ventosae molae

Наборы мечей, разложенные по деревянным бочкам стрелы разной длины и подвешенные на вбитые в сухую деревянную стену гвоздями держала — на них висят арбалеты и луки, а так же множество повязок, предназначенных для защиты запястий лучников; на случаи растяжения и прочего. Поодаль же есть небольшой отсек с тенью, выделенный для хранения дополнительного тренировочного оружия, но в основным используемый для отдыха и попыток спрятаться от открытого солнца. Выставленные в ряд у забора, мишени намекают, что место сбоку выделено для стрельбища. Собравшиеся в кучку солдаты целятся в них по очереди, часть практикуют рукопашный бой, а оставшиеся — поединки на мечах. Солнце как всегда яркое, из-за чего часть воинов прячут лица, да и прочие участки кожи под тёмной тканью. И во всей этой однотонной массе Нишимура выделяется, ибо не закрывается ничем, хотя на полигоне он находится с самого утра; а значит — дольше всех. Не боится никаких ударов, включая те, что одним своим взглядом может нанести коже огненный шар. В ноздри набивается немного лишнего песка, который не забывает скрипеть под ногами, и наёмник поднимает голову, чтобы взглянуть на кое-что особенное. На верхушках забора подвязаны цветные ленточки — специально выкрашены в яркие цвета так, чтобы выгорать под солнцем. Считается, что как только яркий оттенок совсем потускнеет, съеденный лучами, можно будет менять оружие для тренировок: лучники будут практиковать бои с мечами, а мечники — стрельбу. Анаханские солдаты должны быть умелы во всём, ведь сражения — вся их жизнь, и тягу к ним они впитывают с молоком матери. Как видит Рики, до смены инвентаря ему ещё далеко, так что сегодяшнюю тренировку он проведёт в объятиях со стрелами, а не с мечом; по крайней мере в руках с луком не нужно взаимодействовать с другими людьми, как это было бы, нуждайся Рики в напарнике на время мечевых поединков. Контактировать ни с кем в его настроении не хочется. Сегодня на учебном полигоне головорез ведёт себя тихо. Не вызывающе, а на удивление вежливо; подобное не может не привлечь внимание коллег, которые привыкли к его не самым невинным выходкам. Непредсказуемость рано или поздно, как правило, достигает своих пределов, после которых можно предугадать дальнейшие действия, просто выбрав самый безбашенный вариант. Так Рики, когда был помладше, заставил издевавшихся над ним погодок (не взлюбили его за происхождение, после чего поплатились) стать перед крутяшкой для стрел, и тренировался на них, целясь в живую (чаще всего двигающуюся в попытках спастись) мишень. Поэтому окружение Нишимуры после его поведения в отрочестве мало чем удивишь — старшие привыкли, что от него можно ждать чего угодно, но с недавних пор мужчина делает кое-что побезумнее. Молчит, как это всегда делает Ана, и лишь изредка сдержанно здоровается с подчинёнными. Иногда расщедривается на приказы, а другим просто отдаёт дань уважения, будто бы зная, что здесь есть те, кто оплакивали его смерть (и те, кто нет, тоже) — а потому относится осторожно. Раньше Рики всегда был за то, чтобы приковывать к себе внимание, чего бы то ни стоило, даже если приходилось делать это неоднозначным образом: тогда любое внимание, вне зависимости от того, плохое оно или хорошее, было для него главным мерилом собственной важности. Сейчас же он настолько погружён в какие-то свои мысли, что лишний раз не пытается напомнить о себе. Однако всё работает в обратную сторону, и именно неосознанное решение правой руки оставаться незаметным приковывает к нему множество глаз. Все замечают, что он какой-то другой, а потому косятся с опаской — улыбка свободолюбивого умалишённого подугасла, но на смену ей пришло нечто другое; нечто гораздо хуже, и это невозможно проигнорировать. А что может пугать сильнее, чем неизвестность? Особенно настороженно к Рики относились, когда он ещё ребёнком зачислился в армейские ряды (будучи никем, а потому разумеется, что с помощью командующего), ведь считали, что подобного покровительства мальчишка без роду и племени не заслужил. Уважение к себе приходилось буквально добиваться на фоне других анаханцев, выгрызать зубами — доказывать, что достоин всех полученных статусных почестей, собственными навыками и силами. Со временем, увидев его на поле боя и убедившись, насколько толковый из паренька солдат — даже старшие закрыли рты, прекратив говорить что-либо против, как и ссылаться на его юный возраст; в свои годы Ники тянул гораздо больше моральных и физических тяжестей, чем старшины — имел в пору таланта, чтобы подтянуть к нему ещё и физическую сноровку. А когда наёмник официально стал правой рукой, доброе количество полков заняли его сторону искренне; потому что поняли, что более правильного человека подле Ана на поле боя не сыщешь. Получается, он был на своём месте. Так существует ли для Рики другое — лучше, чем то, где он сейчас? Даже с годами уважение и некая толика страха всегда продолжали сосуществовать вокруг его личности, и с этим стоило бы смириться, но после возвращения Нишимуры из Инанна краски сгустились, и полностью игнорировать подобное казалось невозможным. Полигон для учений больше не ощущался привычной средой, в которой можно было расслабиться и показать себя настоящего, к которому все привыкли — несколько безумного. Теперь головорез сталкивается с дискомфортом на собственной территории, который отказывается признавать: домыслы давят на умы местного населения, включая армейцев, и они не могут мыслить здраво. Побратимы не осмеливались распускать слухи в открытую, однако большая часть нишимурова окружения заметно напряглись, не знавшие, что случилось и как мужчине удалось выжить на обратной стороне пустыни, так что в этом могла быть причина странной атмосферы. Если так подумать, ещё и прийти назад спустя столько времени, когда все уже было поверили в то, что твоя делегация бесследно исчезла — оказывается чем-то «слишком» подозрительным, ведь просто не укладывается в голове. Тем более с учётом того, каким Рики стал после своего прихода назад — молчаливее предгрозовой ночи и темнее тучи. Страшно было даже не неизвестное «что приключилось на Эсэ?», а то, каким хмурым он стал на полигоне. Многим казалось, что его глаза с некогда бешеным огоньком превратились во что-то ледяное, но не безликое. Словно алое пламя обернулось в синее, пускай не погасло; а согласно легендам, чем ниже ступеньки ведут в преисподнюю — тем синее огонь. Раньше Рики был напоказ — ярким и кричащим всплеском, теперь же стал тихим омутом, а омутов боятся как раз из-за того неявного, что в них водится. Наёмник не стремился говорить о