flos ferox : с какой силой к солнцу сквозь камни прорывается дикий цветок?
22 января 2025 г., 18:53
современность.
— Расскажи, что здесь произошло, чёртово поле! От этого звука разлетаются все вороны, притаившиеся в округе, мерзко каркая, а упавший в пустом поле Чонвон продолжает валяться на траве поверженным пугалом с растрёпанными волосами и перепачканными рукавами клетчатой рубашки, как вдруг слышит где-то над ухом шуршание. Пропажа находит Вона сама. И не успевает он поднять голову, как чувствует, что кто-то хватает его за шиворот, как мама-кошка за шкирку, чтобы потянуть куда-то вверх — насколько жалко мальчишка выглядел секунду назад? — Ты чего орёшь? — звучит крайне недовольным тоном спустя секунду, но на этот раз гораздо ближе к лицу. — Ещё и валяешься в поле, как твой японский друг пару дней назад, — вздыхает Чонсон, глядя на Вона с прищуром и заставляя его тоже на себя испуганно посмотреть. А говорили, что красивые парни на дороге не валяются. Видок у Чонвона правда так себе, чтобы прям радоваться его обнаружению, но всё равно заслуг генетики это не отменяет: пластики на этом чудном личике точно нет, однако сломаться после такого путешествия по земле может не только пластиковый нос, но и металлический, и стальной. — Тебе что, мало заголовков на нейвере? Вот, всех птиц распугал. Чонвон поднимает голову, стремясь поскорее взглянуть на нашедшегося надзирателя, сам вовремя не почувствовав, как что-то странное прокатывается от носа до губы и стекает вниз по подбородку. До этого жижа капала на землю, а теперь у неё появилась возможность испачкать ещё и лицо. Ах, это из ушибленного пятака сочится кровь. Правда в таком антураже, из-за красной линии Чонвон больше похож на извращенца, чьи сосуды не выдерживают зрительного контакта с прорабом. — Ищщ, — заметив эту картину надзиратель скалится совсем не в улыбке, а в неком сочувствии тире отвращении, — ты что, использовал нос как лопату? Долго будешь копать землю? Да, если и продолжит, то рано или поздно до чего-то докопается. Вон хмурится, запоздало подставляя указательный палец к разбитой ноздре. Влажно ему было там уже давно, но до последнего казалось, что то вина не крови, а прилипшей липкой грязи, которой он успел прочесать как минимум пару метров. Справился лучше бульдозера, тут ничего не скажешь. — Пошли за мной, — не выдерживает этого Пак, который поначалу хотел просто уйти, — иначе кто-то увидит тебя и подумает, что это я тебе нос разбил. А ведь очень хотелось сделать это ещё пару недель назад, но Пак надеялся на медаль за выдержку, которую не получит, если люди, взглянув на лицо мальчишки, его неправильно поймут. — Я не буду таскать вас по судам, — обещает Ян закрыть глаза на страховку своего лица. — Это не худшее, что может случиться, — но Чонсон этому великодушию вряд ли благодарен. Чонвону придётся пойти за ним, но пока что он просто лежит на месте, так и напрашиваясь на то, чтобы ему помогли подняться. Но помогать Чонсон не намерен. Он передумывает, раз вместо жеста поддержки просто разворачивается, спеша поскорее отсюда уйти, дальше курить в одиночестве. — Пожалуйста, выполните моё последнее желание! — выкрикивает ему в спину Вон, когда мужчина демонстративно начинает отходить. — В последний раз! Обещаю, что больше ни о чём вас не попрошу! Надзиратель останавливается, оборачиваясь, и вскидывает одну бровь: — По какому поводу? Ты что, умирать собрался? Может Вону просто кажется, но складывается впечатление, что после раскрытия внешности скелетов (с тех самых пор, как археолог начал его игнорировать) — отношение старшего не только похолодело, но и сильно смягчилось; проще говоря, Сон словно сам стал его бояться, будто начав считать особенным. А доброе слово даже кошке приятно, и теперь Чонвону как-то не хочется оскорбительно называть его прорабом. Чонсон же. Просто Чонсон. — Умирать? Не сегодня, — по-акульи растягивает одни уголки губ, демонстрируя ряд хищных зубок, Чонвон, пока по-прежнему валяется на полу. — У вас же есть водительские права? — Разумеется, — хмурится Пак, — но что ты собираешься делать с этой информацией? — Отвезёте меня кое-куда? — неловко чешет растрёпанные волосы Вон, попутно вынимая где-то из области макушки полевую колючку. Над его головой всё ещё парят недавно распуганные вороны, продолжая мерзко каркать, словно подсказывают ему, что стоит сказать дальше, чтобы мужчина согласился выполнить любое последнее желание. Поблизости пробегает стайка жопастых полевых пауков, но Чонвон так занят ожиданием чонсонова ответа, что, к собственному счастью, их не замечает. — Тебе прям позарез нужно? — звучит ленивое, такое, как будто Вон просит о самой хлопотной просьбе из всех, которые только можно придумать. Лучше бы Сон, ныне глядящий на него сверху вниз, сказал, что прав нет, ну его. Но даже если понимаешь о чём-то поздно, уйти всегда можно — что старший и делает, решив слинять до того момента, как Чонвон придёт в себя. Мужчина уже жалеет, что вообще к нему подошёл; надо было поступить как вороны, и, крича, улететь прочь при виде этого пугала. Однако Вон не сдаётся, а, завидев отдаляющийся от него силуэт, подскакивает на ноги, как будто только что не падал. Тщетно пытается снова бежать на скрипящих коленках. Ещё бы пару раз так шмякнуться, и они сотрутся в пыль — ох, не для того мама цветочек растила, чтобы он ошивался в кукурузном поле… — Ну пожалуйста! — ещё громче прежнего вопит Ян, не желая сдаваться, а сам игнорирует боль, которая только усиливается при трении штанины об свежие ранки. Разбабахал кожу так разбабахал. — Не ори! Я же тебя просил! — Я буду умолять! Но археолог больше даже не думает оборачиваться: — Не нужны мне твои умоления. — Мольбы вообще-то правильно. — Отстань от меня! Я археолог, а не филолог. «В любом случае лох» — думает догоняющий его Ян, но от греха подальше так и не озвучивает. — Мне правда не добраться туда без вашей помощи, — продолжает он капать на мозги, колотя себе по груди обеими руками для подтверждения искренности задумки, пока Чонсон пытается дойти до сооружения с ветряной мельницей, из которого вышел пару минут назад… На свою голову. Он действительно считает её укрытием, которое защитит от Чонвона? Зря, зря. Но там хотя бы можно покурить, а тут два-три шага не туда, и, если сигарета упадёт на траву, будет кабздецкий пожар, — и никто другой мне не поможет! А Чонвон всё никак не унимается. — Почему именно я? — единственное, что интересует прораба. Впрочем, Чонсон задаётся этим вопросом с самого первого дня, как судьба сделала непутёвого и чуть туповатого айдола (сейчас в его голове опилки в прямом смысле слова) его подопечным. Не стоит даже думать о том, что временами старший радовался этому факту: Вон как та милая зверушка, забота о которой выпьет из тебя все соки. Мм… Например, клещ? — А вы видите здесь кого-то ещё? Сон выдерживает недолгое молчание, прежде чем всё-таки согласиться с этим доводом. Что ж, да. На этом поле они снова одни. Твою же налево. — Ладно, — резко замерев, повторно оборачивается к нему Пак, спрятав новенькую сигарету обратно в карман, и, взглянув исподлобья, когда Чонвон сам тормозит, почти врезавшись в его грудь, говорит: — Куда тебе? «Я таксистом не нанимался» тонет на дне глотки. Однако сказанное не воротишь, и теперь Паку становится некуда бежать от этого несчастья с разбитыми коленками. — В музей, — улыбка Вона растягивается будто за ниточки, и идёт до самых ушей, — в музей, где стоит плачущая Венера.***
древность.
