ventosae molae

— И снова я здесь… Там, откуда начал, — проваливаются звуки, покидая грани шёпота, пока Сону смотрит на неизвестное ему строение. Не броское и не примечательное, маленькое, но так, наверное, даже лучше; получится не ловить лишних пытливых взглядов и, спрятавшись в тех коридорах, остаться никем не замеченным. Командующий же всё-таки привёз его в Инанн, чтобы избавиться от главной проблемы. Сону крутит головой, пытаясь свыкнуться с мыслью, что когда-то привычное начинает казаться самую малость чужим — его вновь окружает куча растительности, которая может в любой момент завять; вот и подбирает свои руки, натягивая рукава до самых кончиков пальцев, чтобы ни дай Бог ни к чему случаем не прикоснуться. Забавно, но быть чужим на территории Анахана казалось чем-то самим собой разумеющимся, но по возвращению домой Ким ощущает себя чужаком, будучи на родных территориях. Вроде бы одно и то же, но какая разница… Соль уже давно не сталкивался с этим ощущением, а потому диссонанс достаточно ударяет в голову — и так он прожил столько лет? Но не всё здесь прежнее. В ответ на мальчишку, пускай как и всегда молчаливо, смотрит совсем не тот лес, который он видел, когда покидал Ёнин в последний раз. Что именно здесь столь разительно изменилось? Цвета. Разумеется, бабье лето не так давно закончилось, а лекарь уже не в асэйских песках. Сону так давно не был на вечно цветущем Эсэ, что даже забыл о том, как внешность леса должна перемениться в соответствии с перелистнувшимся календарём — в пустыне все сезоны одинаковые, а потому течение времени не так заметно; днём нет прохладного ветра, нет пушистых деревьев, по которым можно судить. В Ёнине же и Инанне к настоящему видно, как медленно листья начинают покрываться желтизной да медью, а позвонок расходиться подрагиванием от прохлады. Мерзнут пальцы, ноги и нос — ещё немного в том же духе, и до зимы останется всего ничего. Покрутившись, как юла, парень наконец останавливает свой взгляд на неброской из-за своих размеров вывеске, чтобы свериться и понять, пришёл ли правильно; не по карте, а по памяти о размытом описании местного жителя. «Добро пожаловать» — виднеется написанным на древне-ёнинском, в виде иероглифов, что подтверждает: Сону по адресу. Надпись выведена белой краской на бордовой ткани, вывешенной, как ориентир для проходящих мимо путешественников, хотя вряд ли много кто обращает на неё внимание; местные часто стучатся в стоящие на границах дома, чтобы их впустили и позволили переночевать. «Гэкса» на окраине Инанна — место, служащее перевалом для путников, чужестранцев и простых рабочих, находящихся вдалеке от дома, а таким обычно все равно, где ночевать; не под открытым небом и уже славно. Проще говоря, непопулярная гостиница. Пришлось здорово постараться, чтобы найти себе приют на верхних этажах — да, пускай домишка не забит, сама дорога сюда была непростой: у Сону было достаточно шансов засветиться перед глазами кого-то, кто может знать его в лицо (по тем же портретам, которыми Хисын мог делиться со стражниками, если вдруг считал, что Сону сбежал, а не был похищен — Ким на может залезть ему в голову и понять, о чем думает уже король). Сюда въезжал вместе с Аном, и стоило никак не выдавать личности, однако чистый ёнинский из уст возвратившегося на привычные территории лекаря помог не вызвать подозрений как минимум у полуслепой владелицы гэксы. И нет, у женщины не было белых туманностей на месте зрачков или вовсе плотно сомкнутых век — о том, что она «слепая» Сону подумал сгоряча, потому что бабуля была, мягко говоря, себе не уме; слышала вполуха, да и видела не лучше. Здесь стены, снаружи заросшие диким плющом, и, поскольку строение стоит на краю поселения, всё, что есть за ним — лес. Вокруг да около пару садов, остальное же ветки и палки; именно с этой стороны до каньона приличное расстояние, ибо гэкса в другой от воде стороне — даже не слышно звуков течения и падающего водопада на изгибе реки. Сону запомнил это расстояние, ведь не так давно они с Аном дошли аж туда, где встретили священника — его-то полководец явно был рад видеть, как будто дождался встречи с кровным родственником. Ким не берется судить о том, какие у них отношения — не желает даже думать об этом, но уже на этом этапе знает, что Ана рассказывал о нём и том, как переживает из-за того, что некий Шим был (и остаётся) пленником в ёнинском дворце. Ныне же мальчишка, откинув лишние мысли, которые не приведут ни к чему хорошему — останавливается перед входом, дорога к которому заметена пылью и закрыта густой растительностью: гости здесь явно бывают не часто, а если переступают порог, то оставляют всякую привередливость снаружи. Никаких богатых, зажиточных граждан в ближайшем радиусе не сыщешь, маленький город с плотно застроенными хижинами остался позади, а потому и шаткая гостиница предлагает всё, что может; всё равно получается скупо. Скорее всего, перекати поле катается по здешним пустотам только потому, что сейчас утро, а к вечеру народа уже подтянется — работники, не успевшие разъехаться по домам на общих телегах, или же засидевшиеся в местных кабаках пьяницы. Все они напомнят о своём присутствии с восходом луны. Сону, тем не менее, грех на что либо жаловаться: не его дело, какие у него будут соседи, лишь бы не лезли. Он продолжает держать в руках маток с тканями, что не так давно закрывали его от пустынных песков, и пытается прикинуть, в какую комнату его поселят — куда будут выходить её окна? Если что-то случится, получится ли уйти отсюда незамеченным? — Госпожа! — доносится немного уставший от возраста голос с хрипотцой, и, пускай вокруг нет людей, а рядом с собой Ким не видит никаких девушек, на поворот его головы подоспевшая из-за угла бабуля, владелица гэксы, приветливо улыбается. Ей наверняка больше восьмидесяти календарей, однако радуется она как малое дитя. Но что это ещё за «госпожа»?.. Это была такая шутка? Разница в юморе поколений, или… Сону же ослышался, да? Он, ещё пару раз покрутивший головой, пока неловко топает перед порогом, прижимает маток с тканями командующего поближе к своей груди и, провалив последнюю попытку найти хотя бы одну женскую особу перед практически полностью пустой гэксой, оборачивается обратно к старушке: — Вы здесь будете одна? — осматривает она юношу, из-за плохого зрения явно едва разбирая его черты; а потому с лёгкостью путает в виду невысокого роста и хрупкого силуэта, скрытого за широкой одеждой, с девчонкой. Но Сону, почему-то, не стремится отрицать: так будет даже лучше — если старушка, запомнив его, как девицу, не сумеет дать никому наводок, даже если кто-то возьмётся искать лекаря в этом месте. Вполне себе выгодный для парня поворот событий. — А как же ваша милая душа? — Моя… Милая душа? — и на внезапный вопрос, суть которого схватывает не сразу, Сону запоздало вздрагивает — понимая, что она говорит о «возлюблённом». Что-то внутри отзывается со знакомым трепетом при одном представлении знакомого образа, единственного, который подойдет по описанию, и Ким пытается смахнуть это наваждение, чтобы не выпадать из реальности. Может, такие странные реакции у него потому, что давно уже не слышал инаннского диалекта, да и этого конкретного выражения тоже, но грех забывать хорошо известное. Надо же, не только перепутала с девушкой, но ещё и вопросила, где сопровождение. Наверное, всё потому, что Сону выглядит молодо — но что на это всё отвечать теперь? Придумывать легенду на пустом месте, раз правду точно говорить не намерен? Следовало Киму всё-таки гнуть свою линию до конца и сразу исправить женщину, чтобы не приходилось находиться в столь неловкой ситуации, потому как теперь говорить «вообще-то я парень» — поздно. Сону продолжает стоять как вкопанный, часто моргая, а бабуля: — Да, — только кивает в ответ на его уточнение, — я про твоего возлюбленного, — и тут же добавляет: — Разве девицам положено оставаться в таких местах в одиночку, да и путешествовать одной? Волосы у тебя короткие, — протягивает она скукоженную от возраста, как вяленое яблоко, чуть трясущуюся руку, — но какая ты красивая. — Во мне нет ничего особенного, — крутит головой мальчишка, пытаясь отшутиться и как можно скорее обогнуть волну непонятного гостеприимства; бабушка искренне рада нечастым гостям, особенно с учетом того, что молодых людей в этих стенах почти не останавливается, тут одни только пьяницы, рабочие мужики, рабы и старики. — Поэтому не стоит… — Всё, что молодо, красиво, — стоит на своем полуслепая бабуля. — Разве это не повод наслаждаться жизнью? И правда… Но дозволено ли смерти наслаждаться жизнью? До сих пор Ким находил уйму причин и подкреплений ответу «нет». — Тебе, как юной девушке, стоит обзавестись большим количеством уверенности, и тогда… Происходит странная игра слов, которую Ким едва ли способен переварить, и всё, что Сону успевает сделает правильно — запоздало отшатнуться, чтобы старушка, подошедшая к нему излишек близко, случайно к нему не коснулась. Он спешит произнести: — Всё в порядке. Мой любимый придёт немного позднее. — Поняла, — соглашается женщина, заметно успокоившись положительному ответу (не гоже девушкам путешествовать одним) и едва двигаясь в попытке повернуться, — оставлю ключи под ковриком, тебе вон, — протягивая палец, — на тот этаж. Дверь, кстати, можно запереть изнутри, не забудь, — и переходит на шепот: — Здесь стоит быть поосторожнее, население бывает разным. Если понадоблюсь, буду в соседнем саду. Но ночью мне не стучите! Что ж, в сад Сону и так не собирался соваться; ещё не хватало портить