ventosae molae

Вместо того, чтобы потерять сознание после удара, Чонвон чувствует в себе лишь больше сил для продолжения бега. На периферии остаётся мелькать «мёртвый» лес из сухих гигантских деревьев, оттенки грязной охры и зеленистых болот, мимо которых не прошла великая асэйская засуха. Кроны и кусты, палки и ветки, выпирающие здесь и там корни, рука командующего где-то поблизости — ещё чуть-чуть и за неё удастся схватиться, но пока что они оба заняты бегом. Чонвон успевает забыть о том, каково это — переживать о своём прошлом, когда на кону стоит буквально каждая следующая секунда. Ненадолго забывает и о том, кто он, покуда тело, жалеющее, что осталось живым, впервые стремится продолжить любое мгновение целостности. Ориентироваться здесь невозможно, но Чонвон точно помнит, что с кривой тропы они падали в овраг, а никаких видимых тупиков в виде скал или стен здесь пока что не наблюдается. Начатый с углубления, из которого им удалось выбраться, и ведущий далеко вниз, резкий спуск обещает, что бег будет долгим; с этого расстояния пока ещё невозможно определить — приведёт не к земле, а к краю отвесной скалы, ведь именно на ней они все это время и находятся. Пока ещё Чонсону с Чонвоном не дано этого знать. Где-то позади слышатся крики — голоса, скорее всего, отдающие приказ спускаться, поскольку пленникам далеко не сбежать. Что ж, придётся по ходу дела уже как-то придумать, как заставить ищеек потерять свой след. Даже если не знаешь местности, находиться в бегах в глубине леса не так безнадежно, как было бы, окажись двое на открытых участках: на лугах или среди песочных дюн. Где-то со стороны Ёнина тем временем пределы стен собирается покинуть добрая часть армии, чтобы выдвинуться в сторону пустыни и вернуть пропажу. — Часть армии вернулась с той вылазки, однако командующего с ними нет. — Кто-то видел его смерть? — Никто, его просто в один момент потеряли из поля зрения. — Понятно, — отворачивается король. — Думаете, он жив? — Верю, что не может быть иначе. После этого диалога с военным начальником Хисын сам решается отправить ещё один запасной легион к Анахану — первым вызывает выйти и столкнуться лбами командующего Асэ, причём, поскольку рядом нет собственного полководца, возглавлять строй собирается сам. «Свои» или «чужие», конечно же, важное определение для того, кто привык делить людей на «пригодных» и «не», но. Сон — это всегда Сон, и без него Ёнин никуда. Его статус в глазах короля неизменен, и именно за полководца Ли будет держаться до конца, как за самого доверенного человека. Этого мужчину, всё-таки, Хисын знает столько же, сколько собственную страну. Наверное, потому, что у всех, какими бы ни были — есть свои слабости: все люди умеют испытывать дружескую привязанность, любить, и нуждаются в своём островке безопасности, даже если для общего круга представляют сущее зло. Злом Хисын, тем не менее, никогда не был. Чего не скажешь об обстоятельствах, в которых он рос заточённым. Сону, покинувший Ёнин непонятным образом, оказался прав в своих запоздалых подозрениях — о том, что Ли расправился с половиной дворцового состава, скинув это на Сона, и еще жёстче обошелся с собственной семьёй, подставив всё так, будто часть случаев были случайными больше, чем несчастными. Всё было подтасовано и повёрнуто так, как ему надо — включая братьев и дальних родственников, беременных любовниц и даже некоторых из сестёр. Хотя ему не было всё равно всегда: просто когда незадолго до начала расправ умерла Хисон, Хисыну больше не казалось, что хоть какая-нибудь потеря ближайших родственников сможет превысить то, что он чувствовал при взгляде на её могилу. Так и отпустил себя, когда понял, что ему больше нечего терять — начал безжалостно убирать других людей, которые могли стать для него проблемой. Человека должны уравновешивать противоположные силы. Если важной точкой для закрепления в армии и мужских дел, вечной опорой для короля был Пак Сон, то спокойную часть его личности обеспечила Хисон. Хисын до сих пор помнит всё, чему она его научила, пускай большинство дел были женскими: пряжа, декорирование, песнопения, штопанье, рисование, игра на инструментах, и, что самое главное — милосердие; именно из-за сестер мужчина рос, как очередная девочка, но это ничуть его не испортило. Ныне Ли буквально продолжение и отражение более не существующего человека, и. Больше, чем на мать, Хисын был похож только на старшую из сестёр, но, увы, все её милые черты пришлось закопать глубоко внутри. Иногда приходится выбирать, что именно должно в тебе перемешивать, чтобы было проще выжить. Но это не значит, что скрытой части не хочется выйти наружу и хоть немного надышаться — нерастраченное спокойное благо тоже хочет, чтобы кто-то чувствовал его под хисыновыми пальцами. С кем-то, хотя бы с кем-то одним, ему хочется быть хорошим, проявлять слабость в заботе. А вот священника любое, пусть даже самое невинное действие — не пугает, но настораживает. Мужчина позволяет слугам принести себе всё необходимое, а затем покинуть покои. Пускай королю принято помогать натягивать обмундирование, с этим он справляется сам — на место кричащих царских тканей надевает крепкие металлические доспехи, пускай раньше, даже когда выходил на бои, обходился дырявыми лесками на груди. Насколько всё серьёзно теперь? Ему не дозволено даже погибать. Жаркое время постепенно начинает отступать, пускай времени до зимы пока что достаточно — основной сбор урожая и время для благодарения ждут впереди вместе с наступающей осенью. Тем не менее, когда лето отходит, практически с первых дней нового сезона можно почувствовать, до чего же сильно отличается ветер — отныне он свежее. Хотелось бы, чтобы это сделали чужие пальцы, но по-настоящему скулы Хисына оглаживает лишь такой вот сквозняк, и он поворачивается в сторону двери, которая ни к чему не ведёт — там лишь хранилище с дорогими одеждами. Оттуда продолжает дуть ветер, взъерошивая выглядывающие из-под накидки волосы, и Ли ненадолго её снимает, чтобы постоять так подольше. Его растили, как человека, а он стал королём. И когда эти мысли покинут голову? Хочется, чтобы именно священник увидел, каким может быть Хисын вне трона, но для мужчины Ли — всего лишь некто, выполняющий роль врага: та самая красная точка, которую нужно затереть. И на его месте мог бы быть любой — очень жаль, что стал именно Хисын. За время своего отсутствия, наверное, стоило бы приставить к Джэюну усиленную охрану, чтобы не позволить ему сбежать, но. Почему-то перед тем, как покинуть дворец, Хисын не оставляет никаких поручений. Что-то подсказывает ему, что священник, как птица в золотой клетке, даже если откроешь ей дверь нараспашку — останется на своём месте: Шим дал обещание, что, если Нишимуру оставят в покое и не станут искать, преследовать и неволить, когда найдут, сделает всё. И, как верится, никуда не сбежит. Нарушать же своё слово — грех, а на грехи святой не способен; в этом он сам себе не друг. Хисын способен на всё, но, по неизведанной причине, до сих пор так и ни разу не воспользовался своей вседозволенностью. Руку к Джэюну тянет с той же силой, с которой отдёргивает, словно ошпаривая, и Ли сложно объяснить это чувство и себе, и другим: почему он никак не решается спохватиться и насладиться в полной мере тем, чего так сильно желал, коли получил в шаговой доступности? Неужто сам, наслушавшись анаханских бредней, начал бояться Бога? Это сомнительно. При желании и без него — священника невозможно обидеть. И Хисын может сколько угодно на себя наговаривать, чтобы припугнуть пленника статусом и собственной властью — проявить её он не сможет. На поле боя Ли всегда был хорошим воином, и ему были знакомы выдержки настоящего мужского общества, но привычки, даже глубоко закопанные, всё-таки идут с детства. И покуда на поле боя — он воин, закрепивший свои позиции с примера в лице Пак Сона, рядом с тем, кто волнует его сердце — он как Хисон; а она умерла от болезни сердца, потому что, казалось бы, слишком близко все к нему принимала. Иронично понимать, что она не справилась с горем, когда погиб кто-то, кем она дышала, тогда как ко всем остальным была холодна и придирчива. Хисын боится, что, раз так сильно на нее похож — тоже однажды позволит горю себя одолеть, и по той же причине силится гасить особо крепкие эмоции; Шиму хоть бы что с этого. Выращенный сёстрами, Ли умел быть