«Бесконечная сила. То, о чём я мечтал, становится явью, но солнце ослепляет глаза. Знал ли ты, что оно может не только греть, но и сжигать? Веришь ли ты в то, что это меня остановит? Со сменившимися сезонами не проходит боль, и тот, кто проливал чужую кровь, утопится в собственной. Посмотри на меня — я забыл кто я, но получил силу в тот момент, как впервые тебя увидел. Ты заставил меня жить, но я не испытываю благодарности — спасение стало худшим наказанием. В погоне за смертью для одних и вечностью для других, я стал ослеплённым жадностью монстром, не способным победить эгоизм. Забвение. Оно поглотило меня, окутанного темнотой. Но судьба решит всё сама — всё начинается с меня и заканчивается на тебе. Совсем скоро я получу то, за чем гнался. А потому потону в этом огромном море со всеми, с кем должен. И ты будешь первым». Глаза резко открываются, являя кошачьему разрезу приглушённый свет синего пламени. Месиво где-то в котле под его руками подсвечивается гнилостным смрадом и закипает, пока в его температуре лопаются пузыри. Ян спит, и он не сразу понимает, что попал не в обыкновенный сон, а в настоящее зазеркалье, в которое закрыты дороги обычным смертным — сюда может только забрать кто-то свыше, поставив на паузу обычную жизнь. Но здесь не только он. Мальчишка опускает голову, чтобы завидеть перед собой огромный кипящий котёл, за которым стоит ещё один человек, рассматривающий всё с гримасой полного ужаса на лице. И, столкнувший глазами с Чонвоном, вопрошает: — Что ты наделал, Чонвон?.. — То, что должен был, — а что ещё он мог бы ему ответить? Ким Сону выглядит испуганным, словно его затянули сюда не по своей воле, тогда как сам Вон ломился в потусторонний мир с самого начала. Но общение с лекарем, с которым они стоят по разные стороны, его мало волнует, как и каждый его протест с попытками вразумить — пусть кричит и бьётся об стены всем телом, сколько ему заблагорассудится. А выход отсюда, из чёртова лаберинта, всё равно один — с падением всего. Однако, точно понимает, что ему отсюда не выбраться, Сону стоит смирно — больше не рыпается. В глазах только и делают, что продолжают отражаться искорки, под которыми тлеет человечество. И складывается необманчивое впечатление, что его дальнейшая судьба зависит от них двоих. От того, о чём они с Чонвоном договорятся. Но разве со жрецом из Матии возможно прийти к мирному соглашению? — Как ты это сделал?.. — не унимается Сону, пытаясь понять, как Вон сумел наколдовать общий сон, вот только он и правда не при делах. — А ты так спешишь вернуться в реальное время? Что-то тебя сильно зовёт? — Я… — Если он всё равно мёртв, куда тебе спешить? — принаклоняет голову матиец, подразумевая кимова супруга. Сону не может ответить — Чонвон прав. А события становятся настолько невыносимыми, что Киму и вправду не стоит спешить в реальность. — Не горячись и сделай то, что должен. — Что же? — Обрежь нити. Два юноши замирают перед котлом с натянутыми над ним блестящими, золотистыми лесками — только обрежь, и они почернеют, превратившись в сажу и пыль при контакте с мерзкой мёртвой водой. Сону наклоняет голову, но не видит своего отражения. Руки сами тянутся к ножницам. Все ингредиенты для падения Двуречья готовы и уже внутри месива — осталось только по неловкости уронить вниз сотни тысяч человеческих душ, подвязанных над ним. В одиночку Чонвон никогда бы не смог всего этого устроить, пускай прекрасно видит, где нужно резать. Но он не один, и один никогда не был. У него всего лишь нет возможности перерезать нити — ножницы поддаются только Сону, а в руках матийца жалко обмякают, будто сотканы из пластилина. Вот, почему он должен уговорить именно лекаря сделать это. Вон давит на него до последнего, крича ему что-то невнятное. И чем дольше они вдвоём пребывают в этом странном сне, тем отчётливее слышатся слова. — Мы должны сделать это вместе, Сону! — первое, что Ким разбирает, выходя из состояния онемения: к собственному сожалению понимая, на что его пытается надоумить матиец. — Нет… Почему ты так говоришь? — но как бы того ни хотел, он не может сдвинуться с места; ни обойти котёл, ни вовсе отсюда сбежать, и Чонвон… Чонвон тоже бессилен, а потому единственное, чем может дотянуться до мальчишки — это леденящими душу своей жестокостью словами. — Потому что это наша с тобой судьба! Двуречье должно пасть при нас. Сону не понимает, причём он здесь, ещё и к чужому плану мести, но у Вона на этот счёт другое мнение. — Не приравнивай меня к себе! — А что тут такого? — надменно хмыкает обладатель жизни. — Разве ты не понимаешь, что мы с тобой одно целое? Нет никакого «ты» и «я», милый Сону. Есть только «мы». — Это не правда! — но Ким продолжает противиться. — Прекрати говорить это! Я никогда не предам Ёнин! Я никогда не перейду на твою сторону… Никогда не перейду на стороу зла. — А что, если Ёнин уже предал тебя? — Даже если так… Это вина правителей, но никак не обычного населения! Да-да, вина бывшего короля и его жестокого отпрыска, занявшего трон после сотни убийств своих родственников. Пусть успокаивает себя дальше, не в состоянии поверить, что десятилетие своей драгоценной молодости прожил плечом к плечу с теми, кто разрушил всё его будущее. Чонвон едва сдерживает смех, беря недолгую паузу. О чём глаголет этот странный ребёнок? Разве жители королевства не представляют само королевство? Своим бездействием. Своим безразличием и привычкой плыть по течению, ничего не решая. Тем фактом, что продолжают воевать на землях невинных и нести с собой разруху и хаос. — Глупая, глупая смерть, — качает головой кто-то в тёмном отражении, но говорит устами Чонвона. — На что ты пытаешься сберечь человеческую жизнь, когда должен её забирать? Кто эти люди для тебя? Что доброго они тебе сделали? — Разве это имеет значение? — Сону чувствует, как слезятся глаза, но в данный момент в нём самом больше светлого гнева, чем такой же грусти. — Ни одна страна не заслуживает массовых смертей! Сону точно из тех, кто, несмотря на все перепетия жизни, верит в Бога и давно павший Рай. Но Дьявол существует, и, прорывая поверхность мутной воды, он протягивает руку Чонвону, не пряча мерзких гнилостных когтей, чтобы тот за неё взялся всей пятью и переплёл пальцы. Чтобы забрать заблудившееся дитя с собой, в обмен отдав то, чего он просит. И слушать будут уже не Сону. Зато действовать станут именно его дрожащими руками.***
современнность.