чужое имущество. Он согласно кивает ей, прежде чем пройти внутрь с надеждой откопать под каким-нибудь из ковров нужный себе ключ — дверь за сбросившим капюшон силуэтом в черных одеждах так и скрипит, не закрываясь до конца. Лекарь вернулся на Эсэ, но пока ещё не в ёнинский дворец. Там его, должно быть, без устали ждёт Ли Хисын, но беда в кимовой ситуации созвучна с благом: его ждёт Ли Хисын. А как бы он отреагировал на не менее внезапное, чем пропажу — возвращение Сону, сам мальчишка понятия не имеет, и пока что не готов на себе испытывать. Вот, получив первую возможность заступить за порог своего предыдущего «дома», лекарь и не спешит ею пользоваться. Повременить, и только потом, когда мысли устаканятся, прийти к королю с подготовленной речью — кажется лучшим решением, время на принятие которого требует уединения. Если бы перед своей пропажей Сону мог бы по крайней мере предупредить короля — возвращаться к нему не было бы так… Напряженно. Однако от Кима за всё это время не было ни весточки, ни попытки намекнуть на то, что его, вообще-то, похитили. Почему-то лекарь уверен, что будет выглядеть перед Ли неубедительно, даже говоря правду; полной её точно не расскажешь. Раз из каждой части рассказа по кусочкам придётся вырезать командующего Анахана… Сону нужно подумать, как грамотно всё преподнести, чтобы его жизнь во дворце не стала совсем несносной. Так и было решено остаться в Гэксе, чтобы пару ночей переспать с идеей о своем возвращении. Признать, Сону отчего-то тревожно, пускай сам он уверен, что Ёнин ему не враг, и всю его обыскались с лучшими пожеланиями. Да, пытался изначально сам сбежать куда-то по глупости, но сейчас все обиды рассеялись, и Ким как будто даже не помнит, что именно заставило его собирать вещи в узелок. Плохая память у него проявляется не в самых удачных местах, но что Ли может ему такого сделать? Максимум скажет, мол: ну ты и дурачок, где столько времени шлялся пропадал? Или, может, помучает холодным молчанием — но таким Сону, привыкшего к спокойному нраву Хисына, не напугать. Погрубее или понежнее, но суть будет одна, а в конце, сколько бы времени ни заняли его обиды, король всё равно простит своего лекаря. Разве он хоть когда-то делал иначе? Но Сону беспокоит другое. Не только возвращение куда-то, а расставание с тем, к чему успел прикипеть — уход. Мысль о том, что, практически познав счастье, стал от него ещё дальше, чем был прежде. Но выбор между «никогда не иметь» и «иметь, но потерять» никогда не был чем-то лёгким, а в случае Кима: у него и вовсе не было права выбирать. Курсор повернулся сам — и остановился там, где ему вздумалось.Время, проведенное в Анахане, показалось сказочным сном — значит, пусть там и останется. Сону медленно поднимается по ветхой лестнице, стремясь дойти до самого высокого здесь, третьего этажа. Каждая ступенька надрывно скрипит под его обувью, и мальчишка отсчитывает секунды до тех пор, пока не дойдёт до поворота в коридоры; молясь, что нога не образует дыру и никуда не провалится по пути. Стены здесь повсеместно темные, кругом бордовая рябь, словно специально сделано под цвет вина — таких не было даже в борделе; наверняка, крася их в этот цвет, владелица пыталась сделать что-то «дворцовое», ведь красный и его оттенки в Ёнине считаются изысканными, королевскими. В тишине любые мысли имеют более грубый отзвук, но сейчас Сону, всячески рассматривающий пустые, ничем не завешанные стены и почти что закашливаясь от пыли, бьющей в нос — больше всего сожалеет о том, что вот так с порога соврал бабуле о том, о чём можно было «не». Какая из него девица? Да ещё и ждущая возлюбленного. Правда, привезший пленника домой Ана пока ещё не покинул Ёнин, так что и у Сону точно будет возможность проводить его в последний раз. Значит, не такую уж и неправду сказал бабуле? Даже если просто попрощаться — милая душа за ним придёт. Горечь на языке стоит такая, словно наелся неспелых вязких бобов — от неё мальчишка скоро отмахивается. Ким просил у него того, чего Пак не сумел бы ему дать (и речь, разумеется, об отмене войны), но, пока он на территории Эсэ, некому возглавлять нападение, а потому и война временно перенесена; так что в коем-то веке командующий пошел ему навстречу с компромиссом. Состоится нападение сегодня или спустя пару дней — имеет значение. Даже если отсрочка займёт пару дней, что, если за это время Соль успеет вернуться во дворец и всех предупредить? Это может многое изменить в течении конфликта и дальнейшей судьбы его участников: Хисын сумеет что-то предпринять, а после простить Кима за его помощь. Мальчишке, тем не менее, не кажется, что Ана, дав ему шанс хоть на что-то повлиять, насовсем откажется от своих амбиций, мол, станет кого-то жалеть, да и стало поздно, чтобы всё решало только его желание; без сторонней помощи отношения стран накалены до предела. Соль помнит один из их диалогов в Анахане — тот, что был ещё до их крупной ссоры: — Я хочу, чтобы ты понял, что они сделали опасный шаг, когда решили забрать у нас всё. Когда тебе нечего терять — не остаётся ничего, кроме как сражаться до победного. Нам они тоже не оставили выбора. — Это из-за того, что, — пытается подобрать слов Сону, — династия Ли промышляет колдовством в Ёнине? — Разумеется. — Вы говорите, что мы пожадничали, но… — напоминает Ким о своей принадлежности к Эсэ. — Разве каждый правитель не желает для своей страны добра? Разве это… — поджимает Ким губы, недолго обдумывая то, что собирается сказать: —…Не очевидная позиция — хотеть всего самого лучшего для своего народа? — Она глупа, когда настолько слепа, — Пак продолжает стоять на своём, но только из-за того, что хочет, чтобы Сону понял его позицию, — потому что оставляя один народ голодным и озлобленным — вы ставите под угрозу собственное будущее, о котором столь сильно печётесь. Всё очень даже объяснимо: причины и последствия. Не заставляй меня сидеть сложа руки, видя, как моя страна гибнет от голода, Соль… — Но ведь… — Здесь, в такой близости, нет никого, кроме нас и Ёнина. Вашему почившему королю и его отпрыскам-последователям стоило думать наперёд. У нас нет ни воды, ни еды. Поэтому кровью нас не напугать, а вот ваш нынешний правитель… Я уверен, что он боится потерять всё, и оттого делает множество необдуманных шагов, раз даже дошёл до такого безрассудства, как поход на наши границы. Да и нападал король Ли не только на наши… — Не только на ваши границы? — кривится Сону. — Вы говорите о том, что случилось с Матией?.. — и задаёт вопрос, глядя снизу вверх. — Ни командующий Ёнина, ни король Ли так и не рассказал мне всей правды, а лично я там не присутствовал. — И не расскажут, — крутит головой Сонхун, не разрывая зрительного контакта: ему бы искренне хотелось, чтобы Сону понял, что во всей этой истории не один Анахан выступает злом, и что не стоит делать сторону Асэ козлом отпущения — все они одинаково хороши. — Там случился Ад на земле. А если и есть какая-то одна невинная жертва, то имя ей — остров Матэ. И король Ли по-настоящему не захочет его вспоминать, потому что вряд ли желает туда возвращаться — даже мысленно. Жаль только, что пережитый опыт ничему не научил принца, и тот, став королем, решил испытать судьбу; поверил, что с ним всё будет иначе, а ничья в Матие в итоге обернётся победой эсэйских войск над асэйскими. — Я впервые увидел войну, на которой не осталось ни одного выжившего, — вспоминает Ана события на острове, — чуда не случилось. Был истреблён целый народ, и я уверен, что на землях Двуречья мы можем ждать повторения, если хоть кто-то ослабит вожжи... Поэтому это не только мой выбор. Это закономерность, к которой мы всё равно придём. — Но неужели вы никак не можете на это повлиять? А потом, в одну из их крайних бесед — командующий всё равно поставил точку, сказав прямым текстом, что его страна всегда будет важнее всего, потому что за его спиной и перед самим ликом стоит слишком много людей, за жизнь которых Ана ответственен… Он, всего один маленький на фоне целой армии и простого народа человек: это совершенно другое масштабы. Но Сону понимает его — сам бы, наверное, поступил так же на его месте; настолько велика ставка и чувство вины в случае нарушения клятвы. На кону ни то обида одного человека, ни то жизни сотней тысяч верящих в тебя людей, а душа не выдержит давления таким количеством. Да, с этим можно было только смириться. Наконец Сону, отсчитав пару дверей и остановившись напротив крайней в коридоре, заглядывает под ковёр, а найдя там обещанный ключ и провернув его в шатком замке (настолько, словно он там только для вида, а отпереть можно было бы и без ключа, разок хорошенько дёрнув) — толкает ту внутрь комнаты. Первыми его встречает крайне узкое ложе, засыпанное подушками, как на свалке, и перекрывающее всю эту картину бардака — бордовое под цвет стен одеяло, размерами явно больше, чем матрас. На этой кровати едва ли поместится один, а руки раскинуть всё равно не получится, но, как верит Сону, ему больше и не нужно: свернётся калачиком и, если нормально переспит первую ночь, не просыпаясь от кошмаров, сможет провести здесь и неделю. Главное же привыкнуть. Как бы ни хотелось сетовать на своё прошлое, до атмосферы борделя этим видам далеко (там всё было попроще), поэтому Ким даже выдыхает с облегчением; в ту сторону Инанна, в которой когда-то жил, пускай там уже давно не стоит публичного дома, он ни за что не пойдёт, даже затем, чтобы «проведать» старые виды — для них хотелось бы быть по-настоящему мёртвым. Мальчишка осторожно, словно кто-то сидит в засаде и вот-вот на него