ventosae molae

ёнинский дворец.

Чонвон попытался, а то, что чужое тело не поддалось — это уже не его ответственность. А потому с чувством выполненного долга (по крайней мере его попытки), матиец оставляет Сону одного и уходит, чтобы продолжить двигаться по ранее заданному маршруту. Мысли о листовках не дают ему покоя. Розыск? Пускай без рисунков, но одного описания было достаточно, чтобы Чонвон понял, что речь о нём, — и всё это больше похоже на неудачную шутку короля. Мальчишка всегда был достаточно осторожен, когда безвылазно жил во дворце в роли раба, и ни разу не замечал, чтобы за ним кто-то следил и уж тем более узнавал о его возвращении в Ёнин, но с каждым часом всё больше вещей выходят из-под контроля. Люди узнали о том, что кто-то поблизости наделён даром жизни и вряд ли может сам себя защитить, как-то мог Ким Сону? Полезного и одновременно беззащитного человека будет проще всего скрутить в бараний рог. Дело дрянь. На подлость по мнению Яна способен только Хан — догадаться не сложно, ибо только он обладал знаниями о секретах немого раба. Кто кроме него может быть причиной распространения тех самых слухов, а вместе с ними и опасных для сокрытия личности Вона листовок про поиск целителя? Его ищут явно не затем, чтобы погладить по голове. Другой вопрос: Хан получил всё, что хотел, чего ещё ему было надо, чтобы его рот не превратился в сито? Чонвон знал, что жадность погубит его скорее войны, но уж точно не рассчитывал на то, что этот идиот сойдёт с ума настолько, что даже не побоится потерять добытый кровью и потом пост главного дворцового врача, растрепав королю о том, что всё это время людей исцелял не он. У кого-то окончательно поплыл разум, но не у Чонвона — он чувствует нервозность впервые за долгое время; благо, что всё ещё способен соображать. Вон проходит вдоль стен, лишь чтобы пробраться во дворец и позаботиться о чужом длинном языке — запугать лекаря в очередной раз, дабы тот, если уж так осмелел, поскорее заткнулся. Матиец готов заново притвориться духом и нашептать обнаглевшему Хану пару ласковых, но дойти до личных покоев мужчины так и не успевает. К моменту повторного прихода носителя сил смерти, обитатели дворца вовсю разыскивают обладателя сил жизни. Сону, поняв, что все его попытки отстоять своё счастье провальны, тоже возвращается. — Ты сейчас серьёзно? — вопрошает король, когда главный лекарь впервые рассказывает ему секрет своего целительства. То, что казалось чудом — оказывается совсем не его заслугой. — Я знаю о том, что вы нуждаетесь в невероятной силе, ведь только она сможет победить Анахан, — молвит Хан с видом одержимого, как ему и велела настоящая тварь, — так разве сила, способная исцелять целые батальоны воинов — не огромный козырь для вашего рукава? Иногда важно не только перебить врагов, но и сохранить численность собственной армии. — И что ты пытаешься этим сказать? Их численность и так уступает асэйской, так что слова лекаря, который присутствовал на поле боя и собственными глазами видел масштабы потерь, понесённые эсэйская сторона, не лишены смысла. Поэтому Хисын и не спешит от него избавляться, как от назлойливой мухи, а внимательно слушаеть дальше. — Поймите, — целяется за драгоценное внимание правителя Хан, — я всего лишь желаю дать Вашему Величеству понять, что всё это время пытался как можно больше узнать о том, на что был способен тот раб. Я не хотел вам лгать, но так получилось, что исцеление командующего Ёнина… Его рук дело, а точнее — его дара, и я не лгу вам более. Потому что избавить от смертельной болезни без привлечения магии, обычными лекарскими знаниями — абсолютно невозможно. Ли переводит глаза куда-то в пустоту, зажав кулаки. И правда, был не прав в том, что переоценил чужие способности. Хана повысили зря, но об этом он подумает позже. — Ты знаешь, как работает его сила? — спрашивает он о главном. — Ваше Величество, мне кажется, что особенна именно его кровь. Я видел всё… — заметно нервничает лекарь, не будучи уверен, что ему поверят. — Собственными глазами! При контакте с человеческой кожей она творит чудеса. Значит, всё, что вам нужно — это получать по крупице, пока не выкачаете её всю. Хан не знает о подробностях, но уверен в том, что раб, перед тем, как засветить всё светом жизни, рубит по своей голой коже кинжалом до самой крови — в её каплях сокрытго больше необходимости, чем в обычном ритуальном действии. Вон как-то должен нанести себе увечие перед тем, как использовать силу. — Это получится, даже если он будет сопротивляться, сам не желая применять силу? — уточняет у него король. — Верно. Раб, о котором я говорю — её ходячий источник. Достаточно лишь хорошо потрясти и сделать пару глубоких надрезов. После этого диалога, который, судя по всему, произошёл накануне — во дворце и за его пределами начали расклеивать листовки; в надежде, что кто-то другой сдаст раба, узнав особенные приметы. Тварь, нашептавшая главному лекарю о последовательности дальнейших действий, какое-то время после этого довольно молчала, однако поиски названного целителя лишь полбеды, ведь Хисыну ещё нужно найти сбежавшего Ким Сону, чтобы наконец-то с ним поговорить. Он не сможет отказаться ни от одного из двух полюсов. Насколько хорошо всё сложится, если за какое-то мгновение в руках короля Ёнина окажется обе противодействующие силы — и жизнь, и смерть? Если получит в личное пользование две противоположности — подчинит себе не только Анахан, но и весь остальной мир. С самого начала, с самого зарождения привязанности к Чонвону — без вести пропавший Чонсон делал всё возможное, чтобы тот не маячил перед глазами Хисына, хотя они были близки и прежде Сон докладывал ему всё в первых рядах. Между королём и командующим было много личного, но уступить для Ли своего любовника, если бы тот узнал о его силе — не был готов никогда. Поэтому Вону повезло в том, что, как личный слуга полководца Ёнина, он так и не удостоился личному знакомству с королём; тот не знал его в лицо и по имени, хотя видел в коридорах. И если о местонахождении Чонвона Хисын не ведает точно, как и о его внешности (но эта радость продлится ровно до тех пор, пока Хан не тыкнет в него пальцем), то о том, что утонувший в отчаянии Ким Сону вернулся во дворец — тут же докладывают люди, которые видели его в коридорах, а это становится причиной следующего приказа: перекрыть все входы и выходы. Для Чонвона всё началось с похода за продуктами, продолжилось найденной листовкой, теперь же он оказался заточен во дворце, как в гигантской мышеловке. Отсюда никто не выйдет, пока уверенный в присутствии Сону Ли не доберётся до него и не убедится в том, что тот не сбежит снова, но. Почему-то, отныне равнодушно шагающий по коридорам, Ким не пытается прятаться — словно впервые сдался по-настоящему. Где-то на этаже дворца, в тот же миг, как матиец попадает внутрь, почти заснувшего за переводом медицинских книг, Хана будит скрежет когтей под столом. Он вздрагивает, открывая глаза шире, чем следует, но задавать вопросов не придётся. Из-под половиц сразу же звучит надрывное: «Сейчас» «Поймай его сейчас» И Хан срывается с места, следуя к служебной точке главного стража. Теперь не только Ким Сону, но и Ян Чонвон находятся где-то рядом. Надо же. Какая редкость собрать их вдвоём в одном месте. Вон пока ещё не знает, сколько проблем его ждёт сегодня, но здорово пролетает по времени, ведь оказывается заточенным внутри в самый неподходящий момент, потому как возвращается сюда примерно в то же время, что и опустивший руки Сону. Теперь, когда Ана нет в живых, лекарю плевать, что с ним станет, и прятаться дальше где-то в городе для него нет никакого смысла — нет больше и нужды где-то искать волшебство: только вот что обрекает на серьёзные проблемы не себя одного, он совсем не думает, когда заново переступает порог верхов. А вот по подвижкам внутри забегавшего дворцового населения Чонвону удаётся понять: что-то идёт не так. Матиец запоздало пытается отступить, покинув место, которое только казалось погрузившимся в затишье, но в итоге только бегает из стороны в сторону, как ненормальный; везде его встречает тупик из вооруженных страж, но до поры до времени ему удаётся их избегать. Они охраняют выходы?.. Покинуть это место в настоящем — нереально. Хисын, судя по всему, по-серьёзному решил взяться за муть во дворце, вернуть себе весь контроль вплоть до мельчайших лазеек — теперь не выйти ни через подвалы, ни через балконы. Дурацкое стечение обстоятельств, по чистой случайности загнавшее Вона в ловушку — всё из-за Ким Сону. А тот и сам не понял, как подсунул Вону такую подлость своим очередным исчезновением, а затем и возвратом. И ого-го, это Ли Хисын пока ещё не знает, что юнец с силой жизни, которого он ищет — тот самый слуга, которого он видел в лесу обтирающимся боками с Нишимурой. Всё резко начинает идти по наклонной и рискует закончиться невероятно быстро. Пока Чонвоон шныряет по этажам, где-то ближе к центральным пролётам в шеренгу выставляют всех немых рабов и слуг дворца, притаскивая половину из них чуть ли не за шкирку. И лекарь Хан, получивший добро от Хисына, прямо сейчас распоряжается чужими судьбами: высматривает среди толпы знакомое себе лицо. Тварь ведь сказала, что он здесь — значит рано или поздно лекарь до него доберётся. Дворец не такой уж большой, каким кажется. Для пущей убедительности, собранные внутри охранники пускают рабам кровь на глазах у остальных свидетелей, чтобы проверить, не происходит ли с ней ничего странного, когда она капает на землю. Повредить кожу ни за что приходится полусотне, но ничего не даёт желанного результата — у всех до единого самые обычные красные капли, незачем испачкавшие кафельный пол. — Здесь его нет, — повторяет ушедшим в кураж стражникам наблюдавший за происходящим лекарь, когда замирает возле последнего не проверенного немого. — Я помню, как он выглядит. Зря мы проливали всю эту кровь. — Ты уверен, — поворачивается к нему ответственный воин, — что он во дворце, а не успел сбежать? — Он точно во дворце, — качает головой Хан. — Я чувствую. Воины перебрасывают вопросительный взгляд на ответственную — Сатху, которая просто ненавидит несправедливость и насилие над беззащитными, слабыми людьми, но вынуждена наблюдать за происходящим и давать на это своё добро. Подсознательно разрываясь от противоречий, когда боль приносят её рабам. — Лекарь говорит, что они все не те, — кивает на пытающихся залатать свежие раны юношей, — сколько немых рабов и слуг не хватает в шеренге? — и спрашивает у женщины старшина. А Сатха, стоя со всё тем же не читаемым, разочарованным лицом, произносит: — Одного. Слуги. Тёмненькая девушка, стоящая в глубине собравшейся на шум толпы, наблюдает за тем, как ответственная молча уходит, больше ничему не препятствуя, издалека. Теперь, когда помогла подвести пересчёт, но не сумела остановить насилия, от неё уже ничего не требуется. Раньше Сатха боролась за права своих рабов и других подчинённых, злилась в открытую, не скрывая своих эмоций — она делала всё, что могла, чтобы не принимать правду и не оставлять всё как есть, но. Что-то в ней переменилось. Этой несправедливости она позволит происходить и дальше — сил бороться после всего у неё не осталось. — Он где-то прячется, — заверяет Хан, забыв о присутствии Сатхи, — поэтому вам лучше прочищать дворец, пока его не найдёте. Теперь ищут не только Ким Сону, но и Чонвона. А он, по-прежнему надеясь найти какую-нибудь тропу, через которую можно было бы проскользнуть на улицу, слоняется туда-сюда. Единственное, что открыто — перед глазами. Ставни… С окон вниз падать высоковато, и он не то чтобы особый любитель высоты: у кошек может и девять жизней, но Вон после всего пережитого уже проживает свою последнюю и не может так рисковать. В худшем случае он так и не сумеет обнаружить безопасной выход, отчего останется здесь, а значит его рано или поздно найдут — он устанет прятаться бесконечно и попадётся, где-то оступившись в прямом смысле слова. Черти, во дворце ни Чонсона, ни Нишимуры, которые могли бы его защитить. И что это получается, план прикидываться духом и манипулировать слабым человеком был гениальным только до поры до времени, а по итоге Ян сам же раскопал себе могилу и вбил в гроб победный гвоздь? Раз Хан стал достаточно смелым, чтобы собраться с духом и открыть на него охоту. — Найдём того мальчишку, — серьёзно заявляет воин, получив очередную наводку от лекаря. Где-то тихонечко, на ушко, тварь продолжает ему подсказывать. Ким Сону к тому времени успевают окружить лучники, опасающиеся того, что он распространит на них свою силу — держатся на расстоянии, готовые стрелять, но Ким смотрит на них равнодушно. Да, он мог