ventosae molae

Капельки крови стекают по торчащим в разные стороны, обломанным сухим веткам. Зацепляют листья и, наперегонки прогоняясь по дереву с вершины — одна за другой заканчивают свой путь в самом низу, приземляясь на запачканное в слое пыли лицо. Разводы идут по губам, но когда кровь зацепляет ещё и веки, человек резко раскрывает глаза, вдыхая полные лёгкие спёртого воздуха. В который раз доводится почуствовать себя заново рождённым. Именно эти карие вскоре видят, как пейзажи из густого мёртвого леса постепенно сменяются на широкие лысые холмы. Мужчина, оказывающийся жалкой мелкой точкой на всём этом крупном холсте, состоящем из кривых горок и спусков, с трудом переставляет ноги, когда доходит до вершины, за которой следует лишь очередной спуск. Он, сцепив зубы, сильно замедляется по сравнению со своим привычным темпом, но это не странно — над самым ухом слышится второе дыхание, напоминающее о том, что утяжелившийся вес на плечах не метафорический. Второй человек не в состоянии идти сам. Приходится нести. Чонсон смотрит точно вперёд, стараясь не думать о том, сколько им осталось. Как у упавших со скалы в самую гущую леса, а не на сухую землю — шанс выжить присутствовал, пусть и мизерный. Однако обычные люди, даже оставшись в сознании, в итоге погибли бы от голода или сильных травм, которые затруднили бы перемещение, и оба сиганувших с обрыва беглеца, пускай остались дышащими, их получили. Приземление должно было стать смертельным, но у Небес, как оказалось, были иные планы. Паку и Вону посчастливилось — одно из деревьев заметно смягчило удар. Сон, правда, долетел до самой земли: он не чувствует последствий, но отлично помнит, как открыл глаза уже там, глядя сквозь кроны над своей головой, и донельзя вовремя заметив повисшего на ветках младшего. До сих пор командующий понятия не имеет, успел ли умереть и воскреснуть, ведь основная часть событий, в числе которых могло быть исцеление, прошли мимо него. Тело же Чонвона, запутавшееся на высоте, в ветках, как в капкане, сыграло свою роль. Мальчишка был застывшим ровно над полководцем, и при падении он сильно поцарапался: лицом и без того оголённым торсом. А отключился, скорее всего, ещё в воздухе, после чего не просыпался. Пак не знает, сколько они пролежали в таких позах, однако кровь продолжала покидать чонвоново тело, и вот так… Попала на старшего. По предположениям полководца, он вылечился, сам того не поняв, ведь открыл глаза уже здоровым и невредимым, если не считать того, что был весь перепачкан в вязкой грязище. Теперь вот, идёт по гуще, таща мальчишку, кое-как спущенного с дерева вниз, на спине. Спасает Чонвона так же, как тот спас его. До сих пор слуга не отвечал на его обращения, а потому Сон прекратил ему докучать — пусть отдохнёт хотя бы сейчас. Правда, беспокоит, что Вон ни разу так и не открыл глаза, а его испачканное в багровом лицо, на котором не осталось ни одного сухого места, промокнулось только поверхностно — об плечо старшего, в которое Ян обессиленно уткнулся; ткань немного впитала лишнюю сукровицу, но из-за общей картины грязи и кровоподтёков на лице и теле, обмукнытых в пыли, Паку неясно, насколько сильно парень пострадал. Стоит благодарить и за это, ведь они по-прежнему вместе, а Чонвон может рассчитывать на своего спутника. Воново сердце бьётся, и, судя по тому, как периодически вздымается его грудь, а рёбра сильнее врезаются в спину Сона, скоро придёт в себя, и всё не так безнадёжно, каким казалось Чонсону в момент падения; странно, но, почему-то, пока летел — успел подумать о таком количестве вещей, о котором не удавалось за месяцы знакомства с рабом. О том, что случилось уже и могло бы в будущем: Чонвона не хотелось отпускать, вот и держал его руку так долго, в конце концов нащупав ладонь за мгновение до того, как они провалились в листву и разделились; дальше из воспоминаний только яркая вспышка и бессознательность. И капельки, при падении с высоты стучащие по лицу. Оттого, сколько всего отдал, чтобы они не погибли, Чонвон теперь без сил. А оставаться на одном месте точно нельзя, посему полководцу и приходится решать этот вопрос, как он может. Невероятная, конечно, выдаётся дорога — командующий сам на последнем издыхании, а потому еле тащится, но всё равно не унывает. Теперь его главная задача — донести Чонвона до безопасного места и, когда он откроет глаза, с уверенностью проговорить: «я же говорил тебе, что всё будет в порядке». А ты почему-то мне не верил. — Они сильно оторвались от нас? Над ухом наконец слышится слабый голос, когда сознание заново посещает Чонвона; как чувствует старший — не надолго. — Не уверен, — качает головой Пак. Вдох, едва ли вырывающийся изнутри от бессилия, слышится самым невыносимым во Вселенной: — Отпустите меня и спасайтесь сами, — шепчет Ян, сам не понимая, как осмеливается на подобное предложение, но он говорит так потому, что чувствует: ближайшее время, пока раны не заживут, а силы не восстановятся, он не сможет идти сам. Ноги не держат. — Даже если через время, они спустятся и в итоге догонят нас. Особенно, пока мы на такой скорости… — мокрая от пота и крови чёлка тем временем неприятно колет в глаза, отчего матиец только сильнее щурится. — А без меня вы будете быстрее и уйдёте гораздо дальше. На что полководец выдерживает довольно долгую тишину, но не останавливается. Интересно, как Чонвон представлял это у себя в голове? Что его, прямо сейчас придерживающий под коленками, командующий просто опустит на землю, как не нужный балласт в виде мешка с картошкой, и пройдёт мимо? Смешно, конечно — Чонсон даже посмеётся, чтобы Чонвон не расстраивался, но как тот говорит всё равно не делает; не сможет. Впереди очередной холм, который им предстоит преодолеть, и, если посчастливится, достаточно оторвавшиеся — побег они, как рассчитывает старший, учитывая усталость слуги, променяют на попытки скрыться. Следует найти место, где можно затаиться, и уже там перевести дыхание. Благо, падением они позволили себе отдалиться от пограничников, но никогда не знаешь, где их снова догонят, так что командующий не спешит сильно расслабляться; всё равно по-честному выдыхает: — Не отпущу, — единственное и главное условие, перед которым он ставит уставшего бороться Чонвона. — Можешь больше не предлагать мне такое. — Это же из-за моей силы и полезности? — продолжает парень, мыча, а сам незаметно обхватывает шею Пака покрепче, чувствуя, как тот легонько подбрасывает его тело, продолжая поддерживать под коленями, чтобы слуга не соскальзывал. Ноги с наполовину порванными ботинками легонько мотыляются в невесомости, и Чонвон их едва ли чувствует. — Напоминаю вам, что я тоже смертен, и, скорее всего… Скоро вам придётся возиться с моим трупом. — Не придётся, — наотрез отвечает ему Пак, — с силой или без — уж как-то дотащимся. За время их провисания на дереве и без того догоревший закат окончательно успел привести в глубину ночи — в ней и продолжились сначала попытки снять мальчишку с дерева (с освещением помогла только луна), а затем и само путешествие. Пак преодолевает последний холм (на который взобрался лишь затем, чтобы рассмотреть окрестности и быть уверенным, что они не ходят кругами), стремясь спуститься вниз и заново оказаться скрытыми в лесу. Чонсон чудом не теряется, когда в конце спуска свет царицы ночи окончательно пожирают кроны деревьев. Проходит мимо одинаковых видов толстых крон, с Чонвоном старший преодолевает рыхлую землю, и заново чуть подкидывая Яна, висящего на своей спине, переступает через едва ли заметные ямки. Всё время идёт вперёд, пока его нога не останавливается перед чем-то слабо напоминающим воду — на болото это тоже не похоже, но резервуар выглядит заросшим, и всё ещё слегка влажным. Внимание к нему привлекает только то, что отсюда, в отличие от других мест, становится видно луну. В этой местности деревья растут чуть ли не друг на друге, но вершины у них обнищавшие — сквозь кроны проникает свет такой же яркий, какой мог бы появиться от роскошной люстры; луна светит белым огнём. И она же отбрасывает свечение на воду: резервуар настолько мутный, что по нему практически невозможно понять, насколько там глубоко, даже когда различим едва ли видимый блеск — ни толики прозрачности. С этого ракурса полководец может разглядеть огромное дерево по ту сторону резервуара, и оно становится тем, что его заинтересовывает. Все деревья здесь запредельных размеров, но толку от них мало: трудновато найти подходящее место для ночлега в лесу, а именно в том, как видит мужчина, есть углубление. Неплохое место, чтобы переждать там ночь, ибо ладно люди… Какие звери здесь водятся — сложно себе представить. Неизведанные территории тем и опасны, а у двоих нет совсем никакого оружия, ещё и Чонвон неясно когда восстановится, так что Паку не стоит рассчитывать на то, что у него будут свободные руки, чтобы защищаться — всё уйдёт на младшего. Поэтому было бы здорово скрыться от всех разом и переночевать, грубо говоря, в дупле. Главная преграда ныне — мёртвая с виду вода и неизвестность её глубины. Но обход, казалось бы, займёт ещё больше времени, поэтому Пак и решается рискнуть, заходя в стоячий резервуар, жидкость в котором больше напоминает вязкую жижу. Пак чувствует, как носом Ян утыкается в сгиб его шеи, снова потеряв силы на бодрствование — теперь он не больше, чем тряпичная кукла. Правая нога командующего ступает за грань болота первой, и в итоге, когда мужчина заходит по пояс, намачивая штаны — мутной грязно-зелёной жидкости в резервуаре касаются и свисающие ноги Чонвона. Вода мгновенно проникает в продырявленные после нелёгкой дороги сапоги заново провалившегося в бессознательность мальчишки, и так… Сон резко замирает в центре болота, наблюдая за тем, как всё вокруг начинает медленно очищаться. Заросли расступаются, а давно зацвёвшая зараза постепенно рассеивается, словно её никогда и не было, а затем ставшая чистой вода начинает ещё и сиять. Гуща заполняется свечением, а источник, на который светит луна — превращается в нечто прозрачное и живительное. Наконец-то её лучи попадают в самую глубину, с блеском просвечивая ту до дна. Не утонут. — А я думал, что тебе стоило тратить больше сил на себя, — приподнимает уголки губ командующий, понимая, что даже в полной бессознательности Вон продолжает исцелять: и лес, и людей.