мягким, когда того хотел, а еще хитрым. Где-то в глубине души скрывалось довольно слабое нутро, раз и навсегда забытое где-то во времени, когда он был самым младшим ребёнком, не имеющим никаких видов на престол. С одной стороны, мужчина стремительно шёл к своей цели и делал всё, что требовалось ради её достижения, но так же Ли заметил, что не он один был ядром всему — обстоятельства всё же были на его стороне. Всё плыло как-то само, складывалось в известную мозаику, а мужчина лишь подстраивался так, чтобы ей соответствовать. Пожалуй, трон всегда был его судьбой, а потому и желать его было столь просто. Джэюн же — что-то другое. Люди боятся, когда получают в свои руки слишком много власти, но для Хисына восход на престол не стал чем-то разительно отличающимся — и до него он чувствовал, что способен что-то серьёзно изменить. Кем бы он ни был и кем бы ни родился, но, раз уж посчастливилось младшим сыном во дворце, а это уже многим лучше простолюдина — стоило взять от этого всё. Но что ему делать, если для священника он навсегда останется врагом? Покидая покои, Хисын провожает взглядом смирно стоящего подле двери Джэюна, опустившего глаза в пол; а король всё равно чувствует, как на него изредка поглядывают. Это заставляет вспомнить о том, о чём старался не думать: что, если бы Ли остался обычным человеком? Если бы на его голову не давила ни корона в настоящем, ни перспектива её надеть в прошлом? Внутри сталкиваются приземленные голоса военных наставников, и против каждого из них — всего лишь одна старшая Хисон, просящая задуматься о высоком. Хисын отделял себя от идеи, что может быть зависим от человека, держал думы на расстоянии и старался не вспоминать о покойной сестре, умершей своей смертью, но по вине других; а вот сам никогда от отдельно не был — словно его вело что-то извне. Судьба ли? Ли может желать много чего, и всё мигом получит. Но, почему-то, вместо телесного, когда все касания заменяет ветер и терпеливое сестринское «береги сердце — и своё, и чужое», осевший на лёгких налёт воспоминаний заставляет его возжелать того, чего невозможно получить через применение насилия. Хисон — единственная, кто внёс свою лепту в развитии человечности. И, раз уж собрался быть королем — это было зря. Короли не должны быть слабы, особенно перед врагами. Хисын мог бы сделать волевое усилие и окончательно сломать Юна, себе подчинив, но медлит. — Скажешь мне пару слов на прощание? — вместо этого спокойно обращается к священнику. — А что я должен сказать? — Что посчитаешь нужным. Но Хисын бы хотел услышать что-то на искреннем — о том, что Шим будет хотя бы немного за него волноваться, какими бы противоречивыми ни были чувства и осознание того, что своего врага бессмысленно поддерживать. Единственное, о чём может молиться Джэюн — о его гибели. Но, почему-то, как и Хисын — не сможет. Шим мог бы сказать много, но, как и предполагалось, умалчивает, выдавая лишь: — Надеюсь, что вы примете правильный выбор. И не будете устраивать настоящую войну. — Это от меня не зависит настолько — есть ещё и ваш командующий. Выражение на лице Шима не меняется при упоминании Ана, но в глубине что-то бесконечно тревожится. — Вы же король. Кому это выбирать, как не вам? Слабый король или сильный — он никогда не будет полной властью. Шим должен сам понимать, особенно как человек, который переадресовывает всё Богу. — Короли не такие свободные, как тебе кажется. — А какие же? — Король царствует, но не правит. — Но он может отбирать власть у других. Священник выглядит так, словно его держат в темнице, а не в светлых роскошных покоях, но. Разве дворец может быть хуже шахт или того же борделя? О, ещё как может, когда в нём есть Ли, но, как последний и сказал: короли не правят, а царствуют. Хисын будет делать то, что должен. Да и Шиму, наверное, сложно сказать хоть что-то подбадривающего рода человеку, который буквально идёт на сражение с его близкими — придётся его понять, но. Перед тем, как Ли покидает дворец в доспехах, за его спиной звучит: — Возвращайтесь живым. Но не победившим. Озвученая священником просьба надолго врезается в разум лезвиями, но Хисын делает вид, что не услышал — сам же перекручивает её ещё какое-то время, рассматривая пейзажи у ёнинских стен перед тем, как окончательно их покинуть, сидя на первом в строю коне. Радоваться или плакать сказанному? И Джэюн, и победа для него одинаково важны, ведь за них борются разные частички Ли — его жизненный путь против желаний сердца. Хисыну следует сосредоточиться на срочном. Как выбить из лап противника своего командующего, и при этом не отдать им Джэюна? «Наверное, командующего взяли в плен» — можно было бы подумать так, хотя, зная характер Сона, этого бы он точно не допустил. За времена его военной карьеры случалось много всякого, что никак не натянешь на голову, но, учитывая свободолюбие и склонность всегда доминировать, Пак спустил бы все ресурсы на то, чтобы выпутаться из чужих лап. Он, будучи опытным и неутомимым воином, а теперь ещё и вернув себе здоровье — ни за что бы не сдался и уж точно не стал молча ожидать, пока за ним кто-то придёт, даже если бы пришлось пешком бродить по пустыне. Король Ли надеется, что при удачном развороте событий наткнётся на него и подхватит с собой где-то там, но понятия не имеет, в какого размера передрягу влез командующий его армии на самом деле; а то, что он жив — уверен полностью. Тем временем на Заречье во все стороны разлетаются ломающиеся ветки и развороченная под грубыми подошвами земля. В глубине леса всё кажется намного темнее — сквозь густые и сухие ветки гигантских деревьев с жёсткой корой свет практически не проникает, а потому двое теряются во время, но, к счастью, пока что не в пространстве. Полководец помнит, что им нужно идти в противоположную от людских голосов сторону, и, поскольку всё вокруг выглядит одинаковым, беглецам приходится ломиться куда-то вперёд наугад. И самое главное — держаться ближе друг к другу. Если что-то себе и повредили при падении с телеги, они не узнают об этом ближайшее время, ведь кровь продолжает кипеть при каждом шорохе сзади, напоминающем о том, что хвост за ними лишь сгущается в красках. Они скитаются уже долго, но, как бы ни уставали, у преследующих пограничников куда больше силы — никто не сдается в этой гонке. Непонятно, сколько времени прошло, но что-то подсказывает двум истощенным телам, что день медленно подходит к концу; время в таком темпе проходит незаметно. Чонсон старается не оборачиваться, лишний раз тратя ресурс времени и сосредоточенности только на то, чтобы проверить присутствие здорово запыхавшегося Чонвона, но ему и не нужно смотреть назад — и так точно уверен, что за ними хвост. Преследовавшие люди разделяются, стремясь встретить чужестранцев на любом выходе из гущи. Чонвон же пытается не упасть, съезжая с более крутого склона и почти поскальзываясь в липкой грязи. Он кое-как минует ветки, которые всё равно успевают поцарапать его скулы — раны все ещё заживают медленно. Едва ли на ногах удерживается и Чонсон. Они знают, что любое падение и заминка будут стоить им золотых секунд, и приблизят преследователей на пару лишних шагов. Судя по звукам сзади, мужчин с пограничного поста, пустившихся за ними в бега, становится только больше. Скорее всего, они окружат лес с разных сторон, подстерегая будущих пленников у каждого выхода, поэтому для начала Сон пытается ориентироваться по звукам — никакого хруста нет только впереди. И не успевает он отвернуться, как Чонвон чувствует, что ноги его едва ли держат. В глазах темнеет, но Ян изо всех сил хватается за чистоту разума, чтобы оставить себя на ходу и продолжить бег, забыв о том, что такое дыхание. Неясно, но дело даже не в исчезающих силах, а в том, что мальчишка будто физически чувствует… Что он нём кто-то думает, тогда как некому этого делать, ибо мертва вся семья. Это происходит в то же время, но будто бы где-то далеко-далеко отсюда — импульс достигает так, как будто некто находится совсем рядом. А когда о тебе кто-то думает, он словно безмолвно просит вспомнить и о себе в ответ — никогда и ни за что не забывать, с кем бы рядом ни оказался. И мысли эти кажутся настолько сильными, что их прикосновение к коже покажется даже сильнее, чем от физического тела. Чонвон буквально кожей ощущает, как к нему обращаются, пускай не сможет разобрать всех прожитых слов. Душа слышит.

