ventosae molae

От влажного холода трясёт даже кости. По слуху ударяет звучание прибрежных волн, которые, накатывая, омывают испачканное в песке лицо. Серебристые волосы, с которых солёная вода окончательно вымыла весь тёмный пигмент, неприятно липнут ко лбу. Чонсон просыпается от собственного хрипа, разрывающего горло чуть ли не на куски. Находит себя лежащим на берегу, и, сделав первый более внушительный вздох — резко закашливается, понимая, насколько лёгкие полнятся жидкостью. Её и выплёвывает, жмурясь от неожиданно большого количества соли в ноздрях. Он всё ещё жив? Вот уж удача. Пока ещё лежащий с закрытыми, щурящимися (пускай свет вокруг тусклый, а солнце словно заволокли оливковые тучи) глазами, думает о том, как его сюда могло вынести постоянно менявшееся течение. Казалось, что нечто тащит его под воду, но бессознательное тело Чонсона, когда оно расслабилось и прекратило сопротивляться в попытках спастись — море выбросило сюда, на берег, само. После подобного путешествия с ветерком и водой в теле нет совершенно никаких сил, а оставшиеся он тратит на попытки согреться — вся грудь дрожит от ткани, которая мокнет из-за накатывающих вновь волн, только успевая просохнуть. Но крутить головой необязательно, чтобы понять — вокруг песок, а не камни. Огромное везение, что ему удалось не наткнуться на скалы, коими сплошь и рядом усыпан остров, а приволочься к самому мягкому участку, лишённому острой гальки. Песок, на котором он лежит, и правда чёрный, словно однажды извергавшийся вулкан стоит не в Ёнине, а здесь. Что ж, раз Сон уже выжил в самых невыносимых условиях, в которых всё зависело разве что от судьбы, то не так уж она была и против его приезда сюда. Было неплохо бы осмотреться; вдруг то, что Чонсон ищет, находится где-то рядом? Справившись с кашлем, который нарывает лёгкие, командующий медленно поднимает голову, чтобы увидеть не только берег, на котором лежит, но и огромную скалу, — значит, он где-то на окраине острова, в необжитой дикой части. До места стоянки ныне разрушенных городов отсюда, скорее всего, далеко, но каменные руины и не были целью командующего — чего он там не видел, если сам же прошёлся по сгоревшей местности около полугода назад? Диких животных и даже рыбы не видно ни там, ни здесь. И ни на кого живого Сон взглядом так бы не напоролся, но хорошая новость заключается в том, что ему не придётся натыкаться на трупы павших полгода назад жителей. Кажется, что на всём этом одиноком острове, оставшемся как символ после короткой, но кровопролитной войны — помимо Чонсона нет ни души. Однако, медленно поднимающий голову, он лишается дара речи, понимая, что перед ним нависает тень, принадлежащая явно не скале. Промокшего насквозь Чонсона рассматривает донельзя сухонький темноволосый, высокий мужчина. И выражение его лица нечитаемое, даже не шокированное, а это, как привык полководец — ух, как не к добру. Он точно оказался на этом острове раньше Сона, но не значительно, и, менее помятый, чувствует себя более уверенно. Этот вездесущий, мать его, Пак Сонхун.