ㅤ

ㅤ

Чонвон, продолжающий находиться в подобии затянувшегося сна, не может видеть ни пути, по которому они сюда добираются, ни того, как старший пытается развести костёр уже внутри, подкладывая мальчишке под голову оставшиеся от хвороста веточки — не забывает и накрыть своей одеждой его обнажённый торс. Штанины Чонсона, намоченные в ныне живой воде, высыхают достаточно быстро, когда он держит ноги поближе к огню, и как место для того, чтобы временно перебиться — углубление дерева кажется отличным вариантом. Было бы здорово, выспись Чонвон нормально после стольких часов без сна, потому что здесь у них получитя затаиться. В их временном убежище становится весьма тепло (особенно на фоне остывшего к ночи леса), и, поскольку отверстие находится на некоторой высоте, можно быть спокойными, что, даже столкнувшись с дикими животными (если они водятся в этой мертвяцкой местности) — ничего путникам не грозит. С пещерой всё было бы гораздо сложнее, так что полководец, подносящий руки к огню, рад, что нашёл это дерево. В густоте леса огня не увидеть, а кроны вокруг защищают от ветра. Отсюда остаётся видима резко ожившая вода, продолжающая сиять, и изредка с неё взгляд Пак переводит только на тихонечко посапывающего Вона. Он же в порядке, правда? Полупрозрачная вода смывает что-то в воновой голове. Ему, чьё лицо продолжает изредка хмуриться во сне, видится почти такая же. Тёплые пенистые волны размывают тёмное побережье, заполненное больше камнями, чем песком. Вместо него в некоторых участках скорее лежит пепел — знакомые места впервые кажутся настолько пустыми и одинокими, заброшенными самим Богом, но вместе со встречной волной на побережье выбрасывает ещё и что-то, сильно выделяющееся на общем фоне. Человеческое тело. Разорванные в клочья доспехи и оставшаяся под ними белая рубаха, растрёпанная ткань штанов, с которых в воде проржавели и слетели все металлические сетки, защищавшие от тычков противников, и вот, наконец-то, Вон, замерший на берегу, пытается разглядеть лицо — прибитым к берегу оказывается бессознательный серебряноволосый мужчина. Сначала его лик совершенно не виден, но после очередной волны, с силой ударившей тело и перевернувшей его на бок, обнажается левая половина лица. Зрачки матийца фокусируются на знакомых чертах. Мужчина перед ним напоминает выброшенную течением на берег рыбу, не сумевшую вернуться назад — так и эта земля кажется на его фоне абсолютно чужой, холодной и промозглой; одежда наверняка неприятно липнет к его телу, а вторая половина погружённого в песок лица омывается пеной. Волны продолжают неспокойно метушиться у него за спиной, иногда омывая скулы с промокшими волосами, и вот, чего понять Вон не может: живой ли он вообще? Чонвон пытается протянуть к нему руку, но слишком поздно осознаёт, что в собственном сне не присутствует, как участник — лишь наблюдатель, который старается сообразить, как такое возможно: что Чонсон делает прибитым к берегу Матэ, превратившемся в пустырь? Воевать в горящем городе и валяться без сознания на берегу одним одинёшеньким, омываемым волнами — разные вещи. Казалось бы, быть утопленным — удел матийца, а не кого-то из Ёнина. Им, как считает Вон, суждено сгореть, но в своём сне Ян даже не может проверить, дышит ли вынесенный на побережье мужчина, или давно захлебнулся. Лицо у него практически синее. Чонвон ёрзает на подобии своей подушки, роль которой играет накидка Чонсона, и сам не понимает, как, пытаясь сдвинуться с места во сне — тянет ладони и наяву. К сожалению или к счастью, до реального человека они дотягиваются быстрее, чем до образа во сне, и вот, прежде, чем просыпается, Ян обвивает руками лежащего рядом Чонсона — Пак всё это время сам тщетно пытался уснуть, лёжа к мальчишке спиной, а потому и был настолько близко. Как так получилось, что привычные кошмары и переживания о своих родных сменились переживаниями о полководце Ёнина? Разве он… Один из них? Некогда отвёрнутый полководец вздрагивает, почувствовав, как руки кое-кого, кто столь долго практически не двигался, обвивают его талию, обнимая. Нет, такое никак не перепутаешь со случайностью. А затем Ян резко раскрывает глаза, утыкаясь в линию роста волос на чужом затылке — из-под шелковицей выкрашенных в чёрный густых прядей постепенно прорывается отрастающее серебро: а во сне серебряной голова была полностью; значит ли, что если сон вещий — у них осталось времени ровно до тех пор, пока родной цвет волос полководца не отрастёт целиком? Проснувшись впервые за сутки — такой же ночью, какой они сюда приползли, первое, что говорит Чонвон, почему-то боясь отнять от полководца руки, это «Чонсон». Чонвон хочет назвать его по имени, едва ли придя в себя, но правильный звук не слетает из губ, не успевает стать озвученным. И в итоге Пак слышит только: — Госари… — проговаривает парень у него за спиной одними губами; и его дыхание разбивается о чужую шею. Полководец не знает, от чего по телу идёт больше мурашек: от того, что Вон шепчет ему прямо в самую кожу, от того, что он в принципе наконец-то проснулся, или оттого, как именно он проговаривает это слово. — Чонвон, — пускай хотел побыть в таком положении подольше, лёжа рядом с младшим, мужчина спешит к нему повернуться, чтобы взглянуть в глаза; удивлённый тем, что первые слова мальчишки после суточной отключки — это слова о каком-то выдуманном папоротнике, но. Слишком вовремя командующий вспоминает, что именно породило силу Чонвона; как и, скорее всего, силу Ким Сону. Что, как не тот самый цветок? Говорить о нём, как о сказке, наверное, уже просто вошло в привычку. Зрачки Вона мутнеют как тот самый резервуар, который удалось сделать заново прозрачным. Реальность пропускает тысячи трещин, пока Чонвон пытается сосредоточиться на самой глубокой — он чувствует себя так, словно прямо сейчас где-то на земле распускаются священные лепестки. Сквозь толщу воды он слышит незнакомый шум и голоса сотен погибших на Матэ людей, но выныривает наружу лишь в момент, когда среди них всех выхватывает голос Чонсона. Сосредоточиться получается только на нём. — Сильно болит голова? — уже не первый раз пытается достучаться до него полководец, наблюдая за тем, как Вон просто смотрит в одну точку, но, когда наконец поворачивает к нему прояснившиеся зрачки… — Чонсон, кажется… — забывает дышать в перерывах мальчишка, пока бегает по чонсонову лицу глазами: — Папоротник зацвёл.

