amor
1 августа 2024 г., 12:47
Как и было велено Паком, солдаты сбегаются в кучу, чтобы питательные силы не достались тому, кому не надо, и так, по приказу полководца часть живой армии валится якобы замертво.
Притворяясь.
Вон, расставшись с Чонсоном и спрятавшись в палатке от посторонних глаз, рассчитывает, как далеко должен направить свою силу — и это будет стоить ему многого, ведь исцелить понадобится сотни. Вырвать некоторых из рук смерти, а некоторых спасти от кровоточащих ран: в интересах солдат подступиться как можно ближе к радиусу места, в котором скрывается целитель, и тогда у них будет больше шансов попасть под раздачу. Но ничего, проживши в роли жреца на Матэ и имея опыт осознанного исцеления — в нынешнем месте и со знанием, что делать, беглецу ничего не будет «не по плечу».
Раз сила не работает на тех, кого любишь — сегодня у Чонвона всё получится, потому что к ёнинцам он не испытает ничего подобного никогда.
Матиец с горящими расчётом зрачками выглядывает за пределы своего укрытия, пока шестеренки в голове крутятся, и сам себе кивает, видя, что подходящее время пришло. Совсем неважно, что все солдаты на этом поле с одной и с другой стороны — его враги, покуда на данный момент цель по крайней мере с ёнинцами общая.
Чувствуя, как в ладонях собирается пульсация, парень выхватывает из того набора, что всюду за собой таскал, притворяясь оруженосцем, тонкое, но острое лезвие, чтобы, не размениваясь на мелочи, последний раз представить перед глазами ранее увиденное поле трупов, проткнутых стрелами и мечами. И, набравшись решимости — насквозь протыкает себе кожу на запястье, на котором успело зажить всё предыдущее. По сравнению с тем временем, когда пытался исцелить Нишимуру, понадобится куда больший пинок — провокация, чтобы заставить намного большую часть источника высвободиться. Последний раз, когда так делал, был на Матэ, и тогда мальчишка тщетно изрезал себе все руки и ноги, потеряв кучу крови, увы, зазря. Но сегодня всё должно сработать.
Жуткая режущая боль заставляет его зашипеть, но думать об этом почти не приходится, тогда как от неприятных ощущений на продырявленной коже отвлекает временная слепота, пришедшая с выходом яркого света; стенки палатки едва ли способны его скрыть, но Вон специально остался здесь, договорились с Чонсоном, что должен делать все не демонстративно, чтобы анаханцы не догадались, какой козырь у эсэйской стороны появился на сей раз.
Если сделает что-то не так — Вона ждут вещи гораздо хуже, коли он, какой бы силой и привилегиями ни обладал, по-прежнему смертен. Нет времени бояться, нет права оставлять себя в слабой позиции, насколько бы жалок ни был — ещё придет момент, когда Вон вспомнит, что он всего лишь человек, но не сейчас.
Он прикусывает губу, вырывая из запястья окровавленный клинок.
Тем временем на поле боя анаханцы, явно не бывшие готовыми к подобному развороту событий, растерянно переглядываются. Они, чувствуя, что ёнинцев совсем не осталось, тогда как сами оказались в превалирующем количестве, ходят меж рядов трупов, оказываясь в середине заваленного телами поля.
Тем временем где-то у них в ногах, по пыльной земле проходятся вибрации, заставляющие что-то внутри содрогнуться; по первах заметно это только по чуть подпрыгивающим камушкам, несколько напоминающим собой подступающее землетрясение. Однако если кто из солдат и замечает, то их наблюдения встречают неверные выводы — земля содрогается лишь затем, чтобы заставить каждого мёртвого воина шелохнуться по-новому, поймавшего странные вибрации света.
А затем — встать.
Анаханцы, конечно же, наслышаны о том, что ёнинцы на «ты» с колдовством, однако это не позволяет им остаться менее растерянными. Враги совсем не ожидают, что некогда поверженные бойцы в миг все до единого поднимутся, да с новым здоровым запалом и воплями пойдут в прямое нападение. Но это не галлюцинация и не вопль обезумевшего разума, передавшийся глазам. Им остается только поверить, раз за телами якобы мертвых встают и настоящие мертвецы — идут на жителей пустыни один за другим, сбивая с толку.
Благами эффекта неожиданности, силы на какое-то время сравниваются, когда противники непонимающе осекаются, пропуская рывки один за другим, тогда как каждая ошибка на поле боя смертельна. Вот и Анахан теряет часть своих людей, но, под крики одного из ответственных старшин — быстро берут себя в руки. Режут всё, что видят, направо и налево, заставляя Ёнин снова нести потери.
— Относите мёртвых в палатки! — орет Чонвон задним линиям, когда хватается за металлический рукав правильного человека — вовремя натыкается младшего коллегу Чонсона. И пусть тот видит Чонвона впервые в своей жизни, мужчина делает верные выводы, спросив:
— Старший лекарь?
И если полуправда — не ложь, то Чонвон, способный исцелять лучше всех этих лекарей вместе взятых, говорит ему честно, чтобы тот послушался:
— Да.
Вскоре из закрытых врачебных палаток так же выходят целые группы оживших ёнинских вояк, и вот, бой продолжается полным ходом. Вон истошно продолжает резать неуспевающие заживать участки кожи, костьми ложась за всех мертвых и раненных, к которым совсем равнодушен, а потому и сила работает на «ура». С холодной головой и жутко бледным от количества потерянной крови лицом Чонвон никак не может остановиться — в палатку, где он находится, заносят все новых солдат, и продолжает вызывать силу.
Раз надежда кажется улыбающейся от мысли о том, насколько численность ёнинцев ныне превышает затаившихся на охранном посту противников — зря Чонвон, едва ли способный продолжать дышать от количества потраченной силы, радуется.
Рано.
— Что происходит? — обращается один из воинов к побратиму. — Разве эти люди… Не были с нами в одних телегах? — видя, как, заведшие собственных людей в кольцо, на первый взгляд изображая тыл — некоторые ожившие начинают резать своих же.
Одинаковая форма уничтожает точно такую же, заставляя окончательно потерять нить и понимание того, что происходит.
Снова выбегающий из палатки в поисках новой порции раненных Ян, наблюдающей за происходящим, в ужасе замечает все эти детали, понимая, что, если продолжит по-глупому исцелять всех, кого видит, этот бой никогда не закончится. Потому что половина их собственной армии — состоит не из своих людей, и они с командиром не в курсе «где кто». Внешне из-за одеяний выглядят одинаково, а времени на отсеивание неверных просто нет — сила так не сработает, даже если до сих пор Вон потратил её не всю. Мрут на глазах, убивая друг друга, и вроде бы свои, и вроде бы изменщики, и даже анаханцы — просто все.
Приехавшие вместе с остальным конвоем предатели, которых не вырезали с павшими во время переворота, либо же новоприбывшие шпионы — абсолютно неважно, потому что настоящие эсэйцы оказываются в меньшинстве, погибающие от клинков на этот раз даже не асейцев, а тех, кого считали своими.
Невозможно сглотнуть слюну от сухости в горле, невозможно моргнуть, как бы ни щипало и ни резало глаза от сухости воздуха — Чонвон проваливается в чертоги реальности, чувствуя странную обреченность.
Армию всё-таки постепенно разбивают, — преобладающее количество предателей говорит само за себя. Командующий и оставшиеся пытаются бороться до победного, без конца пачкая свой меч в чужой крови, но Чонсон сам медленно приходит к осознанию, что на задних линиях что-то не так: увидевший, что свои дерутся против своих и наконец нападают и на него — не может направо и налево резать, протыкая форму собственной страны. Он едва ли отбивает очередное нападение, бегая озверевшими от гнева глазами по сторонам, не имея понятия, откуда прилетит следующий удар, коли тыл в виде собственного народа больше не кажется ему надежным. А разобраться, где предатели, а где свои — теперь совсем невозможно. Анаханцы играют по-грязному, раз решились на переодевание?
Он всё продолжает отбиваться, когда на него бросаются с разных сторон, успевая покончить только с теми, кто нападает на него первым, но полностью потеряться во времени и пространстве. Мясорубка засасывает, обещая не выплюнуть назад, наружу, в целом состоянии. А потому Чонсон додумывается протиснуться в задние линии, а не выдвигаться в эпицентр, как привык. Он, на более близком расстоянии чудом завидев остолбеневшего от отчаяния Чонвона подле палатки, к которой постепенно возвращается, понимает, что так больше не сможет.
План катится коту под хвост, но пока этот самый кот жив — стоит хватать его подмышку, и… Бежать.
Чонсон в последний момент сбивает летевшего на Вона с мечом представителя собственной армии, в миг лишая того жизни, и направляется к не успевшему опомниться мальчишке, которого спас, чтобы, схватив за плечо, резко потянуть на себя.
— Что они делают, Чонсон?! — всё ещё пытаясь сохранить спокойствие, но тщетно, первее спрашивает Чонвон. — Что делаете… Вы?
И легче совсем не становится, когда вместо ожидаемой, привычной уверенности и надежности в военных вопросах на лице мужчины Ян видит физиономию полной растерянности, смешанной с гневом — ту же, что и у самого себя; а собственное лицо по-прежнему четко отражается в глазах напротив.
Чонсон — просто человек, и он не всесилен. Но по-прежнему оправдывает своё звание командира, будучи собран и продолжая соображать даже в моменте, когда всё валится из рук. Раз способен принять решение вроде того, что Ян никак не ожидал услышать от него, по природе упертого:
— Мы должны уходить отсюда, слышишь? — пытается сделать Пак так, чтобы мальчишка просек всё быстро, но, как назло, в условиях столь активных действий Чонвон не в состоянии прочитать по смыслам в глазах, что задумал полководец и что именно вынудило его принять столь болезненное как для гордости главы армии решение. Но о чем вообще идёт речь? — На этом поле непонятно, против кого мы боремся…
— Куда мы должны уйти, будучи в центре пустыни?..
Чонсон молча кивает в сторону башни, находящейся в пешей доступности — возле неё и происходит бой. В принципе из-за неё.
— На башню? — не поняв, что они забыли на вражеской точке, переспрашивает парень. — Почему?
Но Пак молча тянет его, почти что спотыкающегося, за собой, пока внимание от них отвлекает сгустившаяся туча из бьющихся друг с другом — ударяющих, куда видят, людей. Абсолютно все потеряли ориентиры, кто есть кто, где свой, а где чужой, и битва превратилась в настоящее месиво. Если полководец останется здесь и продолжит биться непонятно с кем — умрет он тоже непонятно за что, окончательно лишив себя возможности поучаствовать в по-настоящему судьбоносных моментах, а не странном и толком бессмысленном бою с невидимым противником.
Изначально ничего такого не планировалось — был план молча засесть в башне и никого не трогать в дни, которые потратили бы на попытки разложить инвентарь и привыкнуть к местности, но судьба, похоже, решила пошутить.