бы убить каждого и пойти, куда захочет. Но куда он теперь пойдёт? Рука больше не поднимется. Воли у него теперь нет. Вот так легко Сону и велят уйти под арест, чтобы больше не рыпался. Однако на этом всё не заканчивается. По округе и дальше шуруют обходящие дворец солдаты — знают, что рано или поздно наступят прячущейся крысе на хвост. Они, удостоверившись в том, что среди пойманных рабов не досчитались ровно одного, ищут именно Вона. Что ж, для начала стоит найти место, где можно притаиться и всё обдумать — пути отступления перекрыты настолько, что мальчишка даже не доберётся до сектора темниц. Отсюда ему не добежать и до библиотеки, потому же он не сумеет попросить совета у настоящего горного духа. Но, скитающийся в коридоре, проходя мимо очередного помещения, краем глаза загнанный в угол Чонвон замечает, что дверь приоткрыта — одна из немногих запертых изнутри, она так и манит, приглашая внутрь, будто обещает, что поможет замести за собой следы. И стоит только Вону подойти ближе с целью переждать бурю там, направив раскрытую ладонь к ручке, как он замирает неподалёку, не делая больше ни шага. Зрачок сужается, попадая в промежуток между дверью и стеной, когда он видит в помещении ещё одного человека. Опустошающая запрещённую к носке во дворце колбу, скорее всего, с ядом, Сатха запрокидывает голову, не оставляя себе больше ни шанса — потому что сразу же допивает всё залпом, до дна. Минут десять назад она покинула место скопления немых рабов не потому, что дала добро на их мучения, а потому, что больше не могла с этим соглашаться. Слишком поздно Сакура поняла, что до безобразия мала для того, чтобы хотя бы на что-то повлиять. А ни один человек, ещё и прошедший огонь и воду, не желает тонуть в чувстве собственной беспомощности. Единственное, над чем она властна — собственная жизнь, и ответственная больше не желает проживать её с чувством вины за жизни других людей. Тех, кого захочет, но никогда не сможет спасти. Вону не следовало бы долго задерживаться на одном месте, но ноги будто прирастают к земле, заставляя его наблюдать за всем от начала и до конца. Подобная смесь предназначена для домашнего скота и настолько сильна в своей дозе, что перекрывает дыхательные пути почти что мгновенно — то же происходит и с ответственной, потому как спустя меньше, чем полминуты, она хватается за горло без возможности сделать вдох. И, сильно закашливаясь, падает на пол — потом воздуха сметает все бумаги, лежавшие на столе. Это происходит от горя — из-за смерти её любовницы, Юнджин. Догадаться, что она не смогла бы пережить такого, несложно. Единственного человека, который хоть как-то мог вступиться за подчинённых и рабов — больше нет, и вот так Вон становится свидетелем самоубийства, сам того не желая; и что теперь делать? Придётся снова придумывать на ходу, но, раз уж жизнь подкинула ему такую возможность, проходить мимо, ей не воспользовавшись — окажется крайне глупой затеей. Он нервно сглатывает, будто бы медлит, набираясь смелости, но в итоге делает шаг вперёд, чтобы переступить порог и оказаться в покоях женщины. Там и замирает, рассматривая покорёженную гримасу, застывшую в скорби. Теперь Вон понимает, почему Ким Сону удивителен, как человек — несмотря на свою хрупкость он оказывается куда более живучим, чем все окружающие его люди. Сердце каждого болит по похожей причины, но, в то время, как людям вроде ответственной проще отправиться на тот свет, мальчишка из деревни лисиц стоит на земле твёрдо. Но сейчас совсем не время долго задумываться о крепком духе Ким Сону. — Вон… — слышится за спиной, и мальчишка мог бы вздрогнуть от неожиданности, ведь все и каждый в этом дворце ищут его. Но он точно знает, что обладательница этого голоса не сумеет причинить ему вреда. Она в миг запирает за собой дверь, стараясь сделать то до пределов тихо, потому что в ту же секунду по коридору проходит целая группа вооруженных охранников, разыскивающих то, что находится гораздо ближе, чем они думают. Вон медленно оборачивается, видя стоящую на пороге Ынчэ; дверь она тоже, зачем-то, продолжает держать, давя на прокрученный изнутри замок. Пытается ли обезопасить их обоих на случай, если охранники что-то поймут и начнут ломиться сюда? Она смотрит с полными переживаниями глазами, и, тогда как могла бы бегать ими с покончившей с собой Сатхи на живого парня — задерживается только на Чонвоне, словно ей и так всё понятно. Вон не знает, как давно Ынчэ здесь, потому что она, всё-таки, как выходец из-под поселения Макхамы более искусна в теневых техниках, но одно ясно точно: — Уходи отсюда, пока никто не подумал, что это ты убил её… В связи с последними событиями, самоубийство Сатхи не выглядит такой уж большой неожиданностью. Без Юнджин свет ей был не мил, а ещё и жить с осознанием, что не смогла уберечь самого близкого человека, даже имея власть… Хон понимает, каково чувствовать нечто такое. Девушка прекрасно знает, что вины Вона нет ни в чём, и явно не желает возникновения недопониманий — она по себе научена, насколько обидно оказываться несправедливо обвинённой; сама почти умерла от одной ошибки и неудачного стечения обстоятельств. Но в один день отчего-то проснулась живой. — Долго ты будешь стоять на месте? — не выдерживает она его молчания, впервые срываясь на грубый тон, и, даже если вдруг хотела сохранить в тайне своё знание, в итоге выдаёт его с потрохами, точно говоря: — Или ты хочешь, чтобы люди, которые ищут тебя по всему дворцу и даже городу, добились своего? Тут-то глаза Вона наконец-то расширяются в удивлении. — Они могут выкачать из тебя всю кровь, пока ты будешь ещё жив, — продолжает девушка, находясь в крайнем смятении, — потому что именно на неё, целительную, и охотятся. Они не уверены в том, как ты выглядишь, но точно знают, что немой. Поэтому ищут среди немых слуг и рабов. Поймали уже всех, а ты остался один, так что… Я знаю, что это ты, а им бы лучше не знать. Ынчэ больше ничего не говорит, а руку прижимает к груди, сжимая в области ключиц комок ткани — дышать ей сейчас не то чтобы легко. Она точно обо всём знает, потому что всех немых рабов собрали в коридоре и тут же принялись проверять теорию Хана про кровь — делали порезы на голой коже и прикладывали их к ранам воинов, но на собравшихся ничего не сработало. А в толпе не досчитались только Вона. — А ты думал, я не