***

Пак почти что падает, не успев избавиться от доспехов, и, оставшийся сидеть на полу перед ложем, кладёт свою голову на колени Сону. Просто хочет побыть так недолго. Приглушённый тёплый свет в спальне отчасти разгоняет тревогу и напряжение, скопленное с обеих сторон. На этом расстоянии, даже если не внимать, вдыхая запах — ощущается, насколько мягкая кожа пропахла мылом. Младший вернулся из купальни не так давно, чего не скажешь о полководце, на котором так и остаётся отпечаток от поля боя — сейчас он весь в том, что взял оттуда с собой. Тысячи песчинок, летящих в глаза, смешивающиеся с ними капельки крови и блеск металла — рёв тяжело раненных и крики поверженных врагов всё ещё свежи в памяти. И подробности боя настолько отчётливо видны, застыв на сетчатке, что Пак едва ли верит в то, что вернулся во дворец, а не до сих пор борется с кем-то в куче песка. Время застыло там. Так хочется обнять Сону, прижать его к себе и забыть обо всём, что происходит вне этих стен и скольких людей они потеряли сегодня (пускай ёнинцев пало не меньше), хотя бы на короткие минуты — усталому воину нужен душевный мир и ласка. Именно поэтому после боя командующий возвращается не в свои покои: он не приходит ни к Рики, пускай его уведомили о возвращении правой руки, ни к своей будущей жене, с которой вот-вот состоится свадьба, ни к кому-либо из советников, чтобы доложить о подробностях боя — к Сону. Каждая схватка опасна, и после всякой Ана выживал, но, почему-то, сейчас Сонхуну начинает вериться, что зелёная фенечка сыграла далеко не последнюю роль в том, что он цел и невредим после столь тяжёлой битвы. Казалось бы, всё ещё не утвердили войны, но по сути… Это уже она, но пока ещё не закреплённая официальным документом. И на сей раз Хисын отступил только потому, что без своего командующего, почему-то снова отсутствовавшего, не решился идти в полноценное наступление, дойдя лишь до половины границы, а анаханцы, как и всегда, не сдались бы без боя. Наверное, король Ёнина решил оставить самые жаркие сражения на потом? На какой-нибудь день, в которой ни у кого из них дороги назад не будет, как и никакой ничьи — из двух исключительно один победитель, которому достанется всё. Крестик — единственное, что ныне выглядывает из-под прочно сжимающих грудь, в которой бешено стучит сердце, доспехов; тело и голова целиком скрываются в стали, так, что Сону даже не мог увидеть его глаз из-под шлема, когда Пак только ворвался в его покои. Пленник даже успел испугаться, не с первого раза поняв, кто пожаловал без предупреждения и стука, резко распахнув дверь, но всё стало ясно сразу же, когда командующий, даже не успев показать своего лица, сел перед мальчишкой на колени. Его возвращение не такое роскошное, каким могли бы быть: полководец, к собственному сожалению, не успел ни принять ванную, ни переодеться, что следовало бы сделать перед визитом к Солю, но увидеть его хотелось настолько, что нога возвратившегося домой воина никуда по пути сюда не сворачивала. Пак возвращается после очередного боя не с проигрышем и не с победой, но с пониманием, насколько всё серьёзно: теперь у них, похоже, есть только один путь, ведущий к неминуемому. И при том, сколько всего происходит за пределами анаханского дворца — Ким и дальше находится в сладком неведении. Он выглядел таким открытым и домашним с первых минут, когда Пак посетил его покои, расслабленным после купания — перед приходом мужчины нежился на кровати, одетый в шёлковый ночной халат. Спустя несколько дней, как и обещал, полководец мог бы отпустить себя и не сдерживать чувств, но, похоже, не желающий запачкать что-то столь чистое, измазав в чужой крови и запахе металла, полководец даже не смог его обнять. Он просто остаётся сидеть на полу и наслаждаться присутствием Сону в этом дворце. Оставляет голову уроненной — на кимовых коленях, а у Сону тем временем спирает дыхание. В грудине смешивается волнение, облегчение и чувство бесконечного обожания. Как так получается, что сейчас пленник выглядит так, будто он выше — статусом, властью и уровнем влияния? Непривычно чувствовать, что в твоих руках столько всего — особенного, когда это доверие. Севший на край кровати, мальчишка опускает ладони, и спустя недолгое время, что мужчина пытается свыкнуться с мыслью, что он дома, Сону медленно помогает тому избавиться от шлема, на котором засохли капельник чьей-то крови; для Кима важно только то, что это не кровь Пака, а на всё остальное, признаться — плевать. Сону наконец-то может делать то, о чём так сильно мечтал — погладить его по освобождённым, густым чёрным волосам; в полном покое и без сопровождения осуждающих взглядов. На усталом, всё ещё испачканном лице Сонхуна наконец-то появляется умиротворение, стоит только почувствовать свободу дыхания и прикосновение маленьких пальчиков. Поскольку Пак сразу же пришёл сюда, он даже не успел спрятать свой меч — тот так и лежит целым, подле ножек кровати, и с этого ракурса Сону отчётливо видно, как хорошо на нём смотрится зеленоватая фенечка. Значит, теперь командир и правда будет носить её с собой? Ким задумываться, вспоминая о культуре оберегов — как и в Инанне, такие точно должны быть в Анахане. Тот же крестик, что изредка продолжает постукивать по каркасу доспехов и не остаётся без внимания Сону. Крестик — символ веры или, всё-таки, больше подаренная кем-то защита? Из-за того, как мало знает о силе, Ким совершенно не уверен в том, какие есть способы защиты от неё: от его рук мрут как верующие, так и атеисты, но что, если именно этот, деревянный и потёртый местами — особенный? И зависит ли это от того, кто подарил его Ану? Может, это он спас полководца от рук Сону в их первые встречи? — Этот крестик… — проговаривает мальчишка вслух, заметив, как тот окончательно выпадает из стальных креплений. — Как считаете, он… Может быть как-то заколдован? — Что ты имеешь в виду? — чуть поднимает голову Ана, прикасаясь к оберегу и руке Кима. — Может быть он… Защищает вас не только от врагов, но и от меня? Защищал всё это время. Сону не знает, зачем он поднял этот разговор, потому что, честно признаться — не хочет проверять, рискуя. Но что-то его в этом крестике смущает; чисто так, интуитивно. Словно его подарил кто-то, о ком Сону не хотелось, чтобы Сонхун вспоминал. Ревнивая лисичка не знает, из-за кого именно испытывает уколы собственничества, но почему-то ничего не может с собой поделать — командующего Ким ревновал бы не только к жене и воинской карьере, но и к самим Небесам: не демонстративно, а тихонечко, чтобы Пак ничего не знал. Всё-таки Соль не имеет права ничего от него требовать. — Мне тоже интересно, — слабо улыбается старший, когда окончательно отнимает себя от чужих краснеющих коленок, и вместо того, чтобы сказать о чем-то уверенно, первым делом решает проверить, — я и сам не знаю, но думаю, стоит попробовать его снять. Он доверяет Киму больше, чем Сону доверяет себе — и Киму не хочется, чтобы так было. — Если он и правда единственное, что вас защищает, и вы его снимете… — а потому мальчишка и пытается его отговорить, пускай запоздало. — А что тогда… Мы будем делать?.. Что буду делать я? — говорит он с недоверием к смерти, от которой никогда не знаешь, чего ожидать. А сам Пак вот доверяет ей на все сто. В конце концов, даже если Джэюн дарил этот крестик «на удачу» и память о себе, Ана привык обращаться к смерти напрямую ещё с малых лет, когда то ему посоветовал астроном. И можно делать всё, что угодно, но бояться её — нет. — Сону… Я не привык так считать, но ты заставляешь меня думать, — его плечи чуть поднимаются вверх, когда мужчина тяжело вздыхает, — что это… То, что между нами — не только ради удовольствия. Что это — настоящее выражение привязанности. Поэтому я не хочу, чтобы ты думал, что между нами стоят какие-то условности, кроме людей, которые и так мешают достаточно. Сону молчит, боясь сказать лишнего, чтобы не спугнуть поток всех тех мыслей — командующий не склонен озвучивать так много из того, что он чувствует, а потому каждое его слово кажется удачей; редким везением понять, что это всё адресовано тебе. И может, Киму никогда не стать больше, чем его любовником, но: — Я буду привязан к тебе всеми самыми прочными верёвками мира, — из уст брюнета это звучит, как обещание. — И никуда никогда не уйду насовсем… Рука Сону, путавшаяся в его волосах, ненадолго замирает в густой копне. Как бы ему хотелось, чтобы и это своё обещание Ана сдержал. Был ещё один способ узнать о том, что командир это командир — крестик. Пускай он не причислял себя к самому праведному, не считаясь послушником церкви, а просто будучи близок со служащем в ней священником, Ана никогда не был отдельно от оберега. А теперь, похоже, пора начинать — учиться жить без него. Интересно, почему командующий решается на такой серьёзный шаг, стремясь из всех напоминаний оставить только то, которое звучит голосом Сону? Что им управляет и что задаёт столь новый маршрут, если самому командующему всегда казалось, что он человек холодный? Сколько бы людей ни бывало в его постели, никому он не говорил тех слов о привязанности, которые сегодня сказал пленнику. Мысль об этом вызывает странные эмоции, с реакциями вплоть дрожи на кончиках пальцев; под ними в любой момент загорится чужая кожа. Нормально ли то, что они вообще есть — что они такой силы? Предупреждал ли главный мудрец в его жизни о чём-то, что связано с этим чувством — и как именно звучали его предупреждения? Сонхун уже никогда не сможет спросить у астронома напрямую, но. Что, если за свою жизнь мудреца Джэха чувствовал к кому-то живому то же самое? Представить это, конечно, сложно: чтобы кто-то столь взрослый был так сильно уязвлён привязанностью к другому человеку, но вдруг вопреки всему мужчина бы сказал, мол, то, что кажется слабостью, на самом деле несёт в себе силу? Что, если именно об этом он пытался сообщить маленькому Сонхуну? Про вещи, которые, даже если исчезнут, никогда не перестанут быть частью тебя. Как же Сону умудрился так скоро стать неотъемлемой? Сонхун чувствует, как тяжесть доспехов, ощутимая на теле, как и вся та усиливающаяся после каждого боя ноша — становится легче, когда руки Сону нежно к нему касаются, спускаясь с линии волос на щёку. — Я думаю… — медлит Ким, — лучше не стоит. Я переживу и без знания о крестике. Мне так будет спокойнее. Если он правда вас защищает… Наконец-то Ана понимает, почему все мудрецы и советники постоянно повторяли ему, что человек нуждается в семье: вот что значит «есть, к кому возвращаться», и дело не в стимуле бороться лучше на самом поле боя, а в том… Какое успокоение ты чувствуешь в любых стенах — лишь бы с родным. И всё-таки в мире столько любви, но брюнет не уверен, что способен хоть где-то найти именно такую: чувства той силы, которые он испытывает к Сону — нечто, чего прежде с ним не происходило. Как он должен это назвать, как описать? Любовь, что делят родители и дети — это не напоминает; мужчины с женщинами — как будто совсем в другую сторону, и далеко от самого определения, а вот: — Моя привязанность к тебе столь же крепка, как к Богу. Поэтому… Даже так, — качает головой мужчина, медленно протягивая ладонь к оберегу, нависающему на уровне собственного сердца, — я ни в коем случае не отказываюсь от него, — и снимает с себя, — а принимаю божью волю — как свою судьбу. И если мне суждено умереть сейчас, то пусть. Ни разу за всё это время так и не отпустив руку Сону, за которую успевает схватиться, чтобы сразу же проверить их теорию о силе крестика. Вот, что значит принимать свою смерть — позволить не дать ей себя в обиду перед чужой. В первый раз, когда пытался убедиться в недейственности силы, ещё в темнице — Сону чувствовал азарт и желание победить, но сейчас… Волнение одолевает так, словно наперёд показывает, как тяжелые гири протаранят все внутренние органы, если вдруг случится нечто, чего Ким так сильно боится; то, за что себя не простит. Прежде были люди, которые умирали не сразу, а медленно заболевали и только потом, отравленные магией Сону, покидали мир — они были самыми крепкими, и было важно условие того, что сам Ким не направлял на них силу специально. — И если суждено прожить ещё полжизни — тоже хорошо. Что, если полководец — из тех, и рано или поздно, наевшись достаточно яда, тоже умрёт? Что, если крестик… Крепко сжатая в кулак ладонь медленно расслабляется, и Сону надрывно выдыхает, видя, что командующий продолжает дышать, по-прежнему сидя перед ним на коленях, но уже без церковного оберега. Впервые, снимая подарок Джэюна, Сонхун позволяет кому-то его подвинуть с почётного "первого места". — Видишь? Всё в порядке, — уверенно кивает ему мужчина, откладывая цепочку на тумбочку подле кровати. — Прикоснись ко мне, Соль. И Сону касается снова. Протягивает руку и не дотягивается, но командующий подставляет лицо, чтобы погладили, а когда ладонь Кима чуть неуверенно приземляется на его кожу, рука по привычке оказывается поверх второй. — Я чувствую тебя таким красивым, — проговаривает Пак шёпотом, когда их глаза встречаются, и Сону чувствует шевеление его губ на своей ладони; сказанное не только о внешности. — Ты красивый, как любовь. — Как любовь? — всё так же боязливо переспрашивает Ким, называя выученное анаханское слово, и Пак улыбается, услышав свой родной язык из уст лисички. У страха Кима есть причины: что, если он понимает всё не так? Слишком прекрасно, чтобы быть правдой, а Соль по-прежнему не может свыкнуться с мыслью, что в его жизни может быть светлая полоса. Кто сказал, что от ласки не может быть больно? Иногда она ощущается больнее меча. От одной только мысли, что это не навсегда. — Мм, — положительно кивает брюнет. — Я не могу насмотреться. А потом мне становится так невыносимо, что единственное, на что я способен — отвести глаза. И когда Сону спит рядом — можно спокойно им любоваться. Особенно, когда кимовы веки прикрыты, полководец может наблюдать за ним сколько хочет, оставаясь безнаказанным. А ныне же… Наказанием служит то, что Сону смотрит на него точно так же — и вынести это сложно. Настолько хорошо, что тяжело принять, как реальность, а не мечту. — Почему невыносимо?.. — Мы оба знаем, почему. Потому что им не положено. Но любой человек станет самым красивым на свете, когда ты его любишь. И назвать кого-то красивым для анаханцев, осторожных в словах, это всё равно, что признание… Потому что речь идет не только о физической привлекательости. Красивыми не видят, красивыми буквально чувствуют, а на стороне Асэ и вовсе считают, мол, ничто не украшает человека сильнее, чем его душа. Поэтому командующему и неважно, девушка перед ним или мужчина. Важно, что перед ним Соль. Ещё сидевшего в темнице, Ана Сону дразнил тем, что он не вписывается в ёнинские стандарты красоты, но. Видеть кого-то красивым и чувствовать кого-то красивым — это разные вещи. В противоположных странах, включая Ёнин и Анахан, стандарты красоты разительно отличаются, и они могут убедить тебя в чём угодно в зависимости от того, на какой из сторон Двуречья окажешься, но по-настоящему красивым видишь человека только когда начинаешь понимать, что он такое — видишь всё, все огранки, а не один кусочек бриллианта, и тебя никакие его стёсанности всё равно не отталкивают. — Да, — смиренно соглашается Сону, — понимаю. Но я чувствую то же самое, когда смотрю на вас… Смотрят ли влюблённые друг на друга с надеждой и ожиданием светлого будущего, становятся ли их глаза ярче и счастливее от одной мысли о том, сколько ещё дней у них впереди? Сону не знает, но. В глазах Сонхуна он видит точно не счастье, и оттого догадывается, как могут выглядеть его собственные; станет понятно и без зеркала. Куда чаще говорят, что глаза влюблённых, тех, кто в друг друге с головой и по-настоящему, всегда полны тоски — словно предсказывают расставание, вот и Соль может увидеть, что Ана смотрит на него как-то виновато. С печалью. Это же из-за предстоящей женитьбы? — И кто бы что ни говорил, я хочу продолжать целовать ваши родинки, считать их своими губами. Кто знает, вдруг появятся новые? Сону хочет заметить это самым первым. Кожа под тоненькими пальчиками дрожит, и в какой-то момент Сону понимает, что дрожь принадлежит не только ему. Командующий заново устало выдыхает накопившееся напряжение, опустив голову обратно — на кимовы колени. Как же сильно он устал, а родные пальчики подарили облегчение, перед которым невозможно остаться равнодушным. Сону продолжает гладить, перебирая спутанные прядки так, чтобы ещё и попытаться их расчесать, и впервые перенапряжённое тело начинает клонить в дрёму. Иронично, что они вдвоём — те, кто может подарить друг другу сон. Может, потому их и свела судьба? Как необходимые в первую очередь для существования частички. Сону не хочет счастья, он хочет, чтобы кто-нибудь был нежен с его горем, и кажется, что Сонхун — единственный, кто способен ему это дать. Рядом с ним и разврат прекратил ощущаться таковым. Рядом с ним близость стала собой. Как сказал сам Ана — выражением привязанности. Сону продолжает гладить его и заправляет густые пряди за уши — легонько выпускает ноготки, ведя линии от макушки до шеи. Впервые дрожь идёт и по телу Пака, когда полководец окончательно забывается — вот, что одна нежность может сделать с кем-то вроде великого командующего Анахана. Соль — никто, он маленький и слабый, но в его руках жизнь того, в чьих все остальные. Сонхуну приятны его касания, и теперь Ким точно уверен: он плавится под ними так же, как Сону под его. Что ж, это честно. — Знаешь, почему я изредка называл тебя золотцем? — шепчет Пак, пока две ладошки приземляются на его опустившиеся плечи, но сам мужчина больше не поднимает головы, мечтая раствориться в моменте, который он может разделить с Сону. — Твои прикосновения влияют на людей, но, кто бы что ни говорил… Они делают всё золотым. Даже стальные, испачканные во всём, что ни попадя, доспехи. Жизнь обретает слишком много смысла, когда Сону рядом, и впервые Пак начинает бояться её потерять. Хорошо это или плохо? Понятно станет ещё не скоро. Сону знает, что ему надо идти, и не осмеливается задерживать старшего, но очередной робкий поцелуй с ним всё-таки разделяет на пороге, думая о его словах. Нет человека счастливее, чем Соль, когда рядом с ним. Нет и человека несчастнее, чем Сону без него, и. Может, однажды вся пыль превратится в золото, а золото в пыль… И командующий никогда не сможет пообещать ему верность и безусловное внимание, Сону всё равно навеки будет предан только ему. Сердцем. Потому и подумывает, что, может быть, было бы не так уж и плохо притвориться для Ли Хисына навечно мёртвым, и. Остаться в Анахане навсегда — вместе с Аном.

