их вперёд, сквозь поле трупов? Как вы можете запрещать им быть вместе с любимыми, раз солдаты и так, в любом случае идут на войну?
Увы, поступая так, как Джэюн, Сону не учитывает главного — он не священник, которого для себя Ли назначил выше всех остальных людей. Взгляд Хисына заметно меняется, из тусклого и равнодушного переходя в более глубокий — задетый за живое.
—
Любовь — это страдание, — говорит ему король, словно пытается вразумить, опуская некогда заведенные за спину руки брошенными по швам в бессилии, и Ким готов покляться, что слышит что-то об этом великом чувстве из его уст впервые. Воздух пропитывается странным отчаянием не одного только Сону, и, к собственному удивлению, он чувствует всё так, словно в повелителе гораздо меньше надежды, чем в нём самом, тогда как мальчишка точно знает о смерти супруга. И не может понять, когда Ли успел сделать такие выводы про страдания, если всю жизнь провёл как тепличный цветок. Влюблялись в него, но не он, и душа была покрыта защитной коркой льда — что могло произойти, чтобы её разрушить? В стенах дворца кто-то другой успел разбить ему сердце, или же он родился с такими взглядами? —
Разве ты не знаешь? — вдогонку молвит Хисын, зацепляя за какие-то струны так, что Сону глохнет.
В то же время голос короля, пока он это произносит, настолько полон боли, что легко поверится в то, что в его жизни было место страшной сердечной трагедии. Этим пропитано всё, будто они с лекарем пережили одинаковое горе — и навсегда оказались порознь с теми, кто был им частью души. Если так хорошо знает об этом, как Хисын тогда может принимать подобные законы, создавать запрет на брак?
Может, чтобы плохо и безнадёжно было не ему одному?
Любовь — это правда страдание, раз из-за неё не работает даже сила? Но Сону… Сону точно знает, что эти слова — не неправда. Он зажимает желваки, пытаясь хоть как-то унять их дрожь, но линии продолжают искривляться, не позволяя сдержать за зубами ни слова. Однако, несмотря на свою силу, большую часть времени мальчик был простым военным лекарем, не вылезавшим с полей сражений, а потому видел всё в первых рядах; и вместо того, чтобы столь легко согласиться, ему есть, что сказать.
Хисын же видел только то, что оставалось после — результат в виде мёртвых и изувеченных, тех, кто боролся
и не смог. А Ким… Сам процесс борьбы. Причины, по которым её продолжали, даже заранее зная, что выиграть не удастся. Люди не складывали оружие до последнего по одной единственной причине.
— Знаю, — едва ли слышно, поникше молвит лекарь, соглашаясь с заключением короля, ведь попутно вспоминает обо всём, что пережил с Сонхуном, после любви к которому ничего кроме боли толком-то и не осталось: грудь словно распороли тупым лезвием — резали долго и мучительно, будто на войне Ким погиб вместе с ним. Однако в последний момент его голос меняется, постепенно приобретает силу быть достаточно отчётливым. — Но я знаю так же солдат, которые без рук и без ног, с волочащимися за ними кишками, зубами рвали врага, потому что их ждали дома любимые люди.
Семьи.
От слабого к уверенному.
— Господин, — руки раненного, что всё это время находился ниже уровня глаз, хватаются за тонкие запястья как будто в агонии, и крепко те сжимают, заставив всё тело лекаря содрогнуться. — Я не прошу вас меня спасать, потому как… Потому как знаю, что безнадежен. Прошу вас, пожалуйста…
— Я слушаю… Я слышу вас… И обязательно запомню то, что вы скажете.
— Найдите мою жену, Бокхи… И скажите ей, скажите, что в этом мире никогда не было, нет, и уже ни за что не появится того, что я полюблю больше, чем её. Ни человека, ни повода.
Военная медицина научила Сону многим вещам в его жизни — в том числе показала, как выглядят те сотни людей у смертного одра. Поначалу казалось, что их может окутывать лишь страх перед неизбежным — затуманивать разум, закупоривать уши, напоминать о человеческой жадности и эгоистичности, чтобы не было слышно никаких других звуков, перекрывать обоняние, дабы ощутимым чудился лишь осязаемый запах подступающей гибели, но… Но он был не прав. О чём они думают и чего желают в тот момент? Поразительно, но в последние минуты жизни люди вспоминают о тех, кто позволил им чувствовать себя живыми.
Тех, о ком они волнуются больше, чем об умирающих себе.
Хисын мог бы в любой момент заставить его замолчать, ведь не давал права на затевание вот таких споров, однако он внимательно слушает,
слыша и на себе чувствуя, сколько давно скрывавшихся эмоций несут в себе слова Кима. Насколько сильно его это трогает, раз он смеет говорить с королём на равных?
— Я прошёл вместе с ними через кучу больших сражений, а потому видел собственными глазами и слышал собственными ушами…
Чьи имена они выхаркивают вместе с кровью, когда я отрезаю им загангрененные руки и ноги. Я знаю…
Кого они зовут, когда лежат вывернутые наизнанку на моих залитых кровью носилках. И я клянусь…
Они зовут своих любимых.
«Найдите мою жену и скажите ей, что я хотел вернуться к ней до самого конца»
«Скажите ей, что я был готов не только отдать свою жизнь, но и сохранить её»
Сону продолжает говорить искренне, так, словно несёт в руках вечно горящее пламя, стремясь передать его Хисыну вместе с важнейшим знанием:
- И только потому и выживают, что те в задымленных их болевым шоком сознании поют им песни о любви и кладут им руки на головы, — Соль чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы, когда ко всем тем воинам из его воспоминаний приходит и затуманенный образ уставшего после мучительного боя Сонхуна, который отбрасывает окровавленный меч в сторону, падает на колени и укладывает потяжелевшую от чувства вины и прочих дурных мыслей голову на его колени. И как Сону снимает с него шлем, но не груз на его душе, как гладит густые пряди его чёрных волос, как успокаивает своим телом. Все воины одинаковые. Все любящие люди — люди, что бы они ни делали. — И они выживают.
Не потому, что я хороший врач… А потому, что им есть, за что держаться в этом Аду.
В носу щиплет, глаза застилает прозрачная пелена, но Сону не плачет. Ему нечего стыдиться и не о чем сожалеть, ведь спустя столько лет полной безнадёги ему посчастливилось осознать, что это такое — то, о чём столько говорили умирающие на его руках люди. И Хисын не имеет права винить его за принятые решения.
Больно в конце? Ничего. С хорошим финалом или без, для Кима главное то, что эта история вообще была между ними. Даже если Сонхуну не повезло, как сотням другим — он боролся до конца. Сону искренне счастлив, что мог быть с этим человеком. За жизнь полководец делал ужасные вещи, бесконечно сожалел, обязанный идти вперёд один, но Сону уверен — продолжал молиться за души умерших до конца. Со всеми интригами анаханского дворца и заговорами, с подставными воинами да палачами, с идиотами и занозами на поле боя, со всей необходимостью играть по их грязным правилам, командующий жил в ненависти.
Но никогда из неё не состоял.
Сону мог бы не поднимать этот монолог вовсе, и был бы целее, но от одной мысли о том, сколько молодых людей, которые рискуют никогда не вернуться домой, положив свои головы под колёса более крупной войны, не могут даже закрепить союз душ кольцами — сжимается всё нутро. Они не смогли, но смог Сону. А разве любовь кого-то из них была менее значима? Нет, Ким с этим не согласен.
Он смог, а потому всецело прочувствовал, насколько же это важно. Услышать, что твою любовь подтверждают на Небесах. Разве король имеет право влезать во что-то столь святое и мешать? Он не Бог и никогда им не станет, а, раз даже сам священник благословил брак двух мужчин, — Высшие силы не против.
Пока король внимательно слушает чужую исповедь, то же делает и Чонсон. Сону молвит о главном, что ему довелось узнать за жизнь, и, что ж, он не не прав… Его слова растапливают лёд, добираются даже до плотно спрятанного внутреннего мира командующего, заставляя его вспоминать только одно.