***

Мальчишка открывает окна нараспашку, и, чуть съёживаясь, удивляется тому, какой сегодня в Ёнине сильный ветер. По мнению матийца, это к лучшему, — самое время дать дорогу сквозняку и с его помощью выдуть из этого места весь старый дух. Чонвон долгое время присутствует исключительно в доме командующего Пака: разгребает весь скопившийся мотлох, избавляется от половины вещей, похожих на женские; разбирается с горой немытой посуды, чуть ли не выворачиваясь наизнанку от запаха остатков. Выбрасывает и расставляет ожившие под своими руками цветы по более укромным местам, где они будут получать побольше света. Впускает свежий воздух, а на край тумбочки над кроватью ставит вытащенные из подвала свечи. Как и хотел, меняет пропахшие трупным запахом простыни, чистит паутину по углам, снимает ткани, прикрывавшие чужое мастерство, со статуй; не ленится сходить к ближайшему водоёму, чтобы постирать шторы. Моет всё, что видит, буквально до дыр, словно намеревается вылепить из этого места полностью новое. И так, вместо грязно-бежевых оттенков здесь наконец появляются куда более светлые, чистые. Статуи тоже выглядят как новые — хоть сейчас бери и щедро дари саду какого-нибудь зажиточного гражданина. Мальчишка ненадолго останавливается перед последней из них, которую, кажется, пропустил: она стояла отдельно от остальных и не была накрыта простынёй, но паутиной и трещинами — с головы до ног, ибо находилась в самом отдалённом углу, мимо которого вряд ли часто проходили. — Неужто… — вздыхает Чонвон, лишь спустя несколько минут начиная докатываться до осознания, что бесцветные черты, вылепленные из камня, ему очень даже знакомы. Статуя-автопортрет? Вон поджимает губы с толикой неудобной жалости, понимая, что из всего заброшенного в этом доме — статуя самого полководца оказалась самой. Пак лепит крепкие фигуры, но его собственная каменная копия кажется такой неустойчивой и брошенной, раз стоит в самом тёмном углу… У неё больше всего шансов расколоться, рассыпавшись по полу после первого же землетрясения — не нужно ждать и его, потому что она выглядит так, словно доживает свои последние каменные лета. Восстановить человеческую жизнь любующийся скульптурой Чонвон в состоянии. Жизнь, но не мрамор, так что одно ему непонятно: на что лепить все эти произведения искусства, если ещё при жизни Чонсона они начнут раскалываться? Если он таким образом планировал что-то после себя оставить, то вряд ли получится. Но поскольку всё познаётся в сравнении — чем на военном деле, при котором отбирает многовато жизней, лучше бы Пак и правда сосредоточился на лепке, раз она ему так сильно нравится. Мальчишка встаёт на носочки, чтобы протянуть держащую чистую тряпку руку и протереть от пыли знакомое ему каменное лицо. Это не настоящий Чонсон, и, может, именно оттого всё становится проще: Вону поистине легко удаётся аккуратно обвести все его черты без толики напряжения или обиды — брови, переносицу, губы, линию челюсти — делая всё настолько осторожно и бережно, словно камень мог бы ожить и заплакать от того, как сильно расстроен своей судьбой. Матиец стирает пыль касанием, каким бы никогда не прикоснулся к настоящему (захотел бы, но не смог), которым будто успокаивает статую, прося не печалиться тому, что её все оставили. А в этом Чонсон с этим камнем похожи и, незаметно для самого Вона, вызывают схожие эмоции. Ничего страшного, и личного тоже — когда-то он поступал так же заботливо и со статуями святых, стоявшими в его храме, поэтому это всего лишь… Дело привычки, а не степень уважения, заходящая за все грани. После такой глобальной уборки Чонвон, даже бывший вынужденным подвязать чёлку со лба платком, выглядит до пределов измотанным. В одиночку всё сделанное заняло два с половиной дня, за которые он просто валился от усталости посреди вечера. Но в целом, если не считать странной обстановки вне этих стен, Вон может наконец-то выдохнуть с облегчением. Поводов для переживаний у него уйма, и обычно есть смысл беспокоиться о вещах, на которые ты в состоянии повлиять, однако с тем, чем занимаются жители дворца, мальчишка ничего не поделает. Раз уже подтолкнул их в правильном направлении, вдохновив на ликвидацию друг друга, всё, что ему остаётся — это ждать и надеяться, что его план не сорвётся. Хотя, если так призадуматься — ещё остаётся одна вещь, которой он мог бы помочь событиям двигаться в нужном ему направлении. В один из перерывов от уборки, стоящий посреди расчищенной гостиной, краем закатанного рукава Вон стирает капельки пота со лба и словно чувствует, что пришло время, а жара в и без того пылающий тихим напряжением дворец нужно поддать. В конце концов он усаживается за стол с пером и листком, которые находит в верхнем шкафчике над чонсоновой кроватью. Судя по тому, что местные жители прекратили обсуждать казни, во дворце тихо: кто знает, может, Ли Хисын закончил со всеми своими обрядами? Либо же оставил самый главный на потом. Чонвон не может так легко этого проверить, но, судя по тому, что сплетен не ходит вокруг да около, Ким Сону тоже ещё не привезли во дворец (его возвращение точно было бы громким, и, как бы ни пытались подавить молву, она бы точно разнеслась после такого внезапного исчезновения), но это не страшно. Скорее рано, чем поздно — этот момент наступит, а Вон заранее подготовит благодатную почву для его возвращения. Бывший нечастым в этих стенах гостем, солнечный свет проливается на письменный стол из