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

Командующий покидает покои Сону, стремясь поскорее посетить купальню и переодеться, чтобы смыть с себя слой холодного пота, в котором прошла большая половина боёв. Но успевает спуститься вниз всего на несколько этажей из гостевого сектора, как в начале коридора его встречает тот, кто заждался, пожалуй, даже сильнее Сону. А потому имеет полное право на недовольство. — Говорят, что вы скоро женитесь, — звучит приглушённым тоном в пустынном коридоре. Мужчина, так и продолжающий держать в руках шлем от доспехов, оборачивается в лёгком удивлении — не из-за того, как внезапно голос начинает звучать у него за спиной, словно преследовавший молчаливым призраком, а оттого, что сразу же понимает, кому он принадлежит. Наёмник наконец-то облачён в родные военные одежды - тёмные и удобные по сравнению с лохмотьями, в которых он сюда возвращался. В анаханском дворце Рики снова чувствует свою силу. — О Шу… — обращается к нему полководец, отчего Рики по первых парах даже немножко пробирает. В какой-то момент он уже уверовал в то, что больше никогда не услышит этого обращения. А сейчас же, кое как взяв себя в руки, чтобы сильно не рассыпаться под это «О Шу» из уст полководца, наладивший с Паком зрительный контакт, Нишимура натягивает стоическую улыбку, казалось бы, через силу. В нём мешается коктейль из самых противоречивых чувств: разочарования и глубокого осознания: не скучать было невозможно — вот и приходится выбирать, что именно из этих эмоций можно показывать, а что нет. Большую часть времени Рики молчит, но внутри он всегда на грани взрыва. И эта его улыбка едва ли являет собой то, что должна, больше походящая на оскал, но такие странные его настроения Ана игнорирует: Нишимура наверняка устал, судя по тому, что говорят про его возвращение — Пака уже уведомили о многих подробностях. Прошёл столько в одиночку, без лошадей и снаряжения, чудом выжил, когда никто уже не надеялся, что он вернётся в Анаху не в виде блуждающей по земле не упокоенной души. Пришёл человек, а не призрак, но эффект на всех окружающих, помимо Ана, Ники производит совсем другой. Сам же полководец думает, что Нишимура молодец, что выжил, и его стремление Пак молча признаёт. — Да, брак утвердили, — в итоге отвечает на его вопрос брюнет, почему-то не спеша задавать встречный, тогда как в голове Нишимуры эта картина выглядела примерно как «пылкие объятия, в ходе которых полководец теряет себя, спрашивая, был ли Рики в порядке всё это время, что они были порознь». Правая рука, как никак, а не кто попало. Но даже на него полководцу, похоже, всё равно — особенно когда кочевник стоит на фоне других срочных задач. Здесь уж ничего личного, но после всего случившегося Рики словно требует как раз этого. Привык к душевным и искренним разговорам с Чонвоном, а потому внезапно начал требовать такого и от остальных — призошёл какой-то сдвиг в восприятия человеческих отношений. Вопреки всему, с матийцем они были самыми волнующими. Даже если в Анахане ничего не изменилось, у кочевника есть ощущение, что прежним не может стать он сам, а потому и не реагирует на личность Ана так, как это было в прошлом. — Так почему же вы не пошли к своей будущей жене по возвращению с боя? — едва ли заметно прищуривается головорез, нарочно пытаясь найти, за что бы зацепиться так, чтобы Ана рассказал ему, в чём причина возникшего нехорошего предчувствия Рики, сам; словно хочет, чтобы старший взял ответственность за чужие нервы. — Сегодня она знакомилась с вашими подчинёнными, принесла им закуски и воду. Наверное, хотела встретить командующего, — делает допущение Нишимура, который тоже отхватил небольшой хлебец от девушки, выуживавшей угощения из милой корзинки; позже наёмник нагло жевал булку на ходу и сорил, пока рыскал по коридорам в поисках полководца. А оставшуюся в казармах девушку, которая совсем не подходила атмосфере из-за своей хрупкости, ещё там рассматривал настолько под лупой, насколько это было возможно, представляя, как партия будет выглядеть подле Пака и подойдёт ли ему. Что ж, подойдёт, но речь не об этом — Рики не ревнует к девицам: — Но вас среди них не было. Представляете, в какое неловкое положение поставили девчушку, раз она вас не нашла? — И почему ты за неё волнуешься? — О, за неё, как раз, совсем не волнуюсь. Я же пришёл к вам, а не остался там, — слишком уж странно расставляет ударения правая рука. Да, он ревнует не ко всяким девичкам, а к изменениям, о которых доподлинно неизвестно — но они чувствуются. Рики такого бояться зазорно, ведь он, будучи человеком-разрухой, как раз-таки несёт за собой трансформации, но вот сам никак не может с ними поладить. В глубине души он знает, что это неизбежно, но отчего-то ему, даже хладнокровному воину, скользко перед грядущими переменами — а перед теми, которые наступили без его ведома, уж тем более. Как прежде уже не будет, но что сделать, чтобы вернуть былое? Дело не в том, что Рики застыл на одном месте, а в том, что не понимает: чем руководствуется командир и во что это выльется? Забавно, но пока Ники отсутствовал, полководец даже успел обручиться, хотя что-то подсказывает: на фоне остальных его будущая свадьба совсем не выглядит как проблема. То, что является проблемой на самом деле, как кажется Нишимуре — может повлиять на всё, вплоть до военных дел, связанных с благополучием их страны. — Был занят, — звучит самое банальное из существующих оправданий; и брюнет так спокойно глядит Шу в глаза, что Рики практически верит, что он прежний. А что-то в них, чернильных, всё равно выглядит совершенно изменившимся — до неузнаваемости. Едва ли видимый блеск разрастается до огня и не гаснет, хотя минуты назад Пак лишь поцеловал Сону и ушёл; до сих пор слегка чувствует его касания свежими на своих волосах. Чужое сердце не тухнет, а тлеет при чужих, чтобы загореться с новой силой, когда полководец снова останется с пленником наедине, и Рики хочет плеснуть в эту вспышку кувшином с водой, чтобы от неё пошёл только дым, а то, что подозрительно зажигает равнодушного полководца — пошло вон. Говорит, что был занят? Разумеется. Командующий всегда занят, к этому следовало давно привыкнуть, ибо вся его жизнь это серия из «спальня-полигон-поле боя-сбор совета-полигон для учений — сон». И, может, наёмник слишком многого от него ожидал? Ох, если бы дело было только в этом. Нишимура надрывно выдыхает в подобии смеха — ему не верится в то, что полководец… По-настоящему пытается что-то скрыть, недомолвить перед одним из самых близких и доверенных людей — ещё и зная, насколько Рики проницателен: как непроницательный человек может захватывать целые города в свои семнадцать-восемнадцать? Когда на одном не хватающем житейском опыте далеко не уедешь, нужна не только смекалка, но и интуиция — во всех вопросах она у мужчины работает на ура, а потому правая рука чувствует, когда ему лгут. За это время Нишимура растерял своё звание приближённого, или. Неужели оказался кто-то ближе — и встал между ними? Кто-то, кто не будущая жена Ана, потому что за первую половину дня он дал чётко понять, что особых чувств к ней не испытывает. — Вы не рады меня видеть? — прервав лёгкость, к которой полководец попытался свести диалог, Рики решает спросить напрямую.