Поэтому, ковыляющий за ним и пытающийся угнаться, пока их никто не заметил, мальчишка понимает, что, какими бы странным ни казалось решение уйти с поля боя только вдвоём, фактически сбежав — на данный момент именно оно лучшее.
Они чудом добираются до той самой башни незамеченными, и Чонсон, повев глазами, намекает Чонвону, что, если он хочет добраться наверх, подпрыгнув к верхнему окну без ставней — то ему придётся сбросить с себя часть утяжеляющих тело доспехов, как змея сбрасывает свою шкуру. Показывая пример, он делает это первым, и Вон, понимая, что времени на препирания нет, послушно повторяет за Паком, позволяя тому, будучи чуть выше ростом, подсадить себя, а следом и взобраться самому. Так они, жутко запыхавшиеся, и переваливаются через карниз, на своё счастье ни на кого не натыкаясь с первых секунд.
Это позволяет немного перевести дыхание и успокоиться — внутри тишина сдается ещё более оглушительный, чем крики в гуще нападающих друг на друга тел, на поле боя. Какое-то время оба мужчины молчат, стараясь восстановить дыхание, и Чонвон не знает, что должен сказать, коли план чонсонов, а сам полководец не спешит им делиться — занят тем, чтобы стереть со лба густой слой холодного пота. Оба, валяясь на полу, с трудом способны поверить в происходящее, пока разгоряченные тела едва ли успокаивающе обжигает стена из ледяного кирпича, на которую опираются спинами.
Однако по башне, в которой они оказались, по сути, как хотели с самого начала — не скажешь, что она пуста настолько же, насколько выглядела со стороны.
— Кто-то уже использовал это место, как базу? — делает допущение Чонвон первым, когда, чуть успокоив вздымавшуюся грудь, переводит глаза на мужчину. В сомнении поджимает губы, но Чонсон ничего ему не отвечает, потому как занят идеей найти для них более безопасное место.
— Такое возможно, — соглашается мужчина, заставляя себя подняться на ноги, — если это правда так, нам не стоит сидеть на проходе.
Пак хватает его за руку и тащит на себя, да Чонвон и не пытается сопротивляться. Постоянно оглядываясь, Сон помогает ему преодолеть несколько этажей по круглой и жутко тесной лестнице, и именно так — безумно вовремя позволяет спрятаться за поворотом возле окна, когда они добираются до достаточно высокого этажа, чуть ли не под потолок. Здесь местность уже не выглядит настолько открытой, чтобы мгновенно попасться кому-нибудь выходящему из-за угла.
Сон, наверное, следовал именно сюда, чтобы что-то проверить или убедиться. Удобное расположение, из которого удастся увидеть, что происходит внизу, с высоты, но в то же время не выдать свои позиции самим.
— Как ты и сказал… Здесь, внутри, до сих пор точно есть люди, — предупреждает Чонсон о своих наблюдениях, пока смотрит в окно, наблюдая за продолжением боя. — Кто-то стрелял примерно с этого места и, судя по всему, уже переместился в другое.
— Стрелы закончились?..
— Наверное, но я уверен, что лучники всё ещё могут быть здесь.
И пока оживленные Чонвоном солдаты, многие из которых не были предателями, сражаются за страну и собственную жизнь, командующий с Воном кое-как оказываются в подвальных зданиях башни. Пытаются отдышаться.
Уму же непостижимо, да?
Если бы не Чонвон, Чонсон бы ни за что не принял столь унизительного решения — он и… Прятаться? Это какое-то сумасшествие. Ещё по горящему Матэ полководец Ёнина бегал по всему горящему полю, где опасность в виде стрел с острыми наконечниками и копьями поджидала его на каждом углу, лишь затем, чтобы сразиться с командующим Анахана, но прямо здесь и сейчас, подступив к его стране, он пытается закопать голову в непривычный себе песок? Будучи в шаге от величавшей цели отвесить звонкую пощечину Анахану? С другой стороны, он бы мог умереть за свою честь, но Чонвон… Чонвону за такое умирать не следует. Спрятаться в этом месте Пак решает лишь затем, чтобы уберечь его. Оставляет свою армию из-за этого мальчишки, не понимая, что тем самым спасает и себя самого, ведь, останься Чонсон в том месиве, за которым прямо сейчас наблюдает с высоты…
Он бы, скорее всего, не выжил.
— Они… Решили притвориться своими и разгромили нашу армию, — рассуждает вслух полководец после недолгого затишья.
— Как анаханцы могли проникнуть к нам на территорию, если их видно издалека?.. — но голос логики Чонвона звучит громче, чем его собственный. — Их внешность всё бы выдала. Рост, как минимум, — изумляется собственным анализам Ян, сам не в силах понять. — Ладно один или два человека, но чтобы столько… Такое количество темноволосых и высоких людей точно было бы заметно среди наших.
— К чему ты клонишь, Чонвон?
— К тому, что они не были похожи на асейцев.
— И что?.. Они могли мимикрировать специально. Покрасить волосы, как покрасил я шелковицей, — указывает на не до конца смывшуюся краску мужчина.
— Разве чёрные волосы столь просто покрасить, как белые? И как мы могли их не узнать?.. — все равно дальше рассуждает вслух слуга, пока они пребывают в тишине, с высоты глядя на то, что продолжает твориться на поле боя. — Мы ничего не поняли, потому что те люди не выглядели, как анаханцы, и… Бились против наших, но, будто бы в то же время… — Чонвон отводит глаза и сильно щурится, пытаясь вспомнить тот самый момент, который смутил его на поле боя. — Они бились и против наших, и против анаханцев, словно пытались защитить смотровую башню, как свою собственность. Что, если эти люди осели здесь, а она и правда принадлежала… Никому территориально? Они пытались либо захватить башню, либо оставить её себе… А поэтому сражались и против анаханцев, которым она изначально принадлежала, и против нас, что пытались её захватить.
Чонсон не спешит спорить, продолжая разглядывать поле.
— Видите? — указывает Ян на легших замертво людей в чёрной форме, видимых на краях поля, на которое как раз смотрит мужчина. — Анаханцев было не так много, многие из них умерли после того, как я несколько раз исцелил наших людей. Наши запасы восполнились, анаханские — нет. На поле куча их трупов, и бой продолжается… Не с ними.
Но кому понадобилась башня на сгибе пустыни перед очередным каньоном? И кем тогда являются те люди в ёнинской форме? Раз они против обеих сторон Двуречья, а действующие армии есть только у двух стран в местности Асэ и Эсэ… Что-то сильно не сходится. Чонвон надрывно хмурит свои тигриные брови, соображая, крутя шестеренками почти что с доносящимся до ушей Пака звуками, но понимает, что только сильнее запутывается.
И всё-таки, самому Чонсону известно точно лишь одно.
— Чонвон.
— Мм? — по-прежнему напряженно смотрит на мужчину матиец; взгляд, с которым смотрит Чонсон, лишает возможности надеяться на лучшее.
Он точно что-то задумал.
— Мы не поедем обратно в Ёнин, — и, похоже, не без причины, — даже если после боя часть наших выживших солдат вернётся туда самостоятельно, без нас.
— Что?.. — не верит собственным ушам матиец. — А вы?
— Они справятся без меня, — но Пак тоже не верит, что говорит это. — В строю есть другие старшины, они ещё живы и что-нибудь придумают.
— Как… Почему?
— У нас появилась задача важнее, — уверенно произносит полководец, заставляя Чонвона теряться в догадках: что может быть важнее, чем быть со своей армией в столь ответственный момент?
— Но что мы тогда должны…
— Мы просто пойдём за ними, — с серьёзным, потемневшим выражением лица молвит мужчина. — За этими странными воинами с огненными стрелами.
Чтобы узнать, кто они такие, откуда пришли и куда вернутся.
— Куда…
— Я не знаю. Но раз они притворились нашими людьми, значит… Что мешает нам сыграть по их правилам и притвориться ими? — Сон переводит глаза с поля боя на младшего, решительно глядя на него и мысленно умоляя согласиться на эту идею, какой бы безумной она ни являлась — довериться собственному предчувствию: потому как Пак ощущает, что они с Чонвоном сделали достаточно на этом самом поле и пришла пора быть полезными в другом месте. — Нас всего двое. Это должно сработать.
— И вам придётся покинуть свою армию, а мне — Ёнин? — не то чтобы это не было то самое, чего Чонвон и хотел, покидая те стены в последний раз. Он же, по сути, сбегал. Всё складывается безумно экстремально, заставляя окончательно потерять нить в абрисе, прекратить чувствовать будущее предсказуемым.
Но и не перечеркнуть его насовсем, как если бы остался в Эсэ и молча ждал своей жуткой участи рано или поздно оказаться найденным Хисыном.
У Чонвона есть шанс не возвращаться во дворец ближайшее время, не посещать место, в котором его может ждать король, и держать командира Эсэ подле себя, прекрасно зная, что пока Чонсон с ним — некому ни рассказать, ни узнать правду о том, кем Чонвон является и кого защищал. Ни Чонсон не узнает о Нишимуре, ни Хисын о Чонвоне, ведь пока Вон рядом с полководцем, Хисын, который может с ним спеться — далеко. Шаг в непредсказуемую пропасть с незнанием, что тебя там ждет, или же предсказуемый прыжок на растопыренные колы? Что выберешь, Чонвон-а? Ответ, как бы странно это ни было, очевиден. Всё складывается опаснее, но, в то же время…
Намного лучше, чем можно было себе представить.
— Мы всё равно не знаем, кто есть кто… Кому верить, а кому нет, — о, и в этом Чонсон прав. — Может только друг другу, разве не так? — они недолго молчат, и Чонвон понимает, что полководец, каким бы Ян самозванцем ни являлся, говорит дело в нынешних условиях. У них не остаётся никого, кроме друг друга, так что покинуть часть своего конвоя — вынужденная мера. — Пока не разберемся, что здесь происходит, легче не станет, — мужчина пытается настоять на своём, — а другого способа, кроме как последовать за этими странными воинами, выступающими против обеих сторон двух рек… Нет.
В конце концов, ещё раньше, чем успевают принять решение сообща, настойчиво шепча в переговорах — оба резко замолкают. Потому как слышат шаги. Чонсон, сверившись взглядом с мальчишкой, медленно кивает, намекая Чонвону, что сейчас — или никогда — это их шанс. Он шевелит губами беззвучно, изображая цифры: количество секунд, которые остались до столкновения, при котором бежать для них больше не выбор. Придётся разве что нападать.
Это и происходит, когда из-за угла вышагивают два силуэта, судя по всему принадлежащие тем самым стрелкам, которые начали эту сумасшедшую заварушку и которых, признаться честно, полководец ожидал увидеть внутри башни. Чонвон действует по наитию, повторяя за Паком и помогая ему, когда тот первый, приученный к рукопашному бою, оглушает первого, а пока Чонвон держит его, ослабевшего, командир скручивает шею и второму лучнику.
— Чёрт… — мальчишка рвано выдыхает с чем-то жалко напоминающим облегчение, когда бездыханное тело прекращает сопротивляться, добитое Чонсоном пусть и без всякой крови, потому как он старался действовать чисто и быстро, но оттого погибшее не менее мучительно и болезненно.