Чонвона, из-за которого он не только попал на Матэ, но и
смог вернуться с него.
— Их профессия — ненависть, — продолжает Ким, прижимая сжатую в кулак ладонь к груди, — но это только снаружи. А изнутри…
Вы знаете, что держит их изнутри? На поле боя люди страдали в агонии, но я видел, как они любили. Очевидно, что только это великое чувство могло нас спасти — и живых, и выживших, и умирающих, и мёртвых. Всё это время чудотворным средством была вовсе не магия госари, — отрицательно качает головой Ким, чувствуя, как от истинности озвученного по коже расходятся мурашки, — не божественная сила и даже не лекарский талант…
Сону пытается звучать уверенно, но получается отчаянно.
— Это было видно не только по тем людям, но и по мне: любовь победила смерть, потому что, когда любишь, ты бессилен даже перед собственным врагом, которого обязываешься убить.
Но ведь на поле боя Сону не смог убить только командующего Асэ…
Теперь-то всё становится очевидным — пусть и не до конца, но ясно, как полководец Анахана попал за решётку, после того самого странного боя оставшийся одним единственный выжившим со всего своего войска. А Хисыну хотелось верить, что это лишь совпадение: не так давно он получил письмо, будто отверждение ответов на его вопросы свыше, и в нём речь шла как раз об этих странных стечениях обстоятельств. Прежде ведь не встречалось людей, которых сила обходила, а теперь Сону вот так раскрывает карты сам, по глупости.
«Знаете ли вы, как сейчас поживает ваш лекарь? Да и при каких обстоятельствах Ким Сону попал в Анахан и чем там занимался, пока вы его искали, ваше Величество? Я расскажу вам» — чей он любовник, а чей изменщик. Ли Хисын, похоже, лишь догадывался, но на деле маловато знал об издержках оставшейся от распада госари силы. Но ничего — Вон ему подсказал, молча подкинув конверт. О главном:
«Его сила, как на зло, не работает только на вашем худшем враге, но, уверяю вас, это только потому, что Сону в него по уши влюблён — о, а судя по колечку на его руке, может, и не невзаимно. Присмотритесь как-нибудь»
Вернувшийся с острова живым, Чонсон тоже подкрепил множество хисыновых сомнений — тут-то уже подробностей не жалел, честно признавшись в том, что так долго отсутствовал из-за
(к слову, удачной) попытки проникнуть в асэйский дворец. Он рассказал много нелестного и про находившегося там месяцами Ким Сону.
Но теперь Соль ещё и выдал себя сам — всё сходится.
— …Люди, за смертью и жизнью которых я наблюдал, были на всё готовы ради этого чувства, — всё идёт к этому выводу, — и почему-то я уверен
, что вы тоже.
Продолжая говорить, Сону не может заметить, как до самого скрипа сжимаются ладони Хисына, оставляя на внутренней стороне белеющие следы-полумесяцы — от впивающихся в кожу ногтей.
— Так к чему применять подобный закон?
Хисын не станет отрицать, но.
— Ты, похоже, за время своего отсутствия в Ёнине и сам успел многое узнать, — улыбается младшему старший. — Столько, мой мальчик, натерпелся.
Сону замолкает, наконец поняв, что сказал лишнего, и старший не может не обратить внимание на его нервозность. Но король, казалось бы, жалеет его без подвоха. Может, он надеялся, что до поры до времени Кима удастся уберечь от сердечных травм, но что он слышит теперь? Мальчишке, уступающему по возрасту, известно больше него?
Почему Сону может говорить и говорит именно о взаимных чувствах, а на долю Хисына перекинулось только то, что осуществить невозможно, и оттого старые раны нарывает пуще прежнего? Получается, что полюбить могут саму маленькую смерть с испорченным от чужих прикосновений телом, но не человека, который лезет вон из кожи, чтобы на него хотя бы перевели один жалкий взгляд? Невозможные отношения между лекарем и вражеским полководцем, которые оба убивают всё, что видят — могут осуществиться, но того же не случится между королём и священником?
Где справедливость?
Речь оказалась красивой, искренней и проникновенной — зацепило даже стоящего подле двери командующего, заставив по-новому взглянуть на произошедшее. Сону подчеркнул значимость любви в жизни человека, напомнил королю о важном — разве он не говорил о верных вещах? Однако Хисына, не имеющего никаких шансов осуществить свою истинную привязанность в лице святого Юна, это могло бы только разозлить. У короля постепенно заканчивается терпение, но он не подаёт виду сразу. Ли не кричит, не срывается и не бросает предметы, однако у него есть другой способ, с помощью которого можно запросто переломить Кима.
— Ничего страшного,
Соль-а.
Всего одно слово. Обращение. Сону как будто проходятся кувалдой по голове и груди, ныне напоминающей собой скорее стекло, потому что до безобразного легко разбить на осколки —
так, солью на раны, его может называть Сонхун. И больше никто другой. Пускай в не столь далёком прошлом называл и Хисын, привыкший ассоциировать это ласкательное прозвище именно с солнцем. Смысл отличался, а вот звучание — нет, и теперь Сону не хочется слышать его ни из одних уст на свете, коли не может услышать от главного в своей жизни человека. Он безумно скучает, тоскует, ломается вместе с костями… Понимает, почему в принципе где-то возможно лишиться имени, и больше не хочет слышать своё. Желает сбежать прямо сейчас и найти свою конечную точку в объятиях Ана — Сону так сильно
хочет к нему назад. Но Ким не успевает сказать, возразив, когда с ног сбивает новым потрясением:
— Ошибок, которых совсем никак не исправить — меньше, чем может показаться, — Ли пытается звучать так, будто успокаивает. — И мы бы с тобой тоже могли бы всё решить.
— Повелитель, я правда не…
Однако это лишний раз подтверждает, что Хисын начинает сходить с ума.
— Говоришь, что невозможно убить даже врага, коли ты его любишь, м? — переспрашивает король, зачем-то цитируя Кима, а сам постепенно переносит вес тела с пятки на носок, собираясь сделать все необходимые шаги. —
А меня ты любишь?
Сону же успевает осознать, что между ним и Хисыном отношения примерно такие же, как между Сонхуном и его священником — им не нужно искать другого определения. У не знающего человека подобное вызвало бы ревность, но при ближайшем рассмотрении можно понять: это близкие отношения, не омрачённые романтической тягой. А привязанность бывает разная — не только та, которую испытываешь к супругу.
А потому, не испугавшись столь резкого вопроса, как это могло бы случиться в прошлом, мальчик уверенно отвечает:
— Люблю, — часто моргая перед тем, как добавить не менее конкретное, — как брата, — и тут же увидеть, как резко изменяется взгляд короля.
Всех своих братьев Хисын лишил жизни.
— Правда? — нечитаемо переспрашивает он, а сам сокращает расстояние. — Вот и проверим. Я знаю, как всё исправить, Сону.
Лекарь сам понимает, что только что сказал по глупости. Он смотрит на старшего просяще, словно молит не совершать глупостей, но предчувствие подсказывает ему не просто так. Хисын никогда не мог получить то, чего желало его сердце, а потому стремился по крайней мере исполнить то, чего желала голова. И потому здесь и сейчас, спустя столько лет, проведённых Кимом во дворце никем не тронутым и здоровым — ставший королём,
принц Ли подходит ближе и в последний момент протягивает ему раскрытую ладонь, на которой лежит сияющее золотым отливом кольцо. И говорит с полной уверенностью:
— Ты будешь моей милой душой.
И все обиды забудутся.
Что?..
Несмотря на то, что Хисын, привыкший во всём искать выгоду, нашёл её и в Сону, преследуя будущие планы в виду его силы смерти — мальчишка действительно был его
первой любовью. Только вот позже появился кое-кто, кто оказался его первой
любовью. Настоящей, а в сравнении с ней всё становится пылью. Джэюн, которого он не сможет подвергнуть тому же, всегда стоит с опущенной в чувстве виновности головой на задворках его сознания; как собака на привязи, которую уже давно отпустили, но она всё никак не уходит, чувствуя, что другого места ей уже не найдётся. Что бы ни происходило, король не сможет причинить ему боль. Что тогда, что сейчас — Хисын не сумеет ничего выразить, но пусть лучше история повторится, нежели закончится ещё хуже, чем прежде. Ли хочет поставить точку сейчас, пожертвовав чем-то одним, увы, в прямом смысле слова.