зачем-то выпрыгнет — с подозрением оглядывается, после чего проходит вглубь скромной комнатушки лишь затем, чтобы протянуть руку и отодвинуть шторы, создававшие странную атмосферу. Свет в миг бьёт в глаза, заставляя Сону зажмуриться, но не отвернуться; солнце в это время попадает точно в его комнату. Окно временного жилья, как и думал — выходит на лес и небо; видно лишь маленький его кусочек, но, если усесться на пол или постоянно стоять у подоконника, этого хватит, чтобы понаблюдать, как плывут облака. Вопреки ожиданиям, рядом нет никаких соседских балконов. Значит, получится насладиться одиночеством и вдоволь поплакать. Сону, продолжая стоять у окна, глядит куда-то вглубь леса — рука даже не тянется открывать ставни, ведь мало ли. Внутри, конечно, пыльно и душновато, но что, если испортит всю растительность в округе одним своим присутствием? Он всё равно продолжает в неё всматриваться. В то, как колышется природно, без участия смерти, пожухшая зелень, и как местами падают листья; как осенняя густота стоит на улице ещё не сошедшей до конца летней, потому как самый жаркий сезон пока ещё оставляет свои последние следы не поредевшими; как нежно пропевает ветер каждую свою ноту, когда проходит сквозь деревья, но из-за похолодания его тембр кажется иным — чуть более хриплым, но в то же время свежим. Бабуля, владелица гэксы, говорила, что тут поблизости стоит заброшенный храм — мол, до него можно дойти пешком; жаль только, что из-за густых деревьев не разглядеть очертаний. Да Сону и толком не понятно, почему его должны волновать мысли о заброшенной церкви. Всё, что им движет — идея как-то убить время, что он здесь проведет: прогулками или долгим сном в попытках забыться. А есть ли смысл прогуливаться до здания в одиночестве, если оно не менее одиноко, ведь стоит совершенно пустое? Если там некому разжечь огонь, ведь нет совсем никаких послушников? Ни прихожан, ни священников, а только, должно быть, остатки старых икон, многое повидавших за жизнь, но в конечном итоге оставшихся никому не нужными; что, если с Кимом получится так же? Сону будет даже не с кем поговорить, если он до туда дойдет. Обычно храмы на свободной территории не пустуют без дела, а везде, где есть кров, люди стараются обустроиться — с этой же церковью всё случилось так потому, что храмы старого типа не нужны ни в Инанне, ни в Ёнине, ведь на всём Эсэ поклоняются только духам природы: гор и лесов. А этой, (в один из таких же осенних дней, но сотни лет назад) покинутой церкви — в прямом смысле слова сторонятся, может, даже считая проклятой, а потому она не развалена и не растаскана. Однако настолько пустым и безлюдным, как о нём думает Сону, храм остается только до сегодняшнего дня. Может быть, потому, что, отлучаясь, командующий первым уточнил у Соля ведущую к нему дорогу — туда и последовал вместе со своим священником. Сону не стал спрашивать, зачем они туда пошли, и когда вернутся — тоже. Стоящая среди густых зарослей, с виду не примечательная и всеми забытая, поскольку достаточно столетий никто не переступал её пошарпанный порог — церковь в инаннском лесу впервые ощущает скрип половиц под чьими-то массивными подошвами. Впервые внутрь неё входит жизнь, что-то дышащее и искрящееся, пускай спрятано в теле обыкновенного человека. Когда-то выглядящий, как обычная тень, открывший глаза свет тут же сам стремится к его телу, словно тысячи когда-то обращенных в призраков ангелов тянут свои ладони, чтобы его благословить, огладить незаметным шепотом. И речь не о священнике, который свят сам по себе. Сияние отбивается о иссиню чёрные волосы, заставляя человека светиться, как хрустальную вазу (или же пока ещё никем не изобретению лампочку), стоит только пробивающимся сквозь наполовину разрушенную крышу лучам коснуться к его лицу и плечам, спрятанным под темной накидкой. Надломанные окна со свисающими, вот-вот норовящими отвалиться рамами — пропускают сквозь себя средне осенний ветер, и позволяют изредка наблюдать за тем, как в помещение залетают листки зажеванных веток деревьев. Как раз на один из таких мужчина и наступает, заставив и без того сухой листок прошуршать, превращаясь в струшку. Военные сапоги медленно проходятся вдоль широкого, на удивление хорошо освященного холла, пока, словно следуя по памяти (хотя никогда прежде в этих местах воин ещё не был), Ана не добирается до хорового зала. Всё это время командующий Анахана следует по пятам за своим священником, что непривычно — в тишине. — Это то место, о котором он говорил? — но Шим наконец-то решает нарушить её первым, в непринужденности рассматривая детали полуразрушенного помещения. Для него такие места, даже если оказались на других землях, всё равно видятся родными. Любая церковь для него — его первый дом. И потому Паку немного спокойнее от мысли, что, прежде чем они возвратятся в Анахан вместе, Шим побудет в месте, в котором «как рыба» в воде. — Верно, — соглашается командующий, дошедший сюда по инструкции, данной Сону; лекарю же, в свою очередь, о заброшенной церкви поведала местная жительница. Довольно непривычно думать о Киме не как о пленнике, но с недавних пор мальчишка больше им не является — он возвращен домой, а потому Паку стоит отвыкнуть от старых окликов. — Наверное, спускаться на нижние этажи нам не следует, — делает вывод священник, посадив по возрасту древесины, который понятен даже по запаху; а Шим, выросший в храмах, уж точно может посудить и не ошибиться, — будьте осторожнее с половицами, — когда давит на шаткий пол, который при малейшем неловком движении спустит их вниз. Под ногами полководца они все равно гнутся сильнее, а вот что взять с Джэюна? В нём всё равно нет никаких мышц, а потому и рисков меньше. — Они нам не пригодятся. — А куда вы тогда… — Для того, что нам нужно — хоровой зал вполне подойдет, — обращает командующий внимание на стоящие в ряду лавочки. Их достаточно много, да и выглядят как новые, пускай никогда не заполнятся достаточным количеством людей. Здесь место только призракам — но и тех здесь не осталось; все ушли в крупные города. Почти ничего в инаннском храме не напоминает церковь, в которой Юн служил, находясь в Анахане, однако дух святости чувствуется здесь даже спустя тысячелетия пустования, и Шим, как видит Ана, отлично в него вписывается. Даже оказавшемся в отданной врагом одежде, всё в священнике кричит о том, кто он — и где его родные воды. Его глаза начинают искриться по-другому только в момент, когда, находясь впереди Ана, он дошагивает до конца хорового зала, подступаясь к держалу до свеч (где нет ни одной) и месту, на котором наверняка когда-то должен был стоять основном музыкальный инструмент. Для поддержания хора, разумеется. — Нужно будет купить побольше свечей. — Сколько? — Чтобы осветить всё это помещение — под сотню. Шим даже поднимается по ступенькам в самом конце, чтобы представить себя на хорошо знакомом месте — в Анахане он тоже стоял на деревянной сцене, вещая людям о каких-то великих идеях, морали и святости. Интересно, как это место, в воздухе которого вместе с переливающимися лучами солнца летает пыль и застывшее время, выглядело раньше, когда ещё было полно людей? Такое время по-любому когда-то было, жаль только, что они его не застали. Шим рассматривает опустевшие места, представляя, где могли бы стоять свечи, а где какой-нибудь орган, на котором можно было бы играть каждое воскресенье. — Ваш план сработал на «отлично», раз он приехал вместе с вами? — между делом задает вопрос Юн, пока поворачивается к Паку спиной, а сам тем временем заглядывает в переплетения древесины. Но мгновенно ответа не получает. Подойти к остановившемуся посредине зала брюнету поближе у Джэюна так и не получается — не решается, да и на этом расстоянии, стоящему перед молельным столбом, священнику и так отлично понятно выражение чужого лица; даже если его досконально не видно отсюда. Их окружают широкие окна и мозаики с изображением святых, которым уже давно не поклоняются. Разваленные стены, дыры, в которых заросшим диким плющом и ново выросшими корнями деревьев вьются всё новые линии, стремящиеся к жизни. Слышно пение птиц и прочие звуки леса, доносящиеся снаружи. Но между двумя, почему-то — только тишина. Юн безумно скучал по командующему — не сможет соврать об обратном. И более того, он уверен, что Ана тосковал о его присутствую в своей жизнь не меньше, но, пережив вспышку радости после повторной встречи, отныне Пак смотрит на Шима отчего-то виновато. И священник понимает всё без всяких слов. Если честно, понял это ещё раньше, чем они успели прийти в эту церковь. Завязать этот узел, который все равно бы развязался мгновенно — пришлось лишь затем, чтобы убедиться окончательно в том, что знал и так. — Ана… Почему вы смотрите так?.. — Как? …когда Шим видит полководца в лесу, от неожиданной (но в то же время долгожданной) радости священник даже роняет корзинку с цветами, веря, что полководец вернулся за ним и в эти же секунды всё плохое закончилось, но. На самом деле — только начинается. Все иллюзии как рукой снимает, когда вперёд выходит чуть напуганный, прятавшийся за спиной мужчины Сону. И Шим, пускай никто ничего ему не объяснил, при одном взгляде на растерянного мальчишку и, даже когда нет видимой угрозы, инстинктивно закрывающего его за собой Ана, почему-то уже сейчас понимает. Что-то пошло не по запланированному сценарию. Понимающий это Шим смыкает уста в мгновенном понимании, но в итоге выдает уточняющее: —…Ваш план не удался, ведь так?

Анахан, пару дней назад, момент ссоры командующего с Сону.