Чонвон пристёгивается, потому что так его учила мама, а Чонсон потому, что так его учил штраф на автобане. И так они наконец трогаются — Пак выводит примерный маршрут в какао-мэп не заранее, а походу движения развалюхи, и назначает сидящего справа на пассажирском Вона поводырём, всучивая ему телефон. Ты, мол, пока старший ведёт машину — указывай. Однако Чонсон, похоже, забывает о том, что скоростью смекалки в этой жизни Вон не славится; спустя тысячелетия волк всё-таки стал пуделем. Зато этот грузовик целиком пустой, и его даже не заносит на резких поворотах бездорожья — на нём недавно привезли спонсорское оборудование. Хорошо хоть успели выгрузить, а так, коли всё необходимое стоит на месте, есть даже шанс на то, что оставшиеся в своих раздвижных лабораториях учёные займутся обязательными делами и не станут сразу же срываться на поиски айдола с главным археологом стороны Ёнина. Но надежды надеждами, а если первым разорётся Рики, мол «где этот хрен, ой, то есть хён, нам завтра в Сеул ехать?!?!» — беды не миновать. Сидя на пассажирском Чонвон молится, перебирая бусинки своего браслета, как ритуальные бусы тибетского монаха, чтобы Нишимура спал дольше обычного и видел радужные сны, не вспоминая об обязательном расписании под названием «помучить Янвона». Чонвон обнимает свои колени, сидя на пассажирском. Они держат путь в соседний город, так как статуя стоит не в Андоне, но, благами скромных размеров Кореи, добраться до него по пустой ночной трассе, на которую Чонсон ловко выезжает, займет не более часа. Грузовик иногда подпрыгивает на кочках, вместе с ним — два тела, но оба игнорируют неудобство. Они едут, а не идут пешком, и это главное. — А где я тебе машину посреди ночи возьму? — накануне успевает сообразить Чонсон, когда они доходят до середины поля, возвращаясь к археологическому лагерю. — Ну как где? — Чонвон, вычёсывая своими бедными кровавыми штанами высокую траву, звучит так, как будто реальность — это hope core из тиктоковых мемов. — Всё необходимое под руками. Знаете это типа, э… Э… — с оптимизмом он, конечно, погорячился. — Художник может нарисовать шедевр имея лишь один простой карандаш, а хороший водитель — и развалюху заведёт. Но от hope core действительно не так уж и далеко, потому что они уходят в закат в прямом смысле слова — огненный шар красиво тонет в глубине полевого горизонта, размываясь на фоне их терпких силуэтов. Солнце к настоящему времени уже село, и Вон внимательно следит за экраном телефона, не отрываясь, но отвлекаясь на то, чтобы подсказывать Чонсону, где сделать поворот, но тот то и дело решает по-своему. Периодически мальчишке удаётся перекидывать на старшего несмелый (впервые за долгое время его не проходящей борзости) взгляд, как-то возвращаясь к образам, увиденным на поле. Ну это же, если посудить… Просто дикость, верно? Чтобы Чонвон плакал связанным где-то на полу в грязной одежде, а тот вместо того, чтобы его развязать — тысячи лет назад пользовался случаем, чтобы обнять, пока Вон не может брыкаться. Ян резко трясёт головой, пытаясь смахнуть воспоминания о галлюцинациях, но таким образом зарабывает лишь больше головной боли. — Я же сказал влево поворачивать! — орёт мелкий, но опытный водитель действительно знает лучше, раз хуярит напролом по полю так, будто ведёт внедорожник. — Твоё дело подсказывать, а как ехать решать буду уже я. Чонвон цыкает, желая кинуть злобный взгляд, но снова стопорится, близко увидев чужие черты. Ни то в силу морщинок, ни то в силу сосредоточенного взгляда, направленного вдаль, Чонсон напоминает папу, который согласился отвезти своих детей на утренник раньше всех. По нему как бы и видно, что мало хотел вставать ни свет ни заря, и делает всё кряхтя, но по крайней мере с любовью — всё ради ребёнка девятнадцати лет. Едет на грузовике прямо по полю, оставляя за собой след колёс, который совсем скоро обрывается, и если кто-то ринется на их поиски, доберётся ещё не скоро. Незнающий человек, если бы увидел эту сцену со стороны, как отрывок фильма — подумал бы, что Чонвона похищают и он устал сопротивляться, в смирении прижав к себе коленки. Но как объяснить, что все с точностью наоборот? И пока мальчишка скукоженным сидит на переднем возле водительского, с разбитым носом, красными штанинами в области колен и волосами в разные стороны, из которых торчат полевые колючки — смирившись с участью, похищенным фактически является чистый до скрипа тарелок Чонсон. Это Чонвон похититель, да-да. Такой очаровательный, нагловатый кошачий похититель. Выглядит измученно и молчит от усталости, зато собой доволен, и эта пауза — чисто на подзарядку. А кто бы не устал, бегая столько времени? Теперь он знает, что с центра поля надзиратель никуда от него не денется, а потому сидит смирно и отдыхает, тратя оставшуюся дорогу не на разговор, а на разглядывание просторов. С Чонсоном же он хотел бы поговорить в другом месте. — Жаль, что те скелеты не выставят в музей со сканами, и мы их больше не увидим, — размышляет айдол вслух. — Могут без, — не разделяет его романтизма Пак. — Без сканов? — Ага. — Ну, сути не меняет. А вы хотели бы там лежать? — Мне по большому счёту после смерти было бы всё равно, разве нет? В это время, как ни странно, музей закрыт — и на что было выбираться после заката в такую даль? Но пойти в него предстоит в первые минуты открытия, так что встанут двое ни свет ни заря. А до тех пор им лучше бы хорошенько выспаться в месте, где никто не найдёт их по следу. Добравшись до нужного места, Чонсон паркует грузовик, заплатив своей картой для поддержки конспирации — снимает комнату в небольшом мотеле, одиноко стоящем неподалёку от шоссе, пока Чонвон прикрывает лицо за капюшоном толстовки, и вдвоём они проходят мимо стойки регистрации под сомнительные взгляды аджуммы-консьержки. Которая, даже если не узнала Янвона, то поняла, что это двое парней, а в этих краях не то что геев не встретишь — даже обычных людей. Иначе почему она так странно на них покосилась, покачав головой? Они задраиваются на все замки и пытаются отдышаться. — Музей откроется завтра утром. Вот тебе так надо было выдвигаться на ночь глядя? — причитает надзиратель, пока ищет по этому подобию карточного теремка полотенце для душа. Он не может провалиться в сон, нормально не помывшись, а проводить всю ночь за разговорами с Чонвоном не намерен. Только выйдет из-под кипятка — сразу под одеяло и баю-бай. — Утром бы меня забрали в