ventosae molae

— Что?.. — на слова анаханца Сону не остаётся ничего, кроме как опешить. Но совсем замолкать сейчас тоже не время: — Подождите, Ана, я… — Сонхун, — качает он головой, будто нарочно переключая внимание, потому что, сам привыкший всё усложнять, не хочет, чтобы усложнял Сону: — для тебя я хочу быть Сонхуном. По крайней мере, пока вокруг нет никого, кто на нас смотрит. Поселение под горой Макхамой — не Ёнин и не Анахан. Пускай как часть Эсэ такой же очевидный враг для человека пустыни и в далёком прошлом место плена для Кима, пока они вместе, здесь себя чувствуют парадоксально свободными. И несмотря на гонящуюся за ними горечь реальности, командующий, забыв обо всех «но», которых точно достаточно, делает предложение прямо здесь, в Инанне — на той же территории, на которой они встретились в самый первый раз, когда мальчишка ещё был заперт в борделе. И как бы сильно Сону ни был рад и приятно удивлён озвученному, приходится себя вовремя одёрнуть, чтобы не потерять ощущение земли под ногами: в глубине души он отдаёт себе отчёт — вряд ли сказанное старшим что либо поменяет в их общей реальности, даже если Ким согласится на предложение. Это просто что-то, сорвавшееся с губ в сердцах, и пусть Сону чувствует искренность брюнета, в то же время он считает, что Пак мог так высказаться чисто… На эмоциях. Вдали от Анахана впервые за долгие годы почувствовал себя не скованным обязательствами перед другими людьми, и вот, отпустив вожжи — признался самому себе в истинных желаниях; но когда снова вернётся домой, они все забудутся, как и не было. — Так что думаешь? — переспрашивает задумавшегося мальчика Ана, и, пускай всегда славился своим терпением и умением ждать, именно сейчас выглядит непривычно нетерпеливым… Видно, что он, всегда спокойный, привыкший просчитывать наперёд и ничему не удивляться, волнуется, и это щемит сердце. Он действительно не знает, скажет Сону «да» или «нет». В кимовых руках многое, раз он и его ответ становятся для Сонхуна той самой частью неизвестного, треплющей нервы. Речь же идёт об идее, которую невозможно воплотить в жизнь, поэтому не стоит принимать это близко, а потом ещё расстраиваться, но. Полководец как будто этого не понимает. — Подумайте ещё раз, что вы мне предлагаете, — поэтому Сону, смотрящий на него горящими глазами, пытается открыть здравый смысл, напомнив об обстоятельствах, в которых оба они вечные заложники, не имеющие достаточно права выбора — мало ли, чего жаждут их сердца. В масштабах двух стран и окружающих их поселений это никого не волнует. Желания двух людей, даже будучи одинаковыми, никогда не выиграют против желания сотен тысяч. Пленник, всё прекрасно понимая, просил лишь о том, чтобы быть похороненными вдвоём — остаться вместе после смерти, но столько же много он представлял себе, как проводит с Паком целую жизнь. Жалкие потуги воображения никому бы не навредили, пока бы их не попытались воплотить наяву. Что себе всё это время тихонечко, в тайне от командующего, представлял Сону? Никто не хочет терять свою молодость, а Ким был бы не против постареть, если мог бы сделать это рядом с командующим — наблюдать за тем, как вокруг них меняются сезоны, ходя по кругу, как появляются новые страны и разрушаются старые. Его лицо — то самое, что хотел бы видеть перед собой каждый день, когда просыпается и провожает прошедшие сутки… Смотреть на одну и ту же луну, но не из разных точек земли, а с одного балкона. Ким никогда не думал ни о ком так, как об Ане. Но даже в самых своих смелых фантазиях не представлял, что возможно такое. Сону не соврёт, потому что сегодняшним днём, словно попал в какой-то волшебный сон — слышит все те слова, о которых даже не мог мечтать. Отказался же ранее, поняв, что Небо никогда не будет к нему благосклонно настолько. Соль никогда не мог представить, что когда-нибудь узнает, что командующий думает о том же, что желает для их будущего одного — чтобы оно было общим. Мог ли он представить, засыпая со слезами на глазах в анаханском дворце, пока скучал по нему, что полководец скучает по нему в ответ? Надежда такая странная штука… Она появляется только тогда, когда ты готов от неё целиком отказаться, словно машет хвостом, ехидно поглядывая и произнося «что, уже, небось, меня и не ждали? похоронили с головой?» — совсем не такое приятное явление, каким его рисуют. И стоило только Солю подумать о том, что он мог бы смириться с чужой женитьбой, отпустив брюнета в свободное плавание хотя бы отчасти, как командующий выкидывает нечто подобное, ставя его перед достаточно конкретным вопросом… Вместе с чувством в миг вознёсшего его счастья, Ким испытывает ещё и мучительно колющий живот страх. И даже если он не сможет соврать, сказав, что не хочет, расставляя приоритеты, честными стоит остаться в другом: — Вам это не нужно, даже если нужно мне… Сонхун продолжает на него смотреть, пару раз поморгав, но не сбиваясь с цели, которую он перед собой попутно рисует; явно настроен решительно. И Ким чувствует, что не выдерживает, когда его вполне себе вменяемый аргумент встречает пробивное: — Почему же? Если ты говоришь, что это нужно тебе, к чему думать обо мне? Разве твоего желания недостаточно, Соль? Это, конечно, очень мило, что командующий Анахана печётся только желаниях и чаяниях Сону, но. В браке присутствуют двое, и стоит учитывать интересы обеих сторон: Сону же не наплевать, как себя чувствует полководец, и даже если сам мальчишка получит своё, захватив чужое сердце и испив то до остатка, он не будет счастлив, если узнает, что Ана пострадал от связи с ним. Одна на двоих постель — само собой, ведь уже стало величиной, от которой нельзя отказаться, но об этом можно соврать, потому что никто не проверит, было или не было. А вот свадьба… Это статус — настолько серьёзный, неотвратимый в понимании их времени шаг, что он поставит точку на всём. Но какой оттенок приобретёт всё в финале — зависит только от того, куда повернётся курсор с течением времени. Ким хотел бы озвучить пояснения в таком роде, но, не выдержав давления, просто отворачивается, сбегая. Не наружу, а к ставням — бросается к открытому окну, чтобы подышать воздухом и ненадолго побыть без внимательных глаз Ана, хоть и знает, что те всё равно продолжают оставаться сосредоточенными на нём; даже в полной людей комнате брюнет смотрел бы только на Кима. Всё зашло слишком далеко. Подоконник — спасательный круг, за который Сону не перевешивается, но крепко цепляется пальцами, стараясь с собой совладать. От такого давления трудно держать спину ровной, а потому младший, сутулясь, позволяет лопаткам заметно выпереть — стоит только вспомнить о том, сколько людей зависят от стоящего за хрупкой кимовой спиной мужчины, сколько ему верны, сколько его любят и ненавидят, сколько поклоняются, а сколько готовы отнять его жизнь. И весь этот круг столь просто готов сомкнуться на Сону? Из сотен и тысяч — на нём. Только потому, что Ана сам его выбрал? Это не невзаимно, и оттого сложнее. Мальчик знает, что на вопрос «ты согласен?» правильным в их случае будет ответ «нет», однако отказывать ему больно — особенно, когда сам жаждал предложенного. И жаждешь до сих пор. Сколько сил и смелости от природы замкнутому, не привыкшему выражать свои истинные эмоции, Ану понадобилось, чтобы озвучить подобное? То, что идёт от сердца, как правило, сказать сложнее всего — и это сильно отличается от того, с каким чувством он делал вынужденное предложение своей несостоявшейся жене; перед другими людьми не было ни страха, ни трепета. С Сону же всё по-другому. А потому на краю Вселенной себя чувствует не один Сону. Они вот-вот упадут вместе. — Подумайте ещё, — Сону буквально умоляет его не просто поразмыслить, а именно одуматься. Почему он, имея с Кимом разницу больше, чем в декаду, всё это время был столь умным взрослым — а в последний момент так сильно подвёл? Неужели брать на себя роль «разумного» теперь придётся юноше двадцати лет? И что ещё влюблённость способна сделать с образованным, сильным человеком? Сону таким никогда не был, поэтому с достигнутой им высоты падение не будет настолько сокрушительным, как-то, что ждёт Ана. Особенно, когда до световых вспышек в зрачках влюблены оба — и глаза темнее ночи напротив Сону таковыми больше не кажутся. — О чём мне ещё думать, Соль-а? — но Сонхуна уже вряд ли что-либо спасёт: никакие уговоры и отрезвляющие пощёчины. В «мне плевать на вас» он тоже, после всех их диалогов, больше не поверит, как и сам Ким. — Я думал достаточно. Но прекрасно знающий это, мальчик должен преодолеть мистических бабочек-предвестников, которые в какой-то момент перестали всюду являться на улицах, потому что, наверное, все до единой поселились на дне его желудка. Ана вынуждает Сону обратиться к крайностям и перестать подбирать слова, культурно завуалируя, но. Раз командующий отказывается понимать на человеческом языке, придётся разжевать немного более подробно: — Я не смогу родить вам ребёнка, — пока полководец видит лишь его затылок, громко тараторит отвернувшийся в сторону улицы Сону, стараясь звучать уверенно, но с каждым новым предложением голос всё сильнее дрожит, — я не смогу полноценно вести хозяйство, не смогу показаться с вами на публике, не смогу познакомиться с вашими родственниками, потому что, если