Чонсон, похоже, воспринимает эту его реакцию неправильно, решив, что мальчишка, уже успевший здорово отмарать руки в чужой крови — впервые кого-то убивает, вот и бросается на колени к и так сидящему на них Чонвону, чтобы, крепко схватив того по обе стороны скул и, обратив его внимание на себя, прошептать:
— Всё в порядке, Чонвон… Слышишь меня?.. Ты себя за это простишь. Ты ни в чем не виноват, потому что защищался.
И вместо того, чтобы ответить желаемое «да знаю я, пробовал так уже», мальчишка только понимающе кивает, принимая неожиданно расположенную попытку успокоить.
— А сейчас нам надо собраться и переодеться в их одежду. Сможешь?
И лишь короткое, потому как поделать больше нечего в этой ситуации:
— Смогу.
Сегодня не побеждает никто из двух сторон реки. Одежда оказывается полностью закрытой, выдерживая правила выживания в пустыне, и, спрятав в ней свои лица, как влитые — Чонвон и Чонсон, не подавая виду о подозрительности, прекращают следить за полем боя. Они, занятые спуском на нижние этажи, сразу же натыкаются на тех самых, «третьих» в куда большем количестве, но сохраняют спокойствие, пытаясь слиться с толпой собравшихся в подвале воинов. Сразу же становится понятно, что на башне ещё раньше у этих странных людей была засада. Вон и Сон видят, как те готовятся, собираясь покинуть башню, и, держась сообща, двое самозванцев, никак не выделяющихся на общем фоне, постоянно молча встречаются друг с другом глазами — всюду следуют и повторяют за неизвестными чужестранцами.
Когда на поле боя остаются поверженные анаханцы и ёнинцы в купе, Чонсон и Чонвон, пряча свои лица и сливаясь с оставшейся толпой чужестранцев, запрыгивают в некогда свою телегу, которую решают похитить люди неизвестного происхождения, прихватив за собой все оружие, и.
Просто едут вместе с ними, понятия не имея, куда, но.
Главное, что пока ещё вместе.
Чонвон молча смотрит в глаза Чонсону, раз то единственное, что выглядывает из-под тканевой маски — намекает, что им и дальше лучше помалкивать, раз не знают, на каком языке говорят чужаки. И, поскольку никто из них не подает голоса, видимо, отдыхая после тяжелых боёв и бессонной ночи, двум самозванцам удаётся не выделяться из толпы.
До рассвета ещё далеко. Чонвон держится из последних сил, отчего-то боясь уснуть, как сидящие подле него воины, потому что не спит и Чонсон, а ещё… Потому как боится не проснуться. Кровь продолжает смачивать длинные рукава украденных одежд, и она принадлежит не убитым мужчинам, а самому Вону. Почему-то раны не спешат заживать с привычной скоростью, а лицо тем временем становится все бледнее — Чонвону мало воздуха, но его тело, как прямо тогда, на острове, находит силы, вытаскивая их из самых невероятных закромов. Но сможет ли он протянуть долго, если место, в которое они направляются — неизвестно, и точно не обеспечит ему отдых? Чонвон не знает, как долго надо продержаться, но ему придётся выжать из себя всё.
Ветер треплет прикрывающие лица ткани, и двое пытаются успокоиться, находя надежность друг в друге. Чонсон смотрит с переживанием, и, словно чувствуя «что-то не то» — крепко сжимает ладонь Чонвона. Благодаря за одно — за то, что из всех пяти сотен выжили оба. Почувствовав, насколько холодные у мальчишки ладони и насколько сонно прикрывающиеся глаза, Пак не находит решения лучше, чем осторожно, не привлекая внимания, помочь его голове улечься на свое плечо и немного отдохнуть на время, что займёт скорее всего дальняя дорога — в будущем шанса поспать у них может и не окажется. В этом положении мальчишке становится немного легче дышать, вот он и не сопротивляется, пытаясь отпустить вожжи и расслабиться на плече у полководца хотя бы сейчас. Их ладони крепче сжимают друг друга, оставаясь поддержкой.
Между тем Вон, не прекращающий крайне осторожно бегать глазами в окружении мало известных врагов, не поворачивая головы в попытке отвлечься от истощения, замечает особенные черты и отличия этой странной армии, не относящейся ни к одной из сторон двух рек.
Среди их солдат есть женщины.
Но почему так дрожу?
Словно опасаясь, будто всё случится скорее, чем он успеет осознать реальность происходящего, Соль проговаривает словно в предупреждении, когда между их лицами остаётся расстояние меньше, чем в ладонь, которой Пак когда-то закрыл рот, его похищая:
— Но я никогда… — робко проговаривает Ким, часто моргая, когда перебегает глазами с чернильных зрачков, и, будто вниз по лестнице — по родинкам — вновь и вновь стремится к губам, — никогда не касался человека, к которому что-то испытываю, — в этом вздохе собрана тяжесть за целую жизнь, и старший может почувствовать его эмоции, как свои собственные, этот горько-сладкий привкус на кончике языка.
Этот обжигающий флёр разочарования и в то же мгновение встреченной заново надежды.
— Ты… — чуть отстраняется, но будто с обещанием, что не навсегда, полководец спешит уточнить: … — Никогда не целовался?..
Ужасно понимать, что полководец никогда не заберёт его первый поцелуй. Потому что, отмотав назад, если бы Ким имел возможность выбирать — Сону бы… Без сожалений мог отдать все свои первые разы только ему.
— Целовался, но… — Соль, с привкусом горечи на кончике языка, чувствуя, что прыгает по столь конкретным словам, как по кочкам, ненадолго замолкает, пытаясь понять, стоит ли это говорить. Стоит ли передавать все те подробности в столь ответственный момент, когда любое его неправильное слово и действие могут отвернуть от мальчишки нечто столь желанное.
Сону так страшно сказать что-то не то. Что-то, пускай и правдивое, но способное от себя отстранить. Может, командующий рисует его более чистым, более невинным, чем Ким является на самом деле? Каким он видит его, каким желает знать? Реальность кусается, и зубы её — слова истины. Правда всегда делает больно, но не только тому, кто её слышит, но и тому, кто её произносит. Что, если мальчишка будет не мил полководцу, как только он узнает всю правду? Такой, какая есть, она может вызвать разве что отвращение.
«Полюбить смерть» ещё звучит романтично, а вот что насчёт «полюбить бордельную шлюху»? Даже если это в прошлом, даже если это не его вина, оставшиеся на душе и сердце следы не смыть. Сону уже никогда не стать прежним, ему уже никогда не представиться прозрачным, как героини любовных романов, заслуживающие любви главных героев. Он сказал мужчине, что ему не страшно, но только потому, что Сону не боится Ана — не значит, что не боится его реакций. Ему страшно всё сломать.
Голос рассыпается неуверенностью и тишина, повисшая вокруг, мучает томлением, но Пак ни в коем случае на него не давит, полный понимающего терпения и собственного волнения. Пока сомнения полнят кухню на цокольном этаже, и многоточия в них разбегаются, как рассыпавшийся по полу бисер — не озвученные слова все бегут туда же. Да, раз уже начал, придётся говорить до конца. Может, Киму и хотелось соврать, оставить за собой какую-то пелену загадочности и недосказанности, как когда позволяешь другому человеку дорисовывать твой образ за недостатком фактов о тебе и твоей жизни, лепя тебя, как ему больше нравится, но. Но Сону уже говорил, что с Аном хочет быть честным. Сону много видел таких людей в Ёнине, и знает, что подобная открытость ничем хорошим не заканчивается — сам становится как те малолетние дурочки, которые готовы броситься во взрослого и опытного мужчину, как в омут, с головой; как это было с Хисыном и кучкой беременных от него женщин, которых в конечном счёте вышвыривали из дворца. Даже прекрасно зная, что тот, кто старше — мудрее и склонен манипулировать более искусно, что ему не составит труда раздавить тебя и твои чувства, как букашку, если он только захочет. Вот Сону, забывая обо всех рисках, и говорит, как есть: — Всё это было только насильно, — тонет в недосказанности.
Пока что Сону может лишь намекнуть.
Он не хочет, чтобы Пак знал слишком много. Но собственные слезящиеся глаза, перетянутая влажная плёнка поверх которых медленно рвётся, выпуская наружу — решают всё за него. Слёзы ощущаются неожиданно крупными и говорят больше, чем слова, когда почти раскалённые дорожки обжигают щёки, прокладывая себе пути наперегонки.
Сону больно не потому, что его принуждали к близости, а потому, что каждый раз она случалась не с теми людьми. И что теперь стоящий перед ним мужчина не сможет остаться его единственным, даже если Ким навсегда выберет принадлежать ему.
Захочет ли Ана себе испорченного?..
— А любил когда-нибудь?.. — особенно, когда с этим вопросом Пак поднимает зрачки, безмолвно прося Сону посмотреть на своё лицо. Волнуясь за мальчишку и его чувства.
Не знает о его ушедших днях ничего, но, может, догадывается.
И Сону может увидеть чувства в его глазах. Небезразличность. Переживание. Злость на чужое прошлое и желание от него уберечь. И Ким, даже понимая, что никогда не избавится от всей боли, может найти то самое успокоение в полководце. Всегда только в нём. Эти чёрные омуты сохраняют в себе всё существующее в мире Небо, что затянуто над головами земных жителей; не оказываются ли они самыми счастливыми, раз имеют возможность каждый день его наблюдать? В таком случае Сону впервые в жизни повезло гораздо сильнее других людей. Небо же прямо перед ним. Обувает его в свою обувь. Носит на руках, даря крылья такие же, как у птиц. Защищает от любой боли. От дождей, от песчаных бурь.
Может быть, Сону хранил всё своё везение для этого самого момента?
Ради каждой встречи с ним.
Ким никогда не перестанет восхищаться глазами анаханца. И чем больше других очей видит перед собой, тем меньше хочется в них смотреть, коли они не принадлежат Ану. Если бы он не видел и не знал ничего кроме них — ничего бы в восприятии внешности и не изменилось. Сону самого выбирали по его карим, к сожалению, не всегда в хорошем смысле, но если этот момент — тот самый, ради которого он остался жив и столько всего стерпел, то ему… Больше ничего не жаль: ни себя, ни своего прошлого, ни своего будущего — коли есть только «настоящее» и оно таково. Не жаль. Отныне Киму горько не от мысли о том, что произошло на его памяти, а из-за настоящих секунд — того факта, что, заплакав, он не сможет увидеть лица командующего так, как мог бы, ведь всё снова становится размытым. Милые сердцу черты виднеются всё хуже с каждой новой попыткой сдержать эмоции, пока всё плывёт, как под водой, и Сону не хочет, чтобы так было, он желает запомнить его как можно лучше, рассмотреть в мельчайших подробностях — особенно, когда Ана смотрит на него в ответ, но.