— Для меня нет ничего важнее моего Анахана. Или ты действительно думал, что между своей страной и тобой я выберу тебя? Он говорит это сидящему на своих коленях Киму, глядя ему в глаза, и мальчишка не может поверить в сказанное — даже близость тел не останавливает полководца от таких «откровенностей». Как этот человек мог выдать что-то подобное? В это можно было бы поверить, если бы не те тысячи «но», что в миг всплывают перед кимовыми глазами — тысячи картинок, образов и ощущений… Тоже. Сону пережил рядом с ним слишком много, чтобы закончить всё так и столь легко принять эту правду, а потому, как бы ни пытался, что-то в идеальном строю постоянно соскальзывает. Как же его безумно тёплые взгляды… Как же собственные отражения на дне чернильных зрачков? В них Сону всегда видел себя, а не кого-то другого; даже когда перед командующим находились девушки неописуемой красоты, да и вообще был полный людей зал. Его глаза никогда не были прозрачны, никогда не смотрел в пустоту или сквозь, когда речь заходила о Соле. Он никогда не говорил пустыми словами, а напротив — даже когда нужно было произнести, молчал. Как же его тембр голоса? Как же его нежность и трепет? Как же забота? А поцелуи в родинки, каждый из которых он принимал на своём лице? Как же его глаза? Как же всё, что между ними было? Неужели все те вещи — тоже не более, чем притворство? Отличная актерская игра? Но разве быть актером — не самая оскорбительная профессия на Асэ? Ким чувствует, как реальность уходит у него из-под ног, но не позволяет себе столь просто расплакаться, несмотря на явственное желание и щипание в уголках глаз. Если отпустит последние крупицы осознанности — всё обрушится, а мальчишка позволит похоронить себя в обломках отрицания. И так бы это могло случиться, но прежде, чем у Сону поедет крыша… С собой в дорогу он возьмет крышу Пака. Соль в достаточно уязвимом положении, с какой стороны ни посмотри, но заканчивать жертвой во всей этой истории он не собирается. «Ты думал, что я, упаси Небо, поставлю тебя выше?» — неужели это всё, что их связывало? С этим бунтарским настроем пленник, некоторое время побывший в прострации после заявления о приоритетах, которые играют не в его сторону — внезапно обхватывает щёки брюнета обеими ладонями, в полной уверенности внезапно заявляя: — И правильно делал, — отчаянно улыбается мальчик сквозь пелену печали, звуча так, словно совершенно не сомневается в своих словах. Сону выплёвывает слоги, отвечает ему достойно, но чисто угадывая, ведь ни в чём не уверен; стоит признаться честно — помимо мечт о том, чтобы чувства действительно были взаимны, у него нет никаких неоспоримых доказательств касаемо того, что испытывает Сонхун: что, если все те мелкие детали, включая признание в том, как его на самом деле зовут — лишь часть подлого плана? Сомнений и веры поровну, оттуда и ощущение того, что Кима, внезапно схватив, кто-то подвесил за ноги и оставил висеть вниз головой — всё перевернуто, кровь течет в голову, а потому и остается только активно соображать. Нет ничего, кроме веры даже не в спасение, а в то, что Сонхун просто не может не выбирать его, коли смотрит вот так. — Всё я правильно думал. Может быть Сону просто кажется и он принимает желаемое за действительное, но, как считает, такое невозможно отыграть. — Что?.. — что-то в полководце замирает после кимовых слов. И, как может увидеть Сону из-за близости их лиц, и что старший не в состоянии от него скрыть — в зрачках Ана отражение медленно рушащегося мира. Они расширяются, начиная напоминать собой те, которые могут принадлежать разве что умалишённому, но никак не холодному, равнодушному командиру асэйской армии, которого он всегда изображал. Всё, что говорит Сону — совершенно не то, что полководец ожидал от него услышать, когда провоцировал, верно? Манипуляция определенно удалась. Только вот у кого она получилась лучше? — Что ты такое говоришь?.. — брюнет всё пытается сохранить напускную уверенность, но быстро отпускает вожжи; расходящихся вспышками порывы, все до единого направленные на Сону — гораздо сильнее вымученных сценариев. Полководец слишком много ему отдаёт, как для того, кому плевать: не себя, но своих переживаний. Ким не может знать, но чувствует — находит обратные реакции практически наощупь, словно они оказались в темной комнате, где ему приходится сыграть в раздражающую игру и отыскать кого-то взрослого, кто прячется, как малое дитя. Сону поступает так впервые: после того, как выдал что-то дикое, мучает тишиной. А разве Ана не привык к тому, что обычно только он так поступает, но по отношению к нему — никто?  Сначала, во всё том же отчаянии, Сону тихонечко посмеивается: — Мы уже давно оба в одной лодке, — и даже когда улыбка покидает губы, униматься не собирается, — но даже если я зависим от вас, вы недалеко ушли от меня. Поэтому давайте, раз так сильно хотите… — бросает он вызов: — Попробуйте прожить хотя бы один день с мыслью о том, что я мёртв, и посмотрим, как сладко вам придётся. «А как вам такое» — думает Сону на задворках сознания, пока всё это говорит. Он не хочет бросаться пустыми угрозами, но в сложившейся ситуации, когда управлять всем проще полководцу, напомнить ему о том, что Ким — не та величина, которая всегда будет рядом, что бы ни происходило, тоже стоит. Потому что у Сону несмотря ни на что есть принципы и чувство собственного достоинства: у него тоже присутствует нечто, чему он может быть верен помимо Сонхуна. Например, смерти, из которого состоит. И его она рано или поздно заберет, как и всех остальных. Разве Пак никогда об этом не задумывался? Разве он никогда не представлял, что может быть с Сону, пока он в роли пленника? О том, как он, на самом деле, уязвим? И как всё скорее всего сложится, если он будет в Ёнине в момент его захвата, и потратит всю свою силу на половину армии? Даже если от гнева Киму хватит сил повалить их всех, может, в какой-то момент ему самому надоест приевшееся чувство вины, и, пожалев полководцев обеих сторон — наложит на себя руки сам? Вариантов так много. Анаханец же, наверное, что-то планировал, когда проворачивал нечто настолько жестокое, как выдачу похищения за «спасение»? Он же, должно быть, что-то учитывал, когда обнимал его, прижимая к себе. Когда любил его тело далеко не одну ночь. Неужели во всём этом расчете не было места строчке «что будет потом, когда всё закончится»? Раз он так удивляется сейчас: — Что ты такое… Говоришь? …Глядя на Сону так, словно это он только что обронил нечто запретное, что ни за что нельзя произносить вслух. Словно пересек запретную линию, за которую не стоило заступать никому из них. Какая ещё смерть приложится к смерти? Как-то не укладывается в голове, верно? Но Сону никогда не был неуязвимым. — Я говорю, как есть. Просто теперь он чувствует себя сильнее. Вместе с шишками у ребёнка из Ёуу, похоже, заживает и память о полученном опыте. Сейчас его уже не остановить, и увлёкшийся попыткой взять власть в свои крохотные ладони мальчишка, параллельно с тем, как заговаривает полководцу зубы — запоздало осознаёт, что самовольно сдался в его объятья слишком легко; даже не поборолся толком, пускай и создавал напускную незаинтересованность и сопротивление, которые долго не продлились. Сам виноват, что корка льда на собственном сердце была настолько тонка, раз Паку, самому состоящему из холода, удалось так просто и скоро её растопить, а вещи зашли настолько далеко. Сону всегда привлекали одинаковые мужчины, какая досада — холодные, эмоционально закрытые, загадочные и недоступные. Все они пытались подавить его, играя на чувствах — и все до сих пор побеждали. Но жалеет ли маленькая лисичка о том, что позволил себе оказаться уязвимым перед анаханцем? Что позволил себе такую роскошь, как слабость, которую невозможно победить? Что позволил себе чувства — да ещё и разделил их с командующим, полностью ему открывшись в уязвимости, тогда как сам Пак всегда лишь немного приоткрывал завесу и, как чувствует Ким сейчас, многого не досказал? А чёрта с два. Пусть другие жалеют, а Сону… Сону полюбил по-настоящему впервые в жизни, и ему этого достаточно. Достаточно не полученной до сих пор любви, (потому что ему хочется ещё), но причин бороться за своё до конца — да. А потому он ни за что не поверит, что столь редкая удача пришла на его путь лишь затем, чтобы его обогнуть. Боги, даже если это правда, Боги, даже если командующему не нужно было ничего, кроме выгоды, и даже если его инструменты по достижению цели пересекли рамки, дойдя до постели… Даже если он действительно жестоко использовал Кима, привязывая его к себе сознательно, даже если лгал ему каждую секунду, и любое его действие было основано на расчёте… Лекарь не просто откажется в это верить, но и заставит прекратить верить самого Пака. Пусть придумает для себя какую-нибудь новую правду. Потому что этой Сону не оставит места в реальности. — Ты, похоже, немного не понимаешь всей серьёзности происходящего, — Ана продолжает оставаться в выгодной себе роли, — и… Однако к этому моменту отрешенный Сону, никак не реагирующий на чужие крючки да колючки (уворачивается, как рыба, самозабвенно плывущая против течения) — чувствует, что победа в его руках, а потому нужно жать крепче. Существует легенда о том, что карась, который победит течение, пойдя против него и самой природы — станет драконом, поэтому Сону будет выпрыгивать вверх до тех пор, пока у него не оторвётся его гребаный хвост. — Вот не будет меня, и всё, — хотя всегда был в прошлом. — Вам действительно будет легче? — специально рассуждает юноша вслух, продолжая колыхать худшие из чужих страхов, а затем сам же отвечает на свой вопрос: — Да, понимаю… Наверное, действительно будет. Полководец держится из последних сил, но их оказывается недостаточно. Звёзды спускаются с неба, падают с потолка — и приземляются прямо в его тёмно-карие, стоит им только начать ненормально блестеть; в конце концов он пускает в них всё, что пытался отвергнуть. От прочно сцепленных челюстей шевелятся желваки — так и получается довести сдержанного командира до белого каления. Наконец-то. Вот же! Попался. Теперь, когда Сону, подобрав слова, увидел в его глазах то самое, от чего не получится отречься — Пак ни за что не отвертится. — Ты прав, — но пока он лишь поджимает губы, стараясь гнуть свою линию до конца. — Всё станет проще, — и звучит правдиво. Но его глаза… Кто из них окажется более упрямым? Можно было уже сдаться, но именно из-за них у Сону, рискнувшего секунды назад, ещё раньше появилось осознание: полководец пытался манипулировать… Но кто из них двоих лиса? Кто должен быть умелее? Да, за свои тридцать с лишним декабрем Сонхун мог научиться искусству запудривания чужого разума, вот только Сону с этим родился, а врожденное и приобретенный талант — это разное. Первый достаточно нащупать… Теперь, когда увидел сомнение в его чернильных очах, Кима так просто не обманешь, что бы Хун ни говорил — Небо, похоже, всё же не упасло полководца Анахана. Он знает. Он чувствует чужую ложь осязаемым привкусом на кончике языка, и она слишком очевидна, когда будто ею кормили со взрослой ложки (детская ведь в несколько раз меньше). Это становится диссонансом на фоне мёда, который всегда ощущался рядом с командующим прежде. Но ничего. Сону знает, что сладкое быстро наскучит, если кроме него не будет ничего другого — тепло ценится за его недостатком, поэтому он не против некоторых похолоданий в их странных отношениях. Потому что после легкого охлаждения (или попыток его симулировать) наступит сезон зноя. Сону не стыдно признать очевидную правду вслух, а полководцу стоило бы прекратить от неё убегать — сам же не поверил в то, про что говорит; в противном бы случае так просто не посыпался. Пусть теперь споткнётся об собственную ложь. — Прежде, чем пытаться кого-то обмануть, вы должны одержать победу в обмане самого себя. Но уже в этом вы проиграли, Ана, — шепчет