кто-то узнает, кого вы выбрали, это может навредить вам, — как бы сильно ни кололо в груди от осознания, что даже одной единственной причины из этого списка достаточно, чтобы Пак отказался от желания сделать Кима своим в главном из смыслов: — Я не смогу стать любящей женой и сохранить все традиции, — мальчик продолжает говорить это, боясь обернуться и посмотреть на него, пускай понимает, что в секунды этого монолога мужчина медленно переставляет ноги по ковру, следуя навстречу отвернувшемуся младшему; воины всегда ходят так — бесшумно. Но Соль определяет его присутствие рядом на другом уровне. Чем он ближе, тем сильнее лекарь чувствует себя объятым волной тепла. — Вечно мальчик и никогда не… Я получу от этого брака гораздо больше, чем вы. Вот, что я имею в виду. Пак, наверное, совсем его не слушает — но он должен понять. Точнее, даже не Сону, а самого себя и то, что ему будет худо спустя время, даже если хорошо по началу. — Тебе не стоит волноваться ни о чём из перечисленного, — наконец-то слышится шёпотом над самым ухом. Пак не звучит так, будто злится, но он определённо расстроен тем, что Сону отзывается о себе, как о чём-то несущественном, не достойном связать свои узы с полководцем. — У меня в доме, как ты успел заметить, — говорит, имея в виду дворец, — нет такого хозяйства, с которым я бы не справился сам. Нет живых родственников, которые могли бы меня остановить. А что подумает публика — кого волнует? Я не обязан отчитываться о своей личной жизни, а о моём молчании они могут говорить, что хотят, но не повлиять на мой выбор, — наконец, когда Сонхун, замирая, касается своей грудью кимовой спины, его голос становится чуть более слышным, внушительным: — Не сможешь стать любящей женой и сохранить традиции? По-моему, того тепла, которое ты даришь мне уже сейчас — даже больше, чем я заслуживаю, Сону. А быть с тем, кто со мной искренен — более чем выдержанная традиция. И неважно, мальчик или девушка. Главное, что мой. Ком, застывший в горле, наконец сдвигается с места, но падает вниз — пробивает собой всё сущее. Сону снова становится мягко до такой степени, что колет. — Но… — не ожидавший такого упорства в опровержении, мальчишка не в состоянии подобрать слова. Особенно, когда их столь искусно подбирает Пак: — И близость не только для продолжения рода, — полководец, сделав последний шаг вперёд, больше не сдвигается с места; не стремится обнять Сону, пускай по уже выученному маршруту тело младшего само тянется назад, чтобы, оказавшись в его руках, навсегда потерять дорогу обратно на свободу. — Когда я с тобой, для меня это одно из выражений привязанности. Я привязан к тебе самыми крепкими верёвками мира, помнишь? Я же говорил. Ничего с тех пор не изменилось и не изменится впредь. Командующий явно желает сохранить их умы ясными как можно дольше, а потому привычно себя контролирует — не спешит прикасаться к Сону более откровенно — им обоим стоит оставаться в себе, чтобы закончить этот диалог трезво. Однако, стремясь хоть как-то привести младшего в чувства, Пак соглашается на меньшее, и мальчишка тут же чувствует, как крепко обхватывают его руку; Сонхун осторожно кладёт ладонь поверх пальчиков Сону. Со страхом навредить, но, в то же время, с осознанием, что никуда не отпустит. Нежность поглощает кимово тело с такой силой, что он не способен чувствовать что-то, кроме неё. Соображать — тоже. Она застилает глаза, перекрывает здравый смысл. — А как же наследники?.. — Сону старательно цепляется за ускользающие крупицы сути их диалога. — Им всё равно было бы нечего наследовать. Я не король и не богач. Но как он может так говорить? Разве наследуют только пост и богатства? Ох, это уж точно не то, что потенциальному ребёнку нужно было бы перенять от такого отца. Как же его неземная красота, близкая к звёздам? А эти родинки? Неужели в мире больше никогда не будет такого же человека? Эта прекрасная скульптурная фигура, которую, конечно, можно вылепить с помощью тренировок — но, как Сону говорил, и уже не раз, с такими плечами можно только родиться. А это тонкое чувствование? Мудрость и глубоко скрытая внутри чуткость, все грани его глубоких эмоций, скрытых под толстой ледяной коркой? Разве абсолютно каждый человек может стать таким с годами? Сону кажется, что унаследовать подобный набор могли бы его дети — и как бы тогда повезло всей земле, по которой стали бы ходить их ноги, продолжающие путь своего прародителя. Ким безумно хочет быть его супругом, но, сколько бы ни был «за себя», чувствует вину из-за того, что будто бы отбирает у мира продолжение чего-то прекрасного. Некому будет прийти на место Ана, когда он починет, некому будет заменить его, некому… И всё это будет просто из-за того, что однажды, в погожий осенний день, какой-то обнаглевший Ким Сону послушал своё сердце и согласился на предложение, навсегда отрубив идущие вперёд красные нити чужого рода. Род Сонхуна, учитывая его убитых братьев и кузенов, остановится на нём. Список можно продолжать бесконечно, но на это Пак может ответить ёмким: — Хорошего понемногу, Соль-а. Думаю, я могу позволить себе быть настолько эгоистичным, чтобы отдать миру всего себя при жизни лишь раз, и поставить на этом точку. — Вы правда этого хотите?.. — Иначе бы не говорил. Я отменил свою свадьбу ещё накануне отъезда из Анахана… Из-за тебя. Он точно сошёл с ума, и Ким успевает подумать об этом, пока не вспоминает, что оба они хороши — разве он сам бы не поступил точь в точь… Окажись на месте полководца? Но это не становится поводом, чтобы не возмутиться, резко обернувшись, а руки от подоконника так и не отнять: — Что?.. — Сону нервно сглатывает, прежде чем тут же уточнить: — Всё же было сотни раз утверждено… — и сколько ещё судьб Ким попортил своим существованием? Нерождённые дети полководца, несостоявшаяся супруга, шаткая позиция Анахана, решение для которого продолжает откладываться… Кто следующий? Пленник и так, сам того не желая, вынуждает Пака принимать излишне много разрушительных решений. — Почему вы решили так поступить? Ещё и ничего мне не сказали! Однако Сону не понимает, что Пак прожил достаточно декабрей, чтобы принимать взвешенные решения самостоятельно, ни с кем не советуясь. Да, он часто прибегал к помощи Джэюна или советников, но именно это целиком и полностью принял сам, никого не спросив. Потому что ему нужен был Сону. — Одна партия, вторая или третья… — об этом Пак и стремится ему сказать. — Все люди в этом мире заменимы. Но ты — не все, — после чего слабо улыбается, смахивая спавшую на лицо Кима чёлку. — Прости, я не смогу провести традиционную свадьбу, но… Венчание, — молвит анаханец, — оно возможно. Я хочу, чтобы небо о нас знало, даже если не будут знать другие люди. Чтобы наша с тобой связь была закреплена высшими силами. При их поддержке мне будет всё равно, что о нас подумают другие. Ладно, даже если не удастся образумить его столь легко, то что насчёт реалистичности затеи? — Как мы это сделаем?.. — волнуется Сону не без повода, ведь до сих пор ни разу не видел, чтобы венчание проводилось для двух мужчин. Он не знает, жалует ли подобное Бог, но его послушники — точно против. — Ни здесь, ни в других странах брак между мужчинами… — Это причина, по которой я привёз тебя сюда. — Значит, вы всё спланировали заранее?.. — Верно. — А если бы я отказался? — Я бы отвёз тебя домой. Сону больше не прячется и не сбегает, но с каждой новой минутой вопросов только прибавляется. К этому моменту он успевает понять, что единственной приемлемой причиной услышать отказ для Сонхуна станет «я не хочу», но этих лживых слов Ким никогда не обронит… — Вот, почему наше присутствие в Инанне с любой стороны выигрышное, — заключает полководец. И задержка для войны, и шанс обвенчаться в ближайшей местности, и возможность отвезти Сону на место, если тот скажет «нет». Вариантов бесконечное множество, и все они исполнимы — теперь будущее решит только ответ Кима: вот так на его душу взваливается настолько много спорных вопросов, самый главный из которых звучит, как «для себя или для других»? Облегчить судьбу Двуречья значит отказаться от Сонхуна. Но Сону — не тот, кому нужно сомневаться, качаясь из стороны в сторону. Следует подзадуматься о том, с чем мальчишка жил всю свою жизнь, и ответить в первую очередь себе самому — мир хотя бы раз делал что-то хорошее для него? Теперь же Соль, которому всегда отказывалось в счастье — как представитель смерти может за раз забрать себе лучшее, что у этого мира есть. Они оба ненадолго замолкают, но полководец выглядит куда более напряжённым. Что, ещё никто и никогда не ставил его в подобную позицию? Пак выучил, что все вокруг только и делают, что ждут его — это он привык приходить к людям, когда ему вздумается, когда будет удобно. А здесь всего внимания и заботы, а главное терпения, как малое дитя требует уязвимый с виду Сону. Но именно в такую особенность и удаётся упасть с головой. Сону, продолжающий отсутствовать во времени, названном «здесь и сейчас», вынуждает Сонхуна мучаться в томлении. До тех пор, пока не: — Прежде, чем я озвучу своё решение, можете ответить мне на один вопрос? — Да, — Пак готов сделать всё, что угодно, не спрашивая, зачем Ким делает внезапные вставки в столь ответственный момент. — Спрашивай. Что ты хочешь узнать?