приключившемся с ним во всеуслышание и рассеивать флёр сплетен вокруг себя, не делал никаких официальных заявлений помимо «я жив» и «я дома», а спросить напрямую никто бы не осмелился — не положено подходить с лишним на устах к кому-то со столь высоким чином, особенно, когда это нездоровое любопытство. Однако не спрашивать — не значит «перестать мучиться вопросами». Загадочность в таких обстоятельствах играет не на руку. Вот и сейчас военнослужащие, не имеющие никаких ответов, а потому натянутые как струна с самого начала сегодняшних учений (ведь на них присутствует Нишимура) — переговариваются в сторонке. Ныне перерыв, но никто, казалось бы, нормально не отдыхает, тратя силы на переглядывание и попытки уловить настроение главы. В отличие от остальных, кто пытается перевести дыхание, головорез плевать хотел на передышку, вот на него, единственного стоящего напротив мишеней, и смотрят, боясь подойти и заговорить. Нишимура и до того был пугающим, но одна мысль о том, что он смог выжить в одиночку, на вражеской территории… Рисует его образ совсем не по-доброму легендарным. Складывается впечатление, что статный брюнет вот-вот покажет зубы, что отрастил за дни скитания в лесах — иначе как ещё объяснишь, что за всё время он ни разу не улыбнулся? Раньше он мог отпускать шутки или напиваться прямо на полигоне (и ничего ему за это не было, потому что Нишимура знал меру в алкоголе, но не в боях — главное, что с жестокостью на них справлялся отлично), после чего его лицо горело лучами пьяной радости, но теперь всё это как рукой сняло, как после резкого взросления. — Вы заметили, что по возвращению… Физически господин стал выглядеть даже более здоровым? — настолько тихо, насколько это возможно, шепчет своему напарнику один из солдат. — А как такое возможно? В плане… Разве по человеку обычно не видно, когда он возвращается из настоящего Ада? Он должен отпечататься на лице и на теле в виде шрамов, но кожа словно очистилась… А он сам… Стал гораздо спокойнее. И при том, — задумывается мужчина, основываясь на своих наблюдениях, — сразу же вернулся в строй, в тот же день, что пришёл в Анахан, снова вышел на полигон. Он не потребовал ни единого отпускного и продолжил тренировки, как ни в чём ни бывало… Ведь, по сути, от Рики раньше исходила энергетика «дикости» — об этом могли даже сказать люди, не знавшие о его кочевническом происхождении. Ну не был Нишимура похож на аристократию безоговорочно, но теперь как будто в миг обрёл большинство повадок кого-то, кто пришёл с «высока», а таким прежде был только Ана. Эмоции окончательно выцвели, словно Нишимура узнал что-то, о чём не должен был — его словно подменили. — Ты прав, — хмурится коллега, — по нему совсем не скажешь, что он «едва выжил», но кто мы такие, чтобы судить высокий Шу? — подразумевая военный ранг наёмника. — Или же… Он скорее выглядит так, словно и правда не выжил. Сами подумайте: в ёнинских лесах чуждый нам климат, нам неизвестны их карты с маршрутами, там водятся дикие животные, которых нет в Анахане, и на каждом углу враги, а по нам с вами всегда видно, откуда мы родом. Ему точно было неоткуда взять помощи, так что… Как будто на самом деле, — переходит на совсем тихий шёпот мужчина, прикрывая свой рот рукой и наклоняясь к напарнику, чтобы его безумную догадку, не имеющего ничего общего со здравым смыслом, точно никто не услышал: —…Он умер по-настоящему и воскрес, но больше не сумел стать прежним. Иронично то, что от истины идея не так уж и далека. Глаза напарника расширяются, и одним своим взглядом он велит коллеге не нести глупостей. Анахан — вовсе не суеверная страна, и они привыкли судить «по делу» и «по традициям», а всё прочее скорее похоже на бушевание разума, измученного неизвестностью. Наверное, воинам просто сложно поверить в то, что такой же человек, как они, раз вернулся домой не призраком, может быть такой скалой. — Может, он долгое время блуждал по лесам, в которых была вода, и мог вдоволь ею напиться? В конце концов, он заблудился на территории Эсэ. — И из-за этого случилось что-то странное? О чём бы ни говорили подопечные, наёмник их не слушает и не хранит обиду. Не пресекает их разговорчики — а в чём смысл, если большинство того, о чём они говорят… Похоже на правду? Рики сам знает, что изменился, и в Анахан вернулся уже не тем человеком, которым его покидал. И во многом на это повлиял Чонвон. Но ещё больше — мысль о том, что их с командующим отношения никогда не были таковыми, какими их видел Нишимура. Зато Чонвону удалось догадаться о том, как всё обстоит, с первого раза, пускай он ни разу не видел их взаимодействий — какой-то мальчик из сгоревшего острова оказался гораздо проницательнее, и заняло это у него какие-то минуты. В отличие от Рики, которому для прозрения потребовалось больше десятка лет. Одна мысль об этом уже вывернула наизнанку — а на лице, как бы того ни скрывал, потрясения отображаются лучше всего. — Кто его знает. Мы-то оттуда ни разу не пили. — Может быть… Полигон отделён от улочек и садов с фарфоровыми статуями (и такими же искусственными деревьями вместо настоящих) тёмным беспросветным забором, а потому из всего, что видно внутри — только рассыпчатая смесь из песка и сухой земли под ногами да небо над головой. По сторонам военная форма, тяжёлые военные ботинки и повязки на лицах; только и блестят чернильные зрачки воинов, а растрёпанная от лёгкого ветра макушка сияет чёрными прядями только у Рики. Он стирает пот со лба, после чего повязывает на него ленту, чтобы чуть приподнять успевшую вспотеть и оттого чуть взмокнуть чёлку — та не должна мешать целиться. Для себя Нишимура решил, что больше не будет стричься вообще. Теперь сделать это для него сможет только Чонвон, а коли его нет рядом — пусть волосы растут до самой следующей встречи; только Вон сможет к ним прикоснуться. А, поскольку неясно, как скоро она состоится, Нишимуре, быть может, предстоит носить по-настоящему длинные волосы и как-то учиться их собирать. Теперь уж точно будет выглядеть как дворцовая элита, а не голодный до крови вояка. Поле для элитных подразделений находится не просто в столице, а на территории, прилежащей к дворцу. Именно тренирующиеся здесь легионы выходят в первую линию, будучи на одной ступени с командующим и правой рукой во время каждого боя, так что для любого солдата честь сюда попасть. Большинство воинов мечтают пройти отбор именно в высшую лигу, тренироваться с лучшими из лучших в одном легионе, но Нишимура выделяется здесь далеко не из-за статуса. Из-за сбивающей с ног энергетики его видно издалека. Не успевают переговаривавшиеся мужчины