поняла, что это ты спас меня? — но в ответ на её вопрос следует, как и было всегда, тишина. — Я всё осознала ещё тогда, когда проснулась и не обнаружила тебя во дворце… — со всей некогда бывшей спрятанной эмоциональностью молвит девушка. — Но знала, что вернёшься… Зачем ты сделал это? И последний вопрос не о возвращении, а о том, почему он спас нечто столь незначительное. Незначительное — она сама. Почему же её благодарность звучит, как обида? Может быть, и правда было бы гораздо лучше, умри Ынчэ в тот день, когда её до потери пульса забили палками; на всё же, в конце концов, есть своя причина, и тогда её кончина могла быть своевременной и гораздо менее болезненной, чем реальность, которой она живёт теперь, даже не зная, будет ли другой момент её смерти ещё более страшным, чем предыдущий. Девушка, наверное, мало рада тому, что ей придётся собственными глазами видеть всё то, что в теории должно было произойти уже без неё — после её гибели. Но последней так и не наступила, поэтому она вынуждена страдать и наблюдать за смертями своих друзей, верно? Возвращая должок за брата, Чонвон подарил ей лучшее, что только мог, сохранив ей жизнь, но подарок оказался так себе. Живым больно по факту жизни, мёртвым — уже плевать на смерть. По сравнению с прошлым, в котором видел её лёгкой и верящей в лучшее, сейчас Вон прекрасно понимает, сколько всего изменилось: Хон просыпается каждое утро и живёт в состоянии перманентного страха, на ромашках гадая не о том, кто в неё влюблён и за кого она выйдет замуж, а о том, кто окажется следующим в этой сумасшедшей рулетке. — Сначала брат, затем Юнджин… — чувствуя, как же сильно дрожат собственные губы, в конечном счёте девушка кусает их так сильно, что они немеют, белея и прорываясь на областях с трещинками. — Потом Сатха… Я не хочу, чтобы ты становился следующим, кого я потеряю, слышишь? Хотя бы ты должен жить. Так вот оно что. Вот и вся причина её гнева — он может стать следующим по неосторожности. Вон продолжает смотреть в упор, растерянно моргая. Удивительное дело, но в то время, как направо и налево разбрасывался словами «не достоин жизни» в сторону командиров и королей обеих стран, Вон не учёл того, что считает так же и про самого себя. Зачем же Хон доказывать ему обратное? Именно поэтому слова Ынчэ о том, что хотя бы он обязан справиться и остаться дышать — столь по-горькому ироничны. Она стоит на грани нервного срыва, считая, что насмотрелась на трагедию достаточно, тогда как, на деле, почти ничего не знает о настоящей. Вону и раньше бывало её жаль, но в этот момент становится особенно сильно. Зря девушка во всё это лезет, пытаясь помочь. Найдётся ли хоть кто-то, кто поблагодарит её за это? Как и для неё, для Вона жизнь — так себе подарок. — Прошу тебя, просто уходи. Мы не знаем, — она почти что плачет, крепко сжимая ладони в кулаки, когда видит, как долго Чонвон медлит, — что они сделают с тобой, если поймают… Во дворце решили, что в преддверии войны необходимо поймать «целителя» и извлечь его кровь, чтобы она начала исцелять сотни смертельно раненных воинов, и таким образом восстанавливать недостающий ресурс армии? Вполне себе в стиле короля Ли, и понятно, откуда ноги растут — он не бросит задуманного на полпути, а докопается и до правды, и до Вона. Раз даже Ынчэ знает, чёртов Хан испугался настолько, что решил рассказать о Чонвоне не только Хисыну, но и всему дворцу, пустив по нему слухи про целебную кровь намеренно. Думал, что так мальчишка не только не сможет скрыться от короля, но и получить помощь. На него открыта охота со всех сторон, и никто ему не поможет, не прикроет и не оправдает, так что это теперь только вопрос времени — попадётся он раньше или позднее, и сдадут его либо же схватят где-то по пути к свободе. Пожалуй, Хан не учёл одного: среди кучи людей, преследующих лишь свою выгоду, у Вона есть человек, которому он обязан жизнью — Ынчэ ни за что его не подведёт. И теперь Вон в этом убеждается. Они недолго молчат, и впервые юноша нарушает данную самому себе клятву — не показать ни перед кем правды. Но он делает это неожиданно и для самого себя: — Если ты действительно хочешь помочь мне, — впервые подавая голос перед кем-то кроме командующего, — сдай меня. — Что?.. — едва сдерживает удивление брюнетка, запоздало понимая, что Вон, оказывается, разговаривает. Но на фоне мысли о том, каким даром он обладал всё это время, девушку уже вряд ли получится удивить чем-то новым. Исцелению подвластно всё, коли оно считается магией, потому это объяснимо. Чонвон лгал всё это время, ну и что? Немота была не единственной его ложью, а с мыслью об этом служанка переборолась ещё пока сюда шла. Ынчэ чувствует себя его должницей в любом случае, потому как он исчез так быстро после её спасения, что она даже не сумела его отблагодарить. И как же так получается, что их следующая встреча происходит при таких обстоятельствах? Теперь все переживания Вона полнятся не только мыслями о том, что его план пошёл наперекосяк, но и о том, что узнавшие о его силе люди, когда доберутся до его тела — выкачают оттуда всю кровь; причём не только в переносном смысле. В попытках избежать худшего он готов пойти на всё, и, чтобы этого не случилось, решает отвлечь внимание от одного преступления другим. Но без посторонней помощи не справится. — Скажи, что я — торговец ядами, — уверенно делится планом Вон, сохраняя в голосе нотки льда, — и что это я отравил Сатху. — Что ты такое говоришь… — не верит своим ушам Хон. Вон фактически просит сдать себя вместо того, чтобы помочь спрятаться?.. — То, что отсюда не получится столь просто выйти, не значит, что ты должен… Однако Чонвон не собирается рисковать и прятаться в коридорах, в которых его найдут ещё до наступления заката; он уверен, что не стоит и пытаться — вокруг слишком много охраны. Лучше прийти к ним первым. — И не говори им имя, под которым меня знают во дворце, — перебивает её матиец, чувствуя, что время на исходе, — не хочу, чтобы меня нашли в тюрьме. — Как я должна… — Назови просто Чоном, когда будешь делать донос, — уверенно кивает Вон. — Так ты меня спасёшь, если, конечно, действительно этого хочешь. Мы могли бы отвлечь и запутать охрану. «Они найдут торговца ядами между делом, а обладателя силы продолжат искать в другом месте» — Я должен выбрать меньшее зло, пока ещё имею право выбора.