***

— Вы правда любите его? — Когда я смотрю на него, помимо счастья испытываю ещё и непомерную грусть… Свет падает точно с крыши на ту точку, в которой не столь далеко друг от друга стоят двое мужчин. — Это не странно. Шим не хотел смотреть на то, как полководец пытается неумело подвести к главному, играть с ним в молчанку и что-то додумывать самому — тоже, вот и задал настолько конкретный вопрос, на который никогда бы не осмелился в прошлом. Наглость, не положенная служителю храма? Может быть. Но и полководец никогда прежде не вёл себя настолько… Неожиданно эмоционально. — Разве нежное чувство не должно быть связано исключительно с счастьем? — Хм, — Юн застывает на грани между задумчивым мычанием и частичной растерянностью. Вопрос, конечно, сбивает с ног. Это всё равно что спросить: разве человек не рождается для того, чтобы быть счастливым? Но церковь, вопреки своей гуманности, никогда не знала именно таких устоев. Миру мир, а человеку — что заслужил. Смирение и счастье не идут в одну когорту, но, поскольку командующий — не святой, Юн не требует от него знакомой себе морали. Так, наверное, и нужно остановиться на том, что они оба не знают правильного ответа. — Может, это я какой-то не такой, раз путаю одно чувство с другим? — Вы их не путаете. — Думаешь? — Знаю, Ана. Просто одно не исключает другое. Они взрослели плечом к плечу, и Юн, знавший полководца, как облупленного — от и до — часто представлял, как наступает тот самый день, когда Ана приводит кого-то за руку, чтобы ему показать; когда-нибудь же это случилось бы, правильно? Однако Шим, как бы ни понимал, не мог нарисовать у себя в голове даже примерный образ человека, который мог бы стать для Сонхуна избранным. Нельзя так говорить, но казалось, что все недостойны полководца в полной мере. Пак, вдобавок ко всему, всегда считался с его мнением. Но что священник думает о Сону он даже не спрашивал — просто поставил перед фактом неотвратимого, от чего сам же пострадал, как от неожиданности. В возрасте полководца случившееся — не рано, только вот за все годы, которые Пак безвылазно просидел любящим бордели дорёном, Шим успел поверить в то, что тот навсегда им и останется. И вот, спустя столько лет, священник наконец-то может стать свидетелем того, как полководец сдаётся другому человеку — чудо или проклятье? Влюбиться, как мальчишка в свои тридцать три. Сомнительно, что этого ожидал сам Ана. Поэтому не странно, что полководец немного растерян: впервые ему не ровно, не наплевать на кого-то совсем чужого, а то чувство ново и явно заставляет ощущать себя уязвимым, к чему он вряд ли привык. Сону слишком быстро стал родным. Но ещё совсем недавно…

» — Рано или поздно он не выдержит. Если я сумею влюбить в себя лекаря с даром смерти — перевес, бывший у Ёнина, достанется нам. Даже если он не будет на нашей стороне, он больше не сможет быть против нас. Против меня.

— Какова вероятность, что получится?