открытого нараспашку окна, а дующий откуда-то со стороны северной пустыни ветер слегка колышет растрёпанные волосы склонившегося над пока ещё не сложенным конвертом матийца; словно одобрительно играет с его локонами. У Вона даже проходятся лёгкие мурашки по спине, но он не старается придать ветру, ощущающемуся как послание, особенного смысла — мальчик же уже давно не на Матэ, чтобы слушать его подсказки, как слова стихии. Теперь это он стихия, которая будет подсказывать людям. «Знаете ли вы, как сейчас поживает ваш лекарь?», — чиркает Вон пером по папирусу, который едва видит от слепящего солнца. — «Да и при каких обстоятельствах Ким Сону попал в Анахан и чем там занимался, пока вы пытались вернуть его, ваше величество?» — бумагу удаётся дополнительно заляпать найденным под стенами вулканическим углём (который, судя по всему, остался от колёс проезжающих мимо телег), чтобы было проще поверить в то, что лист держала какая-то невиданная сила. Он даже нарочно оставляет на краях клочки, а в центре бумаги делает пару прорезей ножом так, чтобы они напоминали поцарапавшие папирус когти животного. Что ж, отлично — именно в таком виде письмо сойдёт на то, чтобы быть оставленным под королевской дверью. «Раз, скорее всего, вы не в курсе — я расскажу вам» Чонвон подписывается как безымянный и упаковывает письмо на всеобщем, в конверт. Время удаётся подгадать самое удобное — час совместного с советниками ужина король пропустить не в силах, поэтому, включая подготовку, на ближайшие несколько на его возвращение можно не рассчитывать, а потому нет и страха случайно пересечься. Вон в очередной раз рискует, но довольно улыбается, когда всё идёт как по маслу, и, ненадолго возвратившийся во дворец, пользуется своим умением передвигаться, оставаясь незамеченным — ловко подкидывает нужное королю в покои. В них не приходится даже врываться, взламывая что-либо — Чонвону просто достаточно протолкнуть бумажку через щель под дверью. Хисыну будет очень занимательно прочитать пару подробных строчек о том, кого совсем скоро встретит снова, чтобы не тешился пустыми надеждами на благоразумие лекаря. Кима не было столько времени, а за такой промежуток случается всякое — люди вон, влюбляются, женятся, предают свои страны. Жаль же упускать такие подробности о похождениях своего приближённого, а Сону никогда сам не расскажет Ли о том, что он пережил, причём по собственной воле. Совсем скоро послание доходит до адресата; Вон покидает дворец таким же незамеченным. По окончанию всех бесед и совместных ужинов, вернувшийся из купальни полуголый Хисын, пытающийся высушить волосы без помощи слуг, натыкается на валяющуюся на входе бумажку — не заметить конверт на фоне тёмно-коричневого дерева было бы весьма сложно. Ему не приходится ни проверять подписей, ни вызывать к себе охрану, потому как сразу же становится ясно, к чему это всё. С учётом того, что день и ночь он делает подношения духам, скорее всего считает, что это они рассказывают ему столь насыщенную событиями правду. Особенно легко в этом убедиться, когда становится ясно, что весточка с информацией приходит к Ли всего на день раньше Ким Сону. Ветряные мельницы крутятся как никогда сильно, отдавая пропущенный ветер куда-то в сторону полей, а, когда полностью огибают привулканические территории, ударяются в стены, построенные вокруг Ёнина. Отросшая ввысь, пока ещё зелёная трава с осенними вкраплениями оранжевого практически вся ложится от порывов, образовывая волны, но погода выдаётся на удивление хорошей. Кажется, что именно в такую не может случиться ничего плохого, а потому выполняющие очередную смену на стене, вооружённые стражи смотрят на линию горизонта без всяких подозрений. Словно сегодня он не принесёт им ничего неожиданного, но. — Эй, посмотри! — кричит своему только начавшему прищуриваться напарнику один из смотрителей башни на краю Ёнина. — Ты тоже это видишь? — Что? Где? — оживляется мужчина, и тут же впадает в ступор, когда понимает, о чём идёт речь. Посреди абсолютно пустого, дышащего жизнью поля медленно прорисовываются тёмные точки, совсем не подходящие общему фону; так, будто здесь их не должно быть. А их и не должно. Надо же, посредь бела дня — а раньше они атаковали в основном под покровом ночи, — взять ту же сгоревшую деревню садов. Что изменилось в их технике атак и на что они сюда пожаловали? — Я вижу каких-то людей в тёмных одеждах, — странно другое, — почему они совсем не скрываются? Если бы шла целая армия, с высоты стен это было бы заметно издалека, и заметившие их стражники сразу же бы ринулись бить тревогу, но. Всадники в тёмных одеждах и с закрытыми лицами подъезжают в направлении стен нижнего города так, будто напротив — хотят быть замеченными, пускай и не намерены ни с кем вести никаких переговоров. — Это анаханцы?.. — хмурится напрягшийся воин, покрепче обхватывая держало лука, которое у него, как у смотрителя, всегда наготове. — Их всего двое. Может, их послали разведать обстановку, а где-то дальше стоит подкрепление? Но вряд ли есть смысл открывать огонь по двум уязвимым вражеским воинам. Они не настолько сумасшедшие, чтобы пытаться атаковать стену, будучи только вдвоём, и, если бы у них за спиной было подкрепление, всё выглядело бы иначе с самого начала. — Сомневаюсь, — хмурится напарник. — В таком количестве они вряд ли приехали нападать, так зачем тогда… Двое всадников, не переступая черту, но успев заехать до травяной местности, после