перевести дыхание, как, бросив лишь один косой взгляд в их сторону, но не повернув головы, Рики резко обращается к одному из прятавшихся за спиной напарников юноше — самому молодому на поле. — Хансыль, — не поворачивается, но зовёт. Из парня неплохой воин. Он был лучшим на экзамене среди других, но вот на фоне своих напарников проиграл — фактически, был слишком молод и не сумел стать лучшим из лучших. «Хансыль» как ранг значит «помощник», а к нему правая рука так почти ни разу не обращался. Мальчишка, конечно, таскал оружие и помогал с другими вещами, но его воспринимали как настолько незначительное звено, что быть замеченным кем-то вроде Нишимуры для него — благословение. Как и ожидалось, парень смотрит на темноволосого наёмника с надеждой в глазах; Рики чувствует значимость этого взгляда, даже если видит подопечного только одной периферией. Готовый выслушать и выполнять любую из его прихотей, (как будто на смену страху, внушенному коллегами, пришло лишь лёгкое благоухание), Хансыль подбегает ближе. Сыль немного напоминает Нишимуре самого себя, когда он только познакомился с Аном и был полон мотивации и стремлений. — Да, Господин О Шу? Мальчишка преодолевает половину небольшого поля и останавливается подле мужчины, возвышающегося над стойкой со стрелами — напротив лишь выстроенные в ряд мишени. На столь близком расстоянии лишний раз подчеркивается огромная разница в росте: Хансыль не ребёнок, но Рики на его фоне напоминает крепость. Впрочем, на фоне остальных солдат он выглядит так же, а потому и на поле боя его видно издалека — особенно, когда Нишимура держит меч; он у него вместо знамени. Почему же он позвал Хансыля? Затем ли, чтобы его устами донести до остальных предложение «заткнуться», или же преследовал какие-то другие цели? Последний разговор, который состоялся с советником, заставляет Рики принимать куда более серьёзные меры, чем те, на которые он был готов прежде. «Свет от огня, распаленного в маленькой хиленькой свече, едва ли освещает тонущее в полумраке лицо брюнета. Он поднимает свои зрачки, в заинтересованном и достаточно расположенном тоне глядя на знакомого советника. Обычно, когда он зовёт на разговоры, они не занимают много времени — протекают быстро и по делу. — Ваше возвращение для меня — большое облегчение, — честно признаётся советник. — Мне очень нужна ваша помощь, О Шу. — Что стряслось? — На данный момент единственным препятствием, которое останавливает нас перед началом войны, выступает наш полководец, — в небольшом помещении, где хранятся свитки и договора, всего два человека, один из которых прервал вечное свидание с мечом и стрелами только ради минуты разговора, в котором нуждался советник. Рики вернётся на полигон сразу же, как выслушает его жалобы. И уже сейчас брюнет, кажется, начинает понимать, какова будет тема их разговора. Во дворце же перешептываются только об одном: — Ана Шу почему-то отчаянно продолжает тянуть время и отказывается выносить вопрос о документе на общие переговоры. Мужчина ставит головореза в известность сразу же, как видит после возвращения, ибо Нишимура кажется тем самым зерном истины, который понимает, как обстоят дела, но, в отличие от Ана, не питает ложных надежд — он склонен действовать, а не осторожничать. Поэтому вся надежда одного из членов совета — на него. — А я-то думал, почему война до сих пор не началась, — печально хмыкает наёмник, — тогда как было уже достаточно предпосылок, а сам король не был против. Это Ана всё время сдерживал армию? — Он продолжал говорить, что выжидает более удобного момента, но сейчас мне начинает казаться, что полководец… Почему-то медлит, — нервно сглатывает мужчина, — я ни в коем случае не желаю наговаривать на нашего великого командира, но интуиция подсказывает мне, что ему нужен мудрый толчок. — Я считаю, — кивает тому отвевший глаза Нишимура, потирая подбородок, — стенания Ана Шу временны. Прикасающиеся к юной коже пальцы, на которых когда-то красовались продолговатые шрамы, оставленные мечом, а затем исчезли с подачи целительной магии, наполовину спрятаны в тёмных военных перчатках. Всё свободное время наёмник проводит на поле для военной подготовки, что в сумме гораздо больше, чем было в прошлом; хотя и тогда он посещал тренировки достаточно — сейчас ведёт себя как голодный по бою. Сутки напролёт стреляет из лука, стерев все подушечки до кровоточащих мозолей. Разве при этом он не выглядит человек, готовый приветствовать разрушение и войны в любом виде? Рики их заждался. Такой настрой брюнета нравится той части совета, которая настроена на войну, а потому, несмотря на то, что многие относятся к его приходу с опаской, поддержки у Нишимуры, как у самостоятельной фигуры, ощутимо удвоилось из-за медлительности Ана. Как же сильно Анахан настрадался и перенапрягся за время отсутствия двух важных людей — полководца и его правой руки? Только вот теперь, как понимает наёмник, они оказались слегка… По разные стороны баррикад. Хотелось бы узнать, что ошибается, но для начала: —… он не принимал окончательного решения только потому, что меня не было, — пытается оправдать Ана, как своего человека О. — Вдвоём нам куда безопаснее принимать решения. — Хотите сказать, что сам сможете его подтолкнуть? — А зачем же я ещё нужен в этом дворце? — наконец переводит взгляд на мужчину и самодовольно хмыкает Рики. —…То, о чём я говорил ранее, — снова возвращается к старой теме советник. — Это совсем не похоже на нашего Ана Шу, чьи действия всегда были вымерены, четки и продуманы. Может быть, кто-то останавливает его? Я ни на что не намекаю, — качает головой мужчина, и воин чувствует, что он не лжёт. — Просто будьте начеку. — Близкие люди всегда влияют даже на самых талантливых людей, — произносит кочевник, — но это работает в обе стороны, уверяю вас. Поэтому я тоже смогу на него повлиять, — и всё-таки Рики не теряет надежду на то, что тоже имеет какой-то вес в глазах Ана, и что его слова будет достаточно, чтобы убедить полководца поступить правильно, а не просто идти на поводу иррациональности, что прежде было ему не свойственно; но ничего, все же люди ошибаются, а Нишимура, пусть не был способен на это раньше, учится прощать самых близких, и это — главное. Нишимура же помнит, что существовал как минимум Джэюн, который всегда был при позиции «решать вопросы мирно», но теперь его здесь нет. Есть Ники, который способен склонить курсор в другую сторону. — Я поговорю с полководцем и попытаюсь выяснить, в чём дело. Что бы ни происходило — в ближайшее время будьте готовы к сбору совета. Я же… Сделаю всё, чтобы получить подписанный документ.