«Как ты поживаешь, Чонвон-а?»

Что там по поводу топографического кретинизма? Всё-таки даже кто-то вроде кочевников не всегда в ладах с картами, особенно, когда те существуют в пределах их памяти — Рики стоило идти по короткой дороге, но, отправившийся в пеший путь, он не единожды сбивался, сделав несколько крюков по соседним лесам прежде, чем выйти на прямую линию пустыни; справедливости ради, во время выдвижения делегации, когда он только шел в Ёнин — было всё то же самое. Значит, проблема всё-таки в не варящем котелке. Благо, Чонвон вылечил достаточно, чтобы у Нишимуры были силы это преодолеть — только времени на дорогу пришлось потратить больше, чем рассчитывалось. И теперь, под тёмной мантией путника скрывающий своё лицо от солнца и людей, которых пока ещё не встречалось у него на пути, Рики наконец находит правильный маршрут, чтобы преодолеть его в одиночку; и при этом никогда не чувствовать себя одиноким — пока с ним будут мысли о Чонвоне.

Он думает о нём всё то время, что идёт, начиная ещё с поля, на котором они расстались, и продолжая в лесу на окраине, в котором заблудился.

«Я не смогу написать тебе об этом, пока иду по лесам и полянам, поэтому просто поговорю даже не вслух, а молча. Представляя, что ты сможешь меня услышать», — на лице, на которое падает тень от капюшона, появляется лёгкая улыбка.

Зрачки расширяются, ритм бешено стучащего сердца сбивается — Чонвону удаётся устоять на ногах, но в миг он резко замирает посреди леса, как ошпаренный, словно слышит знакомое эхо, и в этот момент полководец, успевший отбежать чуть дальше, резко возвращается к нему. — Что такое? Почему ты замер? Чонвон! Но Чонвон не знает, что ему ответить. Что случилось? Хотел бы он понимать, потому как голосов в голове не наблюдается, но что-то истошно снова и снова охватывает его шёпотом самого леса. Как когда человек начинает гадать, кто его вспоминает при икоте, пытаясь её прекратить — похожее происходит и с беглецом. Чонвон ни к кому не привязывался — это к нему привязались красными нитями и теперь на себя за них тянут, вот и отзывается то, чего он даже не в состоянии осознать и осмыслить. Жив ли Рики? Дошёл ли он до Анахана? Почему Чонвон так хорошо помнит его голос? Но времени оборачиваться нет, пускай Чонвон и пытается заглянуть за своё левое плечо, как будто там вот-вот появится знакомый силуэт отпущенного в путь вояки. И, никого не увидев, Ян снова продолжает бег, крепко хватаясь за руку полководца. Чонвон может думать и волноваться лишь о Чонсоне в настоящем, но кто-то снова и снова тянет покрывало на себя, заставляя повернуть голову — оглянуться туда, куда не стоит. «Не каждый путник способен замереть, чтобы посмотреть в воду, а не просто ею умыться. Но когда это всё-таки происходит, и человек, стоя на коленях перед источником, склоняется над водой, глядя в неё — как думаешь, что он видит в первую очередь?»

Всё то же, о чём мысленно проговаривает, делает и сам путник, когда спустя непродолжительное время находит водный источник, стремясь наклониться и опустить в него руки. Всё лицо в пыли, а Чонвон же заклинал мыться почаще — иначе больше не будет целовать.

Чонвона рядом с Рики нет, но надежды на поцелуи, если лицо будет чистым, остались.

Матиец, возобновивший бег по крутому склону, ведущему вниз на одной из огромных гор, спотыкается об выступивший корень дерева, который оказывается недостаточно сухим, чтобы его сломать, и жутко болюче падает, но командующий поднимает его за шиворот, как мешок с картошкой, чтобы как можно скорее поставить на ноги — уже успевает войти в привычку таскать Чонвона за шкирку, как какое-то маленькое животное.

Нишимура по другую сторону карты склоняется над водой, и, умывшись, рассматривает свои размытые очертания, но в кривом отражении, почему-то, видит словно другое лицо.