«Даже не попрощались перед тем, как уйти на бой, и не поздоровались после»

Рики многое хотелось бы спросить в лоб, пускай кто-то сочтёт это за неуважение — наёмник ой, как уважает своего учителя и спасителя в одном флаконе, а потому и не может молча наблюдать за происходящим бардаком. Как минимум потому, что на его лице он не видит признаков радости. Пускай Пак не из тех, кто будет выпрыгивать из штанов, а лишь слабо улыбнётся, почувствовав что-то тёплое — Нишимура всё равно не может побороться с чувством того, что мужчина не выказывает ничего особенного при повторной встрече. Пак же наверняка думал, что Рики мёртв, а потом резко узнал о том, что нет, выжил. А где перепады настроения? Где облегчение? Он вообще его искал? Потому что Рики не видит, чтобы за время его отсутствия во дворце изменилось хоть что-то. Ничего не напоминало о том, что он вообще когда-либо здесь присутствовал, а когда влиятельные люди тоскуют — в их власти сделать всё, чтобы заполнить местность вещами и атрибутами, которые не дадут забыть. Этого всего не было. На учебном полигоне, на который наёмник уже сходил, и на общей доске почёта никто даже не поставил ему памятник. Нет, конечно, может полководец решил не устраивать отпеваний и не возводить никаких памяток про Нишимуру, потому что продолжал слепо верить в то, что правая рука вернётся живым, но что насчёт поисковых операций? Насчёт дополнительных делегаций? Если Ана, сбежав из ёнинской темницы, вернулся во дворец и сразу же понял, что здесь нет Нишимуры, почему он не сделал того же, что делал наёмник, сразу же сорвавшийся искать старшего? Никаких признаков стараний. И это… После всех тех лет, что он верно служил Ана Шу? Нет, понятно, ему казалось, что либо ожидания были завышены, либо полководец чего-то не договаривает: и что на самом деле он выдохнул с облегчением, когда увидел Нишимуру. Рики хотел убедиться в этом, наконец нормально с ним поговорив, но. Даже сейчас полководец немногословен, и. Тревога чующего неладное Нишимуры от столкновения с брюнетом лишь нарастает. А потому Рики пытается попробовать иначе, зайти с другой стороны: — Командующий Ёнина почти убил меня, — улыбается головорез, пытаясь спустить всё нарастающее до накала напряжение налегке, ибо прямой конфликт пока ещё не звучит как мудрое решение: лучше уж Рики молча понаблюдает какое-то время и поймает полководца на чем-то, что могло бы ответить на вопросы, когда тот расслабится и перестанет скрывать, — но почти не считается, — и хмыкает, отводя свои острые глаза в сторону. Обида продолжает колоться морскими ежами, но Рики изо всех сил сдерживается, стараясь этого не показывать. Может, ему и правда показалось, что что-то успело пойти не так в его отсутствие, а командующий как-то едва ли уловимо изменился. Рики просит себя не драматизировать, расстроенный тем, что из них двоих по полководцу соскучился больше он, но. — Я думаю, что ты сильно устал за это время, — протягивает руку, чтобы похлопать его по плечу, Ана, — позднее встретимся и обсудим все последние события со старшинами, чтобы и ты, и они были в курсе. А сейчас… Отдыхай. Отдыхай? И это всё, что он скажет? И даже не спросит подробностей? Например, как именно Рики сцепился с Пак Соном и как вышло так, что тот чуть его не убил? И как вообще Рики всё это время выживал, где он был, с кем и что ел, как он вообще добрался до этого чёртового Анахана? «Отдыхай» — то, ради чего Рики боролся и возвращался домой?! В дом, где его не ждут? К человеку, которого считал главным в своей жизни, чтобы понять, что его не искали, так просто смирившись с тем, что он будет лежать трупом на ёнинской земле? Нишимура скрывает свой гнев, и чем больше его испытывает — тем спокойнее и безэмоциональнее становится его лицо. Тем сильнее очерчиваются грубые мужские линии на скулах и стиснутых желваках, но он изо вех сил старается не подавать виду — не по-воински это, да и не ребёнок уже. Да и лицо Ана напротив совсем не выглядит проницательным: он, на задворках сознания, может и чувствует, что с Рики что-то не так, но наверняка отнекивается и списывает это на посттравматический шок или усталость; мало кто из вернувшийся после передряги воинов выглядит прежним. На самом деле, для командующего подарить кому-то пожелание отдыха — высшая степень уважения и признания стараний. Он никогда не был особо разговорчив с Рики, но тот, видимо, почему-то считал, что даже спустя десятилетия молчания, стоит произойти какой-то вопиющей ситуации, поставившей его жизнь на кон — и чёрствый полководец заёрзает. Но он спокоен, а радость и грусть на его лице выглядят одинаково. Никакого особенного отношения нет, и Ники бы махнул на это рукой, будь полководец таким по отношению ко всем, он бы думал, что Ана «просто такой человек», но. К собственному сожалению Рики знает, что это не так, а у Пака есть избранные. И какого же чёрта он не входит в их число? Почему особенный для него человек — это кто-то помимо Джэюна? Рики частенько ссорился со священником на уровне «пассивно-агрессивных переглядываний» и тычков по гордости, а метод дразнить казался подходящим, потому как кулаком сдачу дать ему всё равно не могли, но Рики отстаивал своё «фе», как мог — всё из чувства ревности, как будто Нишимура играл в перетягивание каната, на месте которого была старшая фигура «а-ля: старший брат больше любит меня». И для Рики это было принципиально важно, пускай он не подавал виду: полководец Анахана был единственным близким человеком, к которому Нишимура был привязан, и он хотел того же в ответ. Пускай первое место он так ни разу и не занял, всё равно со священником впереди себя на чужой доске почёта ещё мог как-то мириться, понимая, что его отец, Джэха, сыграл для Ана слишком большую роль, заранее проложив путь привязанности ко всему их семейству: Шим родился уже близким. И было вполне оправдано то, что Ана привязан к священнику, как к продолжению астронома. Рики же появился из ниоткуда и обещал уйти тоже в никуда, а всё прочее держалось на его принципах и доверии полководца, поэтому с Юном они в сравнение и не шли. Существование святого как бы заставляло двигать свою пятую точку, чтобы поделиться пространством на лавке почётных первых мест, и его присутствие, пусть и со скрипом зубов, Рики ещё мог как-то проглотить. Но Шима нет в стенах этого дворца, так… Кто, чёрт подери, пришёл на его место? Нишимура не свалившийся с луны и не пятилетка, чтобы и без слов не догадаться, где мог быть командующий, тогда как воины разошлись по вахтам и конюшням сразу по прибытии. Правая рука справедливо обошёл все места, где должен быть человек после тяжелого боя: сначала был в купальне, затем в его покоях. Обошёл несколько раз коридор, надеясь, что сможет попасть на него там и наконец-то нормально поговорить, но. Нишимура преувеличивал роль Джэюна в жизни командующего, или в чём проблема? Как он мог о нём так быстро забыть? Да, Рики относился к священнику с подозрениями, потому что верил, что «святой из Джэюна как из меня проститутка» — верил, что у Ана с Шимом может быть какая-то связь, так сказать, больше дружеской. У Рики никогда не было поводов так полагать, он просто догадывался. Нишимура не был ни в чём уверен, но допуски ему, мягко говоря, не нравились — но и в этом моменте интуиция его не подвела: о многих вещах он ведал получше деревянного полководца. Но сейчас понимает, что существует куда худшее зло, чем Шим, при котором Ана всегда сам не свой. Лучше бы Юн остался во дворце. Нишимура уже тысячи раз пожалел, что решил столь просто взять его с собой на вылазку, зная, что придётся отдать Хисыну — тогда он просто воспользовался ситуацией, чтобы избавиться от мутного типа, с которым делил своё место в чужом сердце, но. Был дураком, ведь в итоге накликал ещё большую проблему. О которой ему даже не расскажут, пока он сам не узнает. Рики просто ненавидит ложь и утаивание, ненавидит тот факт, что самому приходится выкручиваться. Если Ана не было нигде из перечисленных точек, стоит задаться вопросом — куда первым делом понесётся вернувшийся домой дорён, если нигде из мест первой необходимости его было не сыскать? У Рики отвратительное предчувствие, которое лишь усиливается, когда он смотрит своему полководцу в лицо, и его внимательные и спокойные глаза впервые начинают казаться удивительно бесстыжими. Как бы он ни пытался отвернуться и посмотреть ещё раз, в надежде увидеть что-то другое. Нет ничего зазорного в том, чтобы иметь любовника: мальчишку или девчонку — тоже неважно. Пусть Пак трахает, кого хочет. Любому человеку, а особенно тому, на котором лежит слишком много обязательств и ответственности перед своей армией и страной, как командующему, возвращающемуся с поля боя, нужно место, где он сможет временно забыться и сыскать покой, и порой бывает такое, что за последним приходят к одним и тем же людям. Но к проституткам не ходят обниматься сразу после боёв. В этом нет ничего серьёзного — не более, чем потребность. Обычно такую маленькую слабость можно было бы простить, но не в случае командующего с Сону. — Что ж, вы тоже… Отдыхайте после тяжёлого боя, — сжёвывает губы в мясо, чтобы не сказать лишнего, наёмник. Что, если Чонвон был прав? А Рики докопается до правды, если только задастся целью.

***

После последнего срыва цветок больше не должен был раскрываться.

По крайней мере, так говорят легенды.