Сеул, — пожимает плечами Чонвон, который вряд ли так быстро намерен проваливаться в мир Морфея. — Поэтому вариантов было не много. Чонвон усаживается на край застеленной белым кровати и рассматривает, чем заставлена достаточно маленькая комната. Здесь полупрозрачные шторы и окно выходит на очередное пустынное поле — с силой фонаря с неба прямо в помещение светит луна, и, если ничем её не прикрыть, заснуть вряд ли удастся. Сегодня полнолуние, а такие дни всегда влияют на Чонвона сильнее, чем на морскую воду с её приливами. Кровать под его пятой точкой выглядит удобной, но вряд ли айдол сможет заснуть сегодня. А Чонсон, тем временем переварив его слова про отъезд в Сеул, резко стопорится, кажется, только теперь поняв, в чём была причина такой спешки и приезда за три девять земель. Только сейчас становится ясно, что Вон просил не «выполнить последнее желание», а просто воспользовался чужой наивностью, чтобы остаться с Соном наедине — он-то видел, что прораб от него бегает, и больше не смог этого терпеть. Неприятненькое осознание, но по-другому бы Чонсон с его упёртым характером не попался на крючок. — Ты серьёзно, Чонвон? — косится мужчина на младшего. — Ты гнался за мной и слёзно умолял отвезти в музей лишь затем, чтобы я увёз тебя от участи вернуться в Сеул? Но Ян же почти весь срок своего пребывания на полях ныл о том, как сильно хочет домой — в чём его проблема теперь? Или это как кошка, которая просится сначала зайти в комнату, а потом из неё выйти, и так по кругу? Открой дверь, не знаю зачем? — Нет, — резко отрицательно качает юноша головой. — У меня осталось мало времени в Андоне, и я хотел выкроить себе больше на общение с вами. Но вы бегали от меня! А надо было за мной, как я за вами. Чонвон продолжает настолько вызывающе сидеть посреди кровати в уличной одежде (в тех самых потрёпанных жизнью светло-голубых джинсах с белой-уже-серой верёвочкой), что Чонсон едва ли борется с желанием потащить его в душ прямо так, за шкирку. Но мальчишка смотрит в самую душу крайне назойливо, как будто у него синдром почемучки и доебуськи — все разом. — Я не бегал от тебя. — А что вы тогда делали? — Отдыхал. — Лучше вы мне скажите, — не может успокоиться парень, — почему избегаете меня? — и резко встаёт с кровати первее, чем Сон успевает нагнать на него. — Из-за того, что те скелеты — мы? Еще и специально переводите стрелки! — Я-то как раз не перевожу стрелки, а ты зазря лезешь к старшим и пытаешься заставить их вестись на свои провокации, — вытягивает указательным палец вперд Пак, на что Вон отвечает лишь: — Провокации? — вздыхая. — Кто бы говорил? — Значит так, — упирает руки в бока мужчина, решив напомнить Чонвону, кто здесь водитель и вообще ответственный за его шкуру, но вовсе не затем, чтобы что-то с него получить. В отличие-то от айдола помыслы археолога чисты и невинны: — Я помоюсь и спать, — ставит перед фактом Сон, и всем своим видом показывает, что продолжать разговор, который и так ни к чему не приведёт, не намерен. — А я? — дёргает подбородком Ян. — Что я буду делать? — А ты делай что хочешь, — вздыхает мужчина, после чего, неожиданно для самого себя обнаружив полотенце, уходит в душ, а Чонвону не остаётся ничего, кроме как плюхнуться обратно на кровать, закатив глаза от бессилия. Ян же лишь искал повод для того, чтобы остаться с ним наедине подольше и обсудить галлюцинации… Которые они, скорее всего, видели оба. Что, если Вон наблюдал один отрывок того события, а Сон — второй? Если бы они всего один раз по-нормальному поговорили, то могли бы воссоздать случившуюся тысячи лет назад сцену, как бы бредово это ни звучало. Чонвон не знает, какой ещё найти подход и как уговорить его развязать язык. В душе тем временем слышится звук открывшейся воды.***
древность.
Чонвон молчит, не поворачивая головы, даже когда к нему обращаются. Значит, кое-кто всё-таки выжил и нашёл матийца. Быстрый он. — Зачем подставил себя? — повторно звучит после недолгой тишины, за которую Вон почему-то не спешит пытаться обелять своё имя, как и умолять себя вытащить, прикрыв. А Чонсону плевать, что его игнорируют; он-то не слепой и видит перед собой именно Вона, а то, что тот загремел за решётку под частицей «Чон» не меняет сути. Это всё ещё он. — Я знаю, что с твоей смекалкой ты не попал бы сюда, если бы не захотел. Но неужели ты сдался? Всё-то Сон знает. Вону нечем противиться. Правда, полководец не способен увидеть своими человеческими глазами, что прямо сейчас окончательно пытается отобрать у него Вона. И не знает, что в этом нет его полной вины, пускай есть тягость решения. — Это вас не касается, — до последнего отводит глаза юноша, даже украдкой не позволяя себе взглянуть на Чонсона, который, в свою очередь, стоя по ту сторону решётки, глядит на него неотрывно. — Как вы нашли меня? На Вона получается не так, как на остальных — никакой остроты, никаких ножей и нетерпимости. Притаившейся твари, слушающей их разговор, нравится воново тело, ведь ей не приходится говорить за него: их мысли сходны, и с необходимой задачей отталкивать от себя помощь Вон справляется сам, ведь он приехал сюда таким человеком. Но. — По имени «Чон». Кто ещё мог носить со мной один первый слог? — говорит ему командир, звуча излишне ласково. — Я понял, зачем ты скрыл своё привычное имя. — Вы, похоже, уже знаете, что во дворце… — Ищут человека с даром жизни, — сам говорит за Вона старший. — Это то, о чём все говорят, — значит, он наслышан. Пытается придумать, как можно помочь Вону и, желательно, убрать тех, кто ведает слишком много. — Кто-то ещё, помимо меня, знает о твоей силе? Чонвон не медлит долго и не молчит, ибо его до сих пор мучает злость по поводу того, что кое-кто отбился от рук: — Лекарь Хан, — честно отвечает он, — это он, скорее всего, выдал меня, потому что однажды видел, как я вас исцеляю. — Во время захвата дворца, когда я слёг и они пытались манипулировать моим состоянием? — Верно. Вон не видит, но слышит, с каким скрипом костяшек сжимаются кулаки командующего. Что он собирается делать с этой информацией? Как будто что-то можно исправить, когда все уже и так узнали о присутствии настоящего целителя во дворце. Будет гораздо проще оставить всё как есть — то есть Чонвона в тюрьме — и не рыпаться, чтобы не привлечь к себе ещё больше не нужного внимания. От добра добра не ищут, и любую ситуацию всегда можно сделать ещё хуже. Единственное спасение Чонвона было в том, что Хан не стал