«Сначала заглянувшего в реку встречает ничто иное, как его отражение — абрис губ и запачканных за долгий путь скул. Затем он, посмотрев в воду подольше, замечает под её блеском всё новые и новые детали: водоросли и подводные цветы с прочей растительностью, а затем и то, как ими лакомятся мелкие полупрозрачные рыбки. Я вот вспоминаю о том, как мы с тобой ловили рыбу и бегали от медведей. Обычный же человек в конце концов добирается взглядом и до морского дна». — Они здесь! — слышится рёв за спиной, и пускай произнесено на иностранном, Чонсон может понять, что ждёт их с минуты на минуту. — Ловите их и приведите к принцессе! Отныне, из-за прошедшей заминки, в которую они оказались стоять на одном месте, пока Ян приходил в себя, обернувшийся Пак может отчётливо увидеть, как позади сквозь кроны мелькают силуэты в тёмных одеждах; прежде их не было видно настолько хорошо. Слиться с фоном леса у них всё равно не получается, да они и не пытаются — отныне двое беглецов фактически в руках врагов. Чонвон чувствует, как его волокут за собой, посредством собственного тела воссоздавая недостающие для бега силы — если бы не Чонсон, смог ли бы Вон зайти столь далеко? Сдался ли бы сразу, надеясь, что пощадят? Скорее нет, чем да. Это знание становится тем, которое не позволит сдаться — двое бросаются дальше, готовые убегать, пока не увидят тупик, и. Так оно и происходит. Но вместо тупика их ждёт конец леса, за которым — отвесная скала. Понимают, куда именно добежали, они не сразу, да и полководец бранится запоздало, ругаясь себе под нос, пусть и знает, что ничем это им не поможет: теперь, зато, понятно, почему решившие взять их в закрытый круг, противники не заходили с той стороны, к которой направлялись двое. Там просто… Ничего не было. Подступиться было неоткуда, но и уносить ноги теперь — тоже. Они вырываются из окраины леса на открытый участок, и Чонсон резко тормозит, заставляя сделать то же самое и растерянного Чонвона — в последний миг оттягивает того от края обрыва, от чего несколько передних камушков откалываются и летят куда-то вниз. В отличие от эсэйского каньона там не вода, в отличие от асейского — не пропасть, а лишь… Бесконечные полосы беспросветного мёртвого леса. Зато с этого ракурса отлично видно полосу горизонта — теперь понятно, что они скитались по лесу ужасно долгое время, ведь за прошедший промежуток наступило время заката. Солнце медленно стремится к линии, собираясь за ту закатиться, а кожу надрывно лижет пронзительный ветер. С каких пор он такой холодный? — Это тупик, — делает вывод Чонсон, крепко держа Чонвона, чтобы тот не сорвался, и им приходится сделать ещё несколько шагов назад — и тут же почувствовать, что не больше, ведь сзади уже подходят мужчины с оружием.

«Мои предки верят, что, когда сознание зарождается, первое искусство — то, что видит человек и окружающая его природа» — продолжает шагать по своему маршруту путник, изредка поглядывая на сменяющиеся пейзажи, пока среди них не встречает закат. Рики вспоминает Чонвона и всячески мысленно с ним разговаривает, веря, что его услышат даже на расстоянии. Теперь у них ничто иное, как связь, разве нет?

На такой же пейзаж догорающего заката прямо сейчас смотрит и сам Ян — символизирует ли он конечный аккорд их судьбы? — Тупик… — произносит заново это слово Чонвон, не веря своим глазами. Его состояние становится похожим на гипнотическое. Столько бежали, так сильно боролись за свои жизни, чтобы в итоге попасться и стать пленными так же, как могли бы быть, ничего этого не делая?

Силуэт в тёмных одеждах продолжает преодолевать свой маршрут, периодически пытаясь пополнить свои запасы воды и сушёных фруктов. Ночует высоко на деревьях, ловит рыбу и снова отправляется в путь, рассматривая красоты леса.

Голову Чонвона снова одолевает режущая мигрень, от которой он надрывно щурится — сквозь переплетения шумящей боли снова прорывается что-то знакомое. Голос с помехами, скрипом и свистом ветряных мельниц. Он даже не подозревает, что в этот момент кто-то к нему обращается. Кто-то, кто бесконечно ему благодарен. Ветер над обрывом просвистывает все кости, особенно сильно ударяя в спину, когда двое отворачиваются от пропасти, чтобы столкнуться с лесом, из которого один за другим выходят враги, лицом к лицу. Лучше уже смотреть в глаза им, чем смерти от высоты. Правда, теперь ещё и придется выбрать худшее из зол. — Держись у меня за спиной, — проговаривает едва ли слышно старший, так как его слова продолжает сбивать ветер. Предупреждает заранее, когда чувствует, как преследователи думают, как лучше схватить двоих: побыстрее, чтобы не мучились, или так, чтобы не щадя? — Что бы ни происходило, не высовывайся и не выходи вперёд, понял? Чонсон закрывает своим телом, и делает это не оттого, что жертвенен, а просто потому, что… Ни один мужчина в мире не хочет чувствовать себя беспомощным — особенно перед кем-то, кого хочется защитить. Никто не желает обнаружить себя тем, кто не может ничего поделать, даже когда готов отдать всё. Всю свою жизнь Пак пренебрегал самоконтролем и злоупотреблял своей силой, но никогда не жаловался на её количество, а в момент, когда вся его власть особенно сильно понадобилась — взять её оказалось уже неоткуда. И пока в Ёнине он был столь высокого статуса, что по щелчку его пальца любого могли кинуть в тюрьму или же обезглавить — здесь он просто человек, не имеющий никакого оружия. Никто. Неужели? Впервые удаётся ощутить себя тем, в чьей роли столько месяцев, притворяясь, пришлось жить Чонвону, по рождению рабом не являвшемуся. Что ж, забавно. Каково это? За столько времени они случайно сравнялись, но вместо того, чтобы плашмя размазаться по сухому грунту, подтвердив тот факт, что без статуса человек в их эпоху ничто, а лишь жалкая моль или придорожный червяк — Чонсон держит себя мужчиной, который не готов отступать. Будет бороться и голыми руками, если понадобится — вгрызаться в оторванную собственными зубами кость до конца. Потому что по-настоящему командующим войска его делает не меч и не мантия, с избавлением от которых теряется атмосфера. Настоящим воином его делает его дух, и, прямо сейчас глядя в спину чужому бесстрашию, Чонвон понимает — полководец всё это время находился на своём месте и никогда не был так уж прост. Любой, кого бы поставили сюда вместо него — скорее всего, не выдержав давления, бросил бы своего слугу на растерзание, и странным бы то ни было, ведь человек свиты соблюдает свои интересы, когда пытается спасти свою жизнь. Но не Чонсон. Глядя ему в затылок, Ян понимает, что ни за какой не за каменной стеной, но его будут защищать как себя. А в это верится с трудом, пускай — чистая правда, подтверждённая действиями уже не впервые. Всё это время за их спинами пылает закат, сгущая краски на небе. Раньше казалось, что назло матийцу Чонсон будет жить как можно дольше, но. Сейчас Чонвон, вопреки всему, чувствует, что полководец Ёнина, почему-то… Мог бы отдать за него жизнь. Почему?.. Особенно, когда Чонвон, в свою очередь, мог бы отдать всё, чтобы её у него отобрать — причём как можно более жестоко. Может, если они умрут сейчас, будет не так уж обидно? По крайней мере, Вон утащит вслед за собой главное, что вообще держало его на этой бренной земле, несмотря на все мучения и болезненные воспоминания, несмотря на желание присоединиться к другим погибшим. Но теперь, точно зная, что в случае чего Чонсон последует за ним… Чонвон чувствует, что, даже если случится конец света и он прыгнет в пламя первым — поняв, что не сможет его спасти, старший просто пойдет и умрёт вместе с ним. За идею или за Чонвона — неясно, но. Всё из-за неправильных представлений о семье? Из-за мечт, что из-за своей несбыточности могут стать только болезненными нарывами? Сон ведь проигрывает бой заранее, веря, что любовь… Она одна и на всю жизнь, хотя для Чонвона любовь — как тот самый закат над пропастью, догорающий за их спинами. Сейчас невероятно красиво, а после него лишь мрак ночи — темнота и целое ничего. Всё догорит и превратится в серый пепел, если не в чернильные угольки. И что из этого хуже? Сначала будет всё, а затем проще — ничего не будет. Потому что не всем возлюбленным суждено быть вместе до конца, а любая любовь, как и жизнь — подходит к концу. Людей губят смерти, скука, болезни и трагедии, заставляющие становиться порознь — по разные стороны одной баррикады. А этот мужчина, отчего-то, верит, что всё, что способно вызвать в нём привязанность — раз и навсегда с ним. Его. Чонвону казалось, что старшему от него нужна лишь физическая близость, и что всем в их странных отношениях двигала похоть — поцелуи и секс. Что главное в этом всём было чонвоново тело, но, как понимает сейчас, Чонсону нужно было всего лишь… Всё, что с ним связано. И тело, и душа. И в огонь, и в воду. И пухом, и сталью. А потому, один раз сделав на них ставку — никому Чонвона не отдаст. С мыслями о том, что старший пойдёт за ним всюду, Вон решается сделать шаг назад. Без памяти в Чонвона влюблены сразу двое — и от того, как оба они на нём сосредоточены, мальчишку разрывает в разные стороны; тогда как должно было дополнять его план. Неожиданно в мире, с которым, как был уверен Вон, уже было покончено — ему дарят любовь слишком много людей. И от этого, признаться, ещё хуже и тяжелее идти дальше. Тогда как сдаться вообще невозможно. Снова его догоняет чей-то голос. «Я сполна почувствовал это, когда впервые заглянул в твои глаза — и увидел в них реки, каньоны, океаны, леса. Всю красоту мира. Природа была в моём ожидании и в твоих возвращениях, она же сохранялась в наших приветствиях и прощаниях, поэтому я и верю, что, подобно тому, как на смену зиме приходит весна — так и мы с тобой снова столкнёмся. Природа где-то глубоко во всём, что бы делаем», — Нишимура печально улыбается, чувствуя лёгкую тоску, ведь в Анахане такого не будет, как бы он его ни любил. — «В ней наша душа». — Их слишком много на вас одного… — к собственному сожалению, мальчишка понимает, что у них нет шансов. Удивительно, что за такой короткий отрезок времени оба они вспоминают одного и того же человека. Да, Нишимура? Карма — такая странная вещь. Не так давно Сон загонял в похожий тупик на Эсэ именно его, после чего лишил наёмника конечности и скинул вниз, навсегда, как он до сих пор верит, от него избавившись, а теперь… Сам стоит на том же месте, но, в отличие от Рики, ещё и без шанса себя защитить. «Может, по дороге мы всю эту душу растеряем, как выпадающие из дырявых карманов монеты, или наоборот однажды придём к чему-то новому — такому, что нам и не представить», — Рики проходит лес до конца. Наконец все мужчины, загнавшие двоих в тупик, выходят из леса, заставляя беглецов окончательно подступить к краю — Чонсон в какой-то момент отпускает Чонвона и становится перед ним, чтобы не просто закрыть своим телом, но ещё и выйти вперед, отвлекая внимание воинов. Мужчины не спешат на них нападать, переговариваясь о чём-то на собственном языке, скорее всего обозначающем, что пленники уже в их руках — и сопротивляться им нет смысла. Один из глав вытаскивает меч из ножны, и, оголив сталь, в предупредительном жесте вытягивает тот вперёд, но вместо того, чтобы сдаться, Сон лишь подходит к ним ближе. Навстречу ему тоже делают шаг, не оставляя выбора. Чонвон же за всем этим наблюдает, чувствуя себя целиком беспомощным.