Сону не пустое место, но, ставя его на весы с Юном, из уст вылетит мгновенное — пусть лучше уйдёт Ким. Взвесивший всё, Ли протягивает Киму его, то самое. Кольцо с выгравированной золотом надписью
«милая душа» на обратной стороне. А такое используют для первой в жизни короля партии — супруги или супруга, которого должны принести в жертву. Хисын подтверждает кимовы самые худшие опасения, потому что Сону прожил в Ёнине достаточно времени и знает о каждом из местных обычаев — он не глупый и не наивный.
Ли готовил колечко заранее, ведь уже давно ждал возвращения лекаря — с самого начала, чтобы поставить его перед фактом неизбежности.
— Снимай любые другие кольца с пальцев, — приказывает старший спокойным тоном, заметив, что Сону стоит неподвижно, будто не понимает, что должен сделать.
Чонсон же продолжает за ними наблюдать, а вмешиваться точно не будет.
— Я… — и мальчик же не в состоянии поверить в то, что Хисын действительно сделает это с ним: до поры до времени сдаётся, что Ли всего-то запугивает его, желая напомнить, где чьё место, а потому голос Кима всё ещё не дрожит. — Не могу.
Король тем временем зацепляется взглядом за то, что уже давно не давало ему покоя. Разве пальцы лекаря не должны быть свободны, коли он не принадлежит никому, кроме Хисына? Сону — его собственность, так какого чёрта он решил, что может принимать решения сам, отдаваясь другому человеку? Ах, кто-то посмел нарушить эту вечную аксиому: место занято там, где нельзя. Дешёвка, а как блестит; с такой же яркостью могли бы только кимовы глаза.
На левом уже есть заметное издалека кольцо — именно оно и выступает преградой, не позволяющей выполнить приказ?
— Снимай, — повторяет Ли, постепенно начиная закипать при виде того, как Сону упорствует, сам же себя казня своим непослушанием. — Ничто не должно мешать главной задаче в твоей жизни.
«
Смело забывай обо всех дорогах, по которым шагал прежде. Как и о тех, по которым будешь шагать впредь» — ведь, в отличие от Анахана, где кольцами на левую стирают прошлое, в Ёнине кольца надевают на правую,
чтобы перекрыть будущее и полностью занять его собой. Но, Боги, если бы это было лишь обыкновенное кольцо…
А это обручальное, королевское.
«По древнему ритуалу, чтобы вулкан спал ещё сотню лет — в жертву нужно принести первых супруга или супругу (человека, которым дорожишь или дорожил в прошлом). С ним так же нужно разделить ложе, чтобы связь была засчитана не только душевная, но и физическая — неважно, до или после женитьбы. А после бракосочетания, бросить в жерло вулкана, чтобы тот пообещал проспать до конца правления действующего короля. В данном случае пол избранника не важен, потому как первой половинке правителя всё равно не суждено выжить и родить потомство: а вот уже второй должна быть именно жена, которая выживет, освобождённая от ритуалов смертью прежней партии, и сумеет родить здорового наследника», — об этом писали даже в детских книжках, а потому Хисын, знавший правила с самого детства, не спешил жениться или кого-либо любить, как мужчина. Говорят, что лучше всего закон сработает, если отдать кого-то, кто был тебе не безразличен хотя бы в прошлом, поэтому столько лет Ли считал, что его чувства могут быть даже более смертельными, чем кимовы — способны только разрушать чужую жизнь и судьбу.
Кого бы он ни полюбил — этот человек принял бы на себя роль жертвы. А потому в том, чтобы что-то испытывать, он себе отказывал — сохранял сердце холодным и, даже когда его захлёстывали эмоции, не позволял людям к себе приближаться. Вынуждающие Хисына обстоятельства всё равно бы не позволили близким остаться живыми.
Для того, чтобы быть именно «милой душой» — важна не девственность, а наличие хоть каких чувств короля к этому человеку, хоть в прошлом, хоть в настоящем. Называя милой, имеют в виду не невинность, а тот факт, что к ней был расположен правитель: на деле человеку предлагают просветлеть перед тем, как принести его в жертву. Поэтому совершенно не важно, что Сону когда-то пользовались другие мужчины. Успеху ритуала это не помешает.
«Будешь моей милой душой?» — звучит романтично, но устами короля сказано не для того, чтобы разделить любовь. Сону сам не может поверить, как слышит эти слова, которые прежде видел лишь на страницах учебников, озвученными
в свой адрес.
— Ты будешь моей милой душой, — но это ещё раз звучит утверждением из уст Ли, не оставляющим Сону никакого права выбора. — Слышишь?
Чтобы посветлеть, надо жениться и разделить первую брачную ночь, — так душа очищается, между равными влюблёнными настраивается контакт, и будущая жертва становится идеальной для ритуала. Сону прекрасно об этом известно. Ему придётся… Делать
всё это с Хисыном?
Стоит повторить.
На роль подходит только тот человек, к которому когда-либо испытывал чувства.
Это и была одна из причин, почему дорога к взаимной симпатии к Ким Сону навсегда была бы закрыта, даже будь он обыкновенным человеком, не обладающий никаким даром. Гарантий на то, что удастся стать королём, у Ли не было, но он всегда имел эту цель в виду. А потому в прошлом Хисын срубил всё на корню, как только в принципе начал чувствовать что-то, потому что не хотел, чтобы Сону оказался принесён в жертву. Своим холодом и отстранением Ли пытался защитить не только себя, что было в порядке вещей, но и его, а, поскольку совсем избавиться от тепла под рёбрами было сложно — продолжал приглядывать за ним издалека, заботясь так, как умел, пускай это получалось не всегда. Его симпатия и расположение порой бывали не менее обжигающе горькими, чем настроенность против братьев, каждого из которых он убил изощрённейшим способом, оставшись безнаказанным. Однако прошлый Хисын бы не сумел поступить так с Солем. А теперь всё поменялось по его же вине, — Сону первый нарушил границы.
Уж не думал король, что когда-нибудь к этому придёт, но мальчишка его вынудил.
Помнящий обо всем тонкостях ритуала, о котором ему рассказывали, Сону понимает — на самом деле Хисын так долго тянул и позвал его к себе лишь затем, чтобы осуществить это. Он заранее подготовил кольцо, потому как всё давно для себя решил, верно же? Со своего пальца подарок анаханца лекарь так и не снимает, однако от накатившего осознания о происходящем Ким чувствует себя так, словно на него выливают кипяток или пытаются оставить огромный шрам на коже, прижигая её раскалённым металлом.
Всего лишь одна маленькая, сияющая золотом вещь, а сколько в ней безнадёги — насильная свадьба с королём, затем такая же брачная ночь, а потом… Раскалённое пламя вулкана, вместе с которым, пока гора всего на сотню лет, Сону — заснёт навсегда. Всё это прокатывается перед глазами, стоит только увидеть своё испуганное отражение в поверхности украшения.
И вместо тысяч претендентов пойдёт именно Соль, едва успевший стать вдовцом?
Спокойствие сменяется вспышкой, и от страха Ким теряет самообладание. В истерике Сону ударяет Хисына по ладони, отбрасывая врученное ему, по-настоящему дорогое кольцо, и то, сверкая напоследок, укатывается в дальний угол, преодолевая линию кафеля, за которой стоит наблюдающий за всей этой трагедией командующий. Сегодня он, скорее всего, ни во что не сможет вмешаться, но. Не так уж и жаль, ведь он знает: Ким Сону получает то, что сам заслужил — надо было думать, прежде чем разделять ложе и даже целую жизнь с врагом. Он может быть прав для себя, но никогда не для Ёнина. Поэтому не стоит скрипеть сердцем.