— Если он побудет со мной бок о бок как можно дольше, а я сделаю всё возможное — он сам сдастся первым. Подожди ещё немного, Шим. Я обязательно сломаю ёнинское оружие»

По-большому счёту… Всё-таки сломал. Может, Паку и пришлось пожертвовать Джэюном, но и он, и сам священник были уверены, что это на благо. В конце концов, пусть и не так, как того все хотели — план избавить Ёнин от главного козыря всё-таки осуществился. Теперь Сону на стороне «нигде». Поэтому, зная, что с его врождённым обаянием у Пака всё выйдет, Шим согласился на это изначально, но к предчувствию следовало прислушаться ещё тогда, потому что теперь, в конце пути — вместо того, чтобы возвращаться домой с победой, они стоят в Богом забытой (до чего же иронично) церквушке на окраине Инанна, готовые сыграть свадьбу. Это их второй день в церкви — вчера впервые её нашли, а сегодня трудятся, чтобы воплотить задуманное в реальность. Шим занимается всем, что связано с обрядом венчания, а потому полководец, чьи руки несмываемо окровавлены, не может тянуть их к священному огню — только смотреть, стоя на расстоянии. Однако он, как любой нормальный анаханский мужчина, не захотел бы стоять в стороне без дела, вот и разделил с Юном обязанности, закатав рукава, чтобы как можно скорее привести церковь в божеский вид вдвоём. Пак оставил Сону в гостинице, попросив его явиться в церковь ближе к закату. И весь день, пока мальчишка пытался обжиться в гэксе (на самом деле сам драил там пыльный ковёр, побоявшись просить помощи в уборке у дряхлой старушки), приведя их комнату в божеский вид (ведь Сонхун решил остаться в той же, а не искать себе ключ к новой), полководец трудился в спрятанной в лесу заброшенной церкви вместе с Джэюном. Делал всю мужскую работу: растаскивал отвалившиеся доски, перетягивал лавочки, в хоровой зал, где они застолбились, таскал с какого-то подвала дополнительное подсвечники, подметал, чтобы внутри было поменьше хрустящих пожухших листьев и было удобнее ходить. Юну же ныне оставалось только составить текст по памяти (но всё нужное он, к счастью, знал наизусть), расставить по длинным держалам во всю деревянную сцену, а затем зажечь принесённые Аном свечи. Всё должно было пройти согласно традициям, как если бы венчание происходило между мужчиной и женщиной в Анахане — ни больше, ни меньше. — Хочешь сказать, что можно быть счастливым, будучи несчастным? — пытается уточнить полководец. — Может, вы этого раньше не замечали, — отводит глаза Юн, медленно расставляя свечи по старому, поросшему травой держалу, — но в глазах влюблённых людей, как правило, помимо нежности просматривается ещё и печаль. Со стороны это всегда видно. — Почему всё так устроено, Шим?.. — продолжает сопровождать каждое его отвлечённое действие голос сгорбившегося в три погибели Ана, пока тот подметает остатки мусора. — Если люди всю свою жизнь ищут радость и покой, а по итогу на той светлой стороне, к которой столь долго шли, их ждёт только что-то, заставляющее страдать? Отблески прошедшего зенит солнца падают не только на веник из сухих листьев, но и на вбитые в стену мозаики, провожают надтреснутые иконы, наполняя помещение волшебством именно в тот момент, когда в нём присутствуют люди: церковь наверняка скучала по ощущению нужности кому-то. Джэюн тоже скучал… По тому же. — А почему же вы страдаете? Могли бы наслаждаться, раз он смотрит на вас такими же глазами… Не всем везёт во взаимном чувстве. Далеко не всем, — зачем-то повторяет священник. …А стоя в церкви он чувствовал себя самым необходимым — что для святыни, что для её прихожан; разве было ему где-то другое место? Славно, что, даже будучи в Ёнине, он смог найти этот храм поблизости. — Я счастлив, пока рядом с ним, — пытается подобрать слова полководец как можно осторожнее, пока переставляет последнюю в ряду лавочку с закатанными рукавами, и пыхтит, пытаясь отряхнуть руки от пыли, — но мне невыносимо от мысли, как легко я могу его потерять. — И это заставляет вас сомневаться в своём выборе? — внимательно относится к волнению Пака Джэюн. — Нет, в выборе я точно не сомневаюсь, — твёрдо ставит на этом точку брюнет, — но это единственное, что мучает меня долгими ночами, — а это ему не свойственно, ведь Пак привык жить одним днём, а потому и пребывать в гармонии, при которой он задумывается о новом дне только в момент, когда тот наступает. Из-за Сону же он думает сильно наперёд, продумывая тактики того, как и с кем придётся бороться за их общее будущее. — Я пытаюсь быть сильнее этого страха, дышать мыслью о смелости, но каждый раз возвращаюсь к тому, с чего начал. Не хочу, чтобы кто-то отнял его у меня… И не хочу, чтобы он ушёл сам. — Вы боитесь его потерять, верно? — Боюсь. Признание в подобной слабости кажется невероятно сильным поступком. А Шим помнит, что Пак в принципе никогда ничего не боялся. Чувства неотвратимо отравляют даже самых сильных, но, во что верит священник — так это в то, что к яду возможно привыкнуть, если принимать его в правильных дозировках. — Это потому, что люди всюду ищут любовь. А любовь всегда связана с расставаниями. — А?.. — Люди тревожатся, когда у них ничего нет, и тревожатся, когда у них есть всё. Первые боятся, что так и не приобретут, последние — что потеряют то, что имеют. Они замолкают, продолжая стоять в полупустом храме. Шиму не хватало чувства, что к его словам прислушиваются — а потому и испытывает потребность в том, чтобы поговорить с Аном подольше. — Каждое начало приводит нас к концу. А путь между ними — лишь то, что мы можем запомнить и сохранить в сердце. Начиная и продолжая любить его, вы уже заранее знаете, что это однажды закончится, — на его лице появляется едва ли читаемая, немного печальная улыбка, помогающая проговорить с толикой горечи то, что само по себе достаточно горько и не нуждается в сгущающей краски добавке: — Неважно, что именно вас разлучит: смерть или другие люди. Просто вся любовь, коли настоящая, содержит в себе боль от неминуемого, но она отличается от страха потери. Она другая… И вы тоже чувствуете именно её. Странно, что Шим знает о любви столь много, учитывая, что всю свою жизнь хранил целибат. Ему было негде набираться опыта и неоткуда делать выводы — он всю жизнь прожил наедине с Богом, но, почему-то, у Ана всё равно нет сомнений: из всех людей прислушиваться надо только к нему. Юн всё знает лучше, словно ему шепчет сам Всевышний. —…Любить настолько сильно, как будто уже потеряли — значит, не бояться наступления завтрашнего дня. Не бояться изменений, которые он принесёт. Забрать этого человека с собой туда или оставить во вчерашнем — всё равно любить подлинно, так, словно он до сих пор находится рядом с вами. Вне времени и пространства. Когда вы примите это, тревога уйдёт, потому что тогда вы поймёте, что никогда не потеряете его по-настоящему. Тот, кого любите, всегда будет рядом с вами — частью вас. Вы перестанете страдать от страхов, когда поймёте, что, даже если его потеряете — ничего не закончится. Любовь продолжится в новом виде. Потому что тоска по ушедшему — это тоже любовь. Так разве каждая новая встреча не станет ещё красивее от осознания, что может больше не повториться? Сонхун не знает, что должен на это ответить, но, наверное, есть вещи, которые нужно принимать молча — как данность. Каждое из слов священника грудь всё равно встречает не как брошенный на вылет нож, а с теплом. — Вы любите его именно такой любовью? Или же это имеет смысл, только когда тело к телу? — Я чувствую к нему всё, что только может испытывать человек… — Тогда, — понятливо кивает Джэюн, — это замечательно. — Я должен был сказать тебе раньше… — вдруг срывается с уст резко поникшего Ана. — О том, насколько всё стало серьёзным. — Разве? Шим, дожигающий очередную в ряду свечу, если так подумать, слишком спокойно принял правду Пака, как и согласился на его просьбу, и от этого полководцу как-то не по себе. —…Я сам не понял, как это произошло. Когда это произошло. Не смог отследить. Актёрам, вжимающимся в свою роль, порой бывает трудно из неё выйти, потому как придуманный образ становится частью собственной кожи, верно? Вот только Джэюн уверен, что в этом случае всё сработало ещё проще. — Вам казалось, что всё под контролем, правда? — Да… Довольно долго. Правда стала ясна совсем недавно. Но так оно обычно и происходит. Постепенно. Врастающие в тебя с корнем вещи не сваливаются снегом на голову (потому что в таком случае ты смог бы его смахнуть), а медленно проникают под кожу — но так, что больше никогда не выходят, не живут по-отдельности. Так же медленно Пак сдался Сону. Потому что изначально был добр к нему. Помогал Киму копаться в книжках о госари, чтобы найти подтвержденный способ лишить его магии, а не искренне помочь ему. Не обижал его и не калечил, ведь в его же интересах было не убить, а вернуть мальчика Хисыну уже поломанным; не физически, а с точки зрения силы смерти. Поэтому и зарекомендовал себя, как «друга», преследуя чёткие цели — а согласившийся на это Сону был не то чтобы против; пререкался и пытался сопротивляться симпатии только для вида. И пока Пак писал ему письмо, пока плёл ту маленькую белу лисичку, копию лекаря, пока давал ему милую форму имени, назвав солью, сам не понял, в какой момент улыбка на его лице прекратила быть поддельной. Наверное, проблема в том, что, несмотря на все свои продуманные попытки сближения, при которых всеми правдами и неправдами стремился привязать маленькую смерть к себе на морские узлы — с самого начала Пак прокололся. Потому что там, в тёмном коридоре в день коронации, захотел спасти его от покушения искренне. А однажды блеснувшая искренность не имеет конца: у Пака не было иного выбора, кроме как ею проникнуться. Если так подумать, в детстве Сонхун был в такой же ситуации, как и Сону в том коридоре — он тоже пытался избежать своих палачей, но, в отличие от Кима, бежал по тёмному коридору к определённому человеку (астроному), зная, что его смогут укрыть от опасности. В то время как Ким просто слонялся из стороны в сторону, не имея шанса выжить. У Сону не было того, кто мог бы ему помочь, и идти ему было некуда: мальчик бился в каждую попадавшуюся дверь, из-за чего покалечил себе все кулаки. Душераздирающее было зрелище, особенно в осознании, что, если бы в детстве у Пака не было астронома, в один из дней его жизнь закончилась бы так же трагично — в юные лета. Поэтому Ана, почувствовав сожаление, решил стать тем, кто его защитит. Всё шло по плану слишком долго, чтобы в итоге закончиться на том, чтобы просьба Ана по возвращению прозвучала, как:

— Мне нужна твоя помощь, Шим.

— Что вы хотите, чтобы я сделал, Ана?

— То, что делаешь лучше всего. А после этого… Я обещаю, что мы вернёмся в Анахан.

В настоящем зажёгший очередную свечу, Шим поднимает глаза, пытаясь получше рассудить запомнившуюся из того диалога фразу про «то, что делаешь лучше всего». Потому что к этому мгновению жизни ему кажется, что таких вещей уже не осталось. Они с Сонхуном оба просто… Глупцы. — Ты… — хочет ли он извиниться? — Прости. Ах, хочет. — Разве вы сделали что-то, за что стоит просить прощения? — но Юн не спешит принимать эти извинения, как необходимые. Лучше бы Ана уже ничего не говорил. — То, что произошло с пленником… — насколько он не в состоянии подобрать слова, что даже не называет вещи своими именами? — Наверное, из-за меня ты сильно… — и он не успевает договорить. Наверное, Пак не смог бы объяснить себе, что уже произошло и продолжает происходить, но короткий диалог с Сону, который случился, когда Сонхун пришёл к нему, в комнату Гэксы — на многом поставил точку. В настоящем командующего не потряхивает от напряжения, но он будто бы столбенеет с закатанными по локти рукавами, как привык — просто потому, что не понимает, как сказать правду, но и молчать больше не в силах. Признать истину перед самим собой и то было не так страшно, как сейчас, стоя перед Джэюном. А потому священник, это почувствовав, пытается облегчить чужую ношу словами: — На самом деле я знал, что так будет. — Как?.. — поднимает некогда опущенные в пол глаза полководец. — Разве я хоть когда-нибудь давал повод? Разве хоть когда-нибудь не держал обещание? — Ана… Не в этом дело. — Я виноват перед тобой. — За что виноваты? Неужто за то, что полюбили? И почему то самое слово всегда попадает в саму суть? Полководец, впервые слышащий, чтобы Джэюн был настолько прямолинейным, отказавшись от попыток смягчить фразу или как-то завуалировать, едва ли сохраняет дыхание ровным — поджимает губы, не в состоянии ответить. — Это — совсем не то, чего надо стыдиться, — поэтому священник и продолжает сам. — Вы можете слышать свою душу и её желания, потому что вы… Человек. А этому остаётся только порадоваться. — Но разве это — не слабость? — Слабость — это не сделать возможное, а когда происходит то, что вы не в состоянии контролировать, это просто… Данность. Пак замолкает, пытаясь понять, о чём он. Если священник прав, то что это получается? Сонхун был обречён с самого первого дня встречи с Сону? И ещё тогда стоило прекратить обманывать и себя, и священника, и маленькую лисичку? Полководца Анахана беспокоит многое, и важной составляющей этого списка являются чувства Джэюна. — Печально ли тебе, что всё так получилось? Скажи мне сейчас не как священник, а как человек, раз так любишь использовать это слово в аргументах, прошу, — вздыхает анаханец, — держишь ли ты на меня злость… Или обиду в глубине души? За то, что возлёг с врагом, начав испытывать к нему искренние чувства. Паку хотелось бы быть уверенным, что он знает правду о том, как на всё это смотрит Шим — его мнение всегда учитывалось, всегда было важным для Ана. Может, он против их брака, но молчит, а согласился только из-за расположенности к Сонхуну? Ничего не изменится, даже если он правда против, но Паку будет спокойнее не чувствовать вины. Есть у него подозрения, которые хотелось бы как можно быстрее развеять. С другой стороны, зная, как Джэюн уверенно хранил целибат и никогда не подпускал к себе, не давая даже намёков, полководец был уверен, что если дело и касалось чувств, то Шим никогда не любил его, как мужчину. Отсутствующие воспоминания о той единственной ночи могли бы всё изменить, но Шим никогда бы не рассказал о случившемся. Как и не стал бы давить на это. Поэтому священник, как бы ни кололо в груди от неожиданности происходящего, лишь смиренно качает головой: — Конечно же не держу, — и звучит честно. Ведь как он может обижаться на Ана за то, что тот счастлив с кем-то ещё впервые за столько зим? — Я понимаю, что вы привязаны друг к другу настолько, что больше не можете этого контролировать. А значит, это больше не ваша ответственность, а Божья воля. Да и… В привязанности нет ничего плохого. Перед тем, как прийти в эту церковь во второй раз, Пак остался с Шимом наедине, чтобы попросить его о помощи с венчанием — только он мог провести обряд в соответствии с традициями; и только он мог закрыть глаза на то, что брак заключали двое мужчин, потому что помочь Ану нужно было любой ценой. Юн вполне мог бы обидеться на полководца за то, что тот столь быстро менял свои показания и обещания, но священник мыслил рационально и в курсе, почему так происходит. Пака тоже здорово штормило, потому как он понимал, что то, чего хотят его сердце и душа — совершенно не то, чего желают его страна и армия. И теперь Сонхун, в жизни которого всё перевернулось, делает вид, что не знает простой истины: Шим в любом случае будет за него, куда бы тот ни пошёл и какой бы стороной ни повернулся к своим принципам. Связанность и привязанность имеют разное значение. «Связаны» люди против своей воли (всё же священник не понаслышке знает о том, насколько ужасно быть насильно отождествлённым с кем-то), а быть привязанным к Сону Сонхун, как бы всё ни начиналось, на этот раз выбрал сам. Со святым бок о бок Ана провёл много счастливых лет, но он, как и любой человек, тоже, скорее всего, мечтал о настоящей, взаимной любви — о физическом и душевном, вместе собранном в одном человеке, а священник мог дать ему всё, кроме этого. С Джэюном Паку было хорошо, ведь он заботился о нём даже больше, чем о себе самом. А в Сону получилось влюбиться, потому что это он был тем, о ком надо заботиться — и Сонхун, сам того не понимая, делал даже больше того, на что был способен: люди всегда больше ценят то, во что вложили собственное время и старания. Поэтому в ответ, наверное, Юн получил больше благодарности, чем любви. Шим заботился о полководце, а полководец заботился о Сону. —…Нам всем нужен тот, кто будет о нас заботиться, — и не остаётся ничего, кроме как честно это признать, — и тот, о ком будем заботиться мы. А Сону очень нуждался. В том, чтобы его любили. — И вы…— продолжает Джэюн говорить так, словно ему самому знакомо это чувство: интересно, кто же именно ему научил? Не тот ли заставил его это чувствовать, кому он прямо сейчас смотрит в глаза, говоря о другом человеке вещи, подобные: — Разве вы не хотите отдать ему весь мир? И ответом на этом становится только: — Хочу. Я очень много чего хочу сделать для него… Полководец всё-таки не разучился мечтать, и кто Шим такой, чтобы этому не порадоваться? Столько лет Юн был безотказным свидетелем верности Ана своей стране. Пак привык жить по правилам, но… Сону напомнил ему о чём-то давно забытом. Конечно же, анаханец на личном опыте знал, что такое «не сбывшееся»: в детстве желал стать астрономом, как покойный ныне Джэха, отец Джэюна — жить вдали и никогда не иметь ничего общего с мечами и кровопролитием, но позднее от этой мечты о спокойствии да тишине пришлось отказаться; обстоятельна вынудили его целиком сменить курс. Затем он решил, что было бы неплохо жить, толком не отсвечивая, пряча своё сердце в доспехах — и так закончить свою линию судьбы отшельником, никого