Мужчина доходит до границы в пустыне, и перед ним в ряд выстраиваются вышедшие вперёд всадники, направляя на него свои стрелы. Но стоит только наёмнику скинуть капюшон, как они тут же его узнают.

— О Шу… Передайте другим, что это О Шу, и срочно его пропустите!

Все склоняют свои головы.

Рики рад тому, что совсем скоро окажется дома, и что во дворец его подвезут заждавшиеся военные коллеги, но это не мешает ему продолжать думать о Чонвоне и скучать по природе Инанна. Мысленно он продолжает обращаться к старшему, пока седлает коня спустя достаточно долгое время — скучал и по этому чувству.

Но по Чонвону ещё больше.

«Я помню, что ты матиец, и оба мы знаем о том, как именно ты попал на корабль. Вместе с тем понимаю, что вряд ли тебе когда-нибудь захочется ступить на анаханскую землю, как и остаться на ней, как и понять порывы моего народа, за что я тебя не виню. Так что, должно быть, с моей стороны довольно странно отдавать тебе каждую свою мысль.

Останавливает ли меня это? Вряд ли».

Теперь пропасть к нему ближе, чем вражеской народ, пытающийся поневолить — в таких обстоятельствах начинаешь держаться всеми силами и за того, кого считал врагом прежде. Ян не смотрит вниз, стоя ближе к краю, но чувствует, насколько высоко расстояние — ветер свистит в ушах, прогоняясь с самого низа и до каждого нового отрезка скал; так же гуляет и по каждому позвонку, обещая, что все они сломаются от неудачного приземления. Вон медлит с выводами о том, как далеко придётся лететь и какие ещё можно придумать пути отступления (потому что их нет), пока Чонсон кое-как пытается договориться с загнавшими их в угол мужчинами, вот только они, как и прежде, не понимают ни слова из того, что он говорит. Зато действия кажутся громче слов — полководец машет руками, готовый сжать из в кулаки и выступить против меча. — Чонсон, мы должны… — а Чонвон его зачем-то останавливает. — Что? — переспрашивает у него Пак, боясь потерять врага из поля зрения хотя бы на секунду. Он верит, что чем дольше будет соблюдать зрительный контакт, тем дольше удастся потянуть время. Хотя и зачем, непонятно, если конец у них с Чонвоном всё равно предсказуемый. Свяжут и закинут в очередную телегу, если сразу не займутся четвертованием. Вот Чонвон и решает, что гораздо лучше им просто: — Прыгать… Раз уж их загнали в угол, лучше закончить так, чем подвергнуться пыткам на глазах друг у друга. Помня о том, что произошло со всем его народом на Матэ, зная о том, что оставшиеся живые сами прыгнули… Больше всего в жизни Чонвон боялся, что повторит их судьбу слишком рано, что ему придётся сорваться с той скалы прямо в море — не успев сделать главного, зачем он прошёл пол пустыни и терпел столько унижений в Ёнине. А здесь, в данную минуту под его ногами разверзается высота, под которой даже не вода со скалами, а деревья — не становится ли шансов выжить ещё меньше, чем в том случае? Непонятно, почему, но присутствие командующего рядом делает его совсем бесстрашным. — Чонвон? — звучит полный страха за мальчишку голос. Но раб больше не отзывается. И тогда Чонсону приходится к нему обернуться, чтобы взглянуть в глаза — к ним тянет сильнее всего в попытке отговорить от глупостей, а когда один из стоявших ближе всего к нему мужчин ловит полководца на заминке, делая шаг вперёд — вслед за ним на двух загнанных в угол заложников бросаются и другие вооруженные мужчины. Одновременно с ними Ян начинает пятиться, несмотря на пропасть за спиной, а Чонсон, которому отныне плевать на всё, что вокруг, интуитивно делает несколько шагов не от противников, а к Чонвону, от которого отошёл сильнее, чем следовало; потому что теперь об этом придётся пожалеть. Сон желает поскорее его поймать, отведя как можно дальше от края, ведь всё лучше падения вниз, но. Судя по настрою мальчишки — к этому моменту уже становится слишком поздно: целому народу предписано закончиться на падении со скалы, и Вон поставит крупную точку, как последний выживший с острова. Чонвон прыгает не специально, но и падает не случайно — он просто позволяет этому быть, как его некогда отстроченной судьбе. — Нет… — успевает прошептать старший, когда видит, как слуга падает спиной назад — с того самого места, но в противоположную от загнавших в тупик мужчин сторону. — Нет! — выкрикивает громче Пак и пытается до него добраться, протягивая руку в надежде поймать. Точно такую же тянут и к нему позади. Некогда бешено несущаяся вместе с телегой вперёд, Вселенная в миг жутко замедляется — до такой степени, что полководец Ёнина может в подробностях разглядеть, как по ветру развеваются волосы падающего назад спиной Яна и насколько они густые, когда он оказывается в свободном полёте, а под его ногами уже не остаётся ни кусочка земли. И впервые в невесомости Чонвону кажется, что он может разобрать слова — и чонсоновы, и те, с которыми по нему скучает наёмник.