Ким, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть старшему в глаза, и специально не называет его по имени. — Ваши глаза говорят со мной больше, чем уста. Поэтому я просто закрою уши. Врите, сколько вам влезет. Сону специально, словно испытывая чужое терпение, пока продолжает давить своим весом, сидя на коленях старшего — освобождает ладони, которыми некогда касался к чужой коже, и в миг тянется к своим ушам. Чтобы, исполнив своё обещание, закрыть их по-настоящему и больше не слышать оправдания Ана. Сону ведет себя до безобразия по-детски, не зрело, глупо. Раздражающе, в конце-то концов — он и сам это знает. Но для него этот вариант — самый правильный. — Я знаю, что вы любите меня. Вы любите меня, — произносит второй раз, но полководец продолжает слышать ещё тысячи эхо, окончательно теряясь в реальности. Наблюдая за тем, как плотно Ким прижимает к своим ушам обе ладони, сам Пак, решивший держать расстояние, не знает, стоит ли заставлять его перестать. Остается только просить: — Прекрати, Сону… — и зачем-то анаханец называет его по имени: — Прекрати… Сам же себя выдавая. — …Ваша душа точно. Душа вам не принадлежит, потому вы не можете ни продать — ни своей стране, ни чужим людям — ни приказать ей что либо чувствовать. И запретить — тоже. А ваша выбрала меня, как и моя вашу. Ана продолжает слушать его молча, едва ли сдерживая шок. Ожидал ли он, что Сону окажется настолько волевым, что будет стоять на своём до конца, не побоявшись опозориться? Под босыми пятками Сонхуна скрипит разбитое накануне стекло из-под бокала с вином, но только потому, что от напряжения, которому некуда выйти — командующий сам вдавливает в пол, засыпанный осколками, свой вес. Кровь смешивается с вином. Ложь — с правдой, но, в отличие от первых, последние две возможно отличить. Сону стремится давить на душевную болевую точку сильнее, смотреть и чувствовать, как бы Сонхун ни пытался отвлечь себя физической болью, не выдав лишнего... Это не та ситуация, где надо слушать — можно и вовсе набить уши ватой, потому что в словах не окажется ничего дельного: так обмануть будет легче. А Сону себя не позволит, потому что уверен. Пак сломал не только ёнинское оружие, но ещё и себя. Это же он и пытается утаить? Наверное, по велению самой судьбы силы Анахана и Ёнина снова уравнялись, и что полководец, что Сонхун — один и тот же человек, насколько бы ни разнилась степень его искренности и честности, никогда не предаст свою страну, но… Он так же никогда не предаст Сону. А это ужасно невыгодно признавать перед врагом. — За жизнью всегда гонятся, а она убегает, — Ким не слышал этого ниоткуда, но даже придумывая находу попадает в самую цель: — От смерти всегда бегут, но она догоняет. Так что будет, если остановить бег и повернуться лицом к смерти?.. Любое тело стремится к жизни, — вздыхает пленник, медленно отнимая свои руки от ушей, — но вашей избранницей стала смерть, поэтому сейчас мы здесь. Ваша душа выбирает её вопреки всему, а потому… Удивительно, как вообще пленник так просто поверил в то, что его передряга не так уж страшна и плоха, когда врагом выступает этот мужчина. Но это многое о нём говорит — зря Сонхун недооценивал ёнинского лекаря. —…А потому я знаю, что вы готовы за меня умереть. Я слышу, как сильно бьется ваше сердце. Сону наконец приземляет кончик большого пальца под веко, сам практически ничего не видя из-за слезящихся глаз, но под ладонью чувствуя влагу на чужой коже; и слава Небесам, что хотя бы так ему дают убедиться. Никто не умер и не убит, но нынешней степени достаточно, чтобы сдаться. Интересно, сколько ещё людей видели командующего Анахана таким? — Но я за вас тоже, слышите? — запоздало пытается добавить Сону, видя что-то, чего не смог бы никто другой. — Я тоже… Сонхун плачет не так, как Сону. Не всхлипывает и не задыхается, а сидит, ровно дыша — только вода и течет с глаз. Полководец не может ничего отрицать, и именно это становится его безмолвным подтверждением. Он больше не сможет соврать. И оттого, насколько человеческие чувства всё рушат — больно. Наконец-то, в первый раз в своей жизни, мальчишка чувствует власть — ею и спешит воспользоваться; но, в отличие от полководца, не в корыстных целях, а только потому, что уже очень давно не мог себе позволить столь открыто касаться к Паку. Сону не нуждался в том, чтобы его любили — ему всего лишь нужно было, чтобы кто-то был нежен с его горем. Но, видя, как впервые перед ним проливает слёзы сам полководец Анахана, чувствует, как у него разрывается сердце: тоже не хочет отпускать его, верно же? А когда горе становится единым… Зарождается что-то больше, чем нежность. Сону чувствует драгоценность момента, который суждено пережить далеко не каждому за всю жизнь, и понимает, что нет ничего важнее, чем подобная откровенность. Никто никогда не узнает командующего лучше, никто не поймет его, никто не будет ближе, чем Сону. А потому Солю, в конце концов, будет даже не к кому его ревновать. Такое, как у них, если и случается — то только раз в жизни, а свой единственный они потратили друг на друге. Чуть щекоча, мальчик проводит кончиками пальцем по скулам, пытаясь стереть слёзные дорожки от начала до конца, и не понимает, как сильно провоцирует этим действием. Сону, не успевая дождаться возмездия за свою пробивающую на мурашки нежность, сокращает то мизерно расстояние, что было между их лицами, и целует старшего первым, а полководец Анахана, самый сильный человек страны в глазах своих и чужих граждан, статный, высокий взрослый мужчина… Под пальцами хрупкого юноши становится самым слабыми и уязвимым человеком во Вселенной (прямо как Сону, в миг лишившийся своей силы в присутствии Ана: в таком случае у них и правда… Один один) — потому что отныне не способен оттолкнуть от себя столь маленького и драгоценного. Особенно, когда памятью прилипшие к коже его касания — гвозди, а любая поверхность — крест, к которому Пака автоматически прибивает, словно преданного божьего сына. Теперь не Сону пленник, а Сонхун. Может быть, Ким не может уйти отсюда физически, Ана не может в гораздо большем количестве смыслов. От Соля — ни физически, ни сердечно. И плачет, наверное, от одной мысли, сколько боли причинил своему пленнику попытками отказаться от чувств. От того, как сильно устал отказываться от Сону. На поцелуй получается отвечать само собой, когда Ким немного надавливает, а закинувший голову Сонхун, не позволив вести дальше, крепче сжимает тонкую талию во время заминки. Слабость быстро проходит, и всё возвращается на круги своя: кимов робкий стон, обрывающийся в уголок губы — как стрела, входящая в сердце на поражение. Сонхуну хотелось бы иначе, но по-другому уже не будет: его душа уже давно в младшем, как потонувшая в ёнинском болоте; только вот обитатели омута оказываются намного красивее и ласковее, чем он того ожидал. Пак больше не может оставлять всё так, поэтому перехватывает поток энергии и, когда Сону плавится в его руках, а кожа горит огнем — тянет мальчишку за собой, перенимая импульс. Падает вместе с ним на кровать. «Мы оба чудовища.

А потому понимаем друг друга»

Нет смысла скрывать. Для него никогда ни было проблемой покорить чьё-то сердце: что граждане, что обитатели дворца — никто не был к нему равнодушен; либо восхищались, либо ненавидели. Командующий всегда умел подбирать слова, выкручиваться, как изворотливый уж (не зря в Анахане живут в основном хладнокровные — скорпионы за змеи), выдавать желаемое за действительное, убеждать; умел видеть людей насквозь, и, всё это время пользующийся своим талантом не во благо, он действительно пытался обмануть Кима, влюбив его в себя.  Использовал все методы, которые работали безотказно: узнав о его сомнениях, относился с нежностью и давил на больное с желанием залатать, выступая единственным, что способно исцелить вековые раны. Он был тем, в чём Сону больше всего нуждался в своей жизни, а потому так скоро стал незаменимым — дал ему всё, что было нужно, чтобы затем потребовать необходимое себе взамен. Но карма, наверное, существует. Потому что теперь положением «любимого человека, ради которого готовы на всё» — скорее пользуется Сону. Всё оказалось сложнее — пошло по наклонной, когда оказался рядом с ним. С мальчиком, который никогда не жил среди людей, как обычный, а потому и не поддавался их вымученным законам. На месте Кима, очутившегося в столь пугающем положении, любой бы раскололся на части, но не Сону; недооценивать кого-то — худшая ошибка, которую можно совершить. «Любите ли вы меня на самом деле?» — можно не спрашивать, ведь Соль в это верит. Так, словно других вариантов просто не существует. Особенно, когда командующий, мягко придерживаясь за затылок, укладывает на кровать, наконец-то меняясь местами. Сону так быстро оказывается уронен, но ещё быстрее — пойман, и не чувствует боли, потому как приземление ощущается медленным полетом вниз, к недрам земли, а Сонхун — несущими его крыльями. Получается, что несущими к искушению, на которое они и без того уже не единожды соглашались; и пойдут не него ещё столько же. Мальчик чувствует жар и страсть, чудеснейшим образом смешанные с нежностью и тоской, которые Пак так долго в себе сдерживал, стараясь не выходить из роли; всё то время, пока к нему не касался, хотя, как может Соль почувствовать сейчас — безумно хотел. Сколько же он натерпелся в попытках сохранить расстояние? Сколько же всего накопилось… Почему так долго молчал, если желал касаться к нему каждый день? Засыпать и просыпаться с Сону, и прекратить это скрывать; жаль, но такие мечты из рода фантастики. Ладонь Кима ласково приходится по овалу лица нависающего над ним Пака, будто очерчивая, и тело вздрагивает, когда ощущает на себе прохладные пальцы и больший вес, чем свой собственный. Но приятное ощущение удушья появляется вовсе не от него — рядом с ним, каким бы уверенным ни пытался выглядеть, Сону всегда волнуется, как впервые, и оттого дыхание его становится редким-редким. Сонхун же готов успокаивать и дышать за двоих, и так оно кажется, ведь от похожего волнения он реагирует иначе — вздыхает чаще. Горячо, упиваясь чужой кожей. И если разделить поровну — получится идеальная пропорция. Сону вдыхает спертый воздух раскаленными легкими, или же температура в Анахане в эту ночь достигает максимума — воздух накаляется до предела, когда оказывается запертым между ними. Пока два тела близко, души, запечатанные в них, ещё того ближе. Эти чувства застывают на кончиках пальцев, передаются информацией, словно вековая тайна, которая никто никому не расскажет, но о которой напомнит каждый рассвет и закат — Ким чувствует, как на его коже выводят слова любви, подобно тому, как могли бы выводить молитвы древние народы, говоря со своими богами. А Сону слушают — слышат прямо здесь и сейчас. — Скажи мне, чего ты хочешь, — прижимает к себе изо всех сил старший, успев раздеть наполовину и со всей самоотверженностью уткнуться в оголённое плечо носом, чтобы вдохнуть родной запах. Тот вопрос Соля, казалось бы, выбил землю из-под его некогда стоящих на ней уверенно ног окончательно. — Я сделаю всё, что смогу, только не… — Не умирать?.. — Раньше времени. «Представьте хотя бы один день с осознанием, что меня больше нет» — и этого достаточно. Сонхун не знает, как объяснить, но его одурачили, словно маленького ребёнка. Разумеется, он задумывался об этом раньше, но, почему-то, обрисовать образы и представить их настоящими удалось только после того, как об этом сказал Сону. Это больно. Это абсурдно. Так не должно быть. Пак обещал быть похоронен с ним одними костями, и всё равно хочет, чтобы Сону жил долго и счастливо, но. Мысль о его отсутствии впервые представилась явью. И оттого показалась абсолютно невыносимой. Испугался по-настоящему, что Сону может с собой что-то сделать, ведь так? Пак не привык чего-то бояться, потому что терять ему нечего, однако теперь, столь легко напуганный