Однако на отброшенное, как будто было проклятым, кольцо — Хисын реагирует болезненнее, чем мог бы.
Отказывается, значит.
— Сону, — произносит он полным разочарования голосом, — я же все эти годы к тебе… По-человечески.
— Нет, — резко начинает крутить головой Ким, пятясь, и сам не понимает, как сдерживать крик уже не удаётся. — Не было в вас ничего человеческого…
Раз предлагает Сону что-то такое — король автоматически ставит крест на всём том тёплом отношении, что царило между ними в прошлом. Он окрашивает каждое мгновение в цвета крови, грубости и насилия, в сожжение и мучительную смерть, а вспоминать о таком с ностальгией Ким больше не хочет. Не сможет.
— Неужели ты не можешь хоть раз… — но тон Хисына постепенно черствеет, пугая до мурашек, — довести свою верность до конца?
Для Сону нет иного выхода, кроме как в окно, но, хаотично бегая по помещению зрачками, Ким не может найти ни одного.
— Я был вам верен в прошлом… — мальчик чувствует, как его тело начинает переполнять паника, точно полный стакан.
— Преданность не может склоняться. Раз её не существуют в настоящем — не было и в прошедшем времени. Ты снова нагло мне лжёшь.
— Прошу вас, — с мольбой во взгляде смотрит на него Ким, поняв, что не сможет покончить с собой мгновенно, — вы делаете ужасную ошибку…
Сону не наивный ребёнок и прекрасно знает, что его ждёт, способен представить в красках и ужаснуться. Он может подвергнуться этому. Он не должен. Не только ради себя — но и ради обещания, данного покойному супругу. Сону теперь только его, до конца жизни. Даже после его смерти… Мальчик всё ещё считает себя состоящим в браке.
Хисын не имеет права это разрушить, даже если ему подчиняется вся сторона Эсэ, к которой Ким себя причисляет.
— Почему же?
Разве не этого ты всегда хотел?
А чего именно Сону хотел? Стать его второй половинкой? Занять место императрицы ровно на один день, будучи бедным мальчиком из сгоревшей деревни? Без племени, пусть с именем… Погибнуть брошенным в жерло Макхамы? Быть изнасилованным королём?
Чего он так сильно хотел по его мнению?
— Мне показали, что значит настоящее «по-человечески», — зачем-то говорит ему об этом Ким, — и это по-другому.
Дарить цветы, которые вянут мгновенно, заставлять использовать силу, которая причиняет только страдания, против дорогих людей — разве это «
по-человечески»?… За прошедшие годы бок о бок Хисын сделал для него столько хорошего, но теперь, оборачиваясь назад не опьяненный чувствами, Ким понимает, что плохого было не меньше.
На самом деле внимание что принца, что короля было специфическим, каких бы светлых чувств он ни испытывал — и хоть Сону не прав в том, что Хисын делал что-то на зло, его уже не переубедить.
— А разве я делал как-то иначе? — искренне интересуется у него Ли, словно правда много чувствует по этому поводу. Сону же отвечает ему эмоциональнее, чем мог бы:
— Вы… Вы никогда меня не любили, — пускай оставляет голос недостаточно громким, — и не делали так, чтобы я почувствовал себя лучше.
Это что-то слишком интимное, переходящее за грань. Сону никогда не думал, что когда-либо осмелится завести с королём настолько личный разговор, так ещё и о животрепещущем: о надеждах из прошлого и о том, как они оказались разрушены, но, похоже, не до конца, раз по этому поводу до сих пор что-то столь сильно болит. Как будто не имел права обсуждать с ним такие вещи, ведь они лишали главного — спасительного расстояния.
Но именно его Хисын и стремится так скоро сократить, причём не только морально.
— Это не правда, — делает ещё один шаг ближе старший. — Сколько раз я пытался тебя порадовать…
Хисын делает к нему столько же, сколько младший от него.
— Вы лишь использовали мой дар! — повышает голос и сам же пугается своего тона Сону, но на деле ведёт себя не иначе, как загнанный в угол охотниками, запуганный зверёк.
Ли же выглядит как тот, кто до конца будет обещать, что не причинит боли, но ни разу не опустит натянутых на тетиве охотничих стрел.
— Ох, это обижало тебя? — звучит он нарочно жалостливо. — А я думал, ты искренне хотел быть полезен стране — из благодарности. Значит я был не прав, раз делал тебе плохо, — понимающе качает головой Хисын, как будто правда это понимает и признаёт, — хорошо… Значит будет по-другому.
Он станет таким, каким Сону его видит.
Король делает ещё пару шагов к отступающему Киму, точно крадётся, и тот продолжает пятиться, заставляя Хисына выпустить равнодушный комментарий:
— Мне примерно понятна причина такой твоей реакции, — но всё-таки продолжить тянуть руку, пока не смыкает пять на кимовом запястье ещё до того, как мальчик успевает забиться в угол, причём так сильно, что на нём практически хрустит кость. — Ты так сильно сопротивляешься, потому что уже занят кем-то? — хмыкает мужчина. — Но не переживай. В нашем случае ритуалу это не помешает. Хотя бы потому, что ты считаешься
первой любовью короля.
Мальчишка никогда не боялся его настолько. Никогда себе не представлял, что подобная ситуация вообще может случиться в его жизни.
— Умоляю вас…
Что Сону теперь ещё остаётся?
— Для изменщиков отдельные котлы в Аду, Соль. Ты же знаешь? — крепче сжимает скрытую тканью кожу Ли, и Ким уверен, что на тех местах останутся фиалковые синяки: — Но никто не говорил, что Ад нельзя устроить и на земле.
Сону знает, что он в тупике, но лисьи инстинкты, вынуждающие быть сообразительным, а не большим и сильным
(коим он не является), всё равно заставляют его крутить головой в поисках потенциальной помощи, от отсутствия которой Ким выглядит лишь более жалко. Ему хочется кричать, звать на помощь, но в помещении помимо Хисына только Пак Сон, а он не послужит помощью, потому как на стороне Ли — впрочем, как и весь остальной дворец. Он и сейчас молча наблюдает, не отводя глаз от чужих страданий, а ведь он с самого начала знал, чем закончится этот разговор, и не дал мальчишке ни одного намёка, ни шанса на побег! Сону некуда податься, и остаётся только искать дальний угол, в который можно было бы забиться, но и оттуда его достанут.
— Отпустите меня! — звучит уже за гранью отчаянья, и Сону пытается вырваться, но рывком его возвращают на место. — Я больше не нужен вам, так зачем держите?!
Он пытается отстоять свои права неуверенно, надеясь, что это сработает — надавить на жалость ведь возможно, когда у человека она есть. Хисын не настолько монстр, но. Ким не понимает, что Ли уже давно перешёл за эту черту, потому как знает то, чего знать не должен был ни при каких обстоятельствах.
—
Ты с ним спал? — иначе почему спрашивает такое?
Сону замирает, прекратив попытки побега. Превращается в каменную глыбу, которая медленно поднимает голову в обомлении, слабо веря в то, что Хисын правда это произносит, хотя не знает имён и подробностей — почему-то Ким сразу же осознаёт, о ком и о чём идёт речь. Достаточно лишь одной интонации, с которой произнесено это «
он». Полной ненависти, надменности и уничижения, словно одного местоимения будет достаточно, чтобы пристыдить Сону, спустив того на дно. И, видимо, заметив, что по-хорошему Ким не понимает, раз так долго молчит, ошарашенно глядя ему в глаза, Хисын повторяет более конкретно, всё тем же до обжига ледяным тоном и полным осуждения взором:
— Он
трахал тебя?
Грубо. Такое мерзкое слово.
Хисын нарочно начинает перечисление, продолжает сжимать руку на чужом запястье до дрожи в собственных пальцах, заставляя лицо Кима искривиться от дискомфорта. Но тот стоит на своём до конца, так и не выкрикивая «мне больно» и не прося себя отпустить.
— Использовал твою плоть, как ему вздумается — и ты позволял?
Потому что это намного больнее. Физическое уж вытерпеть как-то возможно.