«Возвратишься ты ко мне или нет, останемся мы на месте или найдём новое для жизни, чтобы оно устроило обоих из нас… Как и все остальные, я не знаю, какой путь правильный и не обратится ли любое моё решение ещё худшими последствиями, не убьёт ли оно тебя или меня, или наоборот, мы оба выиграем.

Только одно я, Чонвон-а, могу сказать наверняка»

Чонвон резко отпускает равновесие и падает со скалы спиной назад, чтобы не видеть того, куда он скоро приземлится — чёрные ткани взлетают в воздух, пока силуэт размывается на фоне алеющего заката.

«…Твой путь, каким бы он ни был, не так уж и плох, потому что…»

Пак не успевает поймать его ни за бинт на груди, ни за края одежды. Зато успевает схватить за кисть, а потому и летит следом.

…Он всё ещё продолжается.

ㅤ

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀

ㅤ

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀

⠀⠀⠀

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

В миг, когда нога Нишимуры переступает дворец, а стрелка показывает ровно полдень, когда сам воздух вокруг кажется спящим в жаркой неге, кое-кто маленький выбегает из своих покоев и на всех парах носится по всему дворцу, чтобы найти то же, что ищет Рики — надеясь, что, несмотря на содержание письма, сможет успеть застать кое-кого до отбытия. По утру в командующем Анахана одномоментно нуждаются слишком много людей, особенно, когда ему нужно отсутствовать. Кто же сможет найти его первым? Сону, Нишимура или ещё какие-то военные, которым постоянно нужно сподвигать того на участие в переговорах — особенно перед отправкой на поле боя? В письме говорилось, что оно попадёт в руки к Солю, когда полководец отчалит, но Киму хочется надеяться на лучшее — на то, что корзинка добралась до его покоев быстрее, чем на то рассчитывал командующий, либо же что сам Пак задержался. Надежды на то, что Ана всё ещё во дворце, а значит в пределах досягаемости, не так много, и Сону, бегущий со всех сил, обещает себе, что не будет сильно расстраиваться, если поймёт, что полководец уже ушёл вместе со своей армией. В целом, он собирался прислушаться к просьбе, упомянутой на листке: не искать Ана, не покидать свои покои и не привлекать к себе внимания, которое может стать по-роковому лишним. Но после того, что но увидел в последний миг… Сону клянётся, что он почти что пропустил ту строчку, ведь она была в самом конце не примечательного листка, который выглядел словно лишним — написана едва ли видимым курсивом! Это же ведь специально было спрятано, да? Мол, повезет или нет. Ах, как Ким был близко к тому, чтобы ничего не заметить — словно та маленькая запись была наставлена на благосклонность судьбы: если ему действительно это надо, заметит, а если нет… На то воля Небес — пропустит, и так и не узнает. Но теперь Сону, который всё-таки увидел то, что никто не пихал в глаза, изо всех сил хочет прокричать: Теперь я знаю о главном. Младшему нужно поговорить с полководцем как можно скорее, увидеть его до того, как он уйдёт — сказать ему всего одно слово и отпустить. Ведь ничего не будет от одного раза? Всего одного раза уклонений от правил сидеть тише отсутстующей в Анахане воды и ниже такой же придуманной кем-то травы, которой здесь нет. Сону не знает, что именно этот единственный раз сделанного исключения способен поставить многое под вопрос — если он попадётся всего одному человеку, которому бы не следовало. Однако Ким, одержимый мыслью о том, что должен успеть к командующему, ни о каких угрозах, разумеется, не задумывается. Удача играет на стороне Соля, поскольку чудом с возвратившимся Нишимурой они разминаются, не столкнувшись лбами. Вселенная, наверное, решает, что для столь крупной катастрофы пока ещё рано — Рики не стоит знать, сколько всего произошло в этом дворце за время его отсутствия; то его явно не обрадует. Он уверенно шагает вперёд, несмотря на нищенские тряпки на своём теле, что за время скитаний по ёнинским лесам и по пустыни окончательно превратились в лохмотья — ведь главное только то, что под ними. Главное, что Нишимура вернулся домой всем на зло. Он проходит в другую сторону и расходится со свернувшим в другое ответвление крупного дворца Сону, так его и не увидев ни одним глазком и не заподозрив, что за пленник делит с ним одну территорию и кто именно занял нишимурово место — а значит ближе всего к Ану. Расходится с одним из ненавистных ёнинцев, но не делает того же со своим знакомым советником, из-за чего мужчина, почти что врезавшись в наёмника на повороте, чуть ли не видит перед собой дух женщины с косой — той самой, с того света. — О Шу, — проговаривает, седея на глазах: — Вы… — советник, которого не так давно мальчишка поднимал за шиворот над землей, грозясь, что перевернет материк, если они не найдут Ана, сам напоминает ему призрака, потому как в это верится мало: —…Живы?.. — Где Ана Шу? — довольный и оттого улыбчивый тем, что наконец возвратился домой, так ещё и удивил всех своим присутствием с наглым «не ждали и уже выдохнули с облегчением, сволочи? рано радовались», Нишимура игнорирует вопрос, чтобы поскорее перейти к сути и обрадовать полководца своим присутствием, но. В ответ слышит: — Он сейчас занят. — Чем же? Подготовкой к бою? Если он ещё не ушёл, я хочу его увидеть, как его правая рука. Имею на это право. Или вы уже списали меня со всяких счетов? Они же наверняка были уверены, что он мертв, не так ли? Важно, что сам Ана точно не был такого мнения, — Рики верит в то, что он делал ставку на жизнь О Шу. — Но… — Где он? — куда грубее спрашивает Нишимура, чувствуя, что его терпение постепенно подходит к концу — на что его испытывать? Он и так потратил кучу спокойствия на дорогу, а теперь от него требуют ещё больше? И почему вообще с самого момента, когда его встретили на границе — об этом не раструбили на весь дворец? Наёмнику казалось, что его будут встречать, так как долго ждали. Мужчина вот-вот рискует снова оторваться от покрытого коврами пола — Рики не пожалеет и повторит свой привычный жест «хвата за грудки». Правая рука спешит показаться на глаза своему полководцу и тем самым его обрадовать, так почему все ему мешают?