***

Чонвон несётся в сектор с ядами, чтобы успеть обставить всё наиболее правдоподобно. В травяной достаточно яркий свет и кучи бутыльков, но он держит в руках именно тот, из которой смертельную дозу успела выхлебать Сатха. Мальчишка специально разбрасывает всё на столе таким образом, чтобы выглядело, будто он долго искал нечто глубоко спрятанное меж ящиков; как обычно прячут яды. И делая вид, что чем-то занят, старается подавить дрожь на кончиках пальцев, даже когда слышит звук приближения десятка пар одинаковых тяжелых сапог — он-то знает, что Ынчэ выполнила бы свою часть плана, и этот топот может свидетельствовать лишь о том, что ждать момента своего ареста осталось всего ничего. За ним уже, скорее всего, идут стражи. Мальчишка крепко стискивает челюсти, будучи готов ко всему, когда звук приближения становится совсем громким — но не будут же выворачивать всю душу из несчастного, который всего лишь на всего убил высокопоставленную женщину? Не короля и не его приближённых, так что, даже если выбьют пару зубов, боли за гранью жизни ему принести не должны. Вон впервые чувствует себя настолько нервно, пускай всё вымерял чётко, и, как обещал себе — был готов к этому варианту с самого первого момента, как понял, что все выходы из дворца заблокированы. Он должен выстоять, чтобы довести всё до конца — чего бы это ему ни стоило. Наконец от изображения занятости его отвлекает рывок, с которым дверь не просто открывают, а буквально отбрасывают в другую сторону. И пусть морально заранее к этому подготовленный, Вон позволяет себе деланно удивиться и с лёгким вскриком застанного врасплох преступника (хотя не совершал никаких престулений из тех, в которых его вот-вот обвинят) выранивает пузырёк из рук. Тот, сделанная из хрупкого стекла, тут же разлетается на мелкие осколки с мерзким отзвуком, а вслед за ним разливается и густая отравная жидкость. В его глазах как и прежде много надежды на собственную смекалку и то, что сможет выйти из какой угодно воды сухим, но ещё больше — отчаянья. «Правосудие», каковым его знают в ёнинских стенах, не заставляет себя долго ждать. Следующим вонов слух режет уже не битое стекло, а треск костей, над которыми сцепляются тугие металлические наручники. Вон делает резкий выдох, стараясь не издавать лишних звуков, когда его хватают, а молча всё принимать, словно он действительно провинился и попался на горячем, а надежду на то, что послушного пленника помилуют — сохранил живой. — Нашёлся. Всё правильно? — грубо зажав преступника, спрашивает воин у пришедшей вместе с остальной охраной Ынчэ, замершей на пороге, как у главной свидетельницы, того ли они схватили, кого она видела в покоях Сатхи. Вот они с Воном и встречаются ещё раз, всего лишь через пару минут после последнего диалога и данного в его течении обещания. Её глаза всё ещё красные, как после долгого плача, но она не трясётся, не вздрагивает от порывов продолжить истерику при виде того, как хватают слугу, и в целом выглядит спокойно. Наверное, так только потому, что за время дороги к охранникам она выплакала первый наплыв непринятия реальности — Вона придётся подставить ей, а не кому-то ещё. — Это он? Секунду назад девушка, сломя голову, по-честному выполнила свою часть плана: добежала до казармы, чтобы, дав волю эмоциями там, в красках рассказать солдатам весь ужас увиденного убийства Сатхи. Они ей поверили, тогда как плакала девушка вовсе не по ответственной и не от испуга, а по Вону, для которого арест был бы лучшей судьбой из всех, которые были ему доступны. «Он отравил Сатху, обманом заставил выпить этот напиток — я слышала их разговор, и он говорил, что это средство поможет справиться с бессонницей, которой она сильно страдала в последнее время, но, на самом деле, там была отрава для крыс. Она умерла мгновенно. Он сбежал с места преступления и теперь, скорее всего, прячется там, где изготавливал всю эту гадость» По пути в травяную, к которой направила охранников, Ынчэ до последнего надеялась, молясь, что Вон передумает и, поняв, чему может себя подвергнуть — сбежал из травяной быстрее, чем туда добрались бы стражи. Они пришли, а его бы там уже не было, и Ынчэ в собственных представлениях видела, как выдыхает с облегчением. Однако, всё-таки завидев его на обещанном месте, которое они вдвоём обговорили заранее — испустила лишь дрожащий вздох. Мальчишка был серьёзен в своих намерениях. И теперь девушка, встречаясь глазами с Чонвоном, запоздало кивает, стараясь сохранить повторный наплыв слёз в границах глазниц. — Да. Его зовут… — поджимает губы Хон, преодолевая все свои принципы и желание уберечь того, кто фактически заменил ей брата. — Чон. Она говорит с охранником, но отвечает как будто Вону, одним взглядом заверяя: «не волнуйся, я сделаю всё так, как ты просил. Ты можешь рассчитывать на меня». И всё идёт, как было задумано, как вдруг: — Эй! Там же на цокальном сейчас ищут какого-то немого ни то раба, — хмурится один из воинов, вовремя вспоминая, что происходит не так далеко от них, — ни то слугу. Не он ли часом… Вон вовремя соображает, подавая голос быстрее, чем то успевает сделать второй солдат: — Я никого не убивал! — он не пытается звучать убедительно. Главное уже то, что вообще звучит. Среди говорящих рабов того самого, к счастью, не ищут. — Этот гадёныш ещё и смеет лгать! — сразу же забывает о допуске про немого раба воин, услышав голос бессовестного убийцы. — Все торговцы ядами на одно лицо, вы только посмотрите. Это точно ты её убил! — Да! Это он отравил Сатху! — гнусаво вскрикивает один из охранников. — Под стражу его, — заключает главный. — Прямо сейчас. Вон выдыхает с облегчением совсем некстати, потому что ситуация не располагает к счастью и покою, но главное уже то, что мужчины поверили в эту подставу, и не поведут его к центру дворца, чтобы показывать главному лекарю, как претендента на пускание крови. Наручники отвратительно натирают запястья и даже на расстоянии Вон чувствует этот противный запах металла, но. Могло же быть и хуже, правда? Яды. Этим занимаются многие, но главное, что не попадаются — ничего необычного в приговоре за них не будет. За это не рубят голову. Наконец мальчишку хватают и остальные мужчины в обмундировании, крепко связывая не