не подпуская ближе, чем священника, но. Из-за Сону он захотел семью. Впервые по-настоящему захотел создать, а не разрушить — прожить с этим мальчиком всю свою жизнь, даже если бы они никогда не смогли стать родителями, а род темноволосого анаханского командира навсегда замкнулся здесь. Не нужны ему были наследники, если бы рядом не было Кима. И священник, несмотря ни на что — отлично его понимает. В прошлом Ана отказывал себе достаточное количество раз, чтобы хотя бы сейчас захотеть отвоевать своё право выбора, а не бесконечно плыть по течению. — В таком случае, — улыбается Шим, — хотя бы вы не отказывайте себе в желаниях. — Я даже… Сбежал с собственной свадьбы, — в неверии качает головой анаханец, — никогда не думал, что это скажу, но… Из-за него. Если бы не было Сону, — называет брюнет маленькую смерть по имени, и Шим чувствует, как по его телу проходятся колющие мурашки, — я бы, наверное, пустил всё на самотёк. Полководец помнит, как перед отъездом, накануне собственной свадьбы прибежал к советнику, чтобы в последний момент сказать ему о том, что женитьбу придётся не перенести, а именно отменить. Пускай знал, что слишком поздно, а все уже рассчитывают на его присутствие. Тогда о том, какие это может вызвать последствия он, конечно же, думал — просто не смог найти правильного решения, которое устроило бы всех. — Думаю, что всё-таки не смогу. Советник, словно ожидавший, что так всё и сложится, спросил только: — Почему не женитесь, как все нормальные люди? — Я…— медленно отводит командующий глаза, задумавшись и впервые желая выдать по-настоящему честный ответ. Это у него получается: — Я и так всю жизнь делаю только вещи, которые не хочу. С юных лет я отдаю всего себя целиком лишь одному нашему государству: я пожертвовал своей юностью, своей свободой, прочими своими мечтами, отдал все свое спокойствие, о чем ни секунды не жалею, но. Хотя бы в вопросах женитьбы выберу то, что по душе мне, а не другим людям. В конце концов я — не король, чтобы мне указывали, с кем разделять старость, — Сонхун улыбается, вспоминая Сону, когда строит предложения подобным дерзким как для Анахана способом. Теперь, сбежавшие со стороны Асэ на время, лишь чтобы поставить на всём точку — они должны успеть исполнить желаемое прежде, чем у них останется слишком мало времени. И кто Шим такой, чтобы злиться на них — даже когда его просят о том, чтобы помочь с венчанием? Сону, как ни посмотри, отлично подходит командующему. В своё время деревня не смогла согреть мальчика, поэтому он решил согреться от её пламени, когда та горела — был ли он чудовищем в тот момент? Из-за происходящего на поле боя, включая тот факт, что не убивать просто нельзя, а вся ответственность за ошибки и победы (в обоих случаях гибнут люди) ложится на его плечи, Пак привык считать себя тем же — монстром. У них было больше общего, чем могло показаться на первый взгляд, вот и научились любить и исцелять друг друга, чтобы ни один из них не назывался отродьем. Они стремились называть друг друга другими именами, и прислушиваться только к ним. А разве этого — недостаточно, чтобы отпустить их с миром? — Всё-таки я сам во всём виноват… Сонхун замолкает, сдерживая в себе потуги растрогаться, пока перед Джэюном удаётся выговориться, как перед членом семьи — кровным родственником, которым он не является. И Шим, обративший внимание на заминку, понимает его сердце даже лучше, чем самого Ана — знает, почему тот так старается ему сопротивляться, но больше не может. А потому, вместо того, чтобы препираться, как малые дети, сбивает закаменелого как старика Пака внезапным вопросом: — Вы знаете поговорку про огурцы? — который, казалось бы, никак не относится к сути. — Поговорку про огурцы?.. Хотелось бы засмеяться, да негде — у святого излишне серьёзное лицо, пока он говорит о чём-то столь будничном. — Если вы положите в банку с засолом всего один простой огурец, — начинает священник шагать по заброшенной церкви; проходит меж лавочек, и не останавливается, не оборачивается — он всё равно чувствует, как медленно и осторожно Ана следует за ним по пятам, — то есть ли у него шанс не засолиться? — Я… — говорит тот, оставаясь где-то позади. — Даже не знаю. — Поскольку раствор солёный — это будет лишь вопросом времени, — медленно заводит руки за спину мужчина, — какой бы толстой ни была его шкурка, рано или поздно солёная вода справится с этим препятствием, и в банке останутся лишь солёные огурцы, — посмеивается Шим, на удивление сводя что-то настолько масштабное к столь простому и несерьезному, но понятному объяснению; особенно сильно ударяя по осознанию, когда оборачивается в последний момент, совершенно не трагично, а скорее весело глядя на Ана через левое плечо. — Почему вы считаете, что чувства людей как-то отличаются? Улыбка у него грустная, но, тем не менее… Всё такая же — тёплая. Надо было с самого начала, когда планировал не оставить Сону выбора, вынудив того себя полюбить, окруживший заботой и нежностью — обратиться к столь древней мудрости: в солёной воде огурцы засолятся в любом случае. Но Пак не учёл, что это правило работает в обе стороны. С самого первого дня их встречи Сонхун был искренен в своей «расчётливости»: вместо того, чтобы прогонять мальчишку, приходящего к нему в темницу из раза в раз, он решил понаблюдать за Сону, чтобы понять, где его слабость и как его победить — вообще разуметь, что он такое, и как забрать у Ёнина сильнейшее оружие перед началом войны, уровняв силы. В задачи Ана входило сломать оружие Ёнина, сделав его своим — всеми правдами и неправдами. Но, как понимает священник сейчас, глядя на его горящие нежным вдохновением глаза, обращённые с чувством вины вовсе не к лекарю Киму, а к самому Юну — не зря мудрецы говорят, что, если долго притворяться, можно поверить в то, в чём ты так старательно убеждаешь другого. Такова ловушка у собственной лжи; чтобы лгать убедительно, ты превращаешь ложь в правду и больше не можешь от неё избавиться. То же случилось и с Сонхуном, верно? Он, будучи жестким снаружи и мягким внутри, всегда излишне проникался людьми и трагедией их историй, но столько лет выдерживал расстояние и ни с кем не сближался, чтобы вот так легко и бесповоротно погореть на Ким Сону. Хотел сломать ёнинское оружие - и сломал не только его, но и себя. Эта церковь наверняка не ожидала, что хотя бы одна душа в ней помолится — не то что сыграет свадьбу. Ана, между прочим, практически не ошибся с датой и отыграет в ту, в которую должен был; просто не с тем человеком, с которым его хотели видеть другие. Всё разрушится, если хоть кто-то об этом узнает, поэтому тайну сохранит только сам супруг и повенчавший их в тайне от всего мира священник. — Ты хочешь сказать, — а пока командующий только начинает догонять суть случившегося, — что огурцы в любом случае рано или поздно засолятся, а люди, которым суждено оказаться в одной банке… Полюбят друг друга. — Не в одной банке, так в одном болоте, — медленно поддакивает ему Шим. — Это не поменяет сути. Одна банка, в которой оказались полководец со своим пленником — конфликт между странами Двуречья. И вместо того, чтобы навсегда разнести их по разным уголкам земли, она сделала их неразлучными; как липкий рис.