называть имена. Он мог бы сразу сказать, что искать нужно слугу полководца, но, видимо, побоялся реакции командующего, который никогда не был официально утверждён погибшим. Без вести пропавший на бою же мог в любой момент вернуться, что и сделал в итоге. — Выдать себя за другого, кто умеет разговаривать, конечно, умно, — Вон продолжает слушать только голос, а сам тем временем рассматривает искривления в каменной стене, в которую почти утыкается носом. — Ты пытался сокрыть силу, спрятавшись за обвинением мелкого палача? Вон закусывает обе щеки изнутри, услышав нечто, похожее на похвалу, но не готовый говорить обо всём себе в оправдание — Пак и так давно раскусил его, поняв, что мальчишка не виноват, но. Что ответит ему, когда командующий предложит помощь, о которой он не просил? Его голос так и полнится сочувствием и желанием залатать все пробоины, но от Чонсона такой доброты не нужно. Вон не стремится сбежать отсюда. Не желает, чтобы «всё было хорошо», как в сказках, потому как его счастье может найти свои корни лишь в чужом горе. И речь об эсэйском народе. С этим ему Пак не поможет. Не выйти из тюрьмы, а папротив — Вон должен задержаться здесь и дождаться, пока за ним придёт другой человек. Но такого Чонсону он никогда не скажет. Что, если тот попытается усилить защиту страны и как-то помешать вторжению? Любой бы полководец сделал так на его месте. Чонвон не дурак, чтобы считать себя любимее и важнее чьей-то родины. Сам-то он Чонсона за Матэ не простил. — Нет, правда виновен, — а потому и говорит нечто столь бредовое. Он говорит спокойно, не выражая удивления чужому возвращению, но в глубине души только и делает, что погрязает в сомнениях: почему-почему-почему Сон выжил? Так бы Чонсона убил голод или само море, а теперь, когда он здесь, лишний раз хлопотать придётся Чонвону, который было уже расслабился, угодив в тюрьму. Вон уже давно успел понять, что, в отличие от короля и других ёнинцев, страданиями которых он желает насладиться — не хочет видеть смерть командующего, вот и сослал того так далеко. А затем и обратился за помощью к Ким Сону для пущей убедительности. Чтобы Сон вернулся к нему снова, бумерангом? Зря он снова маячит перед глазами. — Виновен, значит, — качает головой, и, — я в это не поверю, — наотрез отказывается от этой версии командующий, едва ли терпящий неприятное ощущение, которое появляется при взгляде на разделяющие их прутья решётки. Так не должно быть — Чонвону здесь не место. Пак ни за что не увидит его виновным. Ян не зверь, которого можно вот так заставить сидеть взаперти, так ещё и связанным настолько, что ни пошелохнуться. О чём вообще думали те стражи, когда хватали хрупкого паренька? Чонсон жалеет, что не смог настучать им по ушам прямо там. Увидели в его Воне опасного преступника, которого не сможет сдержать даже решётка? Или какого-то невероятного мага, который способен скрутить им шеи одним движением пальца? Тогда как на деле этот мальчишка не умеет даже правильно держать нож… Где, интересно, они узрели опасность? Хочется развязать и крепко прижать к себе, как сломанную тряпичную куклу — зашить порванные нити, к которым крепятся руки и ноги, стереть с лица грязь-синяки, поправить унизительно задранную одежду, да снова наделить любимым именем. Вдохнуть в неё жизнь поцелуем в лоб и извинением на коленях. Но Пак сдерживает свои порывы, пока что просто давая Чонвону время. Он чувствует и знает, почему тот так сильно хочет держаться на расстоянии. И в этом причина того, что Вон чувствует себя покинутым тьмой. Несмотря на то, что он импонирует сущности, она искренне не может терпеть Чонсона — ни его физического присутствия, ни его появления в мыслях Чонвона. Он действует на неё и ей подобных как ладан на кровопийц: у полководца определённо есть тараканы в голове, но с его семейными ценностями и мечтами о лучшем будущем, а не о гибели всех вокруг — управлять им невозможно. И ей не нравится то, что он пытается влиять на Чонвона, вселяя ему надежду: хочется махнуть когтём и прогнать, развеяв, как назойливый дым или летающие здесь и там навозную муху, но полководец Ёнина слишком духовно силён для того, чтобы поддаться её манипуляциям. Настолько, что даже не замечает её, глядя в упор. Тьме пришло время ползти выше, но её сильно задерживают этими никому не нужными задушевными диалогами. Но ничего-ничего. Ждала апокалипсиса последние восемьсот лет, подождёт ещё — тем более осталось-то всего ничего. Разве она найдёт лучше, чем у неё уже есть сейчас? — Не поверите в мою виновность? — хмыкает Чонвон. — А зря. — Думаешь? — Сон продолжает мысленно отрицать всё плохое, но подыгрывает воновой игре. Видя мальчишку таким уязвлённым и беззащитным, хочется сразу же его развязать, но Сон медлит, словно боится, что так Чонвону будет проще от него сбежать, толком не поговорив. Поэтому он не пытается торопить события. Развязанным Вон ничего не станет слушать. — Меня закрыли здесь со словами, — терпение Чонвона всё-таки заканчивается, раз он решает толкнуть более длинную речь, но лишь затем, чтобы потопить себя пуще прежнего; Паку стоит прекратить придумывать ему отговорки, — что я подставил единственного человека, который был на стороне рабов, предал сам дворец и своих бывших коллег. И знаете, что? Вас тоже, — отворачивается от него не только головой, но и всем телом связанный с головы до пят Ян. И не составляет труда догадаться, что под фразой «предал вас тоже» он имел в виду идею отправить полководца на Матэ, — не только Сатху. Она, кстати, умерла из-за меня. — Но не от твоей же руки… — не может поверить в это Сон. — Но из-за моей хитрости, — мальчишка поджимает губы, — и вы, так-то, тоже должны были. Только вот в итоге не умерли, — и отсюда Пак может заметить, как крепко младший сжимает выглядывающие из-под связки верёвок ладони, опиравшиеся на холодную шершавую плитку, на которой лежит уже битые сутки, в кулаки. — Вы смогли выжить даже на Богом забытом острове… — видно, как его руки трясутся вместе с этими словами, -…хотя туда я отправлял вас на смерть… На запястьях Вона наверняка остались синяки от мощных завязок, и полководец едва ли побарывает желание избавить его от боли, не доведя диалог до конца. Чонсон не отрицает и не спрашивает, почему Чонвон так говорит. Да и то, что выходит следующим: — Тебе жаль? Хоть немного. Не то чтобы прям так сильно хотелось знать, но: — А вам? Это звучит так, будто вопрос совсем не о Сатхе.