— Понравилось подстилать себя под врага и греться в его постели?
Сону знал, что всё когда-нибудь будет так, и этот разговор состоится, и всё равно пошёл на нежность с анаханцем. Как говорит Хисын, действительно раздвинул перед ним ноги, осознавая, что делает, но. Это всё, озвученное правителем, не правда — речь не о том факте, кому Сону целиком отдал своё тело, а о том, как именно это было. То, чем они занимались — было совершенно другим. Там не было одной только похоти. Это было нежно. Это было чутко. Это было чувственно. Это было наполнено эмоциями — желанием растворить себя в ком-то другом. Это было прекрасно, потому что они делили
любовь. Но как он может сказать Хисыну об этом сейчас? Ким боится, что его честно признание разгневает правителя только сильнее, но, к сожалению — здесь действительно нет правильного ответа: молчание выбивает терпение из короля не меньше.
И что на всём этом фоне будет хуже — правда такой, какая она есть? Сону мог бы спасти себя, соврав лишь раз. Сказать
«все слухи, донесённые полководцу Ёнина — ложь, потому что меня в действительности похитили, и, пользуясь тем, что я не могу использовать свою силу на полководце Анахана — подвергли телесным пыткам». Всего лишь одно такое объяснение, и Хисын смог бы набраться сил, чтобы сжалиться над Кимом, даже если устал его жалеть. Он бы ему поверил, если бы Сону только проговорил это вслух — нашёл бы себе новую жертву для казни в вулкане.
Но Сону не сможет солгать, и, если скажет о том, что был всего лишь жертвой, а не взрослым, впервые принявшим обдуманное, а не вынужденное решение кого-то любить — ни за что себя не простит. Он больше не сможет марать имя ни в чем не повинного мёртвого человека, которого искренне полюбил.
Поэтому Сону молчит, чем делает ещё хуже.
— Раздвинул бы ноги перед ним снова? — держа, как ничего не весящую тряпичную куклу, Хисын заставляет Кима стоять вплотную, всё равно продолжая глядеть сверху вниз. — Хотя… Можешь не отвечать. Ты, как я вижу, не выдашь ничего, что я хотел бы услышать. Лучше тебе, Сону, знать, что я не позволю тебе вернуться к нему, даже если ответ положительный.
И Хисын не знает о том, что Ана мёртв. Сону и так не к кому возвращаться. Но никто другой тоже этого не поймёт — мальчик оставит эту тайну себе, чтобы никто никогда не нашёл тело анаханского полководца. В попытках разорвать этот контакт, Киму как-то удаётся вырвать свою руку, и пусть не бегом, но начать отходить куда-то назад гораздо стремительнее. Сон, стоящий где-то позади, всё равно не позволит ему покинуть тронный зал, а Хисын помешает дойти и до двери.
Но Сону старается не думать об этом.
— Не подходите ко мне… — до стены ещё далеко, чтобы в неё упереться, но мальчишка боится пятиться дальше, загоняя себя в тупик окончательно, поэтому останавливается первее, отказываясь играть в догонялки, и просит Хисына прийти в себя напрямую, оставив дрожащее тельце в покое.
Он его просто не узнаёт.
— Как и ожидалось от такого, как ты, — вздыхает правитель. — Бордельная шлюха — она и в пустыне собой остаётся. Не смотрит, под кого подкладываться. Зря я надеялся, что из тебя вырастет что-то примерное, когда забирал оттуда — инаннский воздух уже тогда впитался в твою кожу, и другим бы ты не был. Да, я сильно ошибся, но многие ошибки можно и справить. Скажи мне, милый…
Анаханское отродье тоже платило тебе деньги за твою нежность, а, Сону?
Хисын не трясёт его за плечи и не душит на месте, если не учитывать секундный хват на запястье, которого больше не ощущается — пока ещё толком не касается к его голой коже, но Ким чувствует себя так, словно уже сейчас из него выбивают всю дурь кулаками. Но Сону должен быть сильнее даже самых громких слов.
— Он не был моим клиентом, — сдерживает жгучую обиду в голосе младший, особенно понимая, что, на самом деле, именно клиентом Ана и был поначалу: отчасти Хисын прав, и эта правда причиняет боль, но ведь по итогу судьба перетасовала все карты… Даже когда много лет назад был очередным прихожим в дом Гю, Сонхун ощущался особенным. И теперь застывшие на дне сознания слова прорываются сами. Сону нечего придумывать и нечем оправдываться. Вот он, перед Хисыном — такой, какой есть, и другим не станет. — Я… Я был только с ним. И я говорю не только о времени своего пребывания в Анахане.
По-настоящему я был только с ним. За всю жизнь.
Наверное, это — именно то, чего нельзя было говорить ни при каких обстоятельствах. Но Сону неверно угадывает.
Взгляд Хисына медленно тухнет тот же час, а и без того смотревшие сквозь, глаза совсем сужаются в недоверии — лучше бы Ли просто в это не поверил, но проблема в другом. Насколько много чувствует Сону даже после
его смерти, насколько не мимолётно это увлечение, раз он говорит о такой правде, даже когда знает, как сильно сказанное может сказаться на его благополучии? Раз ему плевать на последствия, а важна только правда, коли она такова — от любви к врагу Сону не откажется, даже если его будут спрашивать, приставив голый клинок к такому же горлу. Насколько сильно он погряз в другом человеке, что не сумеет соврать, даже если ложь смогла бы спасти ему жизнь?
Если бы Сону только сказал:
«я был настоящим заложником, а не любовником Ана. Я спал с ним, потому что меня вынуждали. Это было изнасилование. Многократно только оно. Я его не любил и не люблю — да как вообще возможно любить анаханца?».
«Сначала меня заставляли, а в дальнейшем я умолял его своим телом, чтобы он не развязывал войну против Ёнина — и таким образом жертвуя собой защищал самую близкую себе страну. Мне пришлось». Если бы Сону только был чуточку хитрее, как полагается лисам. Если бы он подыграл Хисыну, Ли подыграл бы ему…
Но трагедия заключается в том, что король знает: Сону достаточно умный, просто не считает должным думать своей головой, когда речь заходит о столь сильных принципах. Ким уступал всю свою жизнь, но не уступит теперь.
Сону с головой в своём командующем, и соврать в первую очередь не сможет самому себе. В этом больше нет никакого смысла, да и Киму плевать, даже если он больше никогда не выйдет из этого полупустого тронного зала, или сделает это ногами вперёд — потому что нигде в мире больше нет дома, в которой его будет ждать живой Ана. Не так уж и страшно, если Хисын и правда убьёт его в порыве гнева — лгать лекарь больше не сможет. Сону на полном серьёзе готов умереть прямо здесь, но не идти с королём под венец и в одну кровать.
Лучше сразу в вулкан.
Больше всего из себя выводит осознание того, что Сону действительно любит асэйского воина всем сердцем — а Хисын изначально заводил этот разговор лишь затем, чтобы услышать обратное. Он давал ему шанс. Но, раз уж Сону не готов использовать этот подарок по назначению, придётся разговаривать с ним по-другому.
— Вы… На полном серьёзе собираетесь заставить меня сыграть с вами свадьбу?
— В лучших традициях, — честно признаётся ему Ли в своих планах, — не пропустив ни одной, — а это значит, что будет и роскошное красное платье, как у императрицы, и диадема, которую Соль проносит всего один вечер, и первая брачная ночь… Первая и последняя, сопровождаемая жутким унижением, а затем — смерть. — Это кольцо будет на твоём пальце, Соль-а. Хочешь ты того или нет.
И всё это — последствия, которые за собой повлечёт всего одно «милая душа» на правом безымянном.
— Почему я?..
— Ты подходишь на роль жертвы.
Значит, он тоже когда-то был в него влюблён, и Сону не показалось. Жаль, что он узнал об этом слишком поздно и при таких обстоятельствах.
«Что, если вся забота Хисына до сих пор была чётко вымерена?» — как выясняется, Сону не промазал, когда начал чуять неладное. Хорошее отношение и мягкость были, но остались в прошлом, и так некстати в голове мальчишки начинают мелькать смутные мысли, о которых он бы даже не заикнулся раньше, но.