чего тормозят — не подают никаких сигналов, не приветствуют и не выходят на прямой контакт. Один из них молча сбрасывают с лошади мешок непонятного происхождения, и тот же мужчина, видимо будучи ответственным за вылазку, провожает взглядом предупредительно направившего на него стрелы смотрителя башни. После чего, никак не отреагировав на чужую боевую готовность, коротким кивком отдаёт своему напарнику команду возвращаться. И так они, дёрнув за поводья, разворачиваются, чтобы исчезнуть, словно не появлялись. Стражники так и продолжают некоторое время стоять истуканами на северной части стены, не понимая, что только что произошло. Не было никаких атак, так в чём был смысл их приезда? Мешок, валяющейся на выезде у стен, продолжает привлекать к себе слишком много внимания как для того, чтобы его игнорировать, и. — Они что-то оставили, — указывает на странную ткань в середине травы наконец пришедший в себя страж. — Придётся проверить. — Я с тобой! Идти самому может быть рискованно, — следует по ступенькам за старшим воином младший, попутно спотыкаясь. — А что они по твоему могли туда такого уместить? — почти не обращает на него внимания мужчина. — Человека? — хмыкает он с толикой скептицизма, пускай сам перепугался от вида головорезов, и уж тем более от их необъяснимого поведения. И главное, кому расскажешь — не поверят, ведь до сих пор анаханцы приезжали сюда с целью напасть, а не метнуться туда-обратно в холостую. Очень уж странно. — Сомневаюсь, что там мелкий мусор или хотя бы обычные листья, — пожимает плечами страж. — Определённо есть причины, по которым они привезли мешок под стены! Хотели, чтобы его увидели. Но зачем? — Вот сейчас и узнаем. У старшего коллеги изначально не было мыслей о том, что спускаться самому может быть опасно. Мешок маленький с виду, так что вряд ли туда возможно было уместить что-то смертельное. Может, конечно, там какой-нибудь труп солдата, который решили отдать, но такое предположение можно было бы сразу отсеять, учитывая, что у анаханцев нет в привычках возвращать мёртвых на родину, как у подбирающих по полю трупы ёнинцев. Ни о чём в подробностях привратники, спустившиеся со смотровой башни и медленно раскрывающие ткань, пока ещё не знают. — Батюшки святы! — но это временно, потому один из солдат почти вскрикивает, когда видит, что внутри мешка… Лежит бессознательный, связанный юноша. Его светлые, явно не анаханские волосы рассыпаются по дну пыльного мешка, а длинные ресницы слабо щекочут на удивление румяные щёки, каждый новый раз подрагивая, пока он сопит. — Он живой? — Вроде как дышит… Да, сомнительно, что мертвец может выглядеть настолько живо. Им хватает ума вместе с мальчишкой найти в мешке и небольшую скомкавшуюся за время дороги записку, а когда разворачивают её, видят коряво написанное в переводе на ёнинский послание: «Возврат политического заключённого во дворец» — Что нам с ним делать? — косится на товарища один из привратников, держащий в руке записку. — Здесь написано «во дворец», — щурится напарник, присматриваясь к надписи анаханцев, скорее звучащей как поручение. — Должны ли мы отправить его к королю Ли? — Я слышал, что наш король устраивал какие-то слушания по поводу обмена пленниками, так что ему наверняка есть, кого ждать, — неловко чешет голову воин, продолжая наблюдать за мерно сопящим, вздрагивающем во сне юношей. — Во всяком случае, на анаханца он не похож, так что вряд ли это западня. — Но, может быть, это опасно? — Ты его видел? — хмурится привратник, словно не воспринимает слова коллеги серьёзно: как кто-то, кто выглядит, как сошедший с небес ангел, может быть опасным? — Наша задача осуществить передачу. Если мы направим его во дворец, там уж король сам как-то разберётся, узнав его или нет. Так что давай, закрывай мешок, закидывай на плечо и пошли. — Тоже верно, — соглашается стражник, вздыхая. — Но точно ли он очнётся? Его привезли из Анахана… — в голосе стража звучат нотки сочувствия, которая сваливается на голову сразу же, стоит только представить: — сколько же он там натерпелся, раз, скорее всего, был пленником? Ветер продолжает колыхать траву под их ногами, и, казалось бы, разносит мелкие нотки гнилостной смерти по округе, заставляя мелкие цветочки подвядать. На их благо — Сону не в созании, но и сами воины не настроены как-либо ему вредить. Просто смерть, раз оставляет на месте лета позднюю осень — чем-то сильно расстроена. — Если и не очнётся, скажем, что его привезли в таком состоянии, — наконец мужчина выпрямляется, оборачиваясь к родным стенам, растущим в самое небо. — Зови подмогу и проси доставить его к королю. Они так и продолжают ещё какое-то время стоять над тельцем, наблюдая за тем, как постепенно вздымается сжатая в плотной одежде грудь и дрожат ресницы с кончиками прижатых к щеке пальцами. За исключением сажи с потёртостями и мелкими царапинками, оставшимися от мешка на скулах, и грязи, в которую заметно испачканы волосы, на фоне зелёной травы, которая под его телом отчего-то начинает оборачиваться в оттенки пожухших листьев, мальчишка выглядит довольно… Правильно ли будет сказать «хорошо» в таких обстоятельствах? Никаких кровоподтёков и следов от мучений, а из признаков страданий одна только усталая припухлость под сомкнутыми веками, как после долгого плача. Разве политические заключённые, угодившие в Анахан к варварам, могут выглядеть настолько нетронутыми? Кто так сильно постарался, чтобы сохранить ему жизнь?