Позволяющий нам начать и закончить войну за один подход».

С момента того диалога прошло три дня, а Ана всё продолжал избегать правую руку, скидываясь на занятость. Словно чувствовал, какой разговор Рики собирается завести. Ныне же головорез, продолжая целиться из лука, выглядит как и до этого безэмоционально — весь кипящий вулкан внутри него придушен, но продолжает предупреждающе дымиться. И пускай кочевник привык жить по принципу «находиться только здесь и сейчас», все его мысли где-то там — в очередном диалоге с советником или Аном, а не здесь. И это достаточно заметно отражается на его способности целиться. Края влажной чёлки чуть щекочут лоб. Сфокусированное на стрельбе лицо расходится морщинками, пусть и молодо, когда он, занося плечо назад и сдавливая ладонь на держале, сильнее нужного прикрывает левый глаз перед выстрелом. Чёрные перчатки защищают всего одну из ладоней от мозолей, но чуть усиливают скольжение, заставляя пальцы напрячься до скрипа в костяшках; напряжение существует не только из-за этого. Натянутая тетива расходится колебаниями, когда Нишимура заставляет руку застыть неподвижной. Прежде она не дрожала никогда, но теперь… Насколько он должен быть разозлён в настоящем? Нишимура никогда не мечтал о стабильности, но то, что происходит с этой страной и её командующим очень кстати напоминает Рики колебания той самой тетивы. И чем сильнее она натягивается, тем сложнее удерживать стрелу — рано или поздно она всё равно куда-то полетит. Так если её всё равно суждено отпустить, не проще ли проконтролировать этот процесс от начала и до конца, позволив прилететь туда, куда надо? Без жертв в этой истории всё равно не обойдётся. Головорез понимает, что может чувствовать всё, что только придёт к его сердцу, но позволять этому отражаться на чистоте тренировок и борьбе на самом поле боя — ни за что. — У меня к тебе просьба, — чуть принаклоняет голову Нишимура, параллельно с диалогом продолжая рассматривать мишень; цель — самый центр, и на меньшее наёмник не согласен. Цель — самый Ёнин, где его ждёт Чонвон. Пускай во время учений простительно промахиваться, сейчас даже тренировка выглядит для этих глаз настоящем полем боя — а не так ли это, если Рики приходится фактически воевать в анаханском дворце, но не за интересы стороны Асэ, а за благосклонность собственного командующего. И спрашивается — с кем воюет? — Какая, господин? — Можешь ли ты стать тенью и всюду следовать за одним человеком? — Нишимура верит: если узнает, что стало камнем раздора, победить видимого врага окажется гораздо проще, чем того, кто увиливает из-под внимательных глаз. — Мне нужно, чтобы ты узнал, с кем он проводит ночи. Как понимает Нишимура, полководец справедливо сделает всё, чтобы попытаться скрыть свой главный секрет. Но, как правило, то, что стараешься особенно не выпячивать — бросается в глаза ещё лучше. Поиски не окажутся особенно сложными, просто лучше уж Рики не участвовать в них лично. А вот обращение к Сылю не кажется такой уж плохой идеей — он почти везде незаметный. На руке, держащей лук, от напряжения начинают вздуваться венки — они расходятся реками, такими же, как некогда разбившиеся на два течения Асэ и Эсэ, и Нишимура чувствует, что вот-вот ему придётся отпустить эту проклятую стрелу. Почему-то Рики безумно хочется, чтобы именно эта попала в мишень — несущая с собой все его мысли и планы, будет как никогда символично, если она попадёт прямо в цель. — Всё, что пожелаете, господин, — продолжает говорить Хансыль на фоне, а нишимурова кисть наконец-то побарывает дрожь, усиливая захват держала и заставляя прищурившегося наёмника…— Но о ком вы говорите? — слышится вдогонку. Нишимура ухмыляется в ответ на этот вопрос — прежде, чем отвести мальчишку в тёмный угол и назвать ранг того, за кем ему придётся следовать хвостиком. Выстрелить. Стрела пробивает предыдущую, разрубая ту напополам. На её месте может оказаться и человеческая голова. Осталось только узнать, чья именно смотрелась бы отлично — особенно с кровавой дырой, следом от стрелы между двумя карими. Что ж, пути назад нет, ведь всё решено: методы Нишимуры окажутся очень конкретными и необратимыми, и ни с кем церемониться он не станет. Даже если придётся придушить голыми руками… Кем бы ни была шлюха, которая мутит ум молодого командующего (самого важного, что есть у этой страны), мешая ему исполнять свои обязанности — Нишимура поймает и выживет её если не из этого дворца, то с целого света.