всплывшими в голове образами и не желающий позволять им становиться реальностью — готов сделать всё, что угодно, лишь бы все стало в порядке. Сону знает, что его так крепко к себе прижимают в просьбе не поднимать взгляда и не смотреть на чужие слёзы — особенно, когда это влага, покинувшая глаза того, кого не должна. Не просто мужчине, а командиру целого взвода, не положено проливать слёзы, да ещё и так много. Но Ким знает, что плачет не полководец Анахана, а Пак Сонхун: не потому, что он слаб, а потому, что был настолько силен, раз сдерживался так много лет. И что всё это — от ощущения, что почти потерял самое важное. Свечи только-только распалили, а кровавая игра в самом своём начале, но. Ими двумя всё уже давно проиграно, а потому они не хотят соревноваться с кем-либо ещё, как и что-либо доказывать. — Повремените с войной — это всё, чего я прошу. — Я не уверен, что это возможно, Соль… — Попробуйте, — Сону, пытающийся ещё раз, крепко сжимает свои крохотные пальчики, чуть вдавливая короткие ногти в чужую спину; их следы в виде полумесяцев остаются отпечатками на голой, распаленной коже. — Прошу вас… — Есть один способ, — качает головой Пак, — пропустить… Один из советов. Мы выиграем немного времени на раздумья, но я не думаю, что что-то разительно изменится. — Мы могли бы попытаться. Дополнительное время — это тоже решение. — Тогда… Попытаемся, — с сомнением молвит брюнет. — Уедем из Анахана на время, чтобы потянуть, а дальше будет видно. — Но куда мы поедем?.. У вас есть идеи? Варианты? В ближайшем радиусе, как кажется, их везде найдут, но командующий на то и командующий, потому что у него всегда есть, что придумать. — Я потом всё тебе расскажу. — Хорошо, я… Я верю вам. Тебе, Сонхун. Полководец молча кивает, а затем тянется к младшему вновь, стремясь продолжить — оставить сотни влажных поцелуев по линиям чужих плеч. Сону всё улаживает слишком просто — прося своим телом и всей своей любовью. Пак не в состоянии ему отказать. В самом начале этого пути, когда только узнавал его и имел цель обмануть, Паку казалось, что Ким — слабый человек, легко поддающийся манипуляциям, но, даже если отчасти был прав, он многого не учел. Лисы, всё-таки, хитрые, хищные животные. Они едят мясо, верно? А в Сону помимо известного есть и ещё одна перевешивающая черта — он, насколько бы слаб ни был, отчаянный, и никогда не отпустит того, что признал по-настоящему своим. Он получит то, в чем нуждался, хотя бы отчасти. Они уедут завтра на рассвете, ну а пока… Сонхун топит его в своих поцелуях, проваливается в параллельные миры вместе с ним. Командующий придерживается своих интересов, Сону — остаётся на своих, но есть достаточно вещей, которые не позволят им отделиться. Примирению, если этот разговор, кончено, можно им назвать — удается состояться. Чувствуя, как его касания полны ещё сильнее окрепшей в уверенности привязанности, Сону окончательно растворяется в моменте; он бы выучил все оттенки этих пелерин. Вместе они проводят ночлег, делят поцелуи и мысли о том, что вопреки всему — ради Сону полководец все-таки готов на многое. А потому и сам мальчик: — Я правда буду готов пойти за вами куда угодно, — шепчет Ким, когда голова идет кругом, и единственное, что остаётся — уткнуться носом в изгиб паковой шеи. Дыхание сбито, тело горит, пока каждую его частичку легонько потряхивает, а ощущения касаний чужих губ всё ещё свежи и чувствуются на коже чем-то большим, чем воспоминания. Сону всё равно мало его тепла — поэтому и льнёт ближе к Сонхуну, пытаясь свыкнуться с той мыслью, что неизвестность в их случае не равняется приговору. Обнимает, пока укладывает голову на протянутую к себе руку, служащую заменой подушки. — Тогда, Соль-а… — шепчет Пак, укладывая свой подбородок на пушистую кимову макушку, а сам чувствует, как его грудь обжигают чуть сбитым дыханием. — Раз ты так уверенно говоришь, то я спрошу тебя раз и навсегда. — О чём? — прикрывает глаза Ким, расправляя ладони, чтобы лучше осязать рельеф мышц, четко ощутимых на спине командующего. — Я помню, о чем ты меня просил, — гладит мальчишку по голове, — о том, что хочешь быть похоронен со мной… Но был ли ты серьезен? Или же сказал, не подумав? — Был. Пак выпускает долгий выдох вместе со всеми накопленными переживаниями. — Если мир действительно увидит свой конец… Ты действительно готов умереть со мной? Сону замолкает, часто хлопая своими широко раскрытыми глазами, в миг обернувшимися в нечто похожее на драгоценные камни. Вряд ли Сонхун собирается умирать: он просто хочет иметь гарантии, заполучив которые никогда не позволит Вселенной, в которой существует Сону, оказаться разрушенной. Ему хватит силы, чтобы всё сохранить, если только будет уверен, что Ким на его стороне. — Если с вами — я готов быть где угодно. В каком угодно виде. Но командующий, даже если слышит — будто бы нарочно пропускает эти кимовы слова мимо ушей. Наверное, потому, что желает знать наверняка: — Если откажешься, я верну тебя в Ёнин, и мы сделаем вид, что ничего такого между нами не происходило. Тебе ничего не будет угрожать, я позабочусь, чтобы никто не узнал… — переходит Пак на едва ли слышимый шепот. — Зачем вы так… — а Сону чувствует, как в его груди странно показывает. Что это ещё за «сделаем вид, что ничего не было»? Полководцу было мало предыдущей ссоры? Ким, конечно, думает об этом, как о шутке, но… Всё равно чувство внутри отзывается, обещая: уж меня ты так просто не вычеркнешь — не теперь. — Раньше у тебя, как у пленника, не было выбора, — и нечто в голосе полководца заметно меняется; наверное, не думал, что так просто позволит Сону… Уйти. Если тот, конечно, захочет. — Я даю тебе шанс начать с чистого листа, — пытается он успокоить чуть напрягшегося младшего мягким поглаживанием по обнаженным, чуть костлявым плечам, и держит в таком кольце из рук, чтобы, находясь в полумраке, его Соль чувствовал себя в безопасности. — Либо уйти, обо всём забыв, либо ступить на дорожку, повернув на которую у тебя не останется обратного пути. Я больше не хочу, чтобы этот выбор был только моим, понимаешь? Не желаю тебя вынуждать, даже если поначалу это было всё, что я делал. Сону был прав, когда подумал, что все маски слетели — просто истинное нутро оказалось совсем не таким печальным, как мальчишка предполагал. Теперь он точно чувствует, что старший говорит с ним открыто. Младший коротко кивает, понимая, что он имеет в виду, и пытается уточнить: — Что я должен сделать во втором случае?… Времени на раздумья ему, судя по всему, не требуется. — Навсегда остаться со мной в Анахане не в роли пленника, а в роли моего приближенного человека. — Я… — Откажись, если хочешь, потому что это твой последний шанс. Совсем разные вещи скидывать всю вину на полководца, говоря о том, что он держит Кима на месте силой, и оставаться на вражеской территории, отказываясь от своей родной, по собственному желанию. Пак не может отменить войну, но решает поставить Сону перед выбором? Чтобы тот мог поменять поле, за которое играет, и больше не чувствовать себя преданным? Мол, ни вашим, ни нашим? — И не подумаю, — а сам лекарь крепче прижимается ко второму телу. Сону не стоило бы быть настолько категоричным, ибо хотя бы одного взвешивания было бы достаточно: что скажет Хисын, что подумают подданные Ёнина? Ким никогда не будет верен Анахану, потому что из всего народа пустыни его интересует ровно один человек, и для мальчика будет гораздо проще отказаться от какого-либо гражданства вообще, чем причислять себя к одной из стран Двуречья. Он же был рожден в ныне отсутствующем Ёуу, а та территория не принимала участия ни в каких конфликтах. Из-за существования Ана каждый его выбор противоречит другому, но. Столкновение противоречий — это то, что толкает мир вперед. — Вы ведь говорили, что время сделает любой выбор правильным… И неправильным тоже, — он продолжает выводить круги на спине полководца, рисовать какие-то странные узоры, сам их не видя. — Так коли всё настолько не поддается определению, коли не существует четких «да» и «нет», а мы ничего не знаем заранее… Почему бы не поступать так, как чувствуешь? Как того желает сердце. Чтобы быть счастливыми хотя бы в моменте, а остальное оставить на усмотрение Небес. — Вот так я и думаю до сих пор… — говорит Пак, прежде чем, поборов заминку в сомнении, вернуться к Сону в нежности — продолжает перебирать его мягкие и пушистые, словно ёнинский мискантус, волосы. — Тогда я останусь. Крепко обнять обнаженное тело показывается мало, поэтому Пак накрывает Сону покрывалом в попытке защитить от ночного сквозняка. Они лежат так недолго, пока Соль без лишних слов наслаждается запахом исполосованной шрамами кожи. Никогда не захочет оставлять ему шрамов физически, но остаться самым большим на его душе — так, чтобы никто никогда не стер… Кто Сону такой, чтобы врать, что не хочет? Он закапывается носом в шею Ана сильнее, и, практически касаясь к очередной родинке из россыпи губами, осторожно молвит о том, что не даёт ему покоя: — Но вы ведь говорили, что никогда не сможете принадлежать мне при жизни, а сейчас просите таких клятв... Как же тогда ваша свадьба? — Свадьба, — с сожалением молвит старший, — есть свадьба, Сону. Но тот не спешит отчаиваться, задавая встречное: — Раз я останусь в Анахане навсегда, у меня будет достаточно времени, чтобы обжиться, никуда не спеша… В таком случае, вы пригасите меня на свою свадьбу? — спрашивает Ким, лёжа с ним под одним одеялом. Одна грудь упирается во вторую, и Сону может почувствовать своей реберной рамой чужую — интересно, если приложиться совсем вплотную, можно будет ощутить, как, встав в параллели, от кожи в кожу бьются сердца? Как они стремятся друг к другу, хотя из-за своего природного расположения никогда не будут точно напротив. Вот прямо так, как в настоящее мгновение — точь в точь — Сону и хочет лежать с командующим, в руинах из его рук спустя тысячи лет. Заточенный среди костей и похороненный под его поцелуями.. — Можешь приходить… — говорит мужчина поникшим голосом, а черты его лица размываются в темноте, когда гаснет последняя свеча. — Нет, — и в миг осекается, прижимая тело Сону к себе крепче, — обязательно приходи. Я буду рад тебя видеть. Тени больше не гуляют по комнате, но похоже на огонь, застывший на краю свечи и сжигающий всех пролетающих мимо насекомых, трясутся обе души. Потому, что желают остаться друг с другом, но знают, насколько это далеко от возможного. — Вы будете смотреть на меня издалека? Даже когда будете с ней?… Пока будете произносить «да» в ответ на вопрос о «согласны ли вы взять в жены Госпожу Ло…»? Грех о таком просить и такого желать, ведь своими просьбами и эгоистичными побуждениями Сону фактически рушит ещё не успевшую построиться семью. С другой стороны — хоть ему жаль девушку, будущую жену Пака, ведь она ни в чем не виновата, себя ему жаль сильнее. Да и он встретил полководца первым, как и стал для него особенным человеком, а на занятое место не приходят со всем приданым багажем; к тому же, Госпожа И ещё юна и всегда успеет выйти замуж во второй раз или найти себе нового любовника, а у Сону есть только он… Единственный. — Да, — обещает полководец, — только на тебя. Сону, на сей раз убедившийся что в чувствах полководца, что в их скором расставании — больше не расстраивается. Он, пускай не может видеть будущего, в состоянии представить больше не своё заплаканное лицо, а то, как в день скорой свадьбы радостно бежит его поздравлять. Потому что знает, что Ана всё равно выбирает его душой. Судьба целого материка решается меньше, чем за одну ночь — по крайней мере отсрочка приходит в мгновение. Но при взгляде на обнажённого, столь уязвимого Сону в центре кровати, Пак понимает, что ради этих плеч можно было бы не только завоёвывать целые страны, но и отказаться от всяких болезненных амбиций. Может, всё и пошло по плану, но уж точно не по плану полководца. У Небес определённо был свой.