«Убей короля Ли» — вспоминаются именно слова Чонвона. И пускай он не выполнил свою часть сделки, Сону, похоже, придётся выполнить свою… Он что-то знал, когда говорил это.
Ким начинает соображать всё хуже, а земля постепенно уходит из-под ног. Сону всегда был слабым и нежным ребёнком, таковым остался и после своего двадцатого июня, но. Сам того не понимая, всю жизнь между «
убить и быть убитым» выбирал первое — такова его природа, и это не его решение, а решение живущей в нём силы.
Ноги несут Кима сами — правая сменяется на левую, а в глазах светится отчаянная одержимость. В конце концов он сам начинает шагать на короля, прекратив пятиться. Неуверенные шаги постепенно перерастают чуть ли не в бег, и, замирая прямо перед ним и почти лишаясь дара речи из-за разницы в росте, вместо того, чтобы растеряться — лекарь делает самый важный в его жизни рывок, протягивая руки вперёд и вверх.
Сону никогда не нуждался в своём даре так сильно, как сейчас — он всё ещё верит в любовь, но отныне только смерть сумеет спасти несчастного мальчика.
Побежавший к королю, пока всё видится как в тумане, Ким замирает, хватая за его голую шею такими же, ничем не прикрытыми ладонями, и смыкает на ней, чуть смуглой, свои дрожащие пальцы. К ним подступает червоточина, заполняя конечности, и кажется, что остаются считанные секунды прежде, чем король откашляет свои внутренности. Сону бы ни за что не смог так поступить, будь он прежним и не выворачивайся реальность столь неблаговидным образом, но Хисын тоже… Он из прошлого бы никогда… Своего близкого… Младшего принца…
Теперь этот принц — король, загоняющий последнюю в мире снежную лисицу в тупик. А происходящее — бесспорно выверенное решение, никакая не случайность; Сону решался убить его долго, и принял окончательное. Он больше никогда не сможет отрицать и скидывать всё на ошибку, но. Спустя пару секунд, за которые так и не происходит того, что должно, мальчишка медленно поднимает голову, сталкиваясь с Хисыном глазами. Чернота силы смерти так и замирает на кончиках его пальцев, но не движется дальше, словно перед королём Ли появляется какой-то барьер. И, заметивший это Ким не может уговорить дар пройти за его пределы. Он всё продолжает пытаться, но в итоге медленно поднимает голову, глядя снизу вверх. После чего замирает от ужаса, когда видит бесконечное море уверенности в отражении хисыновых глаз.
Их взгляды встречаются и держатся так прочно, словно Сону связали и тянут к себе верёвками — с целью заставить ответить за всё, что случилось и не.
Гнилостный яд, направленный на Хисына, так и не добирается даже до кончиков кимовых пальцев, которые лежат на тёплой шее правителя и чувствуют, как от скрытой злости кровь ударяет в самую крупную вену, которую обнимает большой палец. Проходит уже достаточно времени, а сила не срабатывает до самого конца, как бы Ким ни вызывал её из недр своего тела. И, понимая, что натворил нечто, не принёсшее желаемых результатов — отпрыгивает, вскрикивая, потому как пугается ни на шутку.
Сону хватается за волосы от неверия, пытаясь отойти от живого и здорового Хисына, который не кашляет кровью, как можно дальше, словно даром смерти теперь завладел он. Потому что то, что сила не работает — значит,
что Сону любит его.
Видит Бог, пару минут назад он не зря задал Киму этот вопрос
«любишь ли ты меня» — на то и рассчитывал; что чувство создаст иммунитет. Дело не в том, что сила не сработала, дело в том — на ком именно она не смогла сработать. Все эти годы чётко выверенный план Хисына привязывать обладателя дара смерти к себе морскими узлами срабатывал удачно, потому как, сильно накопившись, доверие и чувство родства проникли в душу Сону и пропитали её достаточно для создания барьера.
В Киме всё это время, как и в Чонвоне, тоже было полным полно подавленной злости
(от того, что в деревне был изгоем, от одиночества, от того, что лишился родителей, от того, что никто не касался к нему с теплотой, от того, что его лишили невинности против воли, от того, что упекли за стены разврата, от того, что был предоставлен самому себе, брошенный на произвол судьбы ей же самой), и от загноившихся в его душе ран всё вокруг мёрло даже когда он того не хотел. От этого Сону начинал ненавидеть ещё больше, но не других, а себя самого — и сила распространялась ещё сильнее.
Вот, почему мать советовала быть добрее и любить ближнего — если бы Сону смог, тогда бы страдало меньше живого. Оказывается, любить жизнь и всё то, что она из себя представляет — то ещё усилие, на которое мало кто способен. Нищее от того, что ещё совсем юное, кимово сердце, не способное щедро одаривать пониманием и прощением окружающих людей и даже цветы
(которые вяли от его чувства безысходности), не привыкло к тому, чтобы любить кого-то, кроме Сонхуна, но только посмотрите на это… После всех тех лет, проведённых на расстоянии, но в радости и благодарности за существование и спасение, Хисын тоже не остался в стороне.
Как брата, как друга, как семью — да как угодно — неважно, что не как возлюбленного. Сону любил и его.
А на любых дорогих сердцу близких смерть не работает.
Мать говорила, и мальчик не понимал, почему, хотя прислушивался к её словам и пытался. Но та ситуация с попыткой сожжения в деревне показала ему, что любовь делает людей слабыми и не позволяет себя защитить. Сонхун убедил его в обратном спустя много лет, в том, что существуют люди, которые заслуживают любви, и перед которыми не надо постоянно защищаться, держа удар.
Однако ситуация повторяется, на сей раз с Хисыном.
Ли начал планировать всё это не в момент, когда к нему вернули сбежавшего лекаря, а когда к нему во дворец пришло письмо, поясняющее, как именно работает смертельная сила и какие есть способы её обойти: прежде у правителя не было возможности её проверить, ведь попытка была ровно одна, и если бы она не была успешной, король бы погиб от кимова яда, не успев дойти до трона. Однако в чонвоновом анонимном письме говорилось, что любовь всё спасёт. И, точно не знающий, стоит ли рассчитывать хотя бы на её отголоски из прошлого, Хисын решил проверить — до самого конца точно не знал, сумеет ли Сону его убить.
Но он не смог, даже когда искренне захотел — значит, содержание письма не было ложью, и теперь Хисын, выдыхая с облегчением по тому поводу, что остался жив, сможет сделать то, что мог и раньше, но не знал. Использовать мальчишку для ритуала и никак от этого не пострадать.
Сону в смятении от того, что его сердце всё ещё испытывает привязки к этому человеку, и из-за правила, при котором смерть уступает любви, не действуя на тех, кого хоть немного любишь — он не может защитить себя.
— Ничего, — подходит ближе, пока Сону снова начинает пятиться, — не страшно… Так бывает. Такое случается. Я понимаю. Я всё понимаю…
Хисын протягивает ладонь, чтобы с поразительной нежностью огладить ею щёку дрожащего Кима. И Сону ловит себя на мысли — Боги, лучше бы это был кулак, которым бы старший его ударил.
Эта деланная «супружеская» нежность в настоящем ощущается в разы хуже.
— Я сделаю всё, как надо, можешь быть уверен, — приговаривает старший, наблюдая за тем, как от ужаса мальчик не может даже пошелохнуться. — Сначала ты можешь не хотеть и даже сопротивляться, но это не продлится долго. Видишь? — вскидывает он бровью. — От сопротивлений одни проблемы — ты сам же сделаешь себе больно.
— Перестаньте… — шепчет Ким, словно потерял голос от страха.
— Твои силы уже не работают, как должны. Хоть прислонись ко мне всей кожей, Сону, — переходит на такой же, но куда более уверенный шёпот король, наклоняясь ближе к дрожащему тельцу. — А я потерплю и дождусь, пока не сможет брыкаться даже твоё тело, — мягко улыбается старший. — Сними своё кольцо, пока не стало ещё хуже, ну? — указывает повелитель на ладонь Кима и по-доброму протягивает свою руку, чтобы ему помочь, а остолбеневший Ким ничего не может с этим поделать. Без силы он совершенно никудышен, но.