***

Трава щекочет скулы, и мальчишка просыпается от желания что есть силы чихнуть — то и делает, ещё толком не успев открыть глаза. Странно, потому что, когда засыпал, как помнит, вокруг не было лишней растительности; но за ночь, что Вон глубоко дышал в замкнутом пространстве, трава пришла на зов силы жизни и пробилась даже сквозь… Стенки дерева. Открыв веки, Чонвон натыкается на тот сам куст, что появился из ниоткуда и сразу же начал лезть к нему в ноздри — ну и что с него возьмёшь? В Ёнине парень такие любвеобильные вырывал, когда они прорывались сквозь каменные стены, а при взгляде на этот, почему-то, думается: пусть живёт. Чонвон чувствует приятную свежесть в мышцах, и впервые за долгое время спросонья даже потягивается на грани беззаботного. Словно ничего такого не происходило за прошедшие дни, а в глубине леса они не прячутся, а пытаются насладиться скупой заморской природой. В дупле дерева проводят порядка двух суток (Чонсон считал по рассветам и закатам), за которые успевают отоспаться и перекрыть наросший голод поеданием всего, что попадётся под руки. Соответственно, в основном питаются насекомыми и кусочками коры, которые командующий додумался отрывать от дерева от нечего делать. Чонсон говорил, что пробовал так во время военных учений, когда был помладше, мол, кора не так плоха для человеческого организма, и действительно помогает продержаться до момента, пока не доберёшься до нормальной еды. Всего два дня, а кажется, что за сном и неспешным поеданием жареных жуков и опилок проходит полжизни. Не шибко завидный рацион, но жаловаться в их условиях — грех. Благо, что Чонвону становится получше: раны заживают достаточно, и царапины, оставшиеся на груди после падения, больше не нарывают. Значит, совсем скоро они смогут отсюда уйти. А начинать всё равно приходится с малого. На третий день их древесной засады (к их счастью, за всё время вокруг не было ни намёка на догоняющий беглецов хвост из пограничников) Вон находит в себе достаточно сил, чтобы слезть вниз по основанию дерева вместе с Паком. По пути на небольшую вылазку до водоёма, который и так было видно с высоты дупла, как раз принять долгожданные «природные ванны» — в той самой, оживлённой Чонвоном воде. За всё то время, что валялся, перебивая сон на редкие приёмы пищи, Вон особенно не успевал задуматься о том, насколько грязным был. В плане, на нём уже буквально нарос десятый слой липкой пыли и засохшей крови с давно заживлённых ран, но готовым двигаться и опускаться в резервуар тело стало только сейчас. Чонвон отныне ощущает в себе гораздо больше силы, чем может показать. И, несмотря на всё случившееся — им с полководцем здорово посчастливилось, ведь оба остались целыми. Что будет дальше неясно, но младший старается не задумываться об этом, концентрируясь на воде. С ней он, что неудивительно, имеет особую связь, где бы та ни находилась — память парнишки, выросшего у берега моря, ни на что не променяет касание кожи к поверхности свежести. Так он и заходит в воду первым, пока Чонсон успевает только попробовать ту кончиком пятки и в итоге остаться на берегу, ссылаясь на то, что за время дрёмы Чонвона и так успел несколько раз поплескаться. Командующий, на самом деле, такой простой человек… Не держит долгих обид на то, что Чонвон задавал ему всякие дурацкие вопросы спросонья и бредил во сне, пугал цветением госари, потом почему-то лез к полководцу с объятиями; такими, как те, которые были со спины. После чего снова дрался, видимо, из-за паутины кошмаров, а в редкие минуты бодрствования вовсе наглел настолько, что отказывался мыться два дня, заставляя терпеть запах крови целые двое суток, пока старший лежал рядом, сам успевший искупаться. И снова засыпал, пока не наступило сегодня. — Только обещайте не смотреть на меня, ладно? — благо, хотя бы сейчас Чонвон звучит пободрее. Волосы матийца блестят в свете луны, чуть белея из-за яркости (прямо как вода), и, признать, Пак хотел бы смотреть на него неотрывно — но что поделать, если ему вот так сходу выдвигают такие требования? — Чего я там не видел? — искренне удивляется командующий, вскидывая бровь; и, судя по всему его виду — отворачиваться не спешит. Смотреть на Чонвона гораздо интереснее, чем на мёртвый лес, который и без того виден в каждой стороне. — Мне попросить ещё раз? — беззаботно скрещивает Ян руки на груди, точно забыл, с кем оказался в этом «путешествии» и продолжает разговаривать в таком тоне, будто они ровня. Словно Чонвон успевает расслабиться, уповая на то, что его настоящий статус ничуть не ниже чонсонова — жрец-то уважаемый пост. — Мы сейчас не в ёнинском дворце, а значит здесь я могу ставить условия… Удивительно, но подобную дерзость Пак воспринимает спокойно; только в том случае, если она от Чонвона. Их ситуация совсем не похожа на рядовую, однако рядом с младшим Пак чувствует себя так, словно всё происходящее — часть их совместного, пусть и чуть бешеного, но быта. А разве это — не всё, чего он хотел в жизни? — Хорошо-хорошо, как скажешь, — а потому достаточно быстро отводит взгляд, веря, что у него будет ещё достаточно времени, чтобы посмотреть на Чонвона с других ракурсов; почему-то даже после двух дней, проведённых в дупле бок о бок, не сводившему взгляд Чонсону всё равно не надоедает просто за ним наблюдать. Находиться рядом по-прежнему мало — Чонвона хочется ещё. Сон скрещивает руки и нехотя переводит корпус в совершенно другое направление, оставаясь слушать, как плещется живительная жидкость, смывая с тела раба налипшую кровь. Чонвон, пускай вода весьма холодная, успевает чуть расслабиться, опустившись в неё не с головой, но с половиной лица — до самого кончика носа. Температура воды в таких условиях не пугает, ведь погружение в лёгкую прохладу, а не зябкость, безумно напоминает собой купание в родных водах. Чонвон чувствует себя так, словно вернулся в море. Да и потом Вон всё равно сможет отогреться у разведённого старшим костра. Вода снова сияет с подачи луны и отбрасывает блеск на его