***

на острове Матэ.

Шквальный морской ветер развевает чёрные локоны, сдувая те с лица, и оттого поддерживать не рушимый взгляд на теле напротив становится проще. Изначально брюнету показалось, что это к берегу прибило чей-то свежий труп, а потому он, проходивший мимо, и подошёл к нему так близко, чтобы проверить. Однако Чонсон резко поднял голову, сам не меньше удивившись появлению полководца Анахана напротив. Складывается впечатление, что они друг друга преследуют. Ещё один Пак тоже здесь. И Чонсон, казалось бы, впервые видит анаханца в полностью белой ткани, без доспехов. Ана Шу помнит, как мимо него, когда двигался к водной границе, стояли гигантские корабли, похороненные в песке, но не видел следов от перетянутых к воде лодок, а потому и не думал, что есть кто-то, способный составить ему здесь компанию. Но, так получается, что, как бы далеко ни бежал, его всё равно всюду догоняют. Командующий Эсэ тоже не может поверить своим глазам, — знал ли Ян, что всё сложится так? «Отправляйтесь на Матэ, потому что, если верить моим снам, там зацветёт папоротник», — Вон сказал это специально, и он лгал. Правда, в одном из своих сновидений Чонвон действительно видел полководца задыхающимся в воде, а позже и прибитым к берегу трупом. Вон же сделал всё от себя зависящее, чтобы воспоминание о будущем сбылось хоть отчасти — уговорил Сона отправиться на Матэ, дабы добить, надеясь, что тот не доберётся до острова живым, а, если и сделает это, то не вернётся с него, хотя бы потому, что цветение цветка здесь им было придумано; на острове нет никакого. Всё бы в любом случае сложилось так, как хочет того матиец, потому что за время отсутствия полководца до Ёнина бы добрался Рики, и некому было бы ему помешать. Однако эсэец всё-таки не умер — доплыл до острова, и пусть почти захлебнулся водой, выжил. Забавно, как Вон не предсказал на том же Матэ присутствие и второго полководца. Что касается анаханца… «Уезжайте как можно дальше, потому что я волнуюсь за вашу жизнь» — Сону просил Сонхуна уехать как можно дальше, чтобы его уберечь. Получилось ли достаточно далеко? В отличие от конкретики Чонсона, в вопросах «куда подальше» у Сонхуна было множество вариантов, но есть причина, по которой Пак выбрал именно остров — не только потому, что он был отдалён от Асэ. Не навсегда, но Сонхун покинул Анаху сразу, как одержал горькую на вкус победу в поединке с Рики. Перед тем, как сюда направился, правда, пришлось уладить ещё пару вопросов. «Нишимурова идея выкинуть Сону из дворца закончилась тем, что вместе с пленником выкинули и его. Тяжёлая дилемма, учитывая, что и Рики, и Соль — оба не были для Ана пустым местом, а лишился он по итогу обоих. После высылки правой руки командующий, никого не уведомляя о своём местоположении и планах на будущее, не успевает даже зайти в купальню — вымотанный тяжёлым боем с некогда близким человеком, он не расслабляется после победы, а покрепче сжимает кулаки, решительно направляясь в военный корпус. Надеется, что успеет сделать всё до того, как на волне развернувшегося скандала король подвергнет его проверкам и ограничит доступ к важным бумагам. Сгребает из-под стола все печати, которые уполномоченные Шу вроде него ставят на главенствующих в стране указах, и, таща их в складке своей военной юбки, следует до личных покоев. Не без помощи прочих военных чиновников, но Сонхун и сам отлично умел выстраивать выигрышные стратегии боёв и крупных нападений, — старшие лишь подписывали соглашение и изредка помогали их корректировать. Как и любой Шу, Ана понимает, что подобные планы рассчитывают на будущее, а не просто держат в голове, и что они важны как ничто другое; на основе чертежей ходы объясняют действующей армии заранее. Чертежи должны храниться в зоне ответственных, в корпусе, однако на практике там только печати. Полководец совсем не идиот для того, чтобы хранить их в местах столь очевидных, как военный корпус — в любой момент, когда рисунок тактики прекращает быть просто наброском, Пак перепрятывает его в свои покои, где доступ к бумагам есть только у него, потому как они в тайнике. Никто другой об этом, к счастью, не знает. И именно благодаря этой подстраховке, фактически нарушающей правила — однажды явившийся в анаханский дворец Пак Чонсон ничего не нашёл в военном корпусе. Одним рывком Сонхун подбирает все выгодные чертежи из-под матраса, которые готовил к моменту наступления на Ёнин, и, относя те к источнику огня, гревшему свою комнату, рвёт на куски, выбрасывая догорать в пепел — ошмётки спадают в большую навесную тару, которую он держит под огнём. Так Пак будет спокоен, зная, что время оттянется сильнее, и часть обещания, данного Сону, он всё-таки не нарушит. В окружающем их мире так мало вещей, на которые может повлиять пусть и уполномоченный, но простой человек, и это — меньшее, что он может сделать для Соля. В конце концов, он — его супруг, а не кто-то чужой, и это останется таковым, даже если они окажутся на большом расстоянии по-отдельности друг от друга. Разделены же тела, а не судьбы. Изначально Пак не стал бы идти на такие крайности, как полное уничтожение созданной собой же тактики, но, поскольку после содеянного в его планах уехать как можно дальше, то всё в порядке. Это не значит, что без него чертежи не смогут перерисовать заново по памяти, но это по-любому займёт время, позволив Ану выиграть больше для самого себя; намного трагичнее, если всё останется как есть, и в его отсутствие по его же военному плану Асэ нападёт на Эсэ. Может, за время, что другие будут возиться с воссозданием плана, у него появится шанс успеть вернуться сюда до того, как всё разрушится — и этого хватит. Он ничего не потеряет, если рискнёт и подчистит за собой перед уходом, а его внезапную пропажу вряд ли напрямую объявят побегом — люди, за исключением короля и его приближённых, верят Паку, поскольку полководец уже доказал свою преданность Анахану. И Сонхун тоже себе верит, потому что знает, что обязательно вернётся, но не в те же условия безысходности с выбором без выбора, из которых уходил — что-то в мире обязано крупно изменится до его следующего появления на родине и перед Сону. Все бумаги сгорают дотла одна за другой на его глазах, в его руках. Дороги назад уже никогда не будет. Вряд ли армия будет иметь достаточно уверенности без командующего, а потому наступление не станут торопить — лучше бы всем дождаться его возвращения. И для чего, спрашивается, это всё? Сонхун бы церемонился настолько, если бы не его клятва Сону? Ох, нет. Если бы не обещание бороться за мир, а не за собственную победу, он бы просто согласился с давлением властей и сделал так, как от него того требуют, оставшись просто смирившимся исполнителем чьих-то планов. Но он готов бороться до конца. Неужели после всего этого можно уверовать в то, что Пак искренне от него отрёкся? Только слепой и глухой воспримет эту чушь на правду. А даже сам Экоф поверил в то, чему не знает определения, когда увидел, как Сонхун смотрит на своего Соля. Напоследок, допаливший и подчистивший за собой все следы, Пак осторожно выуживает некогда снятое с пальца обручальное кольцо из просторного левого кармана, и, протерев большим пальцем, надевает обратно на безымянный. Снаружи его ждёт вороной конь и долгий путь по пустыне к водной линии. Всё было для вида — вплоть до демонстративного избавления от символа их связи, но Кима, увы, увезли по-настоящему». Рики не говорил с королём Анахана о ёнинском пленнике лично, но это делал приближённый к нему Экоф, издавна мечтавший о троне, — и их план отлично сработал, потому что поставил влюблённых в тупик. Про такие подробности командир, увы, не слышал, и он не знает, на кого оставляет народ во время своей отлучки. Главное то, что Сонхун никогда не хотел отказываться от Сону, и уж тем более возвращать его к Ли Хисыну на растерзание. И, если бы обстоятельства это позволили, он бы не отпустил его ни за что. Но это была вынужденная мера. Нишимура создал невыносимые условия, и поплатился за это, но речь о другом: в асэйском дворце мальчишка, объявленный шпионом и соблазнителем, был бы точно обречён. Оставить Кима в Асэ, если бы и получилось, то пришлось бы в тюрьме, и там бы местные точно не дали ему покоя — Пак бы обрёк на страдания и себя, и Соля, и самым худшим было бы то, что никак бы помочь Киму он не смог; если бы продолжили откровенное сопротивление вдвоём, они бы просто наблюдали за смертью друг друга. Тюрьма в их случае была бы для Сону более медленной смертью, но есть и ещё варианты. Прознавший обо всём с подачи Рики дворец сам бы выжил Соля, и сделал бы это гораздо более жёсткими методами, соответствующими традициям, чем если бы его просто выслал полководец. Поэтому Сонхун, наступив себе же на горло, фактически спас его своим «отречением». А на Эсэ у мальчика был шанс: да, король Ли тоже мог считать его предателем, но здесь палка о двух концах. Они с Кимом были знакомы много лет, и, по рассказам зная щадящее хисыново отношение к белой лисичке (в конце концов, Хисын сам его когда-то спас), Пак теплил надежду на то, что ничего по-настоящему плохого после стольких лет бок о бок король ему не сделает.