Жаль Чонвону, что отправил старшего на Матэ, или нет, сути это не поменяет — ведь цветок действительно зацвёл на сгоревшем острове. Он думал, что лжёт, но, ведомый иронией судьбы, попал точно в яблочко. И командующий судит только по результату, а не по мистическому плану, в который не очень-то хочется верить. Чонсон не желает больше говорить о смерти, которая была обязана его догнать, но запущенная Воном огненная стрела справедливости так и не долетела до его спины. Не желает говорить о жестокости и причинах, по которым Чонвон так страстно добивается его страданий. Он пытается видеть в этом что-то светлое. Ибо всё проще, чем поверить, что тот, кто был тебе дорог — лгал с самого начала. — И ты даже не спросишь, понравилось ли мне там? И как я вернулся живым? — одному Богу известно, как Чонсону удаётся цепляться за эти ускользающие нити их гиблого разговора «по душам». — Никогда не интересовался далёкими странами, Вон? — Нет, — сухо отвечает ему Чонвон, продолжая лежать на полу, пока слабо елозит по нему щекой. Как бы сильно шея ни затекала, он не готов поворачиваться к Паку и смотреть ему в глаза. — А жаль, они сильно отличаются от Ёнина, — деланно вздыхает командующий. — Всё-таки Матия — дикий остров. А его жители, пока там ещё присутствовали, тоже напоминали собой дикарей… С ними у нас мало общего. Хах… И что он такое говорит? С какой целью? Унизить целый народ мёртвых людей? Довершить фразу искренним «потому что нам никогда не стать такими же — они свободнее, чем мы, даже после смерти. дикие цветы, как и госари, самые сильные, потому как им никто не указ» Чонсон так и не успевает, а потому Чонвону никогда не узнать, что он пытался до него донести. Услышанные же слова злят Вона, притворяющегося тем, кто ни о чём не ведает, до глубины души, и в конце концов заставляют не выдержать — возмущение переливается за границы, ведь придурки военные могут говорить всё, что им только взбредёт голову, но сметь шевелить мёртвый народ Чонвона!.. Он, до упора напрягая мышцы пресса, ибо не может использовать связанные руки — пытается приобрести вертикальное положение, и, сев, недобро косится в сторону стоящего за решёткой полководца, спеша его перебить: — Дикари, значит?.. — Я имел в виду, что… — не успевает командир объясниться, как мальчишку взрывает: — Но матийцы красивые, — ядовитой змеёй шипит Вон, крепко сжимая связанные руки в кулаки. Наконец показываясь из тени горящие гневом глаза, когда медленно оборачивается. Он так сильно устал молчать о своей родине… — Они необычные, самобытные, живые, близкие к природе! Никакие не дикари. Маленькие ростом, но с красивыми пропорциональными фигурами, как у фей. Широкоплечие, почти все с ямочками на щеках, которые видны даже на спокойных, лишенных улыбок лицах, — Чонвона несёт, и он поджимает дрожащие губы, едва ли понимая, что фактически описывает свою внешность, проигрывая эмоциям, а у таких проигрышей цена всегда одна — фильтрация речи теряется, и вываливаешь кучу лишнего; но похожая, сама за себя говорящая, такая внешность была и у его народа. К сожалению, даже к этому времени он не успевает догадаться, к чему Сон его провоцировал. — Ни у кого нет треугольной челюсти, как у анаханцев, а более плавные переходы. Смуглые и пусть не особо мускулистые — предельное жилистые. Они очень ловкие и гибкие, способны лазить по деревьям! А из бамбука они могут смастерить всё, что только придёт в голову! Даже корабли! Хорошо танцуют и могут выжить даже в самых невыносимых условиях… Голос матийца не дрожит, он уверенный и прочный, как сталь, как раз таки потому, что он знает, о чём говорит. А те, кто никогда в своей жизни не видел матийцев, не могут знать о таком. Чонвон мог бы продолжать ещё очень долго, не учитывая, что жители материка, обеих сторон Эсэ и Аса, не являющиеся воинами на последнем бою в истории Матии — никогда не видели воочию и толком ничего не знают ни о внешности, ни об обычаях «дикарей» с острова. А мальчик говорит так, словно там родился и вырос — на этом его и подлавливают, заставляя запоздало понять, что только что произошло, когда Чонсон произносит лишь короткое: — Я вижу, — ледяным тоном. И Вон замирает, сцепив зубы и заткнув рот, когда стало слишком поздно — чувствует, как намертво друг к другу прикрепляются верхняя и нижняя губа. Он продолжает сидеть, сутулясь, и глядит на старшего через решетку с опаской. Мальчишка только что, фактически, сам… — Ты даже родился в правильном месте… Признался, кто он такой. Пак печально улыбается, зачем-то добавляя что-то, что наверняка должно было воодушевить Вона, заставив того оглянуться на пройденную дорогу и всё здорово переоценить: — …чтобы, сформировав из тебя всё то, что необходимо в будущем — привести сюда. Это была судьба. — Я не… — Ты можешь больше не отрицать. Значит, Сон догадывается, что Вон — матиец? — И как давно вы знаете? — С самого начала — с тех пор, как увидел тебя на аукционе.
рабский аукцион в Ёнине, пару месяцев назад.
— Подними голову, чего опустил? Подними. На заднем плане остаются размытые грани полной людей площади — все смотрят на командующего и немого раба, которого он, вроде как, собирается забрать с собой. И Вон, преодолевая опасения, медленно поднимает глаза. Что тот мужчина задумал? Ещё более жестокую расправу? Вон ни черта не видит. А вот со стороны возвышающегося над ним воина картина открывается совсем другая. Завораживающая. Слепящий свет тут же прожигает в непроходимом с виду чёрном пигменте юных глаз дыры — и открывает взор на чистейший янтарь. И Пак смотрит, словно пытается что-то разжевать самому себе — ищет какую-то информацию на лице Вона, которая могла бы о нём рассказать? Подозрение ли это, или попытка понять, как контактировать с немым? Прочитать лицо командующего не из самых лёгких задач. Однако именно в тот момент, когда Вон поднял голову, сидя на коленях перед Пак Соном на одним из тех аукционов — Чонсон понял, кто перед ним находится.воспоминания со дня падения Матэ.
Горящая земля, крики людей, их попытки спастись и обречённость наблюдать за тем, как рушатся родные дома. Вокруг паника, плач и разбросанные на каждом углу тела ещё живых — никого из них не удастся спасти. Обрушенные здания, штыри, протыкающие плоть, кровь повсюду. Это настоящий Ад на земле. От пожаров слабеют державшие каркасы зданий балки, и они рушатся друг на друга, как карточные домики, таща за собой всё остальное. Хоронят под собой трупы ещё живых и тех, кто пытался спрятаться от расправы — они не умели держать оружие и их руки не были подготовлены к драке: они поплатились за свою чистоту и красоту непорочности. Горящие стрелы, которое продолжают запускать войска с обеих сторон, заставляют воспламениться всё уцелевшее, а затем командующие дают команду отступать. Когда Сон возвращается на корабль, который отвезёт его в Ёнин крайним из всего флота, он последний раз оглядывается, чтобы посмотреть на огромные завалившиеся каменные скульптуры на берегу. Их осколки, рассыпавшиеся в песке, не позволяют ничего рассмотреть — все статуи, встречавшие приплывавших гостей в прошлом, разбиты на мелкие осколки, словно были сделаны из стекла. Однако, в спешке почти наступив на одну из них, воин опускает взгляд и видит осколок от головы. Его чуть подгоревшая военная форма развеваетя от морского бриза, и соль забивается в нос. Пака одолевает странное чувство, как будто нечто держит его чуть ли не за ноги, привлекая внимание. Чему-то поистине красивому не нужно быть громким, чтобы вызвать восхищение. И, не понимая почему, Чонсон замирает, чтобы присмотреться, хотя ему надо спешить за отчаливающим войском. Даже по скрытой в песке, по статуе видно, что она — произведение искусства. А разве может скульптор пройти мимо чего-то такого? Пак наклоняется, ненадолго забыв, что на этом острове он в роли командующего, и, садясь на колени, протягивает раскрытую ладонь, чтобы стереть с отлетевшего куска камня намокший песок, да увидеть фрагмент лица. Корабль собирается отплывать, и погрузившиеся побратимы кричат ему, прося поспешить, пока пламя не захватило весь остров, но Сон мешкается, протягивая руки к продолжению статуи, которой принадлежала отколотая голова. В конце концов у каждой, которая стоит на побережье — одно и то же лицо. Сделанная из священных камней, это была статуя местного матийского жреца.на аукционе в Ёнине.