очистившуюся кожу — вспышки в глазах отдают в направлении сидящего у берега водоёма Чонсона, и всё, что остаётся Яну… Смотреть ему в спину. В лесу Ёнина матиец охранял Рики, когда тот пытался помыться, и они были только вдвоём, а здесь, на неизвестной земле, самого Чонвона охраняет командующий, от которого прежде хотелось лишь подальше убежать. А теперь Вон, получается, бежит вместе с ним? Прохладный ветерок умудряется пробираться сквозь влажные пряди, спавшие на лицо, щекотать брови и покрасневшие от прохлады щёки. — А вам не интересно, — молвит он старшему, пуская пару пузырей по воде, когда губы касаются воды и говорит с придыханием, — что находится вокруг нас? — В лесу? — Мм, — мычит Ян, продолжая обтирать свои плечи. Почему-то вылезать отсюда не хочется, и Чонвон впервые может понять Рики и то, почему тот, несмотря на бешеный страх медведей, так долго мылся в эсэйском каньоне. После того, как искупаешься в собственной крови, чистой воды всегда покажется мало. Понимающий, что не знает, какие животные могут водиться в этой местности, а в абсолютно любой большинство диких особей активничают именно ночью, Пак настаивает на том, чтобы исполнить просьбу Чонвона днём — так, когда наступает рассвет, они и выбираются куда-то за пределы своей прятки, обещая снова сюда вернуться. Отступают от выделенной безопасный зоны лишь затем, чтобы немного… Прогуляться по лесу на светлую голову. Они отходят совсем недалеко — это одно из условий, ведь, как сказал полководец, за собой лучше не оставлять никаких разметок, чтобы не попасться преследователям, не дать им подсказку в виде собственного следа; но без каких-либо указателей заблудиться тоже проще всего. Пак старается не отпускать младшего из виду ни на секунду, и в какой-то момент помимо зарослей, становящихся ещё гуще после того, как голые ноги Чонвона проходятся по увядшим корням и заставляют те ожить — полководец и его слуга добираются до какой-то поляны. За лесом пустырь и снова какие-то лысые горы, на которые Пак ранее взбирался с юношей на спине. Там, скорее всего, нет ничего интересного: конец или начало очередной части северной пустыни, но из-за того, что Чонвон не останавливается, продолжая идти вперёд, старший тоже плетётся за ним. Следует по пятам медленно расцветающей долины, оглядываясь по сторонам и понимая, что едва ли может её узнать. Вон никогда бы не захотел помогать природе вражеского Ёнина или Анахана, но эта местность, вроде как названная Чонсоном, как «Заречье», а на картах, что есть в Ёнине, помеченная крестиком или знаком вопроса — ему неизвестна и не имеет никакого отношения к Матэ, а потому и не зазорно вырастить на пустых местах целое поле цветов. После почти трёхдневного сна у Вона это получается без особых усилий — стоит лишь наступить на некогда сухую землю босым, не вспоминая о порванной обуви, и вдохнуть в это испитое до дна место жизнь. Пак, созерцающий подобную красоту, появляющуюся буквально у него на глазах, ненадолго замирает, едва ли сдерживая свою челюсть так, чтобы она не коснулась расцветшей под ногами травы. Он чувствует себя так, словно наблюдает за семью днями создания мира — за чем-то поистине божественным: как на месте «ничего» возникает «всё». Сон же тоже шагал за Воном босиком, а теперь не может сделать ни шага вперёд, наблюдая лишь за тем, как мальчишка отдаляется, стремясь заполнить силой жизни всё в этой местности. Наверняка этот мёртвый лес на Заречье никогда не видел столько растений, а Чонвон тут как тут. Яну так неожиданно нравится наблюдать за тем, как всё зеленеет под его ногами, что он решается пробежаться — расправляет руки и, словно летит, несётся куда-то в густеющие поля с крепчающим в росте набором цветков. Понявший, что сильно отстаёт, Пак стремится за Чонвоном, который не спешит его ждать, куда более резво, но забывает смотреть под ноги. Пока полководец двигается вперёд, некогда отсутствовавшая вовсе, трава, появляющаяся за Чонвоном и тянущаяся по его следам, словно в золотом шлейфе, стремительно прорастает всё выше и выше. Сначала щекоча между пальцами ног, даря тем свежесть, а затем и подразнивая голые щиколотки с выпирающими косточками; и после, приближающаяся к изумрудному растительность вовсе добирается до самого пояса. Чонсон вовремя понимает, что, если не поспешит, трава под босыми пятками несущего жизнь вырастет настолько высокой, что Сон больше не увидит Чонвона ни с этого расстояния, ни вблизи — вот и стремится протянуть к нему руку и схватиться быстрее, чем выкрикнуть «подожди». Несётся за ним, смеясь от странного чувства беззаботности: ветер врезается в лицо и растрёпывает и без того давно не расчёсанные, уже чуть отросшие в серебре волосы, и где-то на задворках сознания, пока вдалеке виднеется силуэт Чонвона, который не перепутаешь ни с чьим другим, слышится оно — слово «свобода». И Пак безумно хочет до неё дотянуться, дотянуться до Вона, потому что счастье, наверное, всё-таки есть, и оно не прячется, а процветает, проживая каждый свой день в нём и его улыбке; полководец хочет видеть её как можно чаще, хочет, чтобы было достаточно причин для её появления. С ускоренного шага Сон в итоге даже переходит на бег, который продолжается, пока тот не спотыкается и не падает. Точка в виде человеческого тела исчезает — некогда бегущий за Чонвоном Пак пропадает на ровном месте, словно провалился под землю. Тогда как на деле проваливается лишь в густоту канолы. В когда-то пустом поле на опушке, резко покрывшимся не только высокой травой, но и кучей практически золотых, настолько ядерно-жёлтых цветков, Пак умудряется приземлиться на правую руку и разодрать себе локоть. Ей Богу, с каких пор полководец такой потрясающей зелёной страны, как Ёнин, стал подобен ребёнку? Неужели видит все эти растения впервые и так стремится прокататься своим тощим после третьего дня поедания древесной коры пузом по полю? Неужто будет, валяясь на коленях, смотреть на свой чуть содранный кровоточащий локоть и шипеть, а то и вовсе плакать? Ах, не будет.