Певчая птичка пролетает возле самого уха, и мужчина медленно оборачивается, параллельно с этим опуская корзину вниз: в ней уже находится яркая палитра из лепестков и стебельков. Ах, забавно, а ведь говорят, что птица, как существо лёгкое и способное к полёту, символизирует мечту человека о свободе, которой он лишён от природы. Иронично для Шима задумываться об ассоциациях в условиях, когда свобода — это последнее, что у него есть, как у пленника. Пускай сейчас ходит сам по себе, в тайне от охраны, он «свободен» только условно, но не всецело и не «по-настоящему»; Хисын мог усилить досмотр, но почему-то не стал, вот священник и воспользовался его доверием, чтобы… Не совершить ничего, кроме одинокой прогулки. Не свободны даже никому и ничему не принадлежащие люди — так всегда говорили книги и великие писания. Человек же приходит в мир за чем-то, а потому, даже если никому не принадлежит, он по-прежнему служит Богу и несёт какую-то свою миссию. Он принадлежит миру и своим обязанностям перед ним, а обязанность любого святого — сеять добро. Юн верит в то, что самая маленькая толика свободы всё-таки есть у городских бездомных и попрошаек. У королей и командующий, конечно, её меньше всего, но священник, так уж вышло, мало чем от них отличается. Люди борются за свободу всю свою жизнь, а Шим не имеет права даже о ней мечтать. А потому он никогда и не задумывался, что бы делал и как бы жил, появись она в его жизни однажды — чего бы он захотел? И правда ли то, что у каждого человека есть мечты и чаяния? О своих святой ничего не знает. Если какие-то желания, которые он позволяет себе услышать, и есть, то все они — простые и приземлённые. Не о людях. Куда бы ни направил глаза и как бы ни опустил голову — всюду есть что-то, что хочется сорвать и принести к себе в покои; собрать венок или просто повклеивать цветки куда-нибудь между страницами пустого папируса. Джэюн никогда не думал, что у него появится такое вот хобби, да и в Анахане иметь подобное, увы, невозможно. Он, в принципе, всегда что-то собирал: веря в то, что может оставить память о каких-то событиях в предметах. Раньше в церковь он приносил булки и нитки, чтобы помучить Ана с вопросом выпечки и плетения для сирот или послушников святыни. Коллекционировал крестики из разных уголков Анахана, когда нарочно колесил за пределами столицы в поисках церквей, чтобы нанести туда визиты с гостинцами. Вот и Ану однажды подарил свой любимый крестик — деревянный. Его более чем устраивало собирать что-то такое, чтобы показывать людям и вдохновлять их на главное: напоминать про то, что Бог щедрый и просит тех, у кого много муки, делиться выпечкой; тех, у кого много тканей — одеждой; тех, у кого есть неиспользованный материал в наковальнях — сталью и деревом. Но, если бы на Асэ что-то росло, Шим уверен, что приносил бы в церковь ещё и цветы. Чтобы показать, каким красивым Бог сделал этот мир, чтобы люди просто могли им любоваться; видеть во всём его. Потому что Небеса… Они везде — в каждом земном проявлении. В каждом взмахе ресниц, шелесте травы и журчании воды: они полностью описывают то, как устроен мир, в котором живут люди. И, может, поэтому даже у цветов есть свой язык. Джэюн едва ли на нём говорит. «Почему тебе так нравится Анемон» — всё спрашивал его Хисын про цветок, к которому Шим так быстро привязался, оставив в своих покоях только его, как единственное, что желает видеть, но ответить на это всегда было сложно чем-то кроме: а как можно не любить цветы? В конкретном анемоне было много символики, ведь, если и выучил язык цветов — эту фразу запомнил лучше собственного имени. Но лучше Хисыну об этом не знать — Шим не станет его просить, чтобы не оказаться засыпанным цветами. Он не считает, что вокруг должно быть слишком много вещей, которые он любит: даже в таких принципах остаётся сдержанным. То, что нравится больше всего — оставляет на расстоянии. Да, Ана? Понимающему о порядке Вселенной, священнику не следует поддаваться в миг нахлынувшей грусти — как-то не хочется в ней захлебнуться, а риски как никогда велики. Отвлекаясь от тоски, Шим присаживается на корточки и выбирает самые редкие цветки. На фоне привычно журчит вода и поют птицы — лёгкий, уже чуть более холодный ветерок приятно продувает одежды, выданные Шиму во дворце Ёнина. Что ж, он безумно скучает по своим церковным одёжам и по тому, как одеваются на родине. А при дуновении пока ещё относительно тёплого ветра он может вспомнить о том, насколько другим воздух был в Анахане — представить себя стоящим на балконе дворца: вообразить, как снова, покинув церковь и закрыв молельню под ключ, несётся куда-то после полуночи с полной выпечки корзиной. Ана никогда не ходил голодным, пока священник был где-то поблизости. А как он там… Справляется сейчас? Мужчина всё продолжает высматривать кое-что, что могло бы отличаться от общего наполнения поляны подле каньона. На вулканических склонах много чего цветёт, поэтому… После увиденных снов, которые не ушли даже после того, как святой прочёл сотню молитв, (решивший, что так, скорее всего, ему подсказывают Небеса), Джэюн тоже ищет госари в окрестностях — ему есть, что у него попросить, чтобы сделать их с командующим Анахана ситуацию хоть немного спокойнее и сноснее. И просьба эта — не для себя, не о корысти. Да и это многим лучше, чем позволить сорвать его кому-то другому. Как священнику, Шиму действительно, наверное, и незачем всё это, однако одна только мысль, что бесконечная сила окажется в руках того, кого не следует — а таких людей вокруг предостаточно — первее и окончательное… Госари всегда собирал вокруг себя много споров и гораздо легче было продолжать думать, что он больше никогда не зацветёт, чем постоянно бояться того, что кто-то, найдя его, пожелает массовых разрушений или смерти тому, кому умирать ещё рано. А папоротник, стоит напомнить, способен на всё, когда цветёт. Если и искать цветок, то только где-то здесь. Хисын был прав в том, что за время его отсутствия Джэюн не сбежит — а ему и незачем, коли в пустыне папоротник не расцветёт никогда, а в ёнинском лесу его можно хотя бы попробовать поискать. Вот за время отсутствия короля мужчина и пытается рыскать по лесу безнаказанно, пока никто за ним не следит и не контролирует каждый его шаг. Он не исключает, что сны — это просто сны, но… Мужчина поднимает голову, чтобы взглянуть на вулкан. Цветы здесь, конечно, как в сказках — невероятные. Шим идёт прямо по ним, мысленно прося прощения за вторжение, поскольку других протоптанных тропинок нет: сюда не ступает нога человека, ведь люди боятся мест потенциального обитания духов. Он подступается к тропинке, ведущей к самому кратеру, но не осмеливается на него взобраться, срывая редкие корешки, которые видит впервые в жизни, и укладывая их в корзинку. Наверное всё потому, что они цветут на вулканической почве и вырастают такой необычайной красоты — нигде больше таких не сыщешь. Но, согласно легендам — чудесный папоротник ещё выше всего этого. И его ни с чем не перепутаешь, если однажды увидишь. Ближе к жерлу почва становится совсем сухой и каменистой — застывшая магма ли? Там уже не растёт ничего, а потому Юн вовремя замирает, не решаясь идти дальше. Священник садится на колени, не побоявшись запачкать свою юбку, и, заставив свой крестик на груди встрепенутся, покачиваясь, сам мужчина тянет руки, чтобы нарвать побольше цветков на окраине, и в какой-то миг замирает. Вновь поднимает голову, стремясь взглянуть на вулкан — соседство с ним всё ещё непривычно; если пройти ещё чуть дальше, то можно добраться до запретной местности. Раньше Шим никогда не видел вулканов, вот и пытается смириться с осознанием того, что он так близко — отнюдь не на одних страницах книжек, и что там, где-то в глубине горного сна, бурлит раскалённая лава. Если госари и правда вот-вот где-то зацветёт, то будущее всего мира зависит от того, кто его сорвёт. По большому счёту, подобное не должно мутить ум священника, ведь его милостивый Бог и без того обеспечит его всем необходимым, навсегда поставив крест на жадности, да и всю жизнь провевшему в духовной семинарии, а затем и в церкви, Шиму ничего в этом мире кроме веры не нужно, но. Юн крутит головой в поисках цветка не для личных благ, а ради защиты страны, которой верен. И мужчины, которому предан не меньше. Шим не сомневается в преданности и знает, что ему будут верны так же — на то есть свои причины.

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

некоторое время назад;

вечер коронации Хисына, когда полководец Анахана тайно проник в ёнинский дворец.