***

Эта свадьба никогда не смогла бы стать ни чем-то большим, ни чем-то шумным или размашистым. Лишь кольца, на скорую руку купленные на ближайшем инаннском рынке (ведь путники не располагали временем — нужно было как можно скорее обвенчаться, провести пару дней в роли принадлежащих друг другу молодожёнов и вернуться в Анахан), украшенные цветами лавочки и стоящий в конце пути священник, готовый дать добро. Всё бы прошло хорошо в случае, если бы Джэюн на это согласился, а он… Не смог отказать. Паку больше было некого просить. В Анахане не приняты браки между мужчинами, впрочем, как и в Ёнине, а тот, будучи священником, так ещё и близким человеком — мог пойти против течения. Бог же нигде не прописывал, что мужчины не могут стать супругами. Времени у них мало ещё и потому, что Джэюну нужно вернуться во дворец до заката — позднее Хисын начнёт бдеть и всюду его искать. Оба стоявших в центре хорового зала анаханца оборачиваются на звук скрипнувшей при открытии двери, и взгляд Пака заметно меняется, когда он видит появившегося на пороге Сону. Зажёгший последнюю в строю свечу священник и Ана встречаются глазами с зашедшим в храм мальчишкой — но Сону не смотрит на Джэюна. Его взгляд обращён только на Сонхуна. Так мальчишка и замирает на входе, не способный оторваться от командира, стоит в полностью пустом храме и понимает, что ему, накинувшему на глаза лёгкую ткань, напоминающую фату, остаётся только дойти до того самого самодельного «алтаря». И всё закончится лишь затем, чтобы начаться по-настоящему.

Сону, чуть помедлив, наконец-то набирается достаточно смелости, чтобы сделать решительный шаг вперёд — за порог; и больше не останавливаться. Теперь, когда одна его нога преставится к второй, это будет уже возле Ана. Сегодня — день свадьбы Сону. Как это звучит? И как вообще укладывается в голове? В детстве Ким был уверен, что никогда не станет ничьим супругом, позднее же расстраивался из-за того, что никогда не свяжет себя с Аном, но. Жизнь непредсказуема — и, может, именно в этом её прелесть? Сонхун такой же. Он — и есть одна большая, великолепная жизнь для маленькой смерти. И их брак могут не принимать ни люди, ни карты таро, но обязательно примет Бог — в конце концов, именно он и позволил им встретиться. Ким не может поверить в то, что это происходит наяву, но расплакаться сейчас было бы слишком рано. Он не желает проливать слёзы сегодня: страшно пропустить хотя бы одно мгновение этого чудесного дня. На дворе жёлтая осень, в небе — мир и такое оранжевое солнце… На ветках деревьев щебечут птицы, ветер всё ещё тёплый, Сонхун с Сону всё ещё молоды, и они — друг для друга. В осознании, что у них впереди ещё целая жизнь — и вся плечом к плечу. И как Сону был таким дураком, что сразу не понял, к чему всё идёт? О том, что командующий думал об этом и подбирал слова ещё находясь в Анахане, стоило догадаться ещё в момент того диалога в постели:

» — Вы пригасите меня на свою свадьбу?

— Можешь приходить… — говорит мужчина поникшим голосом. — Нет, — и в миг осекается, — обязательно приходи. Я буду рад тебя видеть.

Ах, как сейчас Сону понимает — конечно же командующий будет рад его визиту. Ещё бы жених не пришёл на собственное венчание. И кого угодно он может бросить в день свадьбы, но не Сону. Мальчик продолжает проходить меж пустых рядов, представляя на их месте многолюдность — как приосанивается заброшенная церковь, в которой, возможно, тоже когда-то играли свадьбу другие люди, как она расцветает, вспоминая давно забытое и вновь впуская в себя не только цветущий плющ, но и чью-то любовь. И как всё в этих местах на короткие секунды переносится назад во времени, заставая снова прийти сюда ушедшее лучшее: пустые и блеклые посадочные места, когда до них касается закатное солнце, проникающее в помещение из окон без ставней, наполняются людьми, и среди них есть самые близкие для Сону; разумеется, и те, что для командующего — тоже. Мальчик буквально видит, как два крыла, по которым расставлены ряды из лавочек, наполняют гости с обеих сторон. Сам мужчина наверняка представляет, как за происходящим, спустившись духом откуда-то с Небес, наблюдает Джэха, сидя на одной из самых близких лавочек. И как такую же, но в другой стороне, занимает мать Сону. Боги, она обязательно видится улыбающейся — наверняка желающей сказать всё то, что в принципе любят повторять матери: «я же говорила». А в её случае — «я же говорила, что любовь тебя спасёт». Спасла. Немного прискорбно из-за того, что никто, помимо священника, не может наблюдать за столь волшебным моментом наяву — но никто и не давал права ему наступить. Своё счастье хотя бы на короткие доли секунд они выгрызают зубами, и священник молится за то, чтобы им никто не помешал. Даже если в эту церковь с минуты на минуту вломится целая армия, даже если спустя несколько мгновений она сгорит дотла, даже если щепки под их ногами провалятся все до единой, или над их головами извергнется страшный вулкан — Джэюн обязан успеть провозгласить их мужем и мужем; о другом и не думает. Оба просто вырвали для себя первую и последнюю возможность закрепить близость своих душ на небесах. Сону продолжает крутить головой и оборачиваться на пустые лавочки, и они по-прежнему показываются ему полными — даже теми людьми, лица которых он никогда не видел; но обязательно были бы в его жизни, не обладай он даром смерти. Сейчас в то, что всегда жил нормальной жизнью — поверить проще всего. Потому что нет никого счастливее Ким Сону в настоящем. Соль наконец замирает перед Сонхуном. Солнце скатывается вниз достаточно, и закат заполняет собой всё — внутрь храма, засвечивая силуэты двух стоящих напротив друг друга мужчин, проникает нежное оранжевое солнце. Самодельная фата чуть прикрывает кимовы глаза, и сердце столбенеет в груди, замирая на те недолгие секунды перед тем, как мальчик наконец увидит полководца; посмотрит на него, осознавая, что происходит прямо сейчас. Шим, позади которого остаются гореть свечи, стоит за специальной, побитой временем стойкой. Наблюдает за тем, как Сону поравнивается с командующим, и как оба они замирают друг перед другом, стоя на полу, пока сам Юн возвышается на паре ступенек. На этом месте и начнёт зачитывать традиционную молитву. — Сегодня все мы, — пускай в помещении не находится никого, кроме них троих, верит, что Боги услышат, — собрались здесь для того, чтобы благословить чужую любовь, как свою собственную, — а раз в поросшей травой и диким плющом церкви нет крыши — молитва долетит к Небу ещё скорее. Сегодняшний день выглядит благословлённым, с какой стороны ни посмотри. — Согласны ли вы быть друг с другом в горе и в радости… Ким едва ли видит Сонхуна из-за светлой узорчатой вуали, которую накануне вырезал сам из скатерти, купленной на инаннском рынке. Они, с ног до головы закрытые в одеждах от солнца, выбирались на полные людей улицы по-одному, чтобы не вызывать подозрений, и пока полководец покупал серебряные кольца, Сону пытался хоть как-то придать свадьбе больше ощущения праздника. Да, пускай она была далека от того, что ждало Пака, если бы тот женился на девчонке из Токто (там и шелка, и пиршества с пьяными застольями, и роскошь с едой), никто из них не пожалеет о своём выборе. — Согласны ли вы взять в мужья стоящую перед вами милую душу? Сонхун внимательно смотрит на Сону, пока Джэюн наблюдает за полководцем. Шим стоит прямо перед Аном, ожидая его ответа.