Как бы себя ни чувствовал, уже давно не ребёнок; а любой взрослый, неважно, воин или мещанин — не обрадуется маленькой царапинке. Пак чуть скалится, чисто рефлекторно, когда стремится приложить ладонь и опробовать ею кровь, но не успевает этого сделать. Ведь, пока он остаётся в шлейфе силы Чонвона вместе с остальной травой — легко становится частью всего воскрешённого; отчего-то сила не выглядит избирательной, а потому не пропускает ничего, что Вон оставляет у себя за спиной. Словно поцелованный Небесами, Пак наблюдает за тем, как на глазах затягивается совсем свежая царапинка, и напоминанием о ней, стёртой коже, остаются лишь подсохшие капельки крови, отпечатавшиеся на его одежде и подушечках, успевших прикоснуться к коже пальцев. Протянувший руку к месту царапинки, Сон с крепчающим восторгом наблюдает за тем, как мгновенно всё затягивается. Внезапно улыбка озаряет лицо полководца, меняя собой оскал, и он чувствует, как снова может дышать полной грудью. Словно весь мир у его ног, а он сам… У ног Чонвона.

Потому что…

«Пока я с тобой, я чувствую себя непобедимым»

— Чонсон! — называет его по имени младший, обернувшись, словно только сейчас понял, что Пак от него отстал, а потому сам решает притормозить. Застыв в центре оживлённого собой поля с цветами и высокой травой, издалека видит сидящего на коленях полководца. — Почему вы так далеко? — кричит мальчишка через жёлтое поле, встав, как вкопанный. — Уже бегу, — шепчет одними губами мужчина, так, что парень не слышит, и, подняв голову с полными воодушевления глазами, срывается с места, стремясь добежать до Чонвона. — К тебе, душа моя. Ноги пересекают столько чистых и свежих цветов — столько в жизни Чонсон видел только в Эсэ. И ему необязательно добегать до младшего мгновенно, ведь уже сейчас понимает главное: с ним случилось ровно то же, что и с этой когда-то пустой и мёртвой опушкой. То же, что с этим умершим лесом на Заречье. То же, что и с мутным болотом. То же, что и с появившимися из ниоткуда мотыльками. От присутствия Чонвона полководец вернулся к жизни во всех смыслах. Он почувствовал её суть. Пак тормозит в считанных мгновениях от Чонвона, почти что сталкивается своей грудью с его, и едва ли удержавшийся младший наконец к нему оборачивается, парализуя взглядом снизу вверх. Под ногами Чонвона целый лес оживает — под голыми пятками заново расцветают цветы. А перед собственным лицом — лик полководца сменяется на те черты, которые мальчишка едва ли узнаёт. Он ещё никогда не видел его глаза настолько счастливыми, и никогда не задумывался о том, что так же могут выглядеть собственные; а они сверкают так, как никогда прежде. Как понять, что ты достиг того самого, лучшего момента в жизни? Пожалуй — в момент, когда прекращаешь ненавидеть счастливых людей. Потому что теперь ты один из них. — Лес… — неловко отводит глаза Ян, когда понимает, что тишина длится излишне — старается перебить её словами, которые здесь, на самом деле, не требуются. —…Ожил. А значит я накопил достаточно силы. — И правда, — кивает ему Сон, но при этом выглядит так, словно слушает, но не слышит сказанное. Он может только видеть и наслаждаться нотами более высокими, чем те, что способен уловить людской слух. — Думаю, я увидел достаточно, — отвечает ему Вон, стараясь как можно скорее вернуться в безопасность к тишине, потому как не уверен, что ему нравится это странное чувство, заполняющее легкие с тем же упорством, что канола здешнюю землю, — и мы можем возвращаться. Чонвону не хочется сбежать. Дунувший порыв ветра покачивает свеже распустившиеся цветки, а вместе с ними и волосы матийца. Полководец чувствует в своих ладонях слишком много силы, с которой он не в состоянии побороться, но отныне она направляет не затем, чтобы сделать больно или зажать в невыносимые тиски — а дотянуться до чужой головы и собрать всю мягкость мира, чтобы погладить с осторожностью, которой жестокий воин не знал прежде. В это время года жёлтые цветы, что вокруг них, не должны цвести, ведь желтизна — их первый цикл, а на Двуречье, как и Заречье, скоро закончится предпоследний, осенний. Наступит зима. Канола, она же рапс — символизирует окончательное наступление весны, а не смерть, приходящую с последним сезоном. Рядом же с Чонвоном жизнь может быть вечной, даже когда за бортиками дворца сугробы, а в сердце полководца — глубоко всажен клинок; рядом с младшим тот его даже не почувствует. Пак сможет проигнорировать, даже зная, как он там оказался — лишь бы только смотрел в хитрые кошачьи, а значит воновы глаза, и гладить волосы цветом в осень. Но оставляет это на потом. — Пока ещё не можем, — говорит полководец, а слуга не знает, что у Чонсона на уме водится одна интересная идея, никак не связанная с построением плана или возвращением домой; Вон снова направляет полный вопросов взгляд. Для Чонсона, сколько бы обязанностей и проблем у него ни было, теперь тоже есть только «сейчас». — Почему? — глядит вопросительно, чуть наклонив голову младший. И зрачки запоздало расширяются, не способные отвести внимание от порозовевших щёк, когда за ухо мальчишке заправляют первый цветочек. Пак успел сорвать его ещё пока валялся в земле, упав. Так Чонвон заканчивает с цветами не только под голыми пятками, но и с теми, что вплетены в волосы.

***

Анахан.

— Значит, мы должны будем выдвинуть предупреждение Ёнину?

— Или же зайти в него молча.

— Может, тогда мы направим всех, кто у нас есть, и захватим его с концами?

— Поэтому мы и требуем передать первый документ. Если подпишут второй — выдвинется вся армия, что у нас есть.

— На одну единственную страну?