только его руки, а ещё и туловище, чтоб не рыпался. Но, к счастью, не валят на пол — он особо и не сопротивляется. Судя по тому, что видит Ынчэ, Вон, привыкший быть в чьей угодно роли, кроме роли самого себя — отлично справляется с подставной маской преступника: каждая его реакция, каждый взгляд и вздох выглядят подходящими для того, кого поймали за запрещённым делом. Пускай неподдельный страх на его лице прорывается не от хорошей актёрской игры, а от одной мысли о неизвестности будущего — здесь даже не надо делать вид, что-то изображая. Вону может быть страшно, а кому бы не было на его месте? Но, в отличие от других, обычных людей, он сохранит разум холодным до конца, игнорируя весь тремор и нервозность — пусть руки мёрзнут и немеют, сколько хотят. Они не должны узнать его по прежнему имени — Вон — когда он окажется за решёткой, иначе смысла в том, чтобы спрятаться там, не окажется. Пусть же исчезнет из дворца, далеко от него не отходя, так, будто не осталось никаких отпечатков плетёной обуви. Ещё и в такое время… Мало ли, сколько заключённых по делу и без держат в местных тюрьмах? Вон окажется лишь одним из них, и, толком не зная, что и где искать, Ли Хисын потеряет след. Ынчэ сама им обо всём рассказала: как и отчего погибла Сатха. Преступник найден, и допрашивать его после того, насколько всё очевидно, не станут. Вот всё происходит быстро — достаточно тихо, окончательно ставя галочку на моменте, когда один из охранников произносит «арестован за использование запрещенных на территории дворца ядов». Может быть, она была не права в момент, когда начала воспринимать его новой частью своей разрушенной семьи. Может, Хон не умеет разбираться в людях и в этот раз ей тоже не повезло, раз зацепилась за руку Чонвона, как за крыло ангела, но, сколько бы нового бы о нём ни узнала и сколько бы раз ни поняла, что всё это время он был ей незнакомцем, а не заменой погибшего брата — она никогда не перестанет думать о нём, как о ком-то с добрым сердцем. Для неё Вон всегда останется… Хорошим человеком с судьбой такой же печальной, как собственная. В конце концов, всем им суждено пасть на этой земле. Девушка держится до победного, но всё-таки роняет слёзы, пока он проходит мимо. Момент, когда их плечи в последний раз зацепляются, она запомнит надолго. Вон смотрит перед собой нечитаемо, делая вид, будто девушки нет не только в его поле зрения, но и вообще в этой комнате — не пытается прощаться и не бросает взгляд с посылом «ещё увидимся», потому что… Кто его знает, как сложится завтра? Волей не волей, Чонвон слышит, как она всхлипывает, пускай секунды, в которые происходит пересечение, быстро подходят к завершению. Но всё в порядке, и нет никакого смысла плакать — сделка выполнена. Чтобы не жалеть оставшуюся одну в этих стенах, что становятся страшнее день ото дня, Ынчэ, Чонвон лишний раз напоминает себе, что и в этот раз он просто использовал чужую доброту; даже в этот раз, когда и без уговоров Хон была готова сделать всё, чтобы его спасти. Жаль, что она останется стоять здесь одна, и, может, винить себя. В смерти брата, в гибели Ёнина, в аду, творящемся во дворце. Тогда как виноват только Чонвон.

***

современность.

Ян бежит вверх по ступенькам, практически спотыкаясь — мышцы напряжены даже сильнее, чем на тренировках перед новогодними выступлениями. Но Вону плевать, даже если он несколько раз рухнет, расшибив себе обе коленки, потому как он направляется в комнату прораба и намерен туда успеть несмотря ни на что. Чонвон всё ещё очень хочет к себе в Сеул, но. Чем паковать чемоданы — пусть лучше поговорит с ним. Домой он всегда успеет. И плевать, какое мнение на этот счёт имеет сам надзиратель Пак, мечтавший избавиться от айдола на раскопках, потому что… Потому что Вону нужнее! Когда он уедет обратно в столицу, то сто из ста процентов продолжит там свою айдольскую жизнь как ни в чём ни бывало, ведь его любовь к профессии и большому городу неподдельная и менять её на андонские поля он не собирается. Да и, согласно обратной связи с Юки — Ян уже сделал достаточно и фанаты его простили, и ждут обратно домой. Ещё бы не простили, он так страдал… Но речь не об этом. Как Чонвон может перелистнуть столь огромную главу в своей жизни, как заточение в селе, оставив её не вычитанной должным образом и в подробностях? Особенно, когда она закончилась столь непонятно и размыто? Пускай это были всего пара месяцев, мистики произошло достаточно, и Вон не готов позволить тридцатилетнему мужику умереть с мучающей Чонвона тайной и даже не поделиться с ним впечатлениями. Он не имеет права говорить, что это не его айдольское дело — они участвовали в этом оба! Вон не имеет права упустить шанс всё рассудить, потому что когда снова займёт всю свою душу, голову и сердце сценой, уже никогда не сможет достучаться до прораба, даже если будет думать о нём, пока разучивает баллады к новому альбому. Никаких знаков вопроса на секрете местного поля со скелетами! И самому Чонсону тоже потом не стоит умирать от икоты. К сожалению, в его комнате, которую Ян открывает нараспашку, даже не постучав, нет ни души — да она толком и не заперта, словно кто-то бежал курить, не думая, что оставляет отличную почву для воровства; заходите гости дорогие! Правда и воровать здесь нечего, раз нет Чонсона, потому что Чонвон бы своровал его. Посреди дня, в обеденный перерыв, Пака нет и в столовой, а Вон носится из стороны в сторону в его поисках так, будто устроил себе марафон. Калории сожжены ещё не будучи наедены, а результата эти забеги так и не приносят. Пронюхав всю территорию затхлого общежития, в конце концов Вон выпирается в своё (и, похоже, не только его) любимое место — поле, снова. Нигде над высокой травой не видно ни одной торчащей макушки, так что очередное возможное место для обитания помешанного на археологии человека — эта та самая заброшенная мельница, в которой когда-то плакал Ким Сону. Все же археологи на одно лицо, верно? Их Вон теперь будет как орешки щёлкать, способный угадать наперёд, где они захотят спрятаться от всего мира. А Чонсон пусть прячется от кого хочет — от Яна всё равно не получится. Чонвон снова бежит к мельнице через поле, наплевав на то, что он в своих любимых светло-голубых джинсах