Даже если будет хранить обиды — в итоге многое спустит с рук; гораздо больше, чем любому другому созданию, потому что маленькую смерть и короля Ли связывает слишком много.

Ранее чуть не умерший под водой, Чонсон даже не успевает перевести дыхание. Не надо крутить головой, чтобы периферийным зрением заметить у берега ещё одну, целёхонькую лодку — асэец воспользовался одной из стоящих у берега Двуречья, но ему в выборе, в отличие от Сона, повезло больше; угадал правильно и взял не дырявую. Чёртов везунчик. Навыки навыками, но фортуна всегда на его стороне по умолчанию. Сонхун идёт на крайние меры, уповая именно на неё. Он не знает, что прямо сейчас творится в эсэйском дворце, а потому наивно как для своего характера, надеется на то, что за время его отсутствия в кимовой жизни судьба будет благосклонна и поможет Солю оставаться в порядке в логове ёнинского короля. Странно об этом говорить, но, пока вокруг ураган, для Сону Хисын наименьшее зло из возможных, а всё познаётся в сравнении. Особенно на фоне того, что затевается в асэйской столице (после содеянного Рики, напряжение там Пак почувствовал собственной кожей), где самые разные чины готовы бороться за власть и начало войны, не оставляя от слабых (да и от сильных тоже) и мокрого места. Пока Ёнин ждёт захватническая война, Анахан тоже ожидает внутренняя мясорубка — гражданская, и защититься там точно не получится, так что лучше держать самое дорогое оттуда подальше. Но одна мысль о том, что Соль не там, а в Ёнине с Хисыном и, как бы ни верил в своего супруга, скорее всего плачет, боясь прихода будущего… Заставляет Пака сцеплять зубы и бороться изо всех сил. Пусть же Сону немного подождёт на той стороне. Сонхун обязательно вернётся за ним, когда всё наладится. Точнее нет, не так — когда он сам приведёт всё в порядок. Чем калечить супруга в борьбе за его жизнь, лучше выждать и подготовить необходимые условия, но к настоящему моменту всё выглядит настолько безысходным, что, казалось бы, помочь всё решить может только полное обнуление, спровоцировать которое самостоятельно Ана не в силах. Потому что он, опять-таки, просто человек. Поможет разве что чудо, которое, вмешавшись, расставит всё по своим местам и устранит главные проблемы, ведь всё, что им нужно — прожить друг с другом в покое. В случае их истории и не только, чудо — это цветущий папоротник. Сонхун никогда не думал, что, как миллионы других людей, однажды задастся целью его сорвать, но теперь понимает, что у него появилась причина, которая вовсе не о человеческой жадности. Однако не Сону рассказал старшему о том, что госари может скрываться на пустынном ныне острове, а кое-кто другой. Киму же Сонхун обещал уехать из Асэ, и вот, он здесь.

На Матэ.

«Никто из прибывших на остров воинов не знал, почему они там и за что борятся — ни со стороны Асэ, ни со стороны Эсэ. Но об этом наверянка знали люди с верхушек, которые их туда послали и придумали сотни причин.

На самом ли деле за Матэ дрались потому, что слышали, что там зацветёт следующий госари? Раз в погоне за цветком однажды разрушили целую страну, то история повторится. Если, разве что, к тому времени папоротник не сорвёт кто-то другой, кто не будет желать разрухи».

Тысячи лет на счету, а сколько людей за эти годы было угроблено ненасытным цветком, пытавшимся защитить таящиеся в себе божественные силы? Сколько пало влюблённых, сколько утопилось талантливых учёных, художников, сколько было подвигов, при которых канули в небытие рождённые защищать свои страны тысячи простых воинов, смелых командиров, королей, сколько сыновей, мужей и даже юных девиц было погублено — все их жизни превратились в пыль, и они остались в истории, как «одни из пытавшихся», а их усилия ни к чему не привели. Сколько людей за существование земли ставили на кон всё и отдавали свои жизни ради папоротника, но после последнего срыва тысячи лет назад, никто за прошедшие сотни его так и не нашёл. И всё, чтобы теперь два человека, застрявшие на забытом Боге острове… «Не могу поверить в то, что сказка, о которой я слышал всю свою жизнь — это реальность»

«И что именно я могу стать свидетелем происходящего»