***

Анахан, сейчас.

Чонвон тащит Чонсона за собой, играя роль чуть ли не поводыря для слепого. — Ты так хорошо знаешь эти улочки, — почти спотыкаясь от напора тянущего за собой Чонвона, Сон ехидно шепчет у него прямо над ухом, непонятно на что намекая, — что мне даже начинает казаться, что ты здесь уже бывал. Забавно, как из всей подозрений Пак выбирает озвучить самое идиотское. — Заблудиться в Ёнине и то легче, — отрицает Ян, потому что в Анахе он и правда никогда не появлялся прежде. — А здесь строение улочек логичное. Нужно найти какие-нибудь телеги с провиантом или выпивкой, да и вообще нам подойдет всё, что въезжает во дворец. Нужно найти телегу, где по классике удастся спрятаться среди коробок — а ещё лучше бочек с вином. Очень часто их не проверяют из-за того, что стражников заранее подкупают, чтобы те закрыли глаза на провозку количества алкоголя, превышающего допустимое. — Как и наши воины, — пока следует за Чонвоном, полководец продолжает воровато оглядываться, держа руку на пульсе, словно их вот-вот схватят, — они могут возить во дворец спиртное, — и не сказать, что он совсем уж не прав: любое неловкое движение, недостаток удачи, какой-нибудь охранник в неправильное время в неправильном месте, и… Всё. Всего раз попавшись не тем людям — отсюда они рискуют не выбраться никогда, а способный помочь Нишимура даже не узнает о том, что Чонвон всё это время был к нему настолько досадно близко. Мужчины, направлявшиеся к телегам, которым дозволен въезд во дворец, постепенно втаптываются в толпу, которая собралась перед дворцом. И, обративший на неё внимание, Сон: — Что здесь происходит? — молвит с задранной вверх головой. — У них кого-то коронуют? — Вряд ли, — хмурится Ян, сам тщетно пытаясь разобраться, пока останавливается подле командующего, но продолжает настойчиво смыкать пальцы на краешке его одежд, чтобы ни дай боже не упустить, потеряв среди сотен горожан в похожей одежде. — Здесь вроде нет никакого фестиваля, да и рынок на приличном расстоянии для такого скопления людей. — Оу, — пожимает плечами Сон, — причина наверняка относится к внезапным, раз охрана не спешит их разгонять. Зеваки, казалось бы, собравшиеся в кучку не так давно, продолжают чего-то ожидать даже не от балкона, (на котором ради публичных объявлений изредка показывается король или кто-то из военных чинов), а именно от дворцовых окон, как будто прежде уже видевшие в той стороне какие-то зрелища. И Чонвон, будь его воля, хотел бы поинтересоваться у них, что такое происходит в переделах места, которое даже не является площадью. Сюда выходит один из крайних корпусов дворца, так что смотреть, кроме как на стену и роскошные расписные арки — больше не на что, но. С минуты на минуту Вон поймёт, в чём столь сильно ошибался. У Яна к этому моменту уже затекла спина и вот-вот выгнется в обратную сторону седьмой позвонок, если он, как и Сон, дальше продолжит стоять с задранной головой, но от вопроса: — Какого чёрта здесь творится? — он едва ли может избавиться. Впрочем, то же делает и полководец Ёнина. Слуга дёргается, когда, только успев посмотреть на окно со среднего этажа — становится одним из свидетелей, как то слетает с петель, потому что из него вылетает… — Диван?.. — едва ли связывает слоги в слова Вон, не в состоянии даже перевести взгляда на командующего; страшно хоть на секунду оторваться от такого зрелища и что-нибудь пропустить. В отличие от Анахана — в Ёнине мебель никогда так не летала; у Хисына, который мог заставить всех своих подданных взбодриться похожим образом и ничего за это не получить, был весьма спокойный нрав, а потому подобных развлечений он не закатывал. А вот в варварской стране у приближенных явно есть ряд нерешенных проблем. Большая часть из которых сидит в голове кого-то конкретного — диван же не мог взлететь сам, решивший сбежать из дворца, верно? Ему точно помогли, а кто может себе позволить, как не человек высокого ранга, знающий, что его за подобное не накажут? Хотя обитатели святыни на месте Чонвона так бы уверены ни были — любая мебель уже готова сама отрастить себе человеческие ноги и дать деру что есть силы, лишь бы не сталкиваться с тем, что там сейчас происходит. Наружу побегут и тараканы, и крысы, и кухарки, и мелкие принцессы… Собравшаяся у дворцовых стен толпа, глядя в окно, видимо, лишь сильнее раззадоривается, продолжая ожидать дальнейших зрелищ, и скупо Пак умудряется разобрать пару слов, повторенных на анаханском подле его вытянувшихся в интересе ушей. — Вы что-то слышите? — понимает это по его сосредоточенному лицу вновь обернувшийся Чонвон, по оба плеча которого уже собирается пополнившаяся часть зевак; люди продолжают подходить на шум, развернувшийся посреди бела дня, и вот, за спинами двух путников уже океан из толпящихся тел. — О чем они говорят? — Я слышу только слово «свадьба», и… Местные жители в этой куче совсем не озадачены тем, что в город прорвались чужаки, которые прямо сейчас стоят среди них, а портреты развешаны на каждой стене города: начинают заполнять таверны и рынки в виде разбросанных всюду листовок, которые просто так не соберёшь и не выбросишь; хоть Чонвон с полководцем по-честному пытались их срывать и, комкая, избавляться, как не нужного мусора, это не шибко помогло. Листовок всё равно было больше, чем мест, в которые они могли успеть за один день. Да и рук не хватало. Зато сейчас можно особо не переживать, ведь все люди, включая стоящих подле наружных ворот часовых, куда больше заинтересованы не в поиске проникших в столицу, криво нарисованных на листовках с розыском чужаков — а в развернувшейся стычке высоких рангов. Интересно, сегодняшний день обойдется без жертв? Или же завтра во дворце вместо свадьбы будут справлять похороны? Об этом и хотели сказать шушукающиеся горожане? Из-за того, что сильно уступают жителям пустыни в росте, Чонвон с Соном ловко теряются в толпе из темноволосых великанов, и для полководца с Воном разворачивается отличная возможность нагло прогреть уши. — Что-то про отмену свадьбы… — О как. — Они постоянно повторяют слово «Ана Шу». — Значит… — делает подходящее допущение Вон. — Речь об их полководце? — Скорее всего. Здесь и гением языковедения можно не быть, чтобы сложить один плюс один — два знакомых слова и на руках уже вся суть. Новость о том, что церемония бракосочетания самого завидного холостяка страны внезапно отменилась — разлетается, как горячие пирожки, и в миг доходит даже до анаханских ушей. Официальных заявлений сделано не было, ибо никто не собирался выходить на центральный белый балкон и с радостью сообщать о том, что фактически выгодная сделка в виде свадьбы сорвалась, и Анахан не получит достаточное количество поддержки от своих дальних соседей. Более того, подобное стоило как можно лучше скрывать, дабы не злить подставленную семью дополнительно. Однако, прознавшие о просочившихся слухах, местные ничего не стали бы делать с этой информацией, ведь путь на верха для простых смертных закрыт, но. Жители дворца оказались слишком шумными, чтобы скрыть последствия. Вот толпа и собралась у ворот, чтобы послушать подробности. От девушки, у которой сорвалась свадьба, можно было ожидать чего угодно — ей бы простили любую истерику, списав всё на нервный срыв. Такое напряжение и ожидание, закончившееся не просто «ничем», а столь безответственным поведением жениха — фактически побегом — тот ещё позор, который может стать клеймом для женской репутации на всю жизнь. Однако госпожа Ло, которой было дозволено реагировать на случившееся, как на конец света, оставалась парадоксально спокойной; скорее, заранее знавшая о том, как Ана привык держать всех на расстоянии и полниться секретами, в глубине души ожидала, что её счастье не продлится долго, даже если свадьба состоится — а потому и смирилась ещё раньше. Её подходящая к грани злости мать тоже выглядела нормально на фоне кое-кого другого. — Анаханский командующий собирался жениться? — бегает глазами озадаченный Чонвон; отчего-то в эти минуты, под каким бы вопросом и риском ни стояли их с Соном жизни — безумно заинтересован в чужой драме. В целом, любое горе врагов для него как услада для глаз и ушей. — Интересно, кто отменил свадьбу первым. — Думаю, что он, — косится в толпу Пак. — Почему же? — Командующий Анахана будет жить лишь ради одного человека, — загадочно говорит Сон об этом не как о допущении, а как о неоспоримой правде. — Кого же? — Командующего Ёнина, — самодовольно хмыкает Сон, — то есть меня. Чонвон хочет расхохотаться, совсем попутав берега, но в итоге из-за резкого шума, забыв обо всём сказанном — практически залезает старшему на голову, как уличный кот. И всё, когда вдогонку к мебели из окна начинают слышаться крики какого-то мужчины среднего возраста, как будто того режут, как поросенка к ужину; вовремя — до трапезы как раз осталось три часа, и приготовления можно начинать сейчас. И, Боги, Чонвон клянётся, что при происходящем у него в голове всплывают ассоциации только с одним человеком. Нишимура же сейчас должен быть где-то во дворце, верно? — Эй, там! Не стойте под окнами! Расходитесь все, иначе пострадаете! — кричит кто-то из страж со стороны боковых ворот, предупреждая зевак посторониться и отойти от греха подальше, чтобы ни в кого не прилетела мебель, если та вдруг ещё не закончила полет… Советники внутри дворца тем временем перебегают из комнаты в комнату в попытках спастись — бегут кто куда может, пока столы, шкафы и табуретки (меньшее зло из всего) свободно летают по всему коридору, точно приобрели крылья. — Что вообще творится в его голове! — орёт высокий черноволосый юноша в военной форме, пока переворачивает очередную тумбу, которую ему по силам поднять; и не обращает внимания, кто именно попадает под его горячую руку. Но проблема в том, что ещё ему по силам поднять почти любого мужчину, а потому один из советников в мантиях, который тщетно пытается его удержать — в данную секунду чужого праведного гнева рискует собственной жизнью, потому как при любом неловком движении полетит в окно следующим — вместо дивана. — Наш командующий сошёл с ума… — продолжает