«
— А я видел снежных лисиц.
— Что? Где? Они же не водятся в пустыне!
—
Вот же она, передо мной — последняя снежная лисичка» — так невовремя вспоминается лик любимого, показывающего Сону маленькое зеркальце с его же отражением. И та связанная им белая игрушка, которую Ким оставил в Анахане… От Сонхуна почти ничего не осталось, кроме воспоминаний. А если не будет инаннского кольца на пальце — не останется и их.
Боль, разнёсшаяся по всей груди от этой мысли, парализует всё тело так, словно для Кима никогда не случится ничего, что может быть хуже этого осознания. Сону стремится отвернуться, отказываясь избавляться от кольца, а у Хисына заканчивается терпение: некогда гладившая щёку ладонь превращается в крепко сжавшуюся пять, которую повелитель поднимает выше, чтобы в тот же миг схватить лекаря за волосы и с силой отшвырнуть того на пол.
Сону валится как мешок с костями — приземляется неудачно, сильно ударяясь головой, и этот удар вышибает какую-либо возможность ориентироваться в пространстве. В ушах всё звенит, а картинка перед темнеющим обзором раздваивается.
— Сон, — подзывает к себе командующего, который продолжал всё это время присутствовать в королевском зале, Хисын, пока смотрит на корчащегося от боли мальчишку сверху вниз. — Это ведь обурчальное кольцо у него на пальце? Или просто безделушка? Присмотрись.
— Похоже на обручальное, — не отрицает подоспевший Чонсон.
— И правда, как я мог подумать, что нечто такое дарят просто так? — возвращается к Киму Хисын, спускаясь на его уровень, когда присаживается рядом и пытается рассмотреть повреждения; не проломил ли случайно ему череп? — Так вы с мерзким варваром всё это время были супругами? Надо же… А больше тебе было и не с кем. Когда успели обвенчаться? — принаклоняет голову Ли. — Судя по кольцу, даже закрепили венчанием, чтобы души были соединены после смерти… Поэтому ты не хотел его снимать? Тебе рано умирать, — вздыхает старший при виде того, насколько мальчишке больно, но зачем-то говорит: — так что прекрати так драматизировать.
В ответ только тишина — Сону продолжает жмуриться, потеряв контроль над движениями. А Хисын всё продолжает:
— Соль-а, знаешь, как можно заставить брак распасться за считанные секунды? — а в ответ на полное игнорирование, срывает все ограничения: — Не хочешь снимать кольцо сам, я сделаю это за тебя, — и, не дожидаясь ответа, поворачивается обратно к Паку, чтобы наказать ему: — Сон, отрежь ему безымянный —
чтобы слетел с ладони вместе с кольцом.
Чтобы простить ошибку в виде брака с анаханцем — просто снять с пальца обручальное недостаточно. На самом деле Ли совсем не мешает занятое Аном место на левой руке Кима, и он мог бы спокойно обручить Сону, заняв свободное место на правой, но.
Само осознание того, что Ким станет носить чужое кольцо до самой своей смерти — смущает. Поэтому Ли и решает отобрать у него возможно вообще когда-либо использовать выделенный для брака палец. Он вырвет анаханские замашки с корнем. Отнимет у Сону эту любовь — само место, в которое её можно поместить, чтобы он больше никогда не смог к ней вернуться. За свои слова, как и смелость, надо отвечать.
Но в какой-то момент слышится:
— Я не могу, — не подхватывает радости короля Чонсон, и улыбка мигом стекает с лица Ли.
— Что значит «не могу»? — переходит он на более серьёзный тон, резко поворачиваясь к командующему, но так и не отходя от валяющегося на полу, оглушённого мальчишки.
— Это… Уже слишком, повелитель, — ненавязчиво пытается вразумить его Чонсон.
— Тогда, — король встаёт, чтобы подойти к нему без лишний объяснеий, и, без спроса выхватывая самое короткое из нескольких лезвие из чонсоновых ножен, оголяет его. — Я сделаю это сам.
Хисын провожает полководца недовольным взглядом, а сам, уже не способный остановиться, возвращается к кимову телу. Залезает сверху, давя на него весом своего, пока Сону по-прежнему не может побороться с головокружением, и, крепко придавливая левую руку, замахивается. Лезвие блестит, застывая в отражении широко распахнутых кимовых глаз.
Король с размаху, с бешеной силой, отбросившей все сомнения — рубит по пальцам, мгновенно отрубая целые два, включая безымянный. Пронзающий крик заполняет помещение с высокими потолками, а некогда чистые полы заливают лужи крови.
Поступки Хисына имеют причину: теперь у Сону не останется счастливого прошлого, на которое он сможет обернуться. Не останется совсем ничего, как и стимула сопротивляться или куда-то сбегать. Боль настолько сильная, а крови так много, что мальчик не способен остаться в сознании. Этот вопль рвёт его собственные ушные перепонки, а вместе с ними — связки, но от болевого шока мальчишка не может прекратить. Все цвета смешиваются в один комок, а погруженное в мучения тела не знает ничего, кроме попытки съёжиться и стать как можно меньше, чтобы его больше не видели и не трогали.
В воспоминаниях не так — там тепло и уютно. Ещё живая мать перебирает волосы маленького Сону и гладит его по голове, пересчитывает целые маленькие пальчики по привычке, и говоря, что:
— Любовь — единственное, что тебя спасёт.
— Мне нужно любить даже тех, кто не любит меня в ответ или специально обижает?! — не может скрыть возмущения ребёнок.
— Да, — подтверждает женщина, — их особенно сильно.
Вот эти слова и вспоминаются Сону, пока он рыдает перед Хисыном из-за того, что не может его убить. И уже не различает собственного крика от чужих голосов — к нему приглашают лекарей, пока Ким крепко держится за руку, скукожившись на полу; кровь продолжает сочиться, больше не останавливаясь. Отлетевшие пальцы же закатываются куда-то под комод — на одном из них так и остаётся надето кольцо, которое Сону разделил с Сонхуном.
То, над чем мама так долго работала, пытаясь до него донести — наконец сделало круг и вернулось к маленькой белой лисичке в таком вот виде. В виде того, что даже ненавистного императора он воспринимает, как свою семью, и не может ему навредить.
Любовь — не спасение… И никогда им не была. Она по-настоящему страшна для Кима лично, ведь он не может её контролировать, как не мог с командующим, хотя в настоящем любит только его. Он больше не может себя защитить…
— Помогите залатать ладонь и отведите его в темницу, — король отдаёт приказ прежде, чем бросить мальчишку в таком виде.
И остаётся только молиться о том, что мама не ошибалась, а любовь всё равно спасёт его.
Даже если как-нибудь по-другому.
Даже если спасать будет уже нечего.
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀⠀
⠀⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀
⠀⠀
семь лет назад.
В Ёнине накрапывает дождь.
Сначала по мелким капелькам, оставляя отпечатки после своего падения на широких листьях процветающего сквозь дворцовую плитку плюща. Затем — разгоняется всё сильнее, полностью пропитывая собой молодые листья. В Ёнине растаял последний снег, и Сону лучше не выходить собирать травы в поле, чтобы не распугать всю только начавшую зарождаться красоту своим даром.
В эти годы Ким только мечтает стать лекарем — ему предстоит ещё многому научиться. Но когда голова закипает до пределов, он часто выбирается за пределы своих покоев — сдаётся, что с первыми лучами тепла сидеть в четырёх стенах сродни преступлению. Снаружи же можно столько всего увидеть. По деревьям скачут белки, работяги откуда-то с полей возятся с ветряными мельницами, в шахтах открывается новый сезон работы, а в городе приходят цветочные фестивали, воспевающие первый тёплый месяц после заморозков. В нижнем городе играют свадьбу, а инаннцы привозят на рынок свои цветные плетения. По дворцу бегают прячущиеся от охраны молодые люди, не желающие попасться никому на глаза, и именно они сильнее всего зацепляются за внимание наблюдательной лисички: смело делают то, за что могли бы получить наказание, ведь «любовь для рабыни и стража, которые рождены, чтобы трудиться на благо Ёнина, а не друг друга — преступление». И они наверняка знают, что творят нечто неправильное, но пока коридоры совершенно пусты, выражение их лиц до безобразия счастливое. Сону тоже хотел бы когда-нибудь такое испытать, пускай ему никогда не стать милой служанкой, ради которой захочется совершать подвиги.