В последний момент, когда Чонвон одёргивает его руку, Пак вспомнинает, что это лицо одной из разрушенных статуй; даже не одной — сотни одинаково слепленных. Конечно же, увидеть того, кого ты знал только в каменной версии, живым, так ещё и у себя на родине — поразительно. Вот, почему, узнав его, Пак сразу же решил забрать мальчишку куда-то, где он был бы у него в прямом доступе — из дома Гю матиец бы никуда не делся. — Присмотритесь вот к этому, господин Гю, — оборачивается мужчина, но твердит не в толпу рабов, а в направлении стоящих в кучке покупателей: — Он вполне в вашем вкусе — понравится, даю передние зубы, — и эти самые зубы командующий оголяет, пока широко улыбается, кивая в сторону сидящего около себя Вона. Намекает, что бордель Гю заслужил пополнение, а сам владелец не должен пройти мимо. Пак всё узнал о происхождении Чонвона, но никому не сказал; даже ему. Вон привлекал по-особенному, поэтому было бы ложью сказать, что Чонсон не думал использовать его тело в том самом смысле, а оттого поначалу и попытался сослать в бордель, однако, поняв, что раб не из робкого десятка (пускай был и остаётся таким внешне) — решил дать ему шанс отстоять себя во дворце. Ему было плевать на Матию и её судьбу, ведь это не было личной трагедией Сона, но его восхитило и чутка разбило то, как тогда выглядело то произведение искусства. На войну он смотрел, как командующий, на разбитые творения каких-то художников и мастеров по лепке — как скульптор. Пак даже думал, что сам хотел бы слепить нечто такое же по возвращении на Эсэ. И потому позже, когда Чонвон всё-таки оказался в его дворце, постепенно сокращал расстояние — сохранял надежду на то, что удастся его вылепить, чтобы исполнить свою эгоистичную мечту. А узнавая мальчишку всё дальше и понимая, насколько он смелый, что оставлял свои тайны не раскрытыми до конца — продолжал влюбляться всё сильнее. Смелые люди всегда привлекали его внимание. Почувствовав власть, которой у него и так было не меряно, он мог даже не намёком, а прямым текстом сказать Вону о том, что всё о нём знает — шантажировать, чтобы получить то, что было от него нужно. Тогда мальчишка был в самом уязвимом состоянии, ибо потрясение после того, как покинул остров, ещё не сошло в полной мере, а о Ёнине он толком ничего не знал — только то, что могли поведать слухи. Сейчас Чонвон гораздо увереннее, пусть и отчаяннее, потому как нашёл поддержку, и, что бы полководец ему ни выдал, как-то сумеет пережить. Но в прошлом «я знаю, что ты матиец» — вполне могло бы его сломать, и Чонсон, похоже, это чувствовал, раз молчал. Не просто не стал пугать Вона своей осведомлённостью, но и делал всё, чтобы об этом не узнали другие; в момент самого большого риска сделал его своим слугой, и, встретив на поле боя переодетым оруженосцем, не стал отправлять обратно в Ёнин — забрал с собой. Узнав о его силе, Чонсон мог бы выжать из него все соки, заставив себе служить, но его благодарность за освобождение своего тела от болезней и сожалений была выше любой жадности.На фоне остальных людей Пак казался самым жестоким, тщеславным и жадным до наслаждений. Может, обнаружь он папоротник в прошлом, попросил бы у него славы, ещё больше женщин, побед на войне и бесконечного здоровья, однако. Если бы у него удалось сорвать госари теперь, когда больше не думает об измене жены и их совместном прошлом, а знает только о Чонвоне, он бы ничего не пожелал ни для себя, ни для своей страны. Только ради него Сон снова вернулся на Матэ — не мечтая о силе и о неуязвимости, и, пускай до последнего выглядел как человек, который не знал, что загадает, крутилась у него в голове одна мысль. Повернуть всё вспять. Как же много времени прошло с этого момента… Сколько же всего случилось — а он молча присутствовал рядом с Чонвоном, никак не намекая на то, что знает его происхождение? «Вот, кто был твоим настоящим и преданным другом всё это время — знал о тебе всю правду, но всё равно оставался на твоей стороне. Так ещё и постарался над тем, чтобы ты никогда не узнал о его посвящённости в твои планы» — пролетает в голове мальчишки. — Но почему вы молчали? — но Вон так и не может ответить себе: — Почему сразу же не рассекретили и не повели меня под виселецу? — А ты хотел, чтобы было так? Чонвон двусмысленно моргает чаще необходимого. — Я вас не понимаю. — Ты был слишком особенным человеком для того, чтобы закончить висящим в петле. — Почему… — он поджимает губы, опуская голову так, чтобы глаза прикрывала чёлка, и вся область около век мрачнеет от упавшей на неё тени. Однако Паку необязательно видеть самые драгоценные, как тысячи сверкающих камней, глаза, чтобы говорить с ними искренне: — Ты знал цену преданности. Неважно, мне или кому-то другому — и это меня в тебе зацепило. — Я не был вам предан. — Но ты был предан своему острову. Я узнал о тебе впервые, когда увидел разбившиеся статуи ещё там. Одна из них упала прямо мне в ноги, и тогда я не думал, что мне предстоит встреча с тем, в честь кого она была слеплена. Но ты дошёл аж сюда… Сквозь огонь, воду и пустошь. Остальные воины может и не обращали на это внимания, но Сон, как помешанный на лепке… Что ж, это всё объясняет. Вон с трудом выдыхает, только сейчас понимая, что, на фоне всех тех вещей, которые учитывал его гениальный разум, именно эта оказалась в пролёте: статуи с его лицом и правда стояли на всей протяженности побережья, в каждом приморском храме, и не заметить их было мягко говоря трудно — даже после того, как валялись разбитыми на песке, с отколотыми руками и головой. Обратить на них внимание, запомнить и позднее при взгляде на Вона почувствовать, что уже где-то видел это лицо, мог бы каждый мимо проходящий воин, а полководец — тем более. Надежда на то, что любой человек скинет это на обыкновенное чувство дежавю, ведь не мог же матиец добраться до самой столицы Ёнина на Эсэ — могла бы сохраниться, только вот Пак окончательно размывает её видимые границы. Жители Эсэ мало что знали о матийцах, но те слухи и легенды, что о них слагали, создавали некие предубеждения: мол, островитяне сильно уступают жителям материка, они менее развиты, у них нет оружия, и живут они в шатких хижинах. И хоть это позволяло другим смотреть на матийцев свысока, на деле всё было иначе. Может, им и не хватало многих удобств да военных снаряжений, что присутствовали в Ёнине, жители Матэ были больше приближены к природе и искусству, они были возвышеннее и духовнее — у них отсутствовала жажда к крови и войне. Сон был рад созданному хаосу на острове дикарей, но часть творческого создателя страдала где-то в глубине, не давая покоя, когда он впервые собственными глазами увидел, что из себя представляла Матия — хотелось попытаться повторить путь предыдущего скульптура каждой из сломленных статуй и хоть как-то воссоздать разрушенное своим народом. Вот, почему ещё прежде, чем они смогли сблизиться, командующий сделал его своей музой. Это Чонсон всё это время подговаривал Ынчэ под страхом расправы наблюдать за Яном. Он хотел разузнать о нем как можно больше, а немой раб в первый день его приезда во дворец, когда показал что-то неразборчивое на пальцах — предупреждал Вона о том, что за ним следят высокопоставленные люди.