На этот раз всего этого вида не выдерживает сам полководец. Пак никогда не видел ничего хорошего в человеческих страданиях, но слёзы Соля — это что-то запредельное, что-то особенное. Когда он их видит, по груди словно режут наживо, запросто добираясь до сердца и сжимая его в голых руках тисками — бьют самыми острыми клинками мира, лишая шанса остаться хотя бы немного равнодушным или по крайней мере уравновешенным. Поднимал в воздух несколько минут назад младшего, но теперь сам теряет ощущение земли под ногами, совершенно не способный на это смотреть. Не может смотреть на то, как Соль плачет.
Коли не может помочь и устранить любую боль.
— Наверное… — ответ остаётся размытым, ведь когда-то присутствовавшие чувства к Хисыну ставят непонятный знак препинания в истории жизни мальчика из Ёуу: ни то запятую, ни то ли вопрос, но. В настоящем правда Сону звучит так: — Я не уверен, Ана. По крайней мере о том, что было раньше, точно мало что знаю и понимаю.
Лёгкое ощущение влюблённости в Ли, как в своего спасителя, поначалу всё-таки было, потому что именно он вытащил мальчика из борделя, но Сону перепутал это чувство с благодарностью — на деле, настоящее уже испытывал, но, увы, так и не был забран из тех же мест человеком, к которому привязался эмоционально и физически.
Винить в этом больше некого, но путаница — есть путаница.
Думать о Хисыне в настоящем непросто, ведь, сколько бы проблем он ни доставлял Сону своей жадностью к власти — с самого начала, приютив маленькую смерть, для неё он попытался взять на себя все роли сразу. Их восполнить, собрав в себе одном каждую до единой: и отцовскую, и материнскую, и братскую, дружескую, защитническую, наставническую, жалеющую и не, и в какой-то момент даже немного залез на любовную территорию. Инерция вынуждала разорваться во все стороны, а последняя была лишь одной из — вот так и сложилось недопонимание в виду неопытности. Учитывая, что с желанием помочь он пытался занять собой все зоны, доступные Сону и его физическим, моральным и инстинктивным интересам, это было предсказуемо; лишь вопрос времени, когда бы очередь дошла до роли возлюбленного. Они вовремя опомнились, да и только.
Но по праву Ли Хисыну, насколько бы Ким ни был ему благодарен, могла принадлежать только одна — он ведь Сону не супруг и даже не кровный родственник.
Потому что любовью маленькой смерти должен был стать другой человек.
Наверное, даже во время путаницы, когда Сону сам врал себе о чувствах к нему, дорисовывал отсутствующие линии в сознании — близости между ним и будущим королём не случилось только потому, что Ким боялся навредить, и из-за этого очень страдал. Но деревце чувств изначально не было крепким, и потому не стало расти вопреки всему. Без должного ухода, заботы и подпитки оно просто увяло — и чувство исчезло, когда ему на смену пришло смирение в простом осознании: «Сону никогда не будет любим никем и никак».
А потом появился он. Командующий Анахана. И всё испортил.
Данные им прозвища, их диалоги в ёнинской темнице и тот непонятный вызов от Сону с «чьи руки сильнее». Его смех и первая смелая попытка успокоить своего врага. От неё — вплоть до самого похищения.
Тем, что был неприкосновенным прикосновением для истосковавшегося по людской ласке Сону. Лишний раз убедиться в этом получается, когда Сону поднимает блестящие от слезливости глаза, почувствовав, как осторожно на его щёку приземляется прохладная ладонь, и как мягко полководец вытирает влагу со скулы. По коже проходится стадо мурашек, вновь заставляя самостоятельно пересчитать все свои зацепленные электрической дрожью позвонки, и неосознанно Сону ластится ближе, чтобы этот момент продлился подольше. Трогательностью что-то мягкое и успокаивающее разносится по груди, и Ким уверен, что полководец, даже если больше не скажет ни слова — заставит все его душевные раны прекратить болеть.
Но только на время, что будет рядом.
— Значит так получилось не потому, что не влюблялся, — пытается уточнить старший, ибо, — а потому, что ни разу не повезло сделать это взаимно? — зачем-то Ану хочется это знать.
— Да, — неуверенно кивает Соль, — ни разу не было, наверное, поэтому.
Сону думал, что это должно произойти громадно, что этого должно быть много, что получится обжигающе горячо, но то, что он испытывает, когда командующий в миг сокращает последние, некогда разделявшие их секунды, будто бы стараясь его не напугать — и лишь легонько осязает губы слабеньким чмоком… Заставляет забыть, как дышать. Ладони мужчины так и остаются по обе стороны щек младшего, чувствующие, как по ним продолжают прокатываться слезинки. И Сону готов раствориться в воздухе, как мог бы в воде, став морской пеной. Грудь разрывается чем-то на грани боли и приятной неги, которая охватывает его только на те кратчайшие мгновения, что губы находятся на губах, и, поскольку оно проходит быстро и ненавязчиво — тело, испив каплю чудесного ощущения, реагирует со странным недовольством, словно хочет ещё. Словно ему мало полководца и его тела рядом, зажимающего между собой и столешницей.
Сону понимает одно: разве хоть кого-то ещё командующий мог поцеловать так же? Страсть приходит и уходит, она может появляться к разным людям, но то, что у него к пленнику… Даже если полководец и касался других людей, даже если за годы своей жизни делал это много раз… Этот невесомый поцелуй — глубоко личный и другое выражать не может.
Потому что, когда брюнет столь коротко и ненавязчиво его целует, Сону парадоксально чувствует себя объятым и обнятым всей любовью, что только способна собраться в мире. И он больше не желает находить себя вне этого чувства.
— А теперь… — спрашивает мужчина, отстранившись, чтобы взглянуть в глаза и проверить, всё ли в порядке с Кимом, но дыхание его становится заметно тяжелее, словно Ана сам, почему-то, переживает, до конца не будучи уверен, правильно ли поступил, правильно ли понял Сону. —…Теперь было? — его зрачки темнеют, наполняясь невыраженными эмоциями всё сильнее.
Мальчишка же теряет дар речи не то чтобы вовремя, пускай знает, что хочет сказать. От поцелуя мужчина не умирает и не корчится от боли в агониях, после касания к Сону, когда стирает его слёзки своими большими пальцами — с ним по-прежнему всё в порядке, и от осознания, что рядом с Аном может быть обыкновенным человеком, спокойно принимающим ласку — плакать хочется ещё сильнее.
Вот и Ану так хочется ему её подарить. Просто, как и говорил — Пак не может смотреть на то, как его Соль плачет. Тогда же и собственные глаза начинает предательски сильно щипать, тогда как мужчина не плакал ни на поле боя, ни на похоронах побратимов. А сейчас, лишний раз вспоминая, почему Сону — это соль, а не солнце, думает: нет-нет-нет, сам должен плакать, потому что при одном взгляде на такое… Не способен сохранить здравый рассудок.
Как и подготовить себя к любому его ответу.
— А-Ана, — в растерянности говорит младший, заикаясь, но чудом продолжая соображать, раз способен выдать что-то такое: —…Я не успел понять. Надо… Ещё раз. Для пущей убедительности.
И трясущимися ручками хватается за ткань военной формы командующего, когда тот тянется к нему сам ещё раз, но на этот раз более уверенный в том, что его не оттолкнут, и что он ни за что на свете не обидит Соля. А значит, и прикоснуться можно более смело. Говорят, что сильнее привязан тот, кто тянется первым, а между ними двумя… Кто тянется скорее?
Оба.
При встрече поверхности губ мир остаётся ждать в стороне, провожая их касания тишиной. Настоящий и откровенный — на этот раз поцелуй глубокий, долгий, как анаханская ночь, и липкий, потому что оторваться от столь медленно и чувственно двигающихся губ невозможно; но при этом на поразительном уровне умудряется оставаться нежным… И бережливым. Сону видит звёзды под закрытыми веками, Сону снова дышит, как будто никогда не чувствовал себя мёртвым. И даже смерть в его глубине напрочь замолкает, боящаяся спугнуть столь чудесный момент трепета. Она сама же почему-то немеет в присутствии полководца, не способная ничего ему сделать, да и не желающая этого, теряет всякую жадность, словно сама, поселившись в сосуде по имени Сону, хотела, чтобы это прикосновение случилось. Пока смерть внутри Кима замолкает, не молчит сам мальчик, и командующий остаётся как будто с арфой в руках — и звуки этот человек издает такие же потрясающие, когда притягиваешь его к себе ближе, ладонью, которой обхватывал лицо, соскальзывая на шею.
Лишь губы на губах и ничего больше, но Сону испытывает блаженство.
В ходе поцелуя Пак ненадолго отпускает лицо Соля, но лишь затем, чтобы, поддавшись позыву страсти, переместить ладони на талию, и, расчистив всё, что было на поверхности столешницы у него за спиной — поднимает в воздух, стремясь подсадить младшего повыше. Так даже удобнее, ведь не приходится сутулиться. Полководец вновь обхватывает щёки, меняет положение головы с одновременно отвечающим ему Кимом, гладит линию челюсти и волосы, привычно стирает не просыхающие слезинки.
Некогда соскользнувший на шею, а затем и снова на скулу, Сону снова ловит поцелуй в губы и его пальцы дрожат, обламываюсь на краях как секущиеся волосы, когда он пытается схватиться за пуговицы собственной ночной рубашки, но на них же резко встречает опередившие скорость света пальцы старшего. Он не спешит помогать раздеться, а замирает, встретив ладонь Кима на том же месте, что и свою — словно зелёный сигнал.
Желает ли Сону этого так же сильно, как он?
— Ты чувствуешь что-то ко мне, Соль? — спрашивает Пак у него напрямую, пытаясь отдышаться. — Прогони меня, и я уйду… Скажи мне уйти, ну же? — Ана говорит с надеждой, но сам не понимает, на что уповает больше — на то, что Ким его оттолкнёт, или что притянет к себе поближе?
— Я просто хочу остаться с вами… — мальчик, сам едва ли продолжая дышать, поджимает губы, стараясь сдержать не только слова, но и эмоции, однако вылезает достаточно откровенности, звучащей, как: — Хочу…— и наружу выходит совсем крошащимся шёпотом: —… Чтобы вы были моим мужчиной…
Ну вот и всё. Сону поверить не может, что говорит это на трезвую, но отнюдь не ясную голову.
Пак, услышав сказанное, продолжает то, что они начали, и заметно сдерживается, полня собственное тело контролем, чтобы не причинить мальчишке дискомфорта, отдавшись своим желанием. Ладонь полководца, некогда застывшая на шее приятным касанием, осторожно соскальзывает вниз, обратно под одежду, и Сону отдаётся его рукам и порождённой с ними дрожи всецело, прикрывая глаза и закидывая голову, чтобы открыть больше участков. Полководец раздевает медленно, начиная с груди — осторожно опускает ткань вниз, открывая выпирающие изящные косточки на плечах. И когда Сону оказывается почти без верха, мелкие волоски на коже встают дымом не от холода, а от табуна прошедшихся по ним мурашек. Ким снова тянется к оставшимся внизу пуговицам вместе с Паком, пытаясь помочь избавиться от ненужной верхней тряпки до конца, но собственные руки трясутся слишком откровенно, чего не ускользает из внимания мужчины.