Сону тем временем спотыкается на поворотах, спеша добежать до покоев Ана. Там его, увы, не оказывается, но Ким не сдаётся. Разворачивается и несётся к площади подле дворца, на которой должен стоять готовящийся к выходу за ворота конвой, и среди них точно должен быть нужный Сону человек. Парень снова набирает побольше воздуха в лёгкие и отталкивается от мраморного пола, укрытого длинным ковром. Сону должен обязательно его увидеть и поговорить лично. Мимо проносятся роскошные шторы, чужие покои на этаже знати, тысячи ступенек, и в надежде запустить внутрь сквозняк — открытые нараспашку окна. В одном из таких Сону как раз и натыкается на знакомый силуэт, случайно, но вовремя тормозя и разворачиваясь на пятках. Добравшись до среднего этажа, из окна видит большой залитый солнцем мост, на высоте соединяющий два сектора дворца. Зрение у Сону не самое лучшее, но даже на таком расстоянии он может с первого раза различить Ана — его образ прочно врос в разум и виден издалека, даже если не стараться его искать: и среди таких же высоких, и среди таких же темноволосых, и среди одетых в одинаковую военную форму. В середине соединительного моста, перед отбытием Ана переговаривается со своими людьми, скорее всего давая тем наставления: что делать во дворце в его отсутствие и к чему приковать особенно сильно внимание. Точно говорит с приближенными, а не с обычными коллегами, которые нейтральны, и у Сону есть небольшой шанс добраться до того места раньше, чем мужчина покинет мост. Не стоит тратить время на молчаливые наблюдения, глаза на выкате и по-глупому приоткрытый рот — нужно воспользоваться шансом и бежать прямо туда, чтобы поймать его взгляд.

Солнце отражается в сузившихся янтарных зрачках, отдаётся блеском в выгоревших на грубом анаханском солнце пушистых волосах; проскальзывает в мелкие трещинки дворца, пропуская под его купол, округляющийся перед мостом — блики, напоминающие бисер. И оно не слепит, а просто мягко ласкает лицо. Вокруг нет икон, но можно услышать, как они поют. В анаханских фонтанах уже давно не течет ни капли воды, но на своей коже мальчишка чувствует её свежесть и даже слышит журчание, цветные фрески кажутся ещё ярче, а мозаики прозрачнее, все кустарники выглядят настоящими, — и всё, пока он стремится к Ану. Сону не хочет быть солью. Сону хочет быть таким же солнцем в его жизни, чтобы всегда, где бы Пак ни был — на поле боя или в одной с Кимом постели — суметь коснуться родного лица, точно так же поцеловать в нос и въесться в темные волосы блеском. Всегда быть для него таким же неисчерпаемым символом. Именно так, под солнцем, на соединяющем два здания мостике и стоит командующий, беседующий с побратимом на тему будущей битвы; совсем скоро им отбывать — с минуты на минуту. Именно так, даже покинув дворец, Пак проведет битые часы под дневным светом. Сону хочет всюду быть с ним. Когда полководец видит знакомый силуэт, притормаживающий в начале мостовой — выражение его лица тут же меняется, как бы брюнет ни старался его контролировать, натягивая маску мрачности под стать своей военной форме. Наконец-то Пак выглядит так, как будто принимает освещающий его солнечный свет, подпуская его глубоко к сердцу — не отмахивается и не хмурится. И почему Ана думал, что Соль его послушает и будет просто сидеть тихо, даже не попытавшись с ним попрощаться? Полководец же сам передал Сону письмо, которое, может, стало бы прощальным, как не хотел никто из них, а потому Пак даже не намекал на то, что пора начинать грустить — просто посчитал нужным, что, раз его не будет неопределенный срок, было бы неплохо предупредить Соля, чтобы тот не переживал. Попросил передать корзину в определеную дату, уже после своего ухода, чтобы не заставлять Кима провожать себя, вызывая лишние подозрения у кого ни попадя, и вот, уже собирался отбывать, чтобы отправиться на бой, но Сону бежал сюда со всех ног, только успев его прочитать. Это, конечно, немного удивило полководца. Соль всё-таки успевает. Он резко тормозит, поняв, что попал на нужный этаж и повернул на правильном повороте, пусть и не ориентировался в переплетениях чужого дворца — сердце привело его правильно. И в момент, когда светлый мальчишка оказывается на горизонте, двое темноволосых воинов в тяжелых обмундированиях поворачиваются на источник звука вместе с Аном. Сону так и стоит, не зная, можно ли ему сдвинуться с места. Можно ли подойти к нему ближе? Он смотрит на командующего в поисках ответа, и наконец видит его прервавшим диалог с другими и выходящим навстречу. Сам Сону тоже делает один маленький шаг вперёд, выходя из скромной тени на усыпанную солнечными лучами плитку, и понимает: что, если бы он не увидел старшего перед отбытием? Только сейчас можно почувствовать, сколько бы радости от минутной встречи, особенно, когда он перед расставанием, упустил. Было бы так досадно, но. Лёгкая обида тут же смывается встречной волной приятной, прохладной солёной воды, когда Сону понимает, что не может злиться на него ни за что и никогда: соленая вода печет раны, но лишь затем, чтобы их заживить. И иногда исцеляться больно — как и любя приходится за кем-то скучать; но теперь Киму не страшно пережить что угодно, лишь бы знать, что ради него. В дрожащей руке Соля остаётся то самое письмо, крепко сжатое. Полководец Анахана… Сделал немыслимое. В письме не было стихов или чего-то ещё, и ничего не делало его, короткое, особенным, помимо того, что оно было написано командующим. Но в самом конце, там, где после ранга «Ана Шу» — на пустом листе виднелась не примечательная корявая подпись. Сону оставил на тех строчках, как и Ана — всю свою душу. «От кого: полководец Анахана.

Пак Сонхун».