С самого детства астроном говорил мне полюбить свою смерть. Но что будет, если я выберу жизнь, а не смерть?

«А не тебя» — витает в воздухе, огибая Джэюна, пока Сонхун смотрит на скрытого вуалью Сону полным ласки и любви взглядом. Как же он может выбрать кого-то, кто не он, его пекущая раны соль? К нему полководец, согласный страдать и радоваться, сколько влезет, лишь бы вместе с ним — во всех смыслах ближе.

И потому ответ звучит так:

«Ничего не будет. Без тебя не будет ни.че.го». — Я согласен. Вернуть Сону на место по-хорошему — туда, где взял — с самого начала было самым правильным решением для Сонхуна. Которое он, к сожалению, не сможет принять никогда. Пак говорил, что, пусть не сможет отдать всего себя Солю при жизни, постарается сделать это после смерти. Но теперь, подышав без его присутствия и подумав, понимает, что дожидаться наступления конца просто не сможет — он хочет не только умереть и лежать вместе с Сону тысячи лет, но и прожить с ним плечом к плечу, пока дышит, пока ходит по земле. Старший хочет держать его за руку каждый проходящий мимо календарный год; и плевать, если ему осталось намного меньше времени, чем планировалось. Сонхуну больше не нужно одиночество, о котором мечтал раньше. Не нужны ему больше никакие женщины. Никто ему не нужен. Тот же вопрос повторяется и для Сону: — Согласны ли вы скрепить свою судьбу красной нитью со стоящим напротив человеком? — Согласен, — тихонечко, осторожно молвит Сону. — С благословением Бога — наденьте кольцо на левую руку своей второй половинки, чтобы ваш возлюбленный навсегда забыл о том, что происходило до встречи с вами. Глаза Сону слезятся на последней фразе, и в ту же секунду Ким чувствует, как в полной тишине полководец, возвышающийся над ним тёмной фигурой, заботливо обхватывает его ладонь своими шершавыми, мозолистыми пальцами — и с какой осторожностью надевает на безымянный кольцо. Все, кроме него, имеют свои названия — наверное, в этом тоже есть какой-то смысл. Хранить палец без названия пустым до тех самых пор, пока не встретишь свою судьбу, и не назовёшь его «обручальным». Сону уже давно заприметил это различие: на разных сторонах реки даже к помолвке разное отношение. В Анахане обручальное кольцо одевают на левую руку, чтобы перекрыть всё прошлое — помочь забыть обо всём, что было до и жить лишь настоящим днём. А в Ёнине — наоборот, на правую, чтобы перекрыть будущее; чтобы человек больше никогда не встретил кого-то другого. Но, находясь в ёнинском Инанне, прямо сейчас Сону позволяет анаханцу надеть кольцо на свою левую руку. Сделав вид, что никакое прошлое не имеет значения, пока перед ним Сонхун. Командующий привёз его в Инанн, чтобы избавиться от главной проблемы. Проблемы в виде того расстояния, которое он не хотел между ними оставлять. Направляющих двоих, Джэюн наблюдает за происходящим, провожая взглядом то, как идеально маленькое серебристое колечко подходит по размеру. — Наденьте кольцо на палец своего любимого и вы, — обращается Шим к Сону, когда тот обхватывает руку Ана в ответ и, пытаясь побороть дрожь в своих трогательно маленьких хрупких пальчиках, надевает кольцо на его безымянный. — Чтобы он навсегда забыл о своём прошлом. Шим договаривает ту же фразу, но бьёт она по-другому, когда обращена к стиранию прошлого Ана. Но Юн смотрит на них с теплом, — а никто бы на его месте так не смог. Не просто так Сонхун доверяет Джэюну больше, чем кому либо в целом мире — а потому и столь смертельную тайну оставит на него, зная, что та никуда не утечёт из этой церкви. Священник никогда его не предаст, что бы полководец ни сделал. — Вы можете посмотреть в глаза. Услышав это, Сонхун медленно снимает фату, открывая лицо Кима, чьи очи предательски слезятся от счастья. И в этот момент чувствует, что никогда ни к кому его сердце не будет щемить так же сильно, как при виде Сону. — С этого дня, — зачитывает Джэюн по памяти, — я объявляю вас супругами, которым дозволено называть друг друга по именам — быть самыми близкими людьми в мире живых и за его пределами. На земле, под землёй и, самое главное, на Небесах. — Сонхун… — молвит Сону дрожащим голосом, и когда называет по имени, сердце Пака трещит по швам как впервые. И брюнет, сам чувствуя, как жжёт в уголках глаз, в уверенности произносит ответное. Мир сжимается в точку, имя которой: — Сону. Так они и называют друг друга по имени, на этот раз в соответствии с обычаями — как супруги друг друга. Всё в их истории начинается с рук — с тех самых пор, как в темнице командующий, пытаясь поддержать впервые заплакавшего перед ним ёнинского лекаря, не нашёл ничего лучше для успокоения, кроме как прикоснуться кончиками пальцев и постучать ими по ладони мальчишки. Раз начинается, ими же и заканчивается: Отныне окольцованными. В светлый день, когда сквозь полуразбитые стеклянные купола заброшенной церкви внутрь проникают яркие цвета, пускай там давно не появлялось ноги никого святого — две жизни оказываются навсегда связаны. Пак медленно поднимает самодельную короткую фату, с помощью которой они пытались сохранить атмосферу «венчания», до конца, чтобы больше ничего ему не мешало, и, когда видит перед собой лицо с чуть румяными щеками целиком, наклоняется к Киму. Мальчишка, сильно растрогавшись при виде того, каким родным выглядит Сонхун в лучах закатного золота — как его беспросветные мазутные зрачки впервые окрашиваются в мягкий янтарь, а чёрные волосы переливаются синевой — кое-как сдерживает слёзы, но мелким дорожкам всё равно суждено отпечататься на чужих бледных щеках, остаться на чужих родинках-звёздах. Особенно, когда анаханец тянется к нему, чтобы связать клятву поцелуем, полным любви. Именно так, в маленькой церквушке на отшибе Инанна, подле горы Макхамы, маленькая смерть навечно отдаёт себя в руки возлюбленного. Когда солнце достигает своего пика перед тем, как провалиться за горизонт — всё заполняется ослепительным светом.