с двумя белыми шнурками, а листья высокой травы и те, что гот кукурузы, неприятно режут по щекам, когда он пролетает мимо них на такой скорости. Повторяет в своей голове одно и то же. «Если не сейчас, то никогда, а наше пересечение в будущем станет просто невозможным», — и, с мыслью об этом Вон несётся ещё быстрее, заставляя отросшую чёлку развеваться, как у выглянувшей в окно едущей машины собаки. Бежит упорно, да так, что в конечном счёте спотыкается, со всей силы ударяясь коленями об землю. Чонвон хрупкий парнишка, умеющий группироваться, но это падение напоминает крах чего-то крупного и тяжеловесного, с мотором, потому как это падение получается максимально громким и неудачным. Казалось бы, должен сразу остановиться, но он продолжает катиться по земле с успехом перекати поле, которое пинает ветер. Голова идёт кругом вместе со всем остальным миром, но все эти карусели и вертолёты не проходят ей даром: за время своего марафона катящимся по земле Вон успевает наесться и надышаться пыли с местной травой, а она влияет на него странно ещё с самого первого приезда. Кукуруза, напоминающая наркотик, и мискантус, вызывающий приходы, с удовольствием объединяют свои силы. Ни то это так происходит от удара головой, ни то от них он видит всё перед своими глазами так, как будто пережил на собственном опыте. Тогда как должен наблюдать лишь все оттенки осенней травы, Вон наблюдает… Тысячи воинов, сцепляющихся друг с другом в борьбе на смерть, крики мирных жителей, к которым пробираются прямо в дома, блеск решёток, скорее всего, в тюрьме — и лицо, кажущееся как никогда родным за их переплетениями. Оно больше не размыто. Оно — видимо, оно ясное и чёткое, и Чонвон, даже когда докатывается до конца полосы с пожжённой травой (его останавливает новый ряд высокого камыша), не может прекратить созерцать эти картинки в своём подсознании. Как его, пока умирают сотни, целого и невредимого физически, крепко прижимает к себе кто-то второй, пока они сидят на ледяном кафельном полу. Некогда мутнеющие зрачки показывают ему более острый прицел, позволяя видеть горящий факел в помещении как никогда чётко, вместе с ним — чьё-то определённо мёртвое тело. Скулы обжигают слёзы, лицо корёжит, растягивая впалые щёки, кривая улыбка, вызванная совсем не счастьем. А затем ночь резко меняется на день, словно факел погас, но кто-то включил все лампочки древнего мира — и стянутая чем-то шея ломается от резкого рывка при падении, когда мир уходит из-под ног. Всё смешивается в одну кучу, а задолго до этого он видит не только слёзы, но и объятья, и поцелуи. И ничто из этого не наполнено равнодушием. Он видит прощание и приветствие, видит, как не существуют могилы, на которую должны укладывать цветы, как пересекается то, что не должно было никогда, и как всё не кажется, а является поломанным от начала и до конца, потому что вместо «не уходите» кто-то с его внешностью шепчет совершенно безумное: «Не спасайте меня» — язык непонятный, но почему-то разобрать значение именно этих слов Вон в силах. Потому что он переводит не язык, а чувство, которое плещется в его груди так, словно океан всех этих событий… Он о его, личном. И по глубине там марианская впадина, тогда как наружу не являют и капли в стакане. Чонвон, глядя на всё это, испытывает то, чего не знал в своей жизни никогда. Все не доступные ему в силу характера эмоции в миг оказываются разблокированы, словно их ему подкидывает кто-то другой, стоящий на теневой стороне. Контекст по-прежнему непонятен, как и всё то, что там случилось, но этого достаточно, чтобы дойти до грани. Как одному человеку может хватить жизни, чтобы столько всего пережить?.. Вертолёты перед глазами современника только усиливаются, заставляя картинки начать крутиться с ещё более бешеной скоростью. Раньше Чонвон видел ту злосчастную статую плачущей Венеры только на фото, но в его приходах она появляется стоящей в своей естественной среде, словно прямо перед ним, словно и правда про него. Кто-то крутил свою жизнь вокруг этих черт. В центре дворцового коридора — чистая и, почему-то, лишённая окислений ресниц, из-за которых спустя столько тысячелетий её лицо стало выглядеть заплаканным. Найти единственный холм на всём пустыре и скатиться с него, закрутившись в юлу — это надо иметь особый талант, с чем Вон справился. Разбитые колени пропитывают кровью его любимые джинсы, — вот же блядство. Но если бы это только было его худшей проблемой… Голова продолжает дико кружиться даже после остановки, а Вон, шипя и матерясь себе под нос, подставляет себе обе поцарапанные за время практически свободного падения ладони, пытаясь подняться, но, снова падая от бессилия, чувствует, как щиплет в носу. Как будто его кто-то ударил кулаком (а для айдола нет ничего важнее лица), да так сильно, что выбил из глаз все слёзы. Но Вону не грустно и поводов плакать нет, так почему? В поле никого, кроме солёной стоячей жидкости, в которую он грохнулся прямо носом, и камышей, а потому и обратиться ему кроме них не к кому. Но Вону грустно совсем не от разбитых коленей и залитых кровью любимых джинсов, которые солдаутнули его фанатки, а потому новые такие больше не купишь. Чувство собственной беспомощности перед вселенскими загадками пожирает, потому что, продолжая молчать, зачем-то это поле показывает ему слишком много подробностей. — Если я… — сильно жмурится Ян, смиряясь с тем, что придётся посидеть на месте, в грязной земле, и оттого же крепко сжимает её меж своих впивающихся в грунт пальцев. — Если я действительно здесь когда-то был… Я хочу знать, что со мной случилось. Но андонские земли делают это не просто так. Чем больше Вон провоцирует что-то глубоко спящее, тем больше они ему показывают — о нём же. Почему именно плачущая Венера «Веон», почему статуя с его внешностью, почему «командующий Ёнина», почему тюрьма и пожары, почему он и археолог Пак в одной могиле? Чонвон ведь так много этим интересовался. Почему телом к телу? Почему душа в душу? Почему, чёрт подери, некто с его лицом равнодушно шептал «уходите», когда надо было, срывая голос, кричать «останьтесь»? — Расскажи мне всё, чёртово поле! — изо всех сил орёт мальчишка земле. С пустого поля аж разлетаются притаившиеся на мёртвых посевах вороны.