Ким пытается не расстраиваться и делает вид, что его не волнует ничего, кроме подаренных королём книг, по которым он изучает медицину, и походов на поля, с которых срывает ингредиенты для своих экспериментов. А природу всё равно не обманешь — в этом возрасте хочется душевных волнений. Да так, чтобы их можно было осязать.
Потому как всё, включая Сону — цветёт.
Где-то со стороны горы в каньоне шумит вода, за окном, которое мальчик старается не открывать, поют живые птицы. Застывшая у крыльца хранилища девушка улыбается догнавшему себя юноше, и в её глазах сияет какой-то секрет, известный только им двоим. Она тянет ладонь к щеке стражника, и, когда тот тянется к её лицу в ответ… Сону оставляет их на этом месте в таком виде, решив больше не подглядывать, а просто проскользнуть тенью за боковыми колоннами — боится спугнуть их магию и то, что царит вокруг. Магией по сути является та зараза, которой наделены его руки, но, если так посудить, — от тех людей исходит что-то гораздо сильнее.
На Эсэ окончательно пришла весна.
Но некто снежный никогда не рискует растаять в её тепле.
Сону решает вернуться в травяную, а по пути туда смотрит на то, как по коридорам, по которым не так давно пробегали влюблённые, шагает младший принц. Пока что мало кто может представить, что спустя годы он же останется единственным — все его братья погибнут при загадочных обстоятельствах. Но для лисы этого времени есть только «настоящее» и тот факт, что Хисын от трона дальше, чем солнце от земли. И Ким не может подумать, что когда-нибудь этот человек станет королём: порой ему верится в то, что Ли останется принцем, которого он знает — навсегда. А в таком случае мальчик не против задержаться во дворце столько же времени.
На ещё одну вечность.
Ветер, спустившийся на дворец после дождя, приносит с собой аромат с цветочных полей, мимо которых пролетал, и теребит лёгкие ткани кимовой юбки, к которой касаются сложенные в лодочку пальцы. Сону в этом дворце не так много лет, как остальные коллеги, а потому старается оставаться скромным: здесь его чтят, как дорогого гостя, и не заставляют делать ничего из того, что он не хочет, ведь мальчишка под крылом принца Ли. Никто не учил Кима тому, как нужно вести себя во дворце, а потому он справлялся сам, наблюдая за старшими — для ёнинцев было важно не так держать осанку, как контролировать положение своих рук. Вот и его ладони вечно спрятаны, облачённые в защитные перчатки.
Не только из выдержек хорошего тона — достаточно и других причин, почему Сону никогда не коснётся к нему. Ах, вот бы когда-нибудь настало такое время, когда цветы не будут вять под кимовыми прикосновениями. Время, когда он сможет протянуть к принцу хотя бы один палец и увидеть, как тот улыбнётся; такого времени не предусмотрено, но как бы чудесно было, приходи оно хотя бы по календарю, как приходят весенние дни — тогда бы и дожди было не так тревожно терпеть. Но и сейчас всё не настолько плохо: в нынешней реальности для Сону можно было бы изменить всё, но не тот взгляд, которым Хисын на него смотрит.
Мальчик только коротко кивает, отдавая честь и проходя мимо с видом невозможной занятости, когда они с принцем пересекаются, и даже не проверяет, смотрит ли Хисын ему вслед, когда тот проходит мимо — но он смотрит.
Иногда в его присутствии тяжело даются даже обыкновенные шаги — Сону становится безобразно неловким и будто бы теряет свою утончённость оттого, что чувствует на себе его взгляд, лишённый всякой липкости и гадости. Он всегда очищающий и мягкий, а потому Сону так страшно ударить в грязь: ноги начинают весить больше чем весь дворцовый фундамент, а лицо отвратительно некрасиво краснеет, нарушая идиллию его персиковой кожи. Ким мог бы ненавидеть себя за то, каким становится в присутствии принца Ли, и всё равно продолжать наслаждаться его компанией — но на деле он вечно сбегает, боясь даже элементарно посмотреть в глаза.
А если бы он всё-таки оказался на месте какой-нибудь обычной служанки? Речь не о статусной пропасти, а о той, которую не способен преодолеть человек: проще было бы даже бедняку с королём, но не носителю смерти с кем-то, кто умрёт спустя секунду после прикосновения.
Мечтать — не удел Сону, потому что в цели этим мечтать не превратятся. Остаётся только погрузиться в учёбу, а потому, в попытках отвлечь себя изучением врачевательских книг, Сону не может сомкнуть глаз всю ночь; вычитывает всё до наступления рассвета. На одной из страниц книги находит зажатую, подсохшую ромашку, которую туда спрятал, скорее всего, её предыдущий владелец — судя по состоянию цветка, ещё прошлой весной. Ким видит, какой скукоженной она становится в его присутствии, и, понимая, что в любом случае обречена, решает потратить её последние мгновения с пользой.
Сону гадает на завядающей в его руках ромашке на скорость, пока та окончательно не превращается в пыль — считает по лепесткам. Раз, два, три, четыре-…
«Любит, не любит, любит, не любит»
С мыслью о том, что давно бы пора прекратить заниматься детскими бессмыслицами, возвращается к текстам, но в какой-то миг буквы перед глазами начинают плыть, и, пообещав дать себе ещё пару минут передышки, мальчишка бездумно чёркает пером на полях своих записей о травах. И каким-то чудесным образом там оказываются два силуэта и руки — как одна тянется обнимать вторую, а свободная — приземляется на недорисованную щёку. Художник из Сону отвратительный, но в нарисованных собой линиях он запросто узнаёт людей из подвала; служанку и стражника. Только вместо них — он и принц Ли. На самом деле Ким уже спит, пускай его глаза открыты — подсознание отображает то, на чем его якорит.
Те двое в подвале всё-таки поцеловались, Ким уверен. Он, увы, тоже целовался — точнее, это его целовали — и это не назовёшь приятным опытом, но.
Каково целовать Хисына? Каково чувствовать себя обычным человеком, который может делать всё, что ему вздумается? Хотелось бы, чтобы статусная разница была их единственной проблемой, ведь, если подумать, такое возможно преодолеть.
В конце концов именно над этой страницей и падает голова Сону, а самые тяжелые в мире веки намертво смыкаются, позволяя бездумно уснуть за столом, не успев даже закрыть окно — а ранней весной ночи холодные. На рассвете снова идёт всё тот же не шибко тёплый весенний дождь, и пока всё дышит прекраснейшим из сезонов, Ким, дрожа от влажного сквозняка, пробирающего до костей, дышит запахом книг. Не просыпаясь и в тот момент, когда кто-то мягко накрывает его одеялом, окутывая заботой.
Хисын мог бы уйти сразу, но сохраняет время, чтобы полюбоваться тем, как вздымаются чужие ресницы — где-то под ними, дрожащими, не до конца спрятанный кривой эскиз двух фигур, делящихся друг с другом нежностью. И, переводя взгляд с них на Кима, принц Ли смотрит на него с теплом. Но здесь ни прикоснёшься, ни обнимешь, ни перенесёшь в более удобное место для сна, так что пусть всё просто будет, как было. Особенно красивым цветам место на грядке, где они выросли, а не в людских покоях — ведь так?
Ли не спешит его будить, а то, что хотел у него попросить — скажет как-нибудь в другой раз.
»…любит — не любит — любит — не любит — любит…»
Не дорванный до конца, последний лепесток засохшего цветка лежит где-то на полу, сдутый ветром.