— Верно. Первый документ позволит нам начать собирать оружие и идти в наступление. Проще говоря, подготовить всё необходимое. Второй — отчалить. Просторное помещение, в котором за раз собралось слишком много важных людей. Закрытые окна и двери, заставленные дополнительной охраной, чтобы никто, включая нежелательные глаза и уши, не имели доступа к государственной информации. Именно в этом месте с застывшим воздухом и решается дальнейшая судьба Двуречья. Зал переговоров. Голоса, в разности которых может почувствоваться и возрастной барьер — заметно напряжены. Воинские старшины, советники и относительное молодые дипломаты относятся к сбору совета с опаской, пускай большая часть за то, чтобы отобрать эсэйский ресурс как можно скорее — запасов остаётся всё меньше, и, пускай в Анахане не бывает настоящей зимы, обещавшая помочь после бракосочетания командующего с принцессой, далёкая страна Токто обнищает на время сильных заморозков; там-то из-за далёкого от пустыни расположения есть снег, плодородные и не очень сезоны, так что слепо рассчитывать лишь на их помощь не выйдет. — Но зачем тогда их предупреждать, если мы не имеем цели договориться, и уж тем более разойтись на мирной ноте? — разносится голос правой руки. — Предлагаю выдвинуться и захватить их внезапно, на рассвете, когда никто не ждёт. На что нам проблемы в виде подготовленного сопротивления? Проще убить всех, пока их руки не подготовлены к драке. — Это не этично, — вклинивается один из молодых мужчин. Командующий же, стоящий в центре широкого стола, выслушивает всё, что говорят его люди на собрании совета, молча — военные чиновники и советники справляются друг с другом сами. Рики стоит поодаль, но с этого ракурса Пак, изредка поворачиваясь, может видеть его лицо. Когда собственных слов у старишн и дипломатов не остаётся, правая рука сам присоединяется к переговорам, ставя акцент на то, что им всем осточертело терпеть наглость Ёнина. И уж тем более сидеть сложа руки. — Они не безоружны, — бросает косой взгляд на очередного «праведника» в лице дипломата Нишимура, готовый гнуть свою линию до последнего; он за то, чтобы никого не щадить, а вот полководец пока что продолжает стоять на нейтралитете, — так что не вижу проблемы. Напомнить ли вам о том, что наша страна — жестокая и военизированная, и к словам дипломатов прислушиваются в последнюю очередь? И в этот момент, пока ещё не стало слишком поздно и члены совета не рассорились окончательно из-за чьего-то шила в одном месте — стоявший на безликой линии мужчина наконец решается сделать хоть что-то. Нишимура стопорится, когда чувствует сдерживающую пять на собственной запястье: полководец не обращается к нему, но этим смирительным жестом предлагает держать себя в руках и не грубить ни одному из членов совета, иначе станет ещё хуже. — Опасения ясны, — подает голос полководец, и никогда переговаривающиеся мужчины замолкают, внимая сказанному, — глупо нападать на целую страну, заранее её предупреждая. Пускай это не этично… У нас нет цели строить с ними мирные отношения. И его взгляд становится как никогда твердым. Нишимура практически выдыхает с облегчением, почувствовав, что старый командующий возвращается — и теперь они, наконец, снова друг за друга. — К тому же, — кивает Нишимура, вставляя свои пять копеек, и никто не смеет его перебивать, слушая с лёгкой толикой испуга, ведь впервые вернувшийся из неизвестности вояка делится увиденными на чужбине подробностями: — я сам успел провести там несколько дней, когда был ранен. Я едва ли выжил, но за это время заметил, — уверяет он, — как они делают вид, что у них сильная армия, однако границы очень плохо защищены, — чертит он невидимые линии пальцем по столу. — Стены, возведённые вокруг столицы и крупных городов — единственное, что их защищает, но если мы преодолеем линию размежевания, разбив основную армию, и дойдём до городов — возьмём их в кольцо и добьём измором. Уверен, что сейчас — время, когда Ёнин особенно подбит, а потому мы не прогадаем, если нападём на него как можно скорее. Их границы проще всего перейти сейчас. Две печати за один день не оставишь, вот Паку и приходится принять первую, прекрасно понимая, что… Она откроет дорогу и для второй, а этого будет достаточно, чтобы вокруг пошла молва о предстоящей войне, которой не удастся избежать, раз на неё согласился сам командующий Анахана. Ана не уверен, что так легко бы пошёл на это, если бы не последняя беседа, которую он разделил с Рики не столь давно. Наёмник рассказал обо всём, что видел в Ёнине, свёв весь их диалог к тому, что действовать придётся как можно скорее, пока одному козырю, в случае короля Ли — силы смерти — не нашли замену в виде другого полюса. Потому что с колдовством Ли Хисын всё равно никогда не расстанется — оно и дальше будет давать перевес над более сильной асейской армией, и всё закончится плохо в случае, если командующий не возьмёт себя в руки и не победит решительностью. Только она может спасти их в настоящих обстоятельствах — скорость принятия решений и неуклонность, отстуствие какой-либо жалости и сдерживающих якорей. Сону… Он тоже к ним относится, а потому думать о нём больше нет смысла. Пак не пойдёт ко дну из-за человека, мысли о котором способны сделать его слабым. Нишимура ничего такого не упоминал в разговоре, однако полководец сопоставил всё сам. — Изначально мы думали брать пленных, — как можно скорее стремится объявить о предстоящих свершениях Ана, стоя с каменным лицом; теперь он сам не намерен отступать, поскольку недавний разговор с Нишимурой, похоже, всё-таки что-то сдвинул с места, — но теперь убьём всех: сопротивляются и нет — без разбору. Наша страна слишком велика, и дай Небо, что на неё хватит полученных ресурсов, — холодно молвит Пак, — лишние рты нам не нужны, да и нашей рабочей силы хватит. С Ёнином и ёнинцами никогда не выйдет договориться, так что это будет поход в один конец. Мы должны уничтожить всех и не рассчитывать на людей — лишь на ресурсы. — Вы даёте добро на истребление целого населения? — в неверии переспрашивает один из советников в возрасте: уж точно не ожидал подобного заявления от Ана Шу, не жадного до крови, но влияние возвратившегося Нишимуры, похоже, всё-таки сказывается. Полководец прикусывает губу, чувствуя на себя слишком много взглядов и понимая, что дать ответ придется сейчас. Сильнее всего на него давит, конечно же, О Шу — во многмо потому, что он прав, и в столь важные минуты стоя рядом, держит кулачки, мечтая услышать ответ, дающий добро на самое кровавое месиво из всех, что могли видеть его глаза. Словно всю свою жизнь прожил только ради войны между двумя сторонами реки. И, несмотря на то, как вопиюще звучит фраза «истребление рода ёнинцев» — Пак ей не противится, произнося лишь: — В противном случае снова столкнёмся с колдовством. — А сейчас мы по вашему защищены от колдовства? — слышится с другой стороны зала, на что Ана Шу реагирует спокойно, а вот кочевник от воодушевлённости переходит к агрессии за считанные секунды, после чего показывает злобный оскал, уже готовый накинуться на одного из неугодный с очередным спором, однако полководец усмиряет правую руку одним взглядом. Вверяя уверенность в том, что и без его помощи примет верное решение: — У меня есть основания полагать, — вспоминает полководец про Сону, который на его стороне, а значит и на стороне анаханского дворца, — что да. Даже если он вернется обратно в Ёнин — его сердце навсегда будет здесь; именно поэтому они зашли настолько далеко? — То есть, вы готовы поручиться и направить договор между всеми полками на рассмотрение королю? Ана смотрит в пустоту, но, когда встречает одобрительный взгляд Нишимуры — находит в себе силы, чтобы больше не медлить. Ёнин должен быть уничтожен, поскольку за последнее время они осмелились совершить ответные нападения на охранные посты стороны Асэ. Примирением эта беготня уже никогда не закончится. Пускай сейчас в командующем поселяется странное сомнение, уж больно похожее на черты лица Сону, искривляющиеся в плаче и раздирающих душу вопросах: «за что вы так с моим народом?» — дороги назад нет. И учитывая, что пределы колдовства, на которое способен король Ли, неизвестны… Измерять приходится уже не по численности армии, а по принципу, в котором все средства хороши. Либо их, либо они. Так что Сону придется простить полководца. Пак принимает решение, и они открывают голосование, которое вряд ли закончится чьим-либо протестом. Теперь и у его приближенных нет причин выступать против — раз так сказал Ана, им остаётся только продержать его. Нишимура наблюдает за его действиями с куда более довольным лицом, чем обычно, и продолжает стоять смирно в попытках скрыть радость; завев руки за спину, пока не слышит: — Значит, выдвинемся, когда первый документ будет официально утвержден королем. — Вы уверены? Командующий отдаёт своё добро. — Да. Отберём их землю и, коли они способны колдовать — уничтожим всех без исключения.