пыхтеть Нишимура, пытаясь побороться с осознанием. Но ему ли говорить о сумасшествии, обвиняя кого-то другого? Пока девушка узнала о том, что свадьба отменена и просто тихо поплакала, наблюдавший за ней из дверного проёма Рики параллельно узнал о том, что остановлено не только стратегическое сотрудничество с Токто, держащееся на будущих брачных узах, но и переговоры о войне. И не смог так легко этого пережить. — Успокойтесь! — верещит самый смелый, похоже, поверивший в себя больше остальных коллег, советник. — Вам нужно взять себя в руки, О Шу! Это не первое такое выступление Рики, и к подобному уже следовало привыкнуть. Стало ли легче от наличия опыта? Нисколечко — каждый новый раз таких вспышек похлеще предыдущего. Давно уже дворец так сильно не трясло, но в покое он стоял только потому, что Нишимура был далеко. Теперь же стоит помолиться за благополучие не только мебели и людей, но и самих стен, всё здесь держащих. Вдруг им осталось стоять недолго? — Как он мог… — ещё сильнее звереет наёмник, брызгаясь слюной и трепля прилично отросшей челкой, пока отталкивает от себя очередного круглого мужчину, пытавшегося удержать его агрессию, — так просто перенести военное заседание… — Угомонитесь! — скорее в ужасе, чем в уверенности кричит какой-то бородач. — Боги! Кто-нибудь, успокойте господина! Вызовите сюда подкрепление! — успевший выбежать на нижние этажи первым, советник забыл о том, что по пути потерял свой колпак и испуганно мечется из угла в угол с открытой лысиной. С такими Нишимурами не только полголовы волос выпадет. Вот, почему подобного рода агрессию нужно перенаправлять в энергию на поле для: такие мужчины, как этот брюнет, не предназначены для спокойного просиживания штанов в ожидании начала войны — они должны всегда быть в эпицентре, иначе начнут сходить с ума, применяя свои природные умения на обычных людях, прямо как сейчас Ники. Дикарям место на открытых полях. Хоть один проведенный без насилия и убийств день — слишком для того, чтобы Рики выдержал всё, оставшись спокойным. Он, пусть и его ученик — не Ана Шу и никогда им не будет, чтобы вечно держать себя в руках. — Но мы ничего не можем ему сделать… — пытаются подключиться остальные. — Почему?! До конца дня он снесёт пол дворца! — Ана Шу же сейчас нет здесь… А кого он ещё послушает? — переговариваются мужчины в попытке решить проблему без жертв. — На головореза и короля мало… По ту сторону стен Чонвон осматривается дальше, пока все отвлечены на дворцовые интриги, в какой-то момент ставшие слишком шумными — в итоге находит лазейку, которая могла бы открыть им путь к цели. — Чонсон, — нащупывает он его руку сквозь многослойные одежды, чтобы прикоснуться к коже, — я думаю, у нас появился шанс. Ян Чонвон же ни то кошка, ни то вода — везде выгнется, пролезет, прольется. Осталось только позаботиться о том, чтобы за ним поспевал достаточно заметный, бросающийся в глаза командующий Эсэ. И пока Вон, пользуясь удобным моментом, ищет всевозможные пути, которые приведут его и Сона внутрь анаханского дворца — Рики, разносящий всё, что видит, продолжает гадать и тщетно пытаться понять: что на уме у командующего его страны и человека, которому он доверял больше всех. Как он мог уйти, ничего никому, включая Нишимуру, не сказав? Ладно с людьми, но. Как мог столь просто играть с военным конфликтом в «холодно-горячо»? Рики бы хотелось услышать оправдания, а ещё понять причину, по которой Ана здесь нет, чтобы их ему предоставить. Что может быть важнее всего происходящего, если он отсутствует в столь важный момент, когда проблема с Ёнином может решиться раз и навсегда?

***

Отдыхающий в Гэксе, Сону спокойно стоит у окна. Как под гипнозом в полном одиночестве битый час рассматривает пожухший лес, когда порог за его спиной нагоняют чьи-то вязаны тапки. — Эй, красавица, — появившись в комнате, кричит еле поднявшаяся до третьего этажа бабуля, успев напугать расслабившегося мальчишку, нежившегося на солнце; наверное, всё потому, что не запер за собой дверь — надо было прислушаться к совету и задраиться на всей замки, но он ждал Ана, который, кстати: — Там на первом этаже стоит молодой человек, — тут как тут. — Он что-то говорил? — осторожно интересуется Ким, пытаясь проверить, о том ли человеке идёт речь. — Спрашивал, куда заехал новоприбывший путник, но почему-то не назвал имя — ни своё, ни твоё. Сказал, что ему надо в ту же комнату, — чуть возмещено бухтит женщина. — Я не стала его впускать, мало ли, что на уме у мужчин в самом расцвете сил, — тем самым делая непрозрачный намёк, — но он продолжил настаивать. Может, спустишься к нему сама? — Можете описать, как он выглядел? — Да ты считаешь, что я что-то вижу со своим зрением? — хохочет старушка, и Сону так вовремя зажевывает губу, стараясь промолчать о «я, вообще-то, заметил». — Из того, что я разглядела… Он был высоким и, кажется, удался лицом. Сону чуть краснеет от мысли о том, что бабушка, увидев Ана, сразу же посчитала его эталоном красоты — всё-таки, вне зависимости от возраста, у всех одинаковые взгляды, даже если в Ёнине совсем другие стандарты красоты. И ещё сильнее смущается от того, что она сразу же поняла: — Это твой любимый, да? Ладно обращение в женской форме. Но что Сону должен ответить на это? Вряд ли бабушка понимает, кто они такие, так что: — Пропустите его, — Ким просто согласно кивает. Он спускается вниз, чтобы убедиться, и вернувшийся из заброшенной церкви полководец наконец попадает внутрь гэксы. Поскольку в другом помещении он останавливаться не собирается, Киму приходится вести его до самой комнаты — той, где разложился сам. — Та бабушка почему-то сказала мне, — почти не оглядываясь по сторонам, а глядя точно в затылок мало разговорчивому сегодня Сону, попутно признается командующий, — что из только что заехавших у неё лишь одна девица, но я не вижу здесь никаких… — Это она про меня, — неловко моргает юноша, пока идет впереди и по старой, глупой привычке старается не оглядываться. Он немного обижен на Ана, потому что тот заставил Соля самого, нервничая, додуматься до всего, что здесь происходит. — Мм… Долго объяснять. Давайте просто поддержим легенду. Вы сами-то наконец-то расскажете мне, что у вас за план такой, и что ждет меня впереди, раз я его неотъемлемый участник? Мне казалось, что вы побудете здесь пару дней, чтобы потянуть время, а затем уедете, забрав с собой священника. — Ты прав. Священника я обязательно заберу, — не отрицает Ана. — А вот где будешь ты… Зависит только от твоего желания. И что это значит? Стоит ли воспринимать это, как плохой знак? — Вы вернулись ко мне в гэксу, чтобы просто попрощаться, оставив меня в Ёнине, или… — Сону из-за него только сильнее путается, не понимая, чего полководец хочет, но вместо нормального ответа слышит только: — А что ты хочешь услышать? — и после недолгой тишины, озвучившей возмущение Кима, дополняет контрольным: — Говори до конца, Соль-а. Сону фыркает, не понимая, на что его так мучают. — Почему вы вернули меня на место, в Ёнин? — добравшись до нужной комнаты и тут же переступив порог, Ким наконец замирает в помещении, а Ана, оказавшись с ним наедине, спешит закрыть за собой дверь; не забывает и провернуть замок. У полководца-то с инстинктом самосохранения всё нормально. — В тот раз я тебя похитил, — зачем-то напоминает он Киму о прошедшем, — но я же обещал вернуть домой. А я, Соль-а, всегда держу свои обещания, особенно, когда они даны тебе — поэтому мы сейчас стоим здесь. Я говорю, что всё зависит от тебя, потому что так и есть: если ты решишь вернуться в Анахан вместе со мной и священником — это будет твоя воля. Твоё право. Твоя свобода. Если решишь остаться здесь… Я не буду тебе мешать. Дело не в том, что он издевается над младшим — просто командующий так выказывает уважение к его чувствам. Учитывает кимовы желания, когда мог бы проигнорировать. Они должны были прийти к точке, с которой всё началось, чтобы Сону решил сам — даже если так происходило до сих пор, Пак не может всё сделать за него; если хочет, чтобы мальчишка был счастлив и свободен — больше не должен. Он не имеет права ни связывать его боле, ни останавливать. Если Ким захочет уйти к Хисыну и защищать Ёнин до конца… И в этом случае командующий его поймёт. — Скажи мне, каков твой ответ. Словно то, что Сону говорил Ану, когда они, обнаженные, лежали в одной постели — пустой звук. Может, Пак проделал весь этот путь и спрашивает заново только потому, что хочет убедиться: Сону сделал свой выбор не под давлением эмоций? — Вы и так знаете, каков он будет, — Сону ещё долго играет с ним в гляделки, но, поняв, что это может продолжаться до бесконечности, всё-так выдает: — Я хочу остаться с вами. — Понял. Командующий обычно богат на выражения, но почему именно сейчас выглядит каким-то… Заторможенным? — Это всё, что вы хотели мне сказать? Потому ли, что хочет сказать Сону что-то, способно сбить с ног их обоих? — Не всё. Что-то, из-за чего командующий ехал до самого Ёнина, потому что это можно было осуществить только здесь. — А что же ещё? Он уверенно смотрит на Сону, а тот не стремится уворачиваться или сбегать, хотя существует набор слов, который собьет его с толку гораздо сильнее любого неожиданного жеста. Мысль о возможном отказе пугает и самого полководца, но не узнаешь, пока не попробуешь, а потому: — Раз ты на всё согласен… Осталось главное. — Говорите. И после недолгой тишины, пока за окном продолжает скрипеть ветер, помимо звука, с которым по скульптурному горлу в глотке перекатывается адамово яблоко, слышит: — Ты выйдешь за меня, Соль? — Что?.. Сону стоит в жалкой пошарпанной гостинице на краю Инанна, но ощущает себя так, словно оказался на краю Вселенной. Потому что в этой комнате их всего двое, но чувство такое, словно все глаза мира обращены на младшего. И их обладатели — предки, почившие родственники, прародители, да и весь народ, идущий рука об руку с полководцем — все до единого стоят за спиной Сонхуна, ожидая ответа Кима на это спокойное: — Ты будешь моим супругом? — увереннее повторяет полководец, глядя Киму в глаза. — Как говорят у вас в Ёнине… Моей милой душой.