***

древность.

Наконец Чонвона уводят из травяной, грубо заставляя перелететь через высокий порог. Периодически он почти не чувствует, как ноги касаются пола: те просто тащатся над ним, хотя это даже к лучшему — в прочном хвате солдат не так уж легко расслабиться, но он переводит дыхание, отпуская основной ком напряжения погаснуть где-то на дне горла. Только что Вона миновала судьба куда хуже. В странах вроде Ёнина с мелкими преступниками, нарушающими правила, долго не церемонятся, и, как знает Чонвон, не устраивают даже слушания; особенно в такие времена, когда дворец не склонен ни с кем церемониться — его просто посадят молча. Однако, поскольку последнее время и так слишком много казней, а темницы забиты до отвала, Чонвон не будет вызывать особой реакции или как-то выделяться на общем фоне. «Покушение, закончившееся успехом преступника», «обычный раб мстил ответственной», «отравил Сатху», «хранил яды» — всё всем понятно, а из-за пункта с убийством очередь до него может и дойдёт, но не скоро. На сей раз его проведут в новое место для ночлега, пока мальчишка на всякий случай специально спрячет своё лицо за локонами отросшей чёлки, а проходящие мимо слуги лишь подумают «очередной за неделю». Решение подкинуть себе яда, раз Хан окончательно сошёл с ума и начал орать направо и налево — вынужденное. Поэтому Ян, боясь, что его главный секрет помимо отсутствия немоты раскроют, решает подставить себя и упечь за решетку, отвлекая от целебности крови. Пока Хисын ищет обладателя силы, матиец сможет скрыться от угрозы в тюрьме — там-то целителя искать не станут. Никто не обращает внимание на присутствие человека, которого уже схватили, пусть и за что-то другое. Слуги бегают из стороны в сторону, пытаясь успеть выполнить резко увеличившееся количество поручений, к тому же они, будучи озадачены смертью Сатхи — полностью выбиты из колеи. Вон не провожает каждый минующий его силуэт взволнованных юношей и девушек взглядом, потому как глядит в пол до конца. И мог бы глядеть только на плитку весь тот путь, что ждал его до темницы, чтобы не запоминать дорогу назад, но. Пока стражи шагают по коридору с ним в руках, они проходят мимо статуи, которая заставляет зацепиться за себя взглядом. Потому как донельзя сильно напоминает Вону его самого, и, словно это чувствует, юноша, прощающийся с относительной свободой последний раз перед тем, как оказаться за решёткой, не может уговорить себя не повернуть на неё голову. Сердце колет так, словно оно по-прежнему может чувствовать что-то кроме злобы. Незаконченная, сделанная лишь до края груди…

«Вон»

«Командующий Ёнина»

Слепленная его собственными руками статуя с лицом Чонвона — подписанная почерком Чонсона. Проделано столько работы и учтены такие мелкие детали, что даже на расстоянии Вон может разглядеть эти потрясающие ресницы из олова, похожие на его собственные. Статуя и правда получилась точь-в-точь, как тот, по чьему образу её лепили — со светлым ликом и чистыми чертами, а камень под руками Сона словно ожил. Чистый талант, а впридачу к нему — особое отношение к музе, вдохновившей на лепку. Она была изготовлена с чувствами, и всем своим видом напоминала признание более сильно, чем само предложение с кольцом, которого между командующим и его любовником никогда не происходило. Статуя, которую увидят все, раз останется крепким камнем и спустя много лет, после смерти всех действующих лиц — более особенное, личное. Вон знает и помнит, потому что в его время такие статуи стояли вдоль побережья Матэ, возведённые в честь жреца и его храма. Это чувство не посещало мальчишку так долго… Смотреть на нечто напоминающее о доме спустя столько времени так странно и волнующе тепло. Но тогда их, ныне разрушенные, возводили святому и неприкасаемому. А разве можно сделать для жалкого врага нечто такое?.. — Командующий Пак.. — тут же пролетает в воновой голове, напоминая о часах позирования перед полководцем и его творящими искусство из камня и глины руками. Оттого Вон шевелит губами, не проранивая ни звука, но мысленно произнося ещё и его имя. — Чонсон… Как там говорили? В Ёнине они слишком важны? — Пак Чонсон… И для любого человека главное, чтобы его имя помнили и продолжали произносить как можно чаще, но при этом командующий Ёнина, мечтающий оставить за собой нестираемый след — после исчезновения во дворце оставил только статую мальчишки, в которого был влюблён. Не подписав её собственным именем, но оставив там воново. Он ведь не был таким человеком раньше. Пак тоже сошёл с ума, раз наступил на горло своей гордости? Вон не будет жить долго и счастливо, а потому имя полководца не преодолеет ещё один век на его устах, но то, что может пообещать — сейчас. Сейчас, которое потратит за тем, чтобы о нём помнить. «Это последняя работа командующего перед тем, как он исчез, поэтому мы решили поставить её перед его покоями в надежде, что она послужит удачей и поможет ему вернуться домой» Матиец нервно сглатывает, представляя, как всё-таки она могла здесь оказаться. Но теперь парню придётся сосредоточиться только на самом себе — раз командующего Эсэ больше здесь нет, то и помогать мальчишке некому. Сидеть за решёткой за то, чего не делал, конечно, не очень приятно, но это единственное спасение. И если Вона спишут со счетов, как обычного преступника, а не то, что старательно ищет король, он сможет выиграть время до возвращения не Чонсона, а Рики — осталось потянуть до момента, когда может стать слишком поздно, но. Чонвон верит, что тот не подведёт и вернётся вовремя. Сидеть здесь долго он точно не останется. Сам-то мечтает застать всё то, что случится потом, а потому никуда не денется и доживёт до знаменательного момента.