Пак, забыв о пуговицах, обхватывает дрожащую ладонь своею спокойной и, притянув к себе, чтобы успокоить тряску, невесомо целует с прикрытыми глазами, даря покой.
И пусть ноги вовсе не достают до пола, когда брюнет приподнимает младшего и позволяет тому сесть на кухонный комод, предварительно с того все сметая рукавом — Сону кажется, что стоит ему только вернуться обратно на пятки и носки плашмя, как внизу не окажется ничего. А существовать продолжит только Ана — его руки, излучающие тепло впервые, но встречающие каждый изгиб с сочащимся зарницами из горящих глаз восхищением; его вздохи, что опаливают уши, когда он сдерживает страсть на цепи, боясь сорваться самому и напугать вырвавшимся напором водопада; его густые темные волосы, что от растущей за секунды температуры тела становятся липкими. Сону скулит в самый поцелуй, чувствуя, как Пак легонько прикусывает губу, когда они оба пытаются набрать воздух. Но получается все равно так же — не желая отпускать до конца, пока сгорает в страсти и опасении даже выдохнуть, потому что любой шаг между ними может привести к крушению обоих.
Но Сону впервые так сильно хочется. При этом же он чувствует, что все касания командующего уже были им прежде испытаны — словно каждое новое кажется уже испробованным и знакомым, а оттого и таким родным. Как бы волнительно ни было, тело, почему-то, смело тянется, словно уже давно выучило маршруты этих самых рук и точно знает, что они способны сделать только приятно — тепло под рёбрами и обжигающе внизу живота.
Сону готов целоваться с ним вечно. Но что ещё сильнее — разделить с ним что-то большее.
Ким крупно вздрагивает, чувствуя более настойчивые и крепкие поцелуи на сгибе шеи, а затем и вновь на собственных губах — Пак не может надолго оставить младшего без внимания. Опаляет жаром, пока целует мальчишку в шею, чуть сильнее подворачивая ткань в области плеч, и залезает ладонью под слегка расстёгнутую ночную рубаху. Задирает её края, проводя по ребрам, и Сону до белых точек перед глазами жмурится от того, насколько желанным любое его касание ощущается на коже, насколько оно хорошо.
В предвкушении и с особым наслаждением мальчишка обнимает мужчину за плечи, инстинктивно расставляя ноги пошире, впускает к себе. Полководец ни на секунду не выпускает из рук, собственнически обвивая тысячами невидимых верёвок, а свободная ладонь ползет вниз и приподнимает дворцовую юбку вверх по бедру, подтягивая оголённую ногу к себе.
Сону, закапываясь пальцами в его густые волосы, пока обнимает, чувствуя каждый поцелуй в сто крат усиленным, рискует прижаться сильнее, плотнее — и выронить чуть больше звуков, чем имеет право. Он хнычет, пытаясь закрыть себе рот ладонью. Если их кто-то услышит или заметит здесь, плохо будет всем. Сам же не знал, как долго этого хотел, как долго желал почувствовать его ближе, как хотел прикоснуться к этим смоляным волосам, как хотел почувствовать их запах…
Сумасшествие. Соль просто встал попить воды, никого не трогал, и вот, полководец, которому не спалось — напугал его на кухне настолько, что тот уронил посуду, из-за чего та разбилась, а закончил вечер и вовсе на столешнице. Но их диалоги с мужчиной никогда не сводились к этому, так кто же мог предсказать, что всё обернётся вот так? Не зря Сону испугался. А с чего начинал командующий, когда только увидел Кима на кухне? Он хотел честно сказать ему, что им стоит перестать так много контактировать, но не выдержал. Потому как сна не было ни в одном глазу из-за мыслей про лекаря, про то, как желает прикоснуться к нему хотя бы разочек, пока у них окончательно не отобрали эту возможность. Даже зная, насколько это неправильно. Даже будучи уверенным, что в будущем это ни к чему не приведёт.
Чем они занимаются, пока где-то там, в относительной близости, происходят события, что вот-вот решат судьбу человечества? И ладно просто военные действия…
Сам Сону и полководец перед ним неосознанно решают судьбу всего Двуречья, пока мальчик держит руки на щеках, а мужчина на его талии и плечах — обнимает, чтобы было удобнее держать.
— Ана… — ненадолго отрывается Ким, пытаясь взять передышку от всего того снежного кома из чувств, которые в миг на него свалились. Дышит тяжело, во всю грудь — и на этом расстоянии чувствует, как она упирается в такую же, крупно вздымающуюся у командующего.
Мужчина, который однажды отказался от доступного ему в беззащитности, прекрасного тела, имея достаточно власти и возможности овладеть им против его воли — теперь получает это тело свободным, но все равно пришедшим сюда и продолжающим стремиться к нему навстречу уже по своему желанию. Никакого насилия — лишь уважение выбора и благодарность за то, что сделал в его сторону. Командующий чувствует себя за гранями счастья, когда Сону смотрит на него вот так, с желанием — а отпрянув не только через «не хочу», но и через «едва ли могу».
Когда одежду постепенно стягивает ниже, и мальчик совсем остаётся без верха, обезоруженным — он стремится спросить то, что хотел знать уже давно. Кожей чувствует по-прежнему крепко восседающую на теле, которое так хочет увидеть, воинскую форму — в неё и упирается, потому что, в отличие от Соля, где-то в глубине Пак остаётся закрытым.
— Как вас зовут?.. — и Сону шепчет ему в губы, пытаясь достучаться. — Я хочу знать ваше настоящее имя…
— Со… — и на волне чувств командующий словно собирается ответить ему, как есть, но в последний момент, даже не договорив полный слог, замолкает. — Неважно, — исправляя на: — Соль. Это неважно.
Это словно отрезвляет его.
Пак отстраняется, и Сону кажется, что под ногами рушится целый мир. Пак сам заставляет остановиться, разорвав поцелуй и просто крепко обняв, а Сону недоумевает:
— Что… Что такое?
Нет, всё-таки везения Сону, даже собранного со всех его лет жизни — не хватило на главное. Взгляд полководца, как в миг вместо тысячи слов по нему может прочитать мальчишка, даже не видя, но чувствуя по голосу — становится до безумия печальным и виноватым.
Но почему? Почему… Пускай мужчина по крайней мере не заставляет Сону задаваться этим вопросом до самой своей смерти.
— Я не собираюсь становиться врагом номер один для Ли Хисына, — лукавит полководец, пускай большая часть этих слов — правдива, причин ещё много, — поскольку у него по-прежнему в заточении мой человек, — говорит он о Джэюне, отводя глаза, — да и во всей этой ситуации я и он не единственные, кто пострадает, ведь ты… Я рад, что твоё желание исполнилось, Соль. Но и тебе не стоит превращаться в государственного изменника. Если кто-то из Ёнина прознает, то тебе этого никогда не простят. А я не хочу тебя потерять…
— Как они могут узнать? — утыкается в плечо Сону, чуть не плача, но чувствуя, как наливаются зрачки.
— У всего есть уши. Если нет их — значит есть глаза, запомни это. Правило дворца, одно из главных. Я и сам не знаю, как это работает, но так и происходит, уж точно.
Сону разочарованно выдыхает, в глубине души согласный с тем, что ему говорит. Вот ему и не остаётся ничего, кроме как попросить:
— Отнесёте меня на место?
Старший, вернув все стянутые ткани на место и застегнув поверх груди Соля последнюю пуговицу, молча снимает его со столешницы, легко подхватывая на руки, и так же легко идёт в направлении спальни, преодолевая ступеньки. Сону несут на руках, и он, пропуская взгляд мимо пролетев дворца, утыкается прохладный носом в венку на пульсирующую горячей шее, заставив полководца вздрогнуть, но не подать виду.
Горение не сходит на «нет» столь просто, особенно, когда столь желанный Ким остаётся рядом — и этого, признаться, мальчику достаточно, чтобы знать, чего полководец хочет на самом деле, и перед чем он сдерживается.
— Ана… — пока командующий шагает по коридорам с Сону на руках, смело надеясь, что ни на кого не наткнётся, мальчик приобнимает его за шею, чтобы, будучи навесу, можно было держаться крепче. Отныне ноги, по-прежнему обутые в массивную обувь командующего, свободно качаются навесу. — Даже если мы столь осторожны, я боюсь, что…
Они добираются до покоев Сону, и первым делом брюнет относит его на кровать, тихо вышагивая по пути к ней прежде, чем:
— Чего? — тихо ответить. — Скажи, и я всё решу. Нужно кого-то убить?
Он смеется, щелкая по носу, а Сону хочется сгореть заживо от нежности, что к нему испытывает. Прижимается крепче и не отпускает сразу, даже когда Пак, аккуратно опуская, укладывает его на мягкие простыни. Они встречают лопатки небывалым комфортом, но он не отвлекает от мысли, что Ана хочется удержать рядом.
Теперь он, нависающий сверху — словно в капкане.
— Просто… Мне неспокойно, — чувствует, как дрожит голос, Ким.
— Мы не сделаем ничего, за что нас могли бы осудить по закону, — пытается успокоить его старший. — Я обещаю.
— Потому что остановимся сейчас?
— Да.
Колени продолжают давить на поверхность кровати, ладони оглаживать кимово лицо, и Сону успокаивается, потому что ничем другим это не продолжается. Хотя где-то в глубине души ему действительно жаль, что всё происходит вот так.
Ана всегда демонстрирует чудеса самообладания, за что вызывает к себе огромное уважение и, вместе с тем, грусть. Сону помнит, что за всё то время, проведённое в доме Гю, был только один мужчина, который, придя туда, ничего не делал и не просил — а просидел всю ночь на краю кровати, отдав огромные деньги. Как выяснилось в итоге — лишь бы дать мальчику отдохнуть. И Сону почти что плачет, вспоминая чувство, которое испытал тогда — его накрывает им как в первый раз, по новой. Сейчас.
И несмотря на то, что по инициативе Кима позже у них были совместные ночи — Сону помнит о нём только хорошее. Помнит, что его касания, куда бы он ни тянул свои крупные прохладные ладони, всяко ощущались целительными, пусть мужчина и не обладал никакой магией. Особенно на фоне всех других, он казался особенным. На фоне всех прочих прикосновений, которые Ким когда-либо испытывал на своём теле. Тот мужчина всегда был по-особенному нежен с Сону. И больше нигде, никогда… Ким такого не встречал.
Помимо ушедших дней, проведённых в борделе, мальчика одолевают ещё и воспоминания о том, как мать перебирает его волосы. Как она гладит по голове, говоря, что любовь — единственное, что его спасёт.