Пока Сатха толкает приветственную речь, Вон бегает глазами, пытаясь изучить обстановку и своих будущих коллег, что имеют те же особенности, взгляд встречается со стоящим рядом юношей. Зрачками он указывает куда-то вниз, к подолу юбки, заставляя Вона опустить и свои, чтобы увидеть, как тот меняет положение пальцев, показывая что-то на языке жестов. Пытается что-то ему передать, при этом заставляя считать, мол, это — нечто важное; сам его вид об этом кричит.
Но Вон не разбирает ни слова. Опять.
Сначала чуть не отправил в дом утех, затем всё-таки взял во дворец Акрополя, долго следил за тем, в ком узнал знакомые черты. Осмелев от осознания, что тот всё равно никуда не денется, Сон уговорил мальчишку, чтобы тот ему позировал, рассмотрев в нем подходящий исходник. Увы не затем, чтобы как-то почтить память павших, а потешить своё профессиональное самолюбие. Но так было до знакомства с Воном, а затем… Всё переменилось. — …И меня, когда встретил тебя уже в Ёнине, поразило то, как ты выжил после всего. Чонсона искренне поражало то, что Чонвон, подобно дикому цветку, старательно прорастал сквозь все жестокие каменные стены — и рвался навстречу к своему солнцу. Чтобы, завладев его лучами, всё сжечь. Но почему Вон выжил на самом деле? Чонсон помнит только статуи с острова, глядя на них романтично, но не то, как рубил людей направо и налево. Если бы Пак был хотя бы немного упорнее, а удача была бы на его, а не воновой стороне — он убил бы мальчишку ещё в том горящем здании. Знает ли он об этом? Сомнительно, что он смог бы вспомнить или по крайней мере узнать в типичной анаханской форме раба, лица которого от сажи, пепла и чужой крови было толком не видно. Поэтому, на благо Чонвона, он всё-таки знает не всё. Истинные вояки далеки от искусства, и. Живым в итоге Ян остался только благодаря Нишимуре Рики, который не смотрел по сторонам достаточно широко, чтобы узнать в статуях воново лицо, и сначала спас от вражеского меча безоружного мальчишку, а не объект своего вожделения. Затем посадил на один с собой корабль и снабдил запасами еды, водой и обувью. Если бы не он, то матиец так бы и остался трупом на пятом этаже чьего-то горевшего дома. И после всего этого Чонсон может звучать столь возвышенно, продолжая восхищаться пройденным Воном тернистым путём так, как будто не он был тем, из-за кого вообще пришлось его проходить? — А затем я ещё и узнал о госари, когда ты меня исцелил. Думал, что это просто детская сказка, — молвит он с блестящими от восхищения и тихой грусти глазами, — а ты правда существуешь… Его бабушка пыталась найти что-то связанное с цветком всю свою жизнь, и его предки, земляки… А источник жизни нашёл Чонсон, который никогда не был этим одержим. — Как видите, существую, — наконец поднимает на него злобный взгляд матиец. — Значит всё это время ты охранял не только силу. Чтобы сохранить и этот секрет, подставил себя сам? — Я был вынужден. Вам не стоит смотреть на меня, как на непобедимого человека только потому, что я единственный, кому не повезло выжить, — стискивает зубы Ян. — Как и любой смертный, я могу умереть, но травмы заживают быстрее, а простые люди, как правило, мрут от них — вот, почему я доплыл. Но и это стоило мне стараний. Задержаться во дворце Ёнина, покинуть его и снова вернуться… Думаете, всё всегда шло как по маслу? — Я уверен, что нет… — Поэтому, — кивает ему мальчишка, — если вам меня хоть немного жаль — больше мне не мешайте. Лучше бы ещё во время скитаний по Асэ оставили меня как не нужный груз… — и нет, Вон не слишком жесток с собой. Просто, будь он на месте Чонсона, убил бы себя ещё на Матэ. А узнай о том, что замышляет пригревшаяся у бока змея, пусть и втерлась в доверие — сбросил бы со скалы в то же мгновение и больше никогда не спасал; следовало бы все обрезать, пока не стало поздно. Но Пак напротив — тащил его на себе вместо того, чтобы добить. Интересно, многое бы изменилось, если бы он был в курсе о чонвоновых планах? Наверняка никогда бы не смог его простить, да и не должен. Но кем надо быть, чтобы верить, что после всего Вону не захочется отомстить? — Чонвон… — но Чонсон изо всех сил пытается его понять. И, даже если не сумеет до самого конца — продолжит стараться. — Я не оставлю тебя, слышишь? Это всё, что он может сделать для Яна в конце, когда они оба зашли достаточно далеко. И пускай запечатанное в верёвках тело потряхивает, слушающий их диалог монстр медленно отступает, решив, что Чонвон всё-таки больше не подходит на роль его сосуда. Какая жалость: с первого взгляда в нём было столько амбиций, но при ближайшем рассмотрении духу стало понятно — его сердце, несмотря на гениальность головы, слишком отзывчивое, и оно-то всему мешает. Их с Чонвоном связывает чувство, завязанное на узле из крови. Сон имеет такую выдержку перед тварью не потому, что он обладает неимоверной силой. Просто Чонвон сам его ею наделяет — в собственной голове делает его и чувства к нему единственным, чего стоит бояться. Вот, находясь в его теле, тварь и не может сопротивляться взгляду полководца. Но как только переберётся в следующее тело — запросто его уберёт. Что прародитель, что потомок — Вону передались прежние гены тех слабых людей, которые бросили ради любви даже трон. Он мог бы впервые за долгое время разрыдаться, хватая тварь за руки и за ноги, если бы они были осязаемы — моля её, чтобы она не уходила, подождала и увидела собственными глазами, что он сумеет преодолеть всё, что делает его более слабым претендентом. Даже самое нежное из существующих на земле касание. Однако матиец даже не знает о присутствии создания, а потому странное ощущение облегчения пропускает мимо. Но мимо не проходят взгляды Чонсона. Добивается ли он того, чтобы Вон убил его собственными руками?