«И что именно я могу стать свидетелем происходящего» Так думается с обеих сторон. Вон всё придумал на ходу, но его ложь совпала с действительностью. Кто знал, может это сила жизни внутри него давала подсказки? Чонсон полностью в своём уме — чтобы убедиться в этом, не надо даже промаргиваться, но. Сколько бы раз ресницы ни соединялись друг с другом при моргании, картинка остаётся прежней. Где-то за спиной Ана Шу, в обдёрганной ветрами и пожарами траве, которая давно должна была извять до конца, едва ли заметным колышется он. Зелёный папоротник с сияющими лепестками. Чонсона прибило сюда случайно течением, Сонхун же пришёл не зря — и здесь провидение его вывело. Цветок сделал свой выбор и решил показаться сам, а кому он теперь достанется… Воля не судьбы, а чего-то иного. Ана тоже на секунду оборачивается через левое плечо, чтобы понять, чем за его спиной так сильно озадачился Пак. Он обошёл весь остров, и, не наткнись на тело Чонсона на берегу, точно прошагал бы мимо спрятанного в дикой траве, слабого света. Полководец Ёнина заметил его первым, чего не сумел скрыть, и он сцепляет зубы до скрипа и до хруста в кулаках сжимает песок, от которого так и намеревается с минуты на минуту оттолкнуться, чтобы накинуться на Пака и скрутить ему шею. Но, увы или к счастью, бой окажется несерьёзным, ведь оба они а) без оружия; б) жутко выдохшиеся после дороги по морю. Сонхун, рассматривающий валяющегося в песке командующего с выражением непонимания (как минимум на тему — что он здесь забыл, и не преследует ли часом…), и правда высадился на берегу раньше, а к настоящему моменту успел обойти значительную часть необжитого острова, подмечая уцелевшие после огня участки леса, и, следуя по пути, по которому его вела интуиция, пришёл в самое начало. Чтобы наткнуться не только на то, что искал, но и на то, что «не»: как минимум Чонсона — второго, кто покушается на срыв папоротника. Вокруг повисает напряжённое молчание, но впервые целью противники назначают не друг друга. То, что госари у них за спиной — значит, что отсюда выберется всего один, как и сорвёт цветок — кто-то из них. Но что важнее? Ох, сделать и то и то. Мир с прочими людьми остаётся позади, потому что теперь перед перспективой заполучить его весь стоят только два командующих с одинаковой фамилией. Ну не ирония ли? Судя по тому, как Чонсон и Сонхун замирают, — оба об этом знают. Предугадать реакцию противника сложно, когда вы боретесь за одно и то же, а если ещё и без меча, то здесь решает даже не везение. Скорость реакции и умение исправно переставлять конечностями в ситуации, когда твоя ловкость и способность не спотыкаться — решают всё. Если бы Чонсон только поднажал и доплыл сюда первым, то ему было бы гораздо легче, ведь изначально то, зачем он шел, существовало; пускай Пака, пока он тонул, сгрызали сомнения — а правильно ли он вообще сделал, что решил сюда плыть? Надо же. Какое жуткое совпадение, что они оказались здесь одновременно, — или же это цветок не определился, кем согласен быть сорван? В таком случае их силы и шансы равны. Придётся брать смекалкой, или же… Скоростью перемещения. — А ну стоять! — орёт измявшийся в мокром песке ёнинец, когда его чуть не сбивает новая волна, поднимаясь и запоздало понимая, что он изначально был не в самой выгодной позиции: лежал ближе к воде, в то время как асэец стоял ближе к стороне горы. Зато это понял Сонхун, не намеренный больше стоять истуканом. Толком не успевший прийти в себя, с выражением «угадай, что вытворю», командующий срывается с места, но второй Пак словно только этого и ждал. Ана к стороне леса ближе, а потому отталкивается от песка первее, и, имея чуть более длинные ноги, перебирает ими куда эффективнее, в считанные секунды практически достигая цветка и уже будучи готов протянуть к нему руки. Сон не видел большинства обитателей пустыни и не разбирается в их видах, но всё равно готов поклясться, что анаханский Пак бежит как, мать его, чёртов страус, у которого вместо ног две палки, занимающие большую часть тела. Его два широких шага — четыре чонсоновых. И, вовремя понимая, что такими темпами его не перегонит, командующий Ёнина честно признаётся себе, что все средства в этой гонке окажутся хороши, какими бы нелепыми они ни были — так он решает использовать совершенно другую тактику. Если ты не быстрее, будь по крайней мере сильнее. И, без лишних промедлений делая ровно один резкий прыжок животом вниз — совсем не по-солдатски (потому что со стороны это выглядит весьма странно) вцепляется в правую ногу анаханца, чтобы повалить того на землю и впечатать в песок, но не позволить добраться до свечения первым. Брюнет оказывается куда более устойчивым, потому что не падает всем телом сразу, пусть руки и валятся к песку, служа опорой и не позволяя того сразу же наесться. Но Чонсон держит за то, за что получилось ухватиться, в их случае — за правую ногу, и, сам не устояв, валяясь в песке, что силы тащит командующего на себя. Сонхун сопротивляется ещё какое-то время, кряхтит, и, как бы ни пытался сохранить утраченное равновесие, цепляясь за невидимые ветки (вокруг же только рассыпчатая поверхность и немного травы), всё-таки падает, когда Чонсон тащит его за правую сильнее, но борется за свою свободу выбора до конца. Отбиться нечем ни ему, ни ёнинцу — они оба совершенно безоружные, и, наверное, именно поэтому как единственный способ атаковать Сон использует многоэтажную ёнинскую брань, которую анаханец даже не до конца понимает. Что ж, не так уж и обидно так-то. Ему, в отличие от Сона, по крайней мере хватило ума доплыть сюда без попытки само потопления. Когда Ана погружался в лодку, то понимал, что конструкция, за которой давно не ухаживали, вряд ли позволит ему уплыть далеко, так ещё и в одиночку. Полководец совсем не опытный моряк, ибо привык сражаться и передвигаться на суше, но он, как и Сон, решил, что перед погружением