***
— Что заставило вас созвать совет? — Случилось кое-что… Странное. Командующему не остаётся ничего, кроме как покинуть свои покои и выдвинуться в центральный зал военного совета — и всё посреди глубокой ночи. Дворец в это время одинокий и пустой: только и гуляет ветер в приоткрытых ставнях и по углам прячутся скорпионы с пауками, периодически пробегая по коридорам. Массивной военной обуви это нипочем, поэтому ноги спокойно огибают ползучих гадов. С другой стороны хорошо, что пограничники, ставшие инициаторами переговоров, не стали ждать до утра. Мало ли, что может случиться за то время, правда же? В нынешних условиях, когда напряжение летает в воздухе — никогда не знаешь, проснешься ли вовсе. Как бы старшины ни смеялись над численностью населения и самим размером Ёнина, их главный козырь всегда будет сравнивать силы. Те, на чьей стороны колдовство, и те, на чьей стороне справедливость — результат становился мало предсказуем. Вот и Ана, пускай забрал себе Сону, понимает, что недооценивать противника глупо, когда не знаешь его скрытых масштабов. Мало ли, какие у них ещё есть секреты и возможности? Мужчина переодевается в свою темную военную форму и выдвигается вместе с ещё несколькими приближенными военными, не используя факелов, чтобы не создавать лишние гуляющие тени. Стараются передвигаться тихо, сливаясь с темнотой, дабы не давать никому огласки о состоявшемся совете — не к чему заранее мутить умы и сгущать краски. — Ана Шу, — отдает честь низким поклоном пожилой воин, участвующий в политических дебатах, когда встречает его посреди коридора. — Рад видеть вас в здравии, хотя и хотелось, чтобы встреча происходила в более благоприятных обстоятельствах. Например, на самом поле боя, когда проблема будет решена раз и навсегда — это он имеет в виду? Пак кланяется ему в ответ, стараясь оставаться сдержанным, чтобы не выражать напрямую ни одну из своих шатких позиций. Полководец знает, что каждый член совета будет тянуть одеяло на себя, ведь мнение присутствующих в Анахане сил диаметрально противоположно. Слово короля не даст ста процентов, потому как армия имеет не меньшее влияние, а глава армии — Пак. Нужно иметь сильную устойчивость и моральную выносливость, как у Ана, чтобы быть способным не разорваться от того факта, что тебя каждый раз пытаются перетянуть в разные стороны, а угодить всем невозможно. Пока Джэюн находился во дворце… Всё было проще и лучше — он, весь пошедший в своего отца, астронома, был достаточно мудрым, чтобы дать дельный совет и успокоить разум Ана. Сейчас же полагаться ни на кого, кроме как на собственную рассудительность — не приходится. Пак придётся забыть о своей глубоко закопанной, но по-прежнему излишней эмоциональности. Пока все собираются, брюнет проваливается в раздумья, особо не отвлеченные от темы войны, понимая, что после переговоров уснуть не сможет совсем. Но ничего страшного — всё равно уже много лет не знает, что такое нормальный сон. Те, у кого есть совесть, как правило, больше всех и страдают. Спит ли сладким сном во вражеской неволе хотя бы Соль? Может ли себе представить, что происходит столь близко, и о чем ему не расскажут честно? Ещё пока танцевал со своей потенциальной невестой, мыслями Ана был в непростом разговоре с одним из авторитетов армии, который накануне бала пытался предупредить его о странном движении ёнинцев, обсуждая их последнюю попытку первыми развязать поединок. Соль мог думать о чём угодно и обижаться, но, хочет Пак того или нет — в его интересах держать его на расстоянии, потому как до сих пор полководец в компании маленькой лисички был слишком расслаблен, раз позволял их телам и душам находиться столько близко. Потому что как старшины посмотрят на его милое общение с пленником страны, которая вот-вот взлетит на воздух по желанию Ана и его людей? Как, в конце концов, в глаза лекарю потом посмотрит сам Пак, зная, что рано или поздно мальчик узнает, кто виноват во всех бедах его страны? И его бедах в том числе. Никакие уговоры Соля не повлияют на решение, которое придётся принять командующему, ибо его слово — последнее, а старшины всё ждут, пока оно станет озвучено. Давят на него со всех сторон, продолжая вызывать на разговоры, вырывая из постели. На этот раз что-то случилось недалеко от границы, вот Пака вызывали вместе с остальными главами военного совета. — Во время последнего нападения эсэйцам помешала песчаная буря, но что насчёт их попыток в будущем? — поднимает вопрос один из мужчин в форме. — К сожалению, у нас нет времени обсудить всё, как следует, потому что это уже случилось. — На нас напали ёнинцы? — скептически вскидывает бровь старшина по левую от Ана руку — человек в возрасте. Все они выглядят относительно спокойными, потому что внутренне уже давно приняли решение и позицию, которой будут придерживаться, в отличие от Ана. Все они за войну, а вот Шу… — Что за сумасшедшие лезут на мечи со своими зубочистками? Понапрасну медлит, оттягивая момент истины, пока ещё может — он же обещал Джэюну. А теперь ещё и Соль… Стоит переосмыслить некоторые вещи и прекратить учитывать его чувства, вспомнить, что главное для собственного благополучия, что главное для своей страны — так будет правильнее для всех. Выражение про зубочистки чуть разбавляет атмосферу, но ненадолго, потому что, пока мужчины в возрасте хохочут, на лице молодого командира — камень. Услышанное — повод для того, чтобы задуматься, потому как до сих пор Ана делал всё возможное, чтобы сдержать своих людей в терпении, прося не торопиться и не совершать вещей, о которых Анахан потом пожалеет. Но после того, что ему донесут сегодня — сомнений почти не останется. Тот самый мужчина из совета, стоящий по левую руку и ожидающий начал переговоров, накануне, перед самым балом, напомнив про предсказуемые осложнения с Ёнином, посоветовал держаться на расстоянии от пленника, потому как Ана был к нему слишком добр, и это, казалось бы, заметило многовато людей. Кучи недобрых взглядов были обращены не только на Соля, но и на Пака, что было опасно для его цели поддерживать свой имидж в глазах солдат, как и опасно для сохранности уважения армии. Ана рискует потерять всё, если люди, которые всегда хотели воспользоваться его слабостями — вот-вот на них наткнутся. По секрету нашептал проницательный, умный дядька, который не скажет глупостей и не будет придумывать себе ни в угоду, ни в выгоду, а потому Ана считает, что игнорировать его слова не стоит. По этой причине, услышав его совет и сам всё обдумав, мужчина изо всех сил, осознанно старался отдалиться от Соля на балу, на все его вопросы про будущую женитьбу без всяких извинений и предупреждений говоря: «так и есть». Советник говорил, что если их кто-то увидит вместе — плохо окажется всем. Они выбрали неправильное время для выражения своих чувств, как и… Для них самих. Да, слова про женитьбу не были ложью, и мужчина на полном серьёзе собирается сковать себя узами брака, потому что так… Правильно. С пленником или без него — в возрасте, когда пора избавляться от звания дорёна, брак является каноничным событием, к которому все равно бы всё свелось. Но Пак признаёт, что был слишком груб и жесток с Солем последние сутки, раз сам пригласил его на праздник, а затем вот так холодно себя повёл. Просто так… Совпало. Чувство вины и другого неприятного ощущения в груди продиктовали положить свою голову на чужое плечо — и это, наверное, было сделано в знак извинения. Да, скорее продемонстрировало раскаяние и попытку показать Солю, что его вины в сложившихся обстоятельствах нет, и ничего другого этим жестом Пак передать не собирался. Смотреть же в глаза и говорить прямо было несколько совестно, ещё и с пониманием, сколько боли мальчику вот-вот может причинить решение, которое Паку всё равно придётся принять. Поэтому пришлось идти в обход и говорить загадками. В зал для совета в солдафонском темпе вышагивает группа мужчин, припозднившихся, но прибывших с места анаханских границ так быстро, насколько это было только возможно — они, выжившие, и были свидетелями происходящего. Смотрители, вызвавшие основную армию на сражение с пожаловавшими на их территорию жителями Эсэ. — Вы можете говорить, — поприветствовав их уважительным поклоном, полководец даёт вольную речи. — Ана Шу, нам показалось, что на нашей заброшенной башне происходит какое-то движение, и мы, отдав сигнальные огни, отправили туда подкрепление, чтобы выселить оттуда странных людей. Один из солдат, которые держали стрём во время нападения — именно они запустили сигнальные огни, заметив странное движение издалека. — Вдруг завязался бой с ёнинцами — они находились в пустыне, и многие наши люди погибли… Лицо полководца Пака остаётся по-прежнему нечитаемым, а вот физиономия у не так давно шутившего над слабостью ёнинцев старшины медленно плывет вниз — он никак не ожидал, что подобное возможно. — Вы хотите сказать, что ёнинцы… Победили нас в бою подле наших границ?.. — Мы видели ёнинцев, но они вели себя странно, — отдаёт отчёт вошедший воин, делясь одним из важнейших наблюдений, потому что он окончательно меняет всю суть. Не желает подтверждать победу ёнинцев, потому что это не полная правда. Он говорит честно: — Часть сражалась против своих же людей. Поэтому мы считаем, что там, на поле боя, были не только эсэйцы. Стоявший рядом очередной старшина едва ли сдерживает смех в узде натянутой улыбки, тогда как лицо Ана остаётся излишне серьёзным. — Хочешь сказать, что часть ёнинцев сражались и против своих них, и против наших? — спрашивает Пак, переходя ближе к делу. «Совсем уж сошли с ума. Перепутали своих с чужими? Что это ещё за бессмыслица?» — мог бы подумать кто угодно, однако воин положительно кивает на слова полководца и обратно устремляет глаза в пол, стоя смиренно. — Вот как… — пытается сделать свои выводы Ана, стараясь не принимать поспешных решений. — Для начала укрепите позиции на нашей границе. Я думаю, что ёнинцы пытаются нас обмануть подобным поведением, и просто создают видимость, что есть кто-то третий, чтобы запутать. — Что будем делать помимо укрепления? — не смеет припираться с полководцем подчинённый. — Нападать в ответ, — твёрдо говорит Пак. — Кто-то имеет возражения? После затяжной тишины, при которой мужчины даже не переглядывались — все приходят к общему выводу: — Никак нет. Потому что это должно было рано или поздно случиться. — Тогда делайте, как я сказал, — холодно заключает полководец. — А что по поводу официальных объявлений? Имеет ли он в виду войну? Пак долго тянул ради Джэюна и всего сущего, но, увы, чувствует, что вот-вот наступит миг, когда оттягивать момент истины дальше будет просто некуда — придётся повышать ставки и выбрасывать фишки, которым совсем скоро станут живые люди, в полную руку. — Подождём ещё немного, — но для начала он говорит так, дабы не срывать никого с цепи, — а затем… Склоним голову Ёнина большим наступлением — и решим этот вопрос за один раз. Командующий сомневается, но чувствует, что пришло время для серьёзных действий.***