Чем ближе к нему, тем сложнее сдерживаться — расстояние сокращается, льды оттаивают, наступает рассвет, за которым следует длинный световой день, весна длится двенадцать месяцев, и кажется, что ещё вся жизнь впереди; и даже что её, прежде пугавшую, не страшно прожить. Слезами глаза горят ярче всего от счастья, и вся прочая влага там же — тлеющие угли. Но и их, даже загашенные, всегда возможно распалить. Сону рождался единожды, но чувствует, что по-настоящему стал живым только сейчас. Их глаза встречаются, и Ана замирает первым, словно даёт выбор Солю — подбежать или же просто помахать ладонью на расстоянии. Обниматься или что-то больше на открытой местности, при всех, к сожалению, не получится: и Ана, и Сону это понимают, но… Растрогавшийся пленник искренне хотел бы подбежать к командующему и, пусть силы в маленьком теле на это не хватит — сбив его с места крепкими объятиям, обвить талию руками и, не пугаясь пыльной и пропахшей сталью и кровью военной экипировки, уткнуться щекой в крепкую грудь. И может даже открыто расплакаться, забыв о том, что поблизости всё ещё есть люди, которые на них смотрят, и этого жеста точно не поймут и не рассудят — издалека на этом мостике их много кто сможет увидеть, смотреть долго, лишь затем, чтобы осудить. Однако Сону всё равно хотелось бы выразить всё в открытую, чего он не сделает, но нарисует в своей голове. По-настоящему же Ким лишь срывается с места так, как будто вот-вот расправит руки и обнимет, но в последние секунды тормозит в шаге от Ана, замирая и сдерживая себя. Он хотел бы коснуться его лица, нежно огладить щёку и произнести это, глядя в глаза, а поскольку не имеет на это никакого права, способен передать всё лишь взглядом. Ана прекрасное всё понимает — прочитывает каждое слово из неозвученного, ведь волшебством полнится воздух. Сону так проникся словами о значении имен в Анахане, что даже поверил, мол, знать имя командующего необязательно, ведь полноценно даже оно никогда его не опишет, но, всего лишь разочек прочитав, а так и не осмелившись озвучить его от всего накатившего на нутро нежного тремора… Сону решил, что первый раз, когда он его произнесёт, должен быть при командующем. Только так он сможет ни о чем не жалеть — затем и бежал столь быстро, мечтая обронить его из уст сегодня. Перед ним. Даже если голос будет позорно трястись, а глаза слезиться. Как и ранг, даже если имя это одна из масок, одна из ролей, в которую не уместится весь образ старшего, Сону хочет знать его всего. «Сейчас, в этой реальности, в этом времени и в этом мгновении — ты — это ты, и маски не слетят, потому что они все ещё не устарели, поэтому для меня важно всё, что с тобой связано», — если бы мог, сказал бы ему это. Даже если имена — маски только для тех, кому можно любить друг друга, а анаханскому полководцу и его пленнику этого не дозволено. Они их не переросли, не успели. Ты… — Сонхун, — плачет Сону, пока медленно к нему подходит, крепко сжимая в ладони письмо, и безустанно смакует, повторяя, всхлипывая, захлебывается воздухом, слезами и безумными чувствами; пока только представляет, как прикасается к родному лицу: — Сонхун… — произнося его имя, а этого достаточно, чтобы навсегда потерять ощущение земли под ногами.

«Вам это так подходит. Но вы по-прежнему больше всего этого. Как и моя любовь — гораздо больше того, что я могу произнести».

— Приятно познакомиться ещё раз, — мягко улыбается ему мужчина, стараясь говорить как можно тише, чтобы их никто не услышал; он попросил всего минуту на то, чтобы попрощаться с мальчишкой, — Сону. Солнечное сплетение разгорается подходящими ему летними вспышками, и становится настолько тепло, что младший навсегда забывает о том, что такое снежный мороз, в котором он родился и вырос — помнит только то, как звучит имя командующего, и как тот называет его по имени в ответ. И запомнит навсегда. — Я пришёл попрощаться, — кивает Ким с продолжающими блестеть глазами, но ни на секунду не отводит их от старшего. — И ещё… Кое-что вам отдать. Просто раскройте ладонь, но не подавайте виду, чтобы никто не увидел, — неловко отводит глаза Ким, делая вид, мол, ничего особенного, тогда как внутри все млеет и потряхивает от радости; и в том, что пытается скрыть особенность жеста, он прав — пусть лучше он передаст мужчине этот маленький подарок незаметно, чтобы никто со стороны не догадался, что между ними происходит. Почти сразу же в ладони командующего оказывается мягкое плетение из шёлковых ниток — передавая его, Сону легонечко, невесомо прикасается кончиками пальцев к коже полководца; по телу мурашки. — Носите это с собой, — просит Сону, сохраняя расстояние, — зелёный значит здоровье, и… По правде говоря — это оберег. Я верю, что на поле боя он вас защитит. — Ты… Сам его сделал? — смотрит на него старший сверху вниз, и по нему не скажешь, но сам борется со страстным желанием прижать младшего к себе. Безумно тяжело сдерживать всё в себе, но он не сможет этого показать, а Сону даже себе представить, сколько всего творится внутри брюнета. — Я не видел именно такие в Анахане. Насколько ценно то, что Пак доверяет Киму, и насколько бесценно то, что Сону доверяет ему. — Да, — кивает младший, преодолевая появившийся на щеках румянец — безумно сложно вести себя сдержанно, когда на тебя смотрит настолько красивый мужчина — особенно, когда он любимый. Сону никогда к этому не привыкнет, к тому, что Пак смотрит на него так же, но зато за постоянным повторением его имени будет проводить дни напролёт — и так они, может, пролетят быстрее, приблизив их к повторной встрече. — Это инаннское плетение, там много пряли… И люди оттуда научил меня прясть тоже. — Хорошо, — принимает командующий подарок, мгновенно пряча его в кармане своей тёмной военной формы, — она всегда будет со мной. — И спасибо… — неловко благодарит Сону. — За письмо, — нервно сглатывая, — и… Лису. Теперь Сону знает, как её назовёт. Пускай в Инанне фенечки-обереги могут плести и дарить только супруги, называть по именам в Анахане тоже могут только они, вот Сону и решает, что после нарушенных границ ничего больше его не сдерживает. И Сонхуну он тоже готов подарить одну из них. По возвращению к своим побратимам, когда Ана спросят, что так долго делал, общаясь с пленником, командующий самодовольно ответит им, что: «угрожал ему, что сделаю худо, если он попытается сбежать или провернуть другие фокусы в моё отсутствие». И все понимающе кивнут, решив, что это правда, раз Сону расплакался — мол, наверное, испугался бедный. А улыбку при робком взгляде на плетение Пак умело скроет, незаметно для остальных подвязывая зеленоватую фенечку на свой меч, когда уже будет в пути. Ну а пока солнечная улыбка предназначена только Сону. Стимулов слишком много — отныне не только зрительных, бесконечно важных тактильных и чувственных, но ещё и проговоренных… Всё сходится, когда столь взаимно — переполняется огнями, сиянием, а и без того бывший цветным мир как будто получает к себе тот единственный недостававший ему цвет. Сону любит, и Сону дышит этой любовью — «Сонхун» становится не синонимом, а определением этому слову. Удивительно, что теперь у Кима появился шанс узнать о том, как его зовут, обращаться к нему по имени — в это до сих пор слабо верится, настолько младший чувствует себя счастливым и связанным с полководцем. Да и… Разве может быть у него имя, когда он — всё?

ㅤ

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

ㅤ

ㅤ

ㅤ

⠀

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤ Нишимура, заметивший командующего издалека и прибывший к мостику почти в то же время, что и Сону, — замирает в стороне, опоздав буквально на секунду, а теперь глядя на всё это милое взаимодействие. На человека, которого Ана сам хотел увидеть перед боем, тогда как никогда не прощался ни с кем, кроме Джэюна. Пусть мужчина рассказывает о припугивании своего пленника сколько угодно и кому пожелает, но Рики-то не слепой, чтобы понять, что ни о каком запугивании речи там не идёт. И внутри него что-то сдвигается с места, впервые находя истинное подтверждение слов Чонвона — о нишимуровой ненужности под крылом Ана. Теперь-то понятно, почему.