Не до конца закрытое окно, через которое залез пробравшийся в ёнинский дворец анаханец, впускает в помещение сквозняк — покачивает и шторы, заставляя Шима съёжиться не так от пробежавшегося по коже холодка и заслезившихся после встречи с Аном глаз, как от того, что он ему говорит: — Прости, но тебе нужно будет здесь задержаться. Ах, вот оно что. Ана, получается, изначально пришёл не за ним. Юн поднимает голову, сверяясь взглядом. А что он может ответить полководцу? «Не хочу, поскорее заберите меня домой»? Так, скорее всего, не получится — да и у Ана есть причины просить священника ему подыграть, задержавшись во дворце: просто так он, сам желая поскорее вернуть своего близкого человека домой, никогда бы не стал подвергать его опасности и неудобствам. — Совсем ненадолго, — продолжает Ана, когда между ними повисает тишина, но не та, что значит точное согласие, — у меня есть план, в исполнении которого мне можешь помочь лишь ты, находясь в Ёнине. — Что вы собираетесь делать?.. — Твоё присутствие отвлечёт нового короля и заставит его думать, что в его руках тоже есть власть, а я… — А вы? — застывает кусок нервов в горле у священника, который даже представить себе не может, что задумал Ана, но, в то же время, Шим сохраняет выражение лица нечитаемо спокойным. В покои продолжает проникать свет луны, в то время, как на улице поданные Ёнина во всю устраивают гуляния, празднуя коронацию Ли Хисына. Никто даже не подозревает о том, что к ним на территорию проникли полководец Анахана и его наёмники, одетые во всё чёрное — Джэюн и сам не узнал брюнета, пока, рискуя, не стянул с него маску, подойдя ближе. Зря священник надеялся, что всё закончилось, как только Ана переступил карниз, преодолев дикую высоту. План у Ана был, но изменился на глазах… — А я украду его лекаря, — …как только он спас Сону в пустом коридоре, а в его голове зародилась прекрасная идея о том, что можно сделать с этим дальше. К Джэюну же в итоге зашёл затем, чтобы попросить себе довериться и подождать. — Что? Зачем? — не может подобрать иных слов священник, но Ану хочется верить — а потому верится легко. — Пока я был в темнице, — кивает командующий, продолжая говорить серьёзным тоном, словно делает на эту свою затею главную ставку, будто не получиться просто не может, тогда как все козыри у него в рукаве. Хотел бы священник знать, какие, — я узнал, что этот мальчишка владеет странной силой, из-за которой я и оказался в заточении — это он за раз убил всех наших людей. Шим сам собирался рассказать ему о неладном — об увиденном на балконе, но Пак, похоже, уже и сам успел узнать достаточно. — Но разве тогда это не опасно? Он будет от вас отбиваться и может навредить, и… — Он… Вряд ли он будет отбиваться. — Откуда вам знать? — Послушай, я… У меня есть причины так полагать. Я знаю, где его слабое место, а ещё знаю, что смогу им воспользоваться, — мужчина поджимает губы, сам не веря в сказанное, но надеется, что в этом не усомнится Джэюн: — Его сила на мне не работает. — Вы в этом уверены? — постепенно покидает лицо маска приободрённости. Всё выглядит слишком сомнительным, и во всей этой ситуации священник больше волнуется за Ана, чем за себя. — Да. Мы это… Проверяли, — не желает вдаваться в подробности полководец. — Но что вы собираетесь делать? И что именно за слабое место, о котором вы говорили? — справедливо переживает за сомнительную затею полководца Джэюн. Воровать человека, да ещё и того, который способен убить касанием… Ана должен знать, что он делает, но священнику всё равно не спокойно — он готов подыграть любому плану, но для начала было бы неплохо убедиться в том, что он не надежный. — Вы точно уверены, что оно сработает? — Уверен… — нервно сглатывает командующий, забегав глазами, но в конце этой гонки в итоге возвращает свои чернильные зрачки, что постепенно приобретают лишь больше воодушевлённости, к Джэюну. По мнению Пака, пазл сложился сам — как выгодно именно ему: — Прошу, дождись меня, пока всё не устаканилось — это займёт некоторое время. Побудь немного здесь, и я вернусь к тебе после того, как обману его и заставлю навсегда покинуть сторону Ёнина. Точнее… Пока он не сделает этого по своему желанию. — Почему вы так уверены, что всё получится именно так? — Мне кажется, что я уже на полпути. Нужно лишь оставить его подле себя и дать больше времени рядом. — Тогда… — кивает Джэюн. — Я буду ждать вас, оставаясь подле короля Ли. Но мне всё ещё не ясны ваши методы, — и едва ли заметно сгущает едва ли видимые под чёлкой брови. — Как вы собираетесь повлиять на чужую волю и верность? Луна продолжает засвечивать половину комнаты, когда Ана проговаривает: — Я собираюсь заставить его влюбиться в меня. Шим ненадолго стопорится. И это об этом процессе Пак говорил как о том, что уже пройден наполовину? Несмотря на то, что священник тоже человек и его переполняют противоречивые эмоции, в особенности усиливающиеся при каждом перекручивании чужих слов в своей голове — тех, что про влюблённость — Шим берёт себя в руки, чтобы уточнить по делу: — А что будет потом… После того, как вы заставите его в себя влюбиться? Не гоже священнику поддерживать подобное, но враг есть враг — а если уравнивание сил и избавление Ёнина от источника магии можно устроить таким образом, избежав жестокой войны, то… Все средства окажутся хороши. Было бы здорово, если бы Ёнин просто молча сдался. Ана знает, что делает, он в курсе о многом: Сону сильно переживал из-за короля Ли и того факта, что Хисын никогда не мог дать мальчишке того, в чем он нуждался; заметно истосковался по людской ласке — всему виной та самая сила смерти, и, коли на Паке она не работает, разве это не отличный шанс? Полководец знает о своей привлекательности в чужих глазах и том, что люди легко им очаровываются, и пускай, как помнит Шим, прежде этими привилегиями мужчина не пользовался, а этот раз первый, чтобы он применил очарование в негативном ключе… Играть на чувствах низко и подло, особенно, когда тебе так легко доверяют, особенно, когда это человек, которому больше некуда пойти, но. Так уж и быть. Сону выглядит, как тот, кто нуждается в любви, и Пак способен сыграть свою роль на «отлично». Ничего страшного, если это обман — полководец сможет подстроиться. Особенно, когда на фоне других людей у него есть привилегия в виде неуязвимости — у Кима просто не останется выбора перед тем, к кому идти в объятия. Нужно делать всё возможное, даже если на кону стоят людские чувства и жизнь. Одно разбитое сердце — та жертва, которая сможет сохранить тысячи других. Тем более, Ана честен с Шимом и прямо его предупреждает, чтобы тот не ёрзал. Придётся играть свою роль. Абсолютно всем. — Что будет после? — скрестив руки на груди, спрашивает Пак скорее риторически, чтобы распробовать вопрос. — Если честно… — и опускает глаза, вздохнув, чтобы вымолвить правдивое, пускай и слегка полное сожалениями: — меня это волнует меньше всего. Полководец дал обещание вернуться после того, как заполучит чужое сердце, а потому Шим смиренно его ждёт. Пока тот, оставив Сону себе, отберёт главный козырь ёнинцев. Скоро Ана, как чувствует Юн, вернётся за своим священником.

***

современность.