На дворе стоит глубокая ночь. И, кто бы что обманчиво ни думал про его глубокий сон — интуиция будит Сону волной тревожности. Ему не спалось с самого начала ночи, и, поскольку к её середине сильно приспичило пить, он впервые выбрался из покоев наружу; получается, что во время, когда не должен носиться ни по своему, ни по чужому дворцу. В Ёнине это приносило только проблемы, но Кима, похоже, ничему жизнь не учит, раз он, пускай до сих пор нормально не запомнил это место и все его пути, самовольно решает по нему пройтись. Покидает свой этаж, и, коли своеобразный водопоем служит кухня на цокольном — в неё и шагает абсолютно босым, быстро перебирая своими ножками по ступенькам (так, раз нет обуви, никакого лишнего звука от стены до стены не разносится), пока придерживает пальцами длинную в Анахане мужскую юбку, доходящую практически до щиколоток. Кто бы что ни говорил, асейские шелка славятся не без причины — они безумно приятны к телу, особенно, когда служат ночной рубахой. Жаль, что одной удобной одежды и мягкой, чистой постели недостаточно, чтобы спокойно отоспаться. Сону планирует попить и вернуться в покои, прихватив с собой целый наполненный кувшин, потому как тот, что был у него возле кровати, весь закончился. Результаты бессонницы или сильной жары? Жажда и ночные кошмары замучали, а то, что всегда способно успокоить, недоступно по понятным причинам. Босым парень вышел необдуманно, желавший не тратить время на поиск обуви — тише любой кухонной мыши забежит и выбежит, чтобы ни у кого не появилось вопросов, почему пленник столь свободно расхаживает по коридорам в ночное время. Почему-то о скорпионах и прочих неприятных «членах» анаханского общества Соль забывает. Пятки неприятно обжигает кафель, которым выстелено всё помещение, и Ким старается передвигаться быстро, не задерживаясь понапрасну. Помещение широкое и пустынное, но если приглядеться — по углам можно заметить запасы каких-то круп и прочих сушёных зёрен, а посуды и сложенных скатертей куда больше, чем съедобного. От полных различной еды ёнинских дворцовых кухонь это очень отличается, заставляя Сону слишком вовремя вспомнить о том, что Анахан стоит на грани голода, а потому и пытается воевать с Ёнином, и на сердце от этих мыслей становится немного тяжелее. На самом деле хотелось бы, чтобы достаточно ресурсов было всем, и никто не ссорился из-за какого-то клочка плодородной земли — но не может же все быть так просто, верно? Пускай Анахан полон жарой, ночи в пустыне кажутся холоднее — за время без нагревающего стены солнца вода в сосудах успела поостывать. Вот и Ким, стремясь отхлебнуть побольше прохладной жидкости, преклоняет кувшин, чтобы выпить прямо из горла; всё равно заберёт его с собой. Вода, выбивающаяся за пределы рта жадно хлещущего, скатывается мелкими капельками по его шее, и лучше бы Сону в таком виде никто не заметил — задирает голову на грани смешного и нелепого, да ещё и пьёт столько, будто только что вернулся с пешего хода по пустыне. Будучи полностью уверен, что находится в этом месте совершенно один, а время, в которое ни свет ни заря начнут просыпаться кухарки и другие слуги для подготовки будущей утренней трапезы — ещё далеко. Однако Сону, каким бы смышленым ни был, оказывается слишком наивен и самонадеян. — Скажи честно, — особенно хорошо понимая это, когда в тёмной и пустой кухне слышится спокойный голос из-за спины, — почему ты не хотел, чтобы я женился на ней? Так же и похлебнуться можно — интересно, обладатель голоса специально учтиво дождался, пока мальчишка добьёт весь кувшин? Сону сначала вздрагивает от неожиданности, вскрикнув, а затем и неосознанно разжимает пять, в которой некогда крепко держал ручку сосуда — тот довольно скоро, покинув пределы его ладоней, валится на пол и мигом разбивается. Стекло разлетается на тысячи мелких осколков, смешиваясь с остатками воды и заставляя зажмуриться от громкого звука самому, напугаться от него даже сильнее, чем от неожиданно поступившего вопроса. И кто так подкрадывается, не предупреждая? Запоздало, когда кувшин уже не восстановить, но вот спокойствие ещё кое как можно, Сону догадывается, кто стоит позади — и по голосу, и по вопросу. И что бояться его не стоит, а вот разговор, который такой же ночной гость, как сам Ким, пытается поднять — ещё как. У командующего, опирающегося на дверной косяк со скрещенными на груди руками, из радостей в жизни, похоже, не только подшучивать над Сону — но и пугать несчастную лисицу, доводя её, и без того светлую, до белого каления. Решил заделать Киму платиновый блонд, какой можно встретить разве что у ёнинской династии Ли — только вот в случае Сону это будет седина. Пришедший с состоявшегося ночью военного совета, Пак встретился с ещё несколькими воинами. Отправил их домой после пересмены, а затем понял, что сам уже не уснёт. И вот, вместо того, чтобы вернуться в свои покои и как-то дождаться рассвета, на котором соберётся очередной совет, но на этот раз в полном составе — решил прогуляться, толком не переодевшись в нормальную одежду. Проходился по первому этажу, а там… Чья-то тень. Вот за ней и последовал без злого умысла — проверить, кому не спится. Кто же мог подумать, что этим кем-то был его пленник? А теперь мальчик едва ли сводит концы связок с другими концами, чтобы выдавить из себя что-то кроме уже привычного «Боги, вы меня напугали». Потому что занят другой эмоцией — он практически впадает в истерику, понимая, что породил ещё больше шума, разбив тот самый кувшин с желанной водицей. — Я-я, — заикается он, не в силах с собой совладать, — я всё уберу и пойду в свои покои, — после чего срывается с места, надеясь, что всё так просто сойдёт ему с рук: командующий оказался здесь случайно, а не потому что следил за Кимом, и быстро потеряет интерес, — простите. А затем, резко отвернувшись, лишь бы создать вид излишней занятости и избежать взгляда на лицо полководца — Ким пытается переставлять своими ножками побыстрее в полностью противоположном от полководца направлении, чтобы нащупать в конце помещения что-то похожее на полотенце и, как обещал, собрать за собой все стекло и исчезнуть с глаз долой. Горло по-прежнему сушит, ноги бегут, игнорируя обжиг кафеля и не боясь порезаться о его стекольную остроту, потому что Сону держит в голове «всё равно заживут», но. Где-то сзади слышится, как медленно под подошвами скрипит стекло, пока Пак, сдвигаясь с места, медленно следует за ним — и один его шаг равняется нескольким кимовым. Лёгая ночная юбка Кима развевается, оголяя щиколотки и разлетаясь слоями при резвых движениях, а вот похожая, но более тёмная и тяжёлая ткань на воинской форме мужчины остаётся статичной даже в движении. Сону знает, что его догонят без особых на то стараний, как и знает, что не убежит, даже если использует все свои возможности, но остановиться так и не может. Хотя бы попытаться же избежать всего самого желанного он должен? В конце концов Сону айкает, отчего-то продолжая бояться того, кого не следует, когда его, крепко не так обняв, как обхватив со спины — поднимают в воздух. Босые пятки и носочки вместе отрываются от ледяного, засыпанного стеклом пола, и вот, Сону чувствует себя так, как будто парит: и физически, и морально. Он, до конца не веря в происходящее, всё ещё мысленно продолжает бежать, только теперь, будучи навесу — смешно дёргает ногами, тщетно пытаясь достигнуть пола вновь, хотя бы кончиками пальцев, хоть и находится от него на высоте в две ладони. Прекращает дышать на несколько секунд, чувствуя, как руки командующего обвивают его тело, держа над поверхностью без особого труда, словно Ким — перышко. Наконец дёргавшиеся в попытке вернуться на пол ступни успокаиваются, без сил повисая. Висит и Сону. В его руках, ровно. Осознание бьёт по дымящейся голове, как ледяной душ, когда он чувствует второе тело столь близко к собственному — вплотную. Сону, признаться, немного путает, откуда именно расходится хруст — снаружи, или, всё-таки, из собственной груди? Но пока под толстыми подошвами надрывно хрустит настоящее стекло, а не то, что вбито в его грудь по рождению, Пак, так и не выпуская Соля из рук и не позволяя его ногам прикоснуться к полу — медленно вынимает собственные стопы из ботинок. Позволяет ногам младшего медленно туда опуститься — отпускает и его самого. — Ты порежешься, — с отвлеченными от пугающей темы словами. — Оно заживёт… Сону не знает, что должен ещё сказать, ведь чтобы осознать, что оказался в чужой обуви — потребуется ещё приличное количество времени. Мальчик привык сравнивать любое потрясение со сном, но происходящее ныне, пусть напоминает нечто придуманное — вовсе не кажется ему чем-то плохим. Любая забота командующего порой способна довести до слёз, которые Ким стоически сдержит, но где-то внутри… Море волнуется раз, море волнуется два. В груди вырастает сквозная дыра? А боль кажется такой приятной, когда он рядом… — То, что рана заживёт — разве повод её наносить? — доносится такое же спокойное, как и прежде. Так вот, чем он всегда руководствовался, держась на расстоянии. Сону нервно сглатывает, волей не волей всё-таки оборачиваясь, когда оказывается в огромных как для своих ступней ботинках. И думает о том, что привело сюда их двоих. Пак спрашивал его про то, почему просил не жениться? Что ж. Сону был не прав: не должен был пленник говорить вот так вот в лоб, поддаваясь эмоциям — теперь же столкнулся с последствиями, от которых ему не уйти. Пленник всё равно пытается избежать ответа за сказанное, мечтая сохранить недоразумение в тайне, потопив в пучине тишины, но. Полководец впервые нарушает личные границы столь открыто, сам же шагая по стеклу босыми ногами. — Разве вы не говорили, — нервно сглатывает Соль, начиная пятиться — делает ровно столько же шагов назад, сколько мужчина делает к нему навстречу, пускай и сам желает остановиться, — что резаться, даже если раны заживут — глупо?.. — Да, — кивает брюнет, глядя лишь на мальчишку перед собой. — Это именно то, что я говорил. И все последующие попытки Кима его притормозить, чтобы не поранился, оказываются тщетны, потому что Пак не останавливается. Стекло хрустит заметно тише под его отныне босыми стопами, а расстояния между ними остаётся всё меньше. Пак делает себе хуже физически, чтобы отвлечься от чувства, которое гораздо сильнее здравого рассудка и испытуемого дискомфорта. — Но вы отдали мне свою обувь… — Разве мы, люди, всегда слепо следуем тому, о чем говорим? Раз всегда есть что-то выше наших слов… На лицо Сону падает тень, когда Пак приближается впервые настолько уверенно, поступательно. Загоняет в угол, отрезая пути отступления, ведь, толком не касаясь, заводит мальчишку в тупик между собой и столешницей — Сону упирается в неё копчиком, понимая, что ему больше некуда отступать, и. — Ты боишься меня? — полководец резко замирает, словно даёт младшему пространство, чтобы можно было передумать. А может, и себе самому. Спасти их обоих, чтобы не наделать