в лодку стоило бы уменьшить свой вес до минимума: а потому, чтобы не пойти ко дну и не увеличить количество трещин, избавился и от доспехов, и тот оружия. В этом плане они поступили одинаково, вот и стали ровней, прибыв на остров обезоруженными. Как и Чонсон, он наверняка рассчитывал на то, что на мёртвом Матэ ему будет не от кого защищаться, но, что ж — жизнь непредсказуема. Никогда не мог себе представить, что придётся драться с командующим Ёнина без меча, как маленьким детям в песочнице. Со стороны судьбы — это просто какое-то издевательство, отправить их сюда в таком виде. — Пришёл сюда за цветком, да? — шипит Чонсон, пока изо всех сил тянет его на себя. — Спрашиваете так, будто вы пришли не за тем же, — огрызается полководец так, будто фамильярно говорит со старшим, а не с погодкой. — Мне нужнее! — непонятно на что пытается надавить Чонсон, тратя все силы на то, чтобы удержать Пака на месте, а затем, возможно, вскарабкаться вверх по его телу, а впечатав то в тёмный песок, пройтись по голове и первым наброситься на цветок повторным рывком. — С чего это вдруг? Сам от себя вечно спокойный и ни на что остро не реагирующий, Ана Шу не думал, что когда-то заговорит такими словами. Да и в целом, что ему хоть что-то в этом мире понадобится настолько сильно. Воины вроде него привыкли тяжело работать и брать то, что им нужно, а не ждать, пока оно свалится с неба, и Пак не был исключением; все амбиции возлагались на его плечи, а не на веление далекой от людей магии. И потому полагаться на неё никогда не приходилось. Прежде Сонхун никогда не мечтал о папоротнике, но с тех пор, как встретил Сону — с того самого момента, как его у него отобрали, а условия жизни стали донельзя невыносимыми, угрожая самым печальным из концов, понял, что пришло время, когда все средства хороши. Чонсону же нужно сорвать цветок в первую очередь ради будущего с Чонвоном, а думать о том, что загадает… Хочется сказать «можно было бы и потом», но желание придётся озвучить сразу, а Пак толком не понимает, как сформулировать то, что он желает у него попросить. Сон всегда знал, чего хочет, но за последние годы всё, что казалось необходимостью — это возврат потерянного контроля. Что бы там ни было, самое главное — власть, и отдавать её какому-то жителю стороны Асэ, так ещё и своему заклятому врагу, ух, как не хочется. Поэтому сорвать госари, казалось бы, необходимо не так для своего блага, как против блага анаханца. Их счастье взаимоисключающее. Сонхун не сдаётся так же, как и его однофамилец, пускай к этому моменту упорный на пути к своей цели Чонсон успевает скрутить ему ту самую правую ногу и заломить одну руку, сам навалившись сверху — продолжает вырываться, пытаясь дотянуться до раскрывающейся на его глазах, сияющей травицы. И в конце концов Чонсон всем телом на него накидывается, но полководец Анахана делает последний рывок, которого ему всё это время не хватало до достижения цели, и, пускай эсэец не выпускает его далеко… Краем ладони Сонхун успевает дотянуться до лепестков, и, что есть силы те сжав, срывает растение. При такой ужесточённой борьбе Ана не смог бы оставить его одному себе, и даже после того, как папоротник, о котором он прежде не мечтал, но мечтал весь остальной мир, оказывается в его руках — Чонсон по-прежнему продолжает атаковать, достигая поваленного Пака целиком и наваливаясь сверху, чтобы образовать двигающийся в драке клубок; при таком напоре он запросто сможет его отобрать, но Сонхун, однажды уже заполучив госари в свои руки, не позволит этому случиться. «Так не достанься же ты никому» — даже если цветок не достанется Ану, главное, чтобы он не достался Чонсону. С этими мыслями Паку, понимая, что он не сумеет так просто отбиться от настойчивости второго командующего, пока в его ладонях нет держала меча, и приходится принять несколько нестандартное решение. — К чёрту… — шипит Чонсон где-то над ухом, пока пытается раскрутить анаханского полководца, как свернувшегося в круг ежа, — отдай его мне! Отпусти его! А во всём этом вихре из драки во вздымающемся песке, Сонхун не может думать ни о чём, кроме родного голоса. Словно специально мир погружается в тишину, чтобы Пак мог слышать только его, а голос Чонсона остаётся на отдалённом фоне, пускай сейчас, иронично, полководец Ёнина к нему ближе кого-либо ещё. «Я боюсь, что так и останусь монстром — проживу им до самой смерти и не буду знать ничего другого», — этот мягонький, тонкий голосок слышится таким, словно всё ещё звучит где-то над ухом. Сону… От этого нарывает сердце. Как же много и долго он страдал. С самого рождения всё было поломано не по вине маленькой лисички, и даже не по воле его родителей — ему просто крупно не повезло, причём ни за что. А разве это не Вселенская несправедливость? Почему из всех людей мира он, даже ни разу не срывавший госари и ничего для себя, кроме права на жизнь, не просивший, заполучил столь страшное проклятие? Почему он всё это время был лишён права быть человеком? Полководец абсолютно бессилен перед волей Богов, но ему всегда хотелось исправить хоть что-то — не для себя, для него. Он не прекращал думать о Сону ни на секунду, и, коли за всё это время ни разу не смог быть ему по-настоящему полезен в его боли… Попробует хотя бы сейчас. На деле Пак брыкается во влажной грязи под пасмурным небом, но. Мыслями он всё ещё там, в той солнечной церкви, вместе с Солем, и время вокруг застывает на моменте, где они дают клятву не только быть вдвоём с ним всю жизнь, но и умереть бок о бок — а потому срывая госари, если бы ему никто не мешал, загадал бы что-то для него. Но ни времени, ни шанса на это нет, потому что Чонсон позади не сдаёт позиций.

«Дождись меня, Сону. Может быть, мы и не были рождены для того, чтобы быть счастливыми, но я сделаю так, чтобы всё встало на свои места. Чтобы с самого начала никто не был обречён — ни ты, ни я»

Сонхун, что-то