Такая же луна, как и тысячи лет назад, проливает свой свет на полуживые поля. Чонвон теряется в глубине камышовых и мискантусовых зарослей, и идёт вперёд, буквально куда глаза «не глядят», потому что нихера, вашу мать, здесь не видно. Спасибо хоть на том, что в темноте в зарослях не увидеть и полевых пауков, потому что при встрече с такими Чонвон бы упал замертво сразу, и тело бы его не нашли до самой зимы: он слышал от Рики, который наткнулся на одного такого лапчатого в их археологическом общежитии, мол, у местных членистоногих огромная жопа. Ну, то есть, вот так. Без шуток. Очень страшно, конечно, но впервые Ян ощутил себя радым тому, что не присутствовал в своей комнате — нет никакого желания делить её с насекомыми (и пауки, и комары одинаково хороши), а Рики пусть решает свои проблемы сам, ибо это уже не човонова ответственность. Карма всё-таки существует, раз не оставила паренька отдуваться самостоятельно за двоих — Нишимура тоже потрудится, бегая с тряпкой и перевёрнутым вверх подошвой кроссовком. Воин — он и без поля воин. Если так посудить, Чонвон тоже отлично увильнул от работы — под предлогом более важного дела, хотя археолога он искал с искренним желанием утешить. К настоящему моменту парень потратил уже весь день на поиски панамки. Где он только не ходил — облазил общагу в несколько кругов, оббегал все въезды и выезды, позаглядывал в разные фургоны и машины с тонированными стёклами, чтобы точно ничего не пропустить, облазил толчки; и в какой-то момент словил себя на том, что после нескольких часов таких поисков уже скорее убегал от перспективы возвращаться на каторгу, а не бежал за пропавшим учёным. Тем не менее, он по-честному обошёл весь перипетр раз сто, пока, когда надоедливое солнце наконец-то не соизволило сказать «ариведерчи», не додумался выйти в поле. Там Чонвон ещё не был. А искать надо было везде, чтоб уж наверняка. Поле оказывается не таким уж и одиноким, если считать всяких насекомых и тот факт, что здесь есть парочка заброшенных зданий — все они всё равно остались за спиной Чонвона, если не считать одного. Где-то совсем далеко, в той части поля, до которой обычно не доходят, стоит ещё одна полуразваленная постройка, которая никому не нужна. Даже если в прочих заброшенных местах не было людей, там точно присутствует перспектива для очередной попытки «облазить всё в поисках Ким Сону, господина панамки». По сей причине Чонвон и ломится в самое поле при свете одной луны — ни впереди, ни сзади ничего не видно; а, как понимает Ян, так же было бы и днём: из-за высоты травы все попытки распрыгаться напрасны. Без желания здесь можно было бы здорово заблудиться, так что надежда на то, что где-то посредине пути Ян всё-таки наткнётся на панамку, валяющегося на земле, есть. Правда, когда они встанут и поймут, что заблудились уже вдвоём — настолько весело уже не будет. Но Вон не спешит думать о будущем, даже когда оно за углом — настроенный на то, что делает в настоящем, он разгребает всю траву руками, продвигаясь ещё глубже и уже едва ли помня, с какой стороны заходил. Идёт, пока, наконец, не видит кое-что, что было заметно ещё с чердака их общежития — но никто сюда, почему-то, ни разу так и не ходил даже из интереса. Чонвон, подвинув последний густой слой высокой травы, замирает перед ветряной мельницей. Поднимает голову ввысь и выкручивает ширину зрачка на полную; где-то сзади шеи хрустят крайние позвонки. В его глазах отражается практически достигшая апогея луна и освещённые ею паруса — они же лопасти мельницы, которые должны крутиться, но именно эти стоят на месте. Удивительное, конечно, рядом. В своём воображении Чонвон привык к совершенно другим видам полей: там, где есть вода и, соответственно, фермеры и их урожай — стоят новомодные, куда более современные крутяшки или вовсе электростанции. А сейчас он впервые видит перед собой что-то настолько древнее, пускай и понимает, что эта штуковина не может быть старше предыдущего поколения или тех, кто был перед ними — ну не выстоит мельница тысячи лет. Ощущение от неё всё равно какое-то странное. — Фары, конечно, слепят, — вздыхает парень, имея в виду невинное — свечение луны, явно выкрученное кем-то на полную мощность. Шарашит жестче фонаря, и каким-то образом создаёт атмосферу из хэллоуинских мультиков, которые рисуют только в Америке; не передаваемый вайб. Чонвон же искренне понятия не имеет, на кой чёрт разговаривает вслух, если в поле вместе с мельницей он один. — Я с миром, — поднимает парень руки, словно на всякий случай пытается показать призракам, что он им не враг. Природа словно пытается ему отвечать — ну или айдол сам себя накручивает, как и полагается творческому человеку. Чонвон чувствует запах осени как никогда отчётливо — особенно сильно, когда после сделанного жеста ветер пробирает его, стоящего в одной белой футболочке и джинсах, до костей, заставляя поёжиться. Ветряная мельница давно не работает и не двигается, через неё едва ли проходит ветер, и то, сквозь: он не заставляет паруса идти в ход, ведь даже они, пускай её главный атрибут — дырявые, словно их все прогрызли полевые мыши. Патина времени достаточно очевидна, чтобы сделать то, что всегда жило и дышало энергией ветра — беспомощным сооружением. Но. Ян буквально секунду назад вздрогнувшим от сквозняка хребтом может почувствовать, как её призрак разгоняет ветер, а сама мельница, незаметно ни для чьего глаза, продолжает своё движение. Крутится в тайне, пока те, кто на неё смотрели, отворачиваются. Заставляет двигаться не только ветер, но и людские жизни, пронося души сквозь года, воплощения и перерождения. Так же незаметно, как время. Брр, какая же муть. У Чонвона мурашки по коже при одной навязчивой мысли об этом(о том, что он живёт, быть может, уже не первую жизнь?..это же сколько делов он успел наделать: если за один сезон айдольской деятельности скандалов хватило, то насколько расширяется список, если заглядывать в каждое прошедшее столетие?), да и думает он словно не собственной головой — выводы приходят извне. Интересно, как давно эта рухлядь здесь стоит и почему её ещё не снесли? Чонвон не привык думать вообще, он обычно действует по наитию, но в этот раз делает исключение и тратит на мозговые процессы довольно много времени, с сомнением потирая подбородок — как вышедшая из хоррор муви, в лучших традициях ужастиков мельница не выглядит, как постройка, которая приглашает в себя зайти, вот Ян, признаться, и немного ссыкует. Надо было взять с собой Ники, как тотемное животное, которое ничего не боится — и тогда бы им всё было нипочем. Не додумался, ну и ладно. Пути назад нет, коли Ян грёб по целому полю до сюда — зря это было, что ли? Придётся идти рисковать своей жопой самому. Хотя никому она, кроме фанаток (ну и может ещё надзирателя) не нужна — всё ради панамки. И когда Чонвон так успел им проникнуться? У айдола вообще нет никаких оснований полагать, что потерянный археолог может прятаться внутри постройки, потому как ветряная мельница стоически молчит и, помимо ветра, создающего её призрачными вертелами, никак не намекает на то, что кто-то был вхож в неё последние сотню лет, но Ян решает рискнуть и стать первым. Ветер продолжает поднимать сухую пыль и слышно колыхать всю растительность на поле — если смотреть издалека или с высоты, по подобию травы снова разнесутся едва ли заметные волны. Чонвон оглядывается последний раз перед тем, как зайти. Здесь достаточно тихо, пускай гораздо ветреннее, чем на прочих участках, и, если бы Вон был на месте Кима и задался целью спрятаться где-то, где бы его никогда не нашли — сам бы тоже пошёл сюда. В поле он сам, но что-то подсказывает ему, что мельница — не такое простое сооружение, и может скрывать в себе много интересного, даже если давно заброшена. Она здесь тоже одна, а вокруг ни души, так что… Никто же ничего не скажет Чонвону из-за того, что он попытается приоткрыть её дверцы, как завесу тайны? Посчитав, что до сих пор он получил уже достаточно знаков свыше, парень делает шаг вперёд. Заржавевшие до тёмно-рыжего двери со сломанным замком надрывно не просто скрипят, а верещат почти что человеческим голосом, когда Ян тянет их на себя. Но он не оказывается настолько одиноким в этом поле, как думал; ни крысы, ни жабы, ни пауки не разрядят ему обстановку. Потому как на Чонвона резко, в тот же миг, как приоткрывается завеса — вылетает огромная густая стая белых бабочек. Вон орёт и, не додумавшись пригнуться, резко закрывает руками главное — лицо. Нет, ну а что? Разве может быть что-то важнее для айдола? Ян, между прочим, зарабатывает себе на хлеб этой наглой кошачьей физиономией, так что никаких осуждений! Туча из летающих белёсых насекомых наконец-то минует его, как рассеявшийся по утру туман. Правда, до настоящего утра ещё далеко — ещё только середина ночи. — Напугали, сучки, — не подбирая слов, после того, как отпускает своё лицо, хватается за сердце парень; здесь рядом всё равно нет надзирателя, что мог бы за это осудить и передать менеджеру, который бы уже начислил штрафные; так что можно будет не фильтровать базар. Бабочки оказываются весьма стрёмными существами, а особенно, когда они в таком вот количестве (Чонвон впервые в жизни видел столько в одном месте — что у них тут была за тусня?), вот Янвону и приходится, кряхтя, размахивать своими культяпками, отбиваясь от их остатков; все вылетели наружу разом, но парочка отбилась от стайки. Так он незаметно для самого себя и заходит внутрь заброшенной мельницы, (в которой, разумеется, нет ни намёка на освещение), будучи готовым в любой момент стать в позу ниндзя и убить какого-нибудь зомби-призрака или маньяка, если те вдруг запланировали на него накинуться. Не зря же Чонвон занимался тхэквондо в своём прошлом — вот и применит все знания. Он машет руками, как дед газетой, раньше времени, и, вопреки ожиданиям, что этим напугает только каких-нибудь затаившихся крыс (и то, те скорее покрутят хвостом у виска, мол «ну и дурак») — в итоге пугается живого человека и чуть ли не взвизгивает, подлетая на месте сам, как увидивший огурец кот. Нет, Чонвон, конечно, зашёл внутрь, чтобы найти панамку, но не ожидал, что реально... Обнаружит его здесь. Дверь позади Чонвона успевает закрыться сама, так что внутри мельницы он предоставлен лишь мраку. Ни ламп, ни технических фонариков нет — постройка и вправду заброшенная, но. Чонвону удаётся остаться не в полной беспросветности и даже не перепутать знакомый, дрожащий от всхлипов силуэт с каким-нибудь чупакаброй; а с его фантазией всякое было возможно. Луна проникает внутрь, оказываясь световыми лучами, сочащимися из дырявого каркаса мельницы. И один из падающих вниз как раз ненавязчиво показывает Чонвону на то, что он искал — словно вытягивает руку указкой и тычит «он здесь». — Ты что здесь делаешь? — неоправданно резко визжит айдол, выглядя, как мужчина, который сам упал в магазине и начал орать «что у вас здесь происходит?», как будто виноват не он. Плачет здесь археолог, но неловко всё равно, почему-то, Чонвону. Он же сам за ним припёрся, чего заорал от неожиданности, как девчонка? Парень же как будто игнорирует не только присутствие, но и шум, исходящий от айдола: он сидит почти в самом углу, на грязном полу, продолжая всхлипывать, как будто его слёзы никогда не закончатся — прячет лицо уткнувшимся в свои колени и замешательству заткнувшегося (не надолго) Чонвона совсем не смущается. Он достаточно долго пропускает вопросы мимо ушей, продолжая свой тихий плач, и уж теперь остаться в стороне Ян не может никак. Сколько часов он уже проводит вот так, сидя один? И почему никак не успокаивается? Чонвон, как правило, сам отрубается на десятой минуте плача, потому что его здравый смысл сразу говорит: «я столько не вывезу, баю-бай». И все спят, всем хорошо. А с Сону, похоже, это так не работает — археолога мучает что-то гораздо более серьёзное. Что-то, не дающее ему спать. А Чонвон не собирается молча смотреть, между прочим. Зря, что ли, потратил весь день на поисик панамки? Теперь-то Ян добьётся правды, чтобы узнать, что у него послучалось и что это за драма-выход. — Эй… Ну серьёзно, — в конце концов Чонвон сам подходит поближе к старшему, присаживаясь рядом с ним прямо на пол, как будто забивает на чистоту своих не таких уж и тёмных джинсов. — Ты чего рыдаешь? Дурак, что ли? Твоими слезами можно было бы полить всю эту пустыню! А ты тратишь их на такие глупости… Что случилось, ну? — в самом конце голос Вона даже становится чуть более сострадающим. Панамку и правда жаль — он выглядит в этой одинокой заброшенной мельнице так, словно на его глазах разрушился целый мир. Обнимает свои колени и даже не пытается вытереть слёзы. Не каждый день видишь, чтобы люди плакали настолько горько — можно даже поверить, что у Сону кто-то умер, но как он мог узнать об этом… Не держа в руках ни телефона, ни наушников? Он же впал в истерику с ровного места, когда был в археологическом фургоне. — Я… — качает наконец поднятой головой Сону, почти задыхаясь от всхлипов. И тогда Чонвон наконец-то может разглядеть, насколько опухшие его глаза. — Я не могу объяснить это… — Батюшки святы, — теряется Ян, по первах почти отшатнувшийся от испуга при виде чужого лица; лучше бы Киму в таком состоянии не появляться перед камерами журналистов. — Ну ты уж как-то попробуй… — Я… Я не могу прекратить плакать, — снова захлёбывает многовато воздуха, из-за чего почти давится, Ким, но его слова хорошо различимы, — и поэтому, если честно… Моя панамка… Я ношу её… Чтобы никто не видел моих глаз. — Потому что они... - соображает Чонвон: - Всё время зарыданные? Отёк с них, похоже, вовсе не сходит, и Чонвон искренне понимает весь масштаб проблемы - айдолы тоже опухают по утрам, но это исправимо. Если, конечно, снова не вводить себя в такое состояние и не идти по сотому кругу, а у Сону, похоже - уже тысячный. Археология вводит его в депрессию, потому что он принимает всё близко к сердцу, или, всё-таки, что-то личное стало всему виной? - Получается, так, - подтверждает парень. — То есть подожди… Всё это время ты… Рыдал? С самого первого дня своего приезда? — Ну, — прокашливается розововолосый, немного отвлёкшись, и именно в этот момент особенно сильно ощущается, насколько пульсируют взбухшие складки над глазами - у Сону теперь не просто двойное веко, а тройное, — с перерывами, но каждую ночь без пропусков. А на утро пытался спрятать всё под тканью панамки, чтобы никто ничего не понял. - Почему не под кепкой? - Панамка лучше закрывает лицо и все думают, что она от солнца... Чонвон тяжело вздыхает: — Что ж, объяснимо. А у тебя кто-то… Умер? — решаясь зайти с козырей и начать с худшего — и так, чтобы прямо в лоб. В точку он не попадает больше к счастью, чем к сожалению. — Н-нет… — медленно качает головой археолог, немного утихомирившись. И правда. Сону сам не до конца схватывает: почему над чем-то таким он плачет гораздо сильнее, чем мог бы над смертью? Смерть на этом фоне кажется не настолько грустной. — А что тогда? Ты с кем-то… Расстался, да? Я угадал? — и внезапно в голове Янвона начинают сталкиваться планеты, а воображение играть злую шутку, выстраивая ту самую логическую цепочку, которая могла бы объяснить, почему панамка сбежал в истерике именно после того, как столкнулся глазами с темноволосым археологом: — Так вот, а вдруг… Вдруг твой бывший кто-то из работников этого места?! Типа… — и Чонвон не знает, как сказать так, чтобы ему ответили правдиво — но изо всех сил старается выглядеть как тот, кому можно верить. Он безумно хочет знать правду. — Точно, тот мужчина, на которого ты смотрел перед тем, как свалить из фургончика! Забыл его имя… Сону должен был бы подсказать, как зовут коллегу, но он молчит. Чонвон же не докучает и не давит, а ищет ответы на главный из своих вопросов. И вместо того, чтобы отрицать подобный выданному Чонвоном бред, Ким говорит только: — Ты… Всё видел? И Ян почти что хлопает в ладошки: — Бывший, что ли? Он твой бывший?! Я правда попал? Правда угадал? Но подожди! — театрально прикрывает Вон рот, выпучивая глаза: искренне не верит в то, насколько всё сложно и легко одновременно, и насколько его тычок пальцем в небо был четким. И с каких пор они в мексиканском сериале? — И ты так долго это от меня скрывал? То есть как, ты припёрся сюда, чтобы вернуть своего «экс-о»? — почти что напевает Янвон текст одной из песен своей группы; это должен был быть трек из их камбэк трек-листа, пока Чонвон не попал в эту дыру и всё расписание не перенесли до лучших времён. Песню так и не успели выпустить, так что панамка получил небольшой спойлер; за что он не будет благодарен, раз так резко меняется в голосе и орёт не своим тоном: — Да не бывший он мне! А с чего тогда такая реакция? — А какой тогда? — не сдаётся Чонвон, и панамка резко замолкает, промаргиваясь, словно размышяет: Говорить Чонвону всю правду, или, всё же, не стоит?