глупостей в момент, когда это становится проще простого. Голос его становится совсем тихим, хриплым. — Страшно ли тебе, Соль? Как и во все остальные совместные моменты, они — совершенно одни. Вокруг ничего, кроме немых стен и глубокой ночи, но, почему-то, в отличие от всех других эпизодов их совместного пребывания и общения наедине, что-то выкручивает здравый смысл командира, которого он прежде успешно придерживался — как отжатую обеими руками ткань. Словно как прежде уже не будет, потому что нечто внутри перещёлкнуло. Пак не хочет думать о том, чего хочет сам, потому как его тело и душа играют злую шутку, сговорившись. Он искренне ожидает услышать от пленника спасительное: «боюсь, оставьте меня в покое», и, желающий именно этих слов — покорно ждёт. Отказ Сону его усмирит, послужит звонкой отрезвляющий пощёчиной, пускай Ана абсолютно трезв, а уже творит такое, по собственным меркам неслыханное. В руках мальчика слишком много. Потому что решение, которое он примет… Может много чего поменять. И оттолкнуть полководца, прося больше не приближаться к себе — лучшее из всех, что он может принять. Однако отрицательный кивок головой, которого Ана не ожидал от Соля, скоропостижно отдаляет их от покоя, и от счастливого финала — уж тем более. — Так, — сокращает ещё немного расстояния полководец Анахана, не веря в увиденное, — страшно? — и расставляет руки по обе стороны столешницы, чтобы надавить морально сильнее, повысив градус и давление в атмосфере, тем самым выбить «да», но услышать в ответ лишь очередное мирное: — Нет, — сказанное этим нежным, тонким голосом. Боги, Сону не делает легче — ничего в этом мире. А так хотелось, чтобы он попросил старшего отойти… Всего одно «нет» Соля — и ничего ужасного бы не случилось. Говорит ли он правду, божась, что не боится? Хотя Сону могло бы быть страшно, — всё-таки он пленник во вражеской державе. И коли существуют острые предметы, то рядом с младшим Пак — их полнейшая противоположность, потому как считать ёнинских намёков не в силах, как и донести собственные, анаханские. Именно поэтому понятия не имеет, не спугнут ли его действия Кима. Не поймёт, как тот относится к нему и чего ждёт: пока мужчина оставит его в покое или же окончательно нарушит границу? Ана не имеет права пользоваться своим положением и лезть к пленнику против его воли, и ни за что бы так не поступил, даже не начал бы прощупывать почву, если бы не эти странные намёки в глазах напротив — не мог же Пак всё придумать? И всё равно он не хочет напугать Соля, вот старается и не давить на него слишком сильно — ненавязчивость встречают столь же мягкие ответы. Просьба оттолкнуть себя… Нежелание. Пока Сону не даст понять конкретнее — почву получится продавливать совсем уж аккуратными шагами, чтобы не испугаться самому. Пак не знает, какому бы ответу обрадовался, потому как все они имеют последствия. — А… Так?.. — голова командующего опускается ниже, чтобы их с Сону глаза оказались на одном уровне. Расстояние между лицами сокращается само по себе, когда мужчина замирает в считанных секундах от мальчишки, чтобы он проговорил на грани уверенного, медленно качая головой: — Не страшно. И лицо его выглядит так жалобно, мешая распознать: Сону просит стать дальше или же, напротив, больше не отстраняться никогда? — Уверен? — Пак даёт ему ещё один шанс передумать, пока судорожно уговаривает не совершать глупостей самого себя. Но уже поздно. С чего они начали и как далеко зашли? Двадцать — достаточно для ума, но эти годы ничто по сравнению с теми, что пережил полководец, вот и в его глазах лекарь всегда будет кем-то хрупким и уязвимым, требующим физической и моральной защиты. Соль оставался всего лишь ребёнком, который приходил к Паку, когда тот ещё был пленником в Ёнине, будто от скуки. Первое время ничего, кроме как осознания, что поведение лекаря забавно — не присутствовало, но полководец, отсчитывая назад, всё не может найти момент, в который всё пошло не так. Самое сильное, что Ким вызывал — сострадание, и Ана очень хорошо помнит это чувство, ведь сам первым протянул ладонь, чтобы коснуться его пальчиков, когда мальчик впервые перед ним заплакал. И анаханец никогда не смог бы сделать большего, как и потребовать того же от Соля. Но тогда был повод его успокоить, а что же происходит сейчас? — Да, — спокойно кивает Сону, едва ли сдерживая дрожь. — Я не боюсь вас, командующий.
«Но если у меня не будет ни одного родного по крови… Если у меня не будет тебя. Кто меня тогда будет так любить?»
Слыша собственные слова заново перекрученными в черепной коробке, Сону крепко жмурится, прикрывая полностью зажившие глаза с отросшими ресницами, пока стискивает руки в объятиях. Действительно. Кто? Магия Сону не влияла только на мать, потому что он её любил, как сын, и по этой причина она, зная об особенности своего чада, пыталась научить его любить всех по умолчанию, не говоря прямо, что так его сила не будет на них работать. Ещё ребёнком Ким догадывался о своём даре, но ни разу не слышал о нём от матери. Она не говорила, хоть и понимала, что молчать неправильно. Может, считала, что всему своё время, а для Сону ещё слишком рано знать такие подробности. Хотела вырастить его, как обыкновенного ребёнка, до конца скрывая факт того, что таким он уже не станет; не сдавалась до самого конца, чтобы он не чувствовал себя монстром с раннего детства, даже если бы позже люди убедили его в обратном — нужно было оттянуть время до последнего, чтобы у мальчишки успел образоваться стержень, причём до того, как кто-то бы пожелал его сломать. Мама успела лишь вполовину, что ж. Однако только так, растя его как человека, а не смертоносное отродье, была возможность оставить ему шанс выбирать в более взрослом возрасте. По крайней мере даже там, где его назовут чудовищем, Сону будет максимально приближен к человеку, ведь воспитан и выращен, почти как самый обычный. И вот, почему, не забывший об этом чувстве, таким он может быть рядом с анаханцем, оставляя его живым. Ещё и тогда, когда их первая встреча случилась не в Ёнине, а в Инанне.Та ситуация, когда всей правды лучше не знать с самого начала…
Сону, только прикрыв глаза, насладившись чувством полного обожанием, полнящего светом солнечное сплетение — признает его по нежности прикосновений. Даже если бы у него снова не было глаз, Ким бы… Узнал.В один день чужестранец просто исчезает, — в конце концов до Сону доходит осознание, что их делегация должна была вернуться домой спустя две недели, но легче от этого не становится. Его продолжают лапать власть имущие, они же владеют его телом, но единственное, что заставляет Сону плакать — осознание того, что тот единственный сюда уже не придёт. Как и Сону за ним не последует, больше не способный ощутить ту нежность, которая пришла на смену людской грубости, когда он был рядом с ним.
Вот они и встретились, получается, снова. И Сону больше некуда бежать ни от него, ни от себя самого. Судьба, пожалуй, странная шутка — в миг делает его прежде абсурдное пребывание в Анахане чем-то имеющим свои плюсы и минусы. Словно отныне похищенный оказался на своём месте — на настоящем, на котором должен был быть изначально. С одной стороны Ким страдает, что рядом с мужчиной больше не может считать себя непобедимым, но с другой… Он рад, что Пак открыл ему новый мир. Да, командующий Анахана полон эмпатии, как бы странно это ни звучало. Он гармоничен, наполнен пониманием и смирением, но не тем, которое ведёт за собой решение сдаться. Его смирение полно терпения, позволяющего начать заново. Этой мудрости его научил астроном, заменивший воспитание отца своим, и Пак ему безмерно благодарен за подаренную мудрость. Сону сам мечтал стать сильным и уверенным, а потом смирился с тем, что таким ему не бывать, и едва ли осознанно начал искать эти качества в других мужчинах — сначала пытался пририсовать недостающие черты на те, что уже зыбились в личности Хисына, но. Ещё тогда, в ёнинском темнице — в командующем нашёл готовый идеал, хотя пытался отрицать это поначалу. Но в отличие от того времени, когда Сону ещё не был обязан королю Ли спасением — он больше не может решать, куда пойдет. Он не может быть со своим врагом так, как мог бы быть тогда, спаси его командующий в то время, много лет назад; ещё прежде, чем Сону начал кому-то принадлежать чисто «из благодарности». Сону не знает, узнаёт ли его старший, но сомнений достаточно, учитывая, что лицо мальчишки почти всегда было скрыто. В настоящем всё становится только сложнее. Возле кровати быть немного опасно, но сдержаться Пак сумеет, он уверен: безопасность Соля гораздо важнее желаний собственного тела. Потерпит. Скорее, перетерпит до лучших времен — отказываться от него насовсем тоже… Нет хуже муки. Мужчина так и застревает, сомкнутый в этих объятиях полусогнутым над кроватью. А Сону сжимает руки только крепче, прижимая его к себе, чувствуя дыхание Ана на собственной груди, и шепчет: — Всё это время я просил вас вернуть меня в ёнинский дворец, но… Я не хочу домой, Ана. И не хочу, чтобы мой дом от меня уходил. Сону думал, что истосковался по людским касаниям в целом, но, на самом деле — по его. Касаниям единственного человека, который позволил не сдаваться перед мечтой быть любимым и желанным. — Соль… — Останетесь со мной навсегда? Во дворце дует сильный ветер после того, как полководец Анахана целуется с Сону всю ночь напролёт, и пускай он не переходит черту до последнего — ветер срывает ставни и даже где-то в покоях командующего заставляет стопки из любовных стихов, написанных от руки, смешаться с документами, готовыми закрепить решение идти на противоположную сторону с полномерной войной. Их все разносит в разные стороны, захломляя помещение, оставляя его в хаосе; романтические и официальные бумаги смешиваются друг с другом, но последний приземлившийся на пол лист, перекрывший всё, содержит в себе указ о наступлении. Наверное, даже ветер желает, чтобы их любовь оказалась перекрыта, чтобы она была стёрта. Чтобы они были стёрты вместе с ней.— Можно ли его забрать? Мужчина качает головой, вздыхая. — Нет. Рабы — это принадлежность господина Гю и нашей земли. Если и забирать, то имеют такое право лишь граждане Эсэ. Прошу прощения. Стоит, всё же, помнить о том, что ещё не было ни одной сказки, в которой рыцарь пришёл бы спасать чудовище. Поэтому мужчина, будучи «принцем», не забрал мальчика оттуда, смирившись с тем, что настоящую принцессу придётся искать в другом месте. Командующий Пак всегда придерживался классических образов, обычаев, традиций и правил. Но вот Пак Сонхун хотел забрать Сону ещё тогда, даже не зная, как на самом деле выглядит его лицо. И вот, исполнил задуманное спустя столько лет, понятия не имея, что тем самым встреченным много лет назад мальчиком является лекарь, которого он похитил из ёнинского дворца. Память тела и души, всё-таки, не обманешь — узнавание всё равно произойдет, даже если на другом уровне. Не так ли, маленькая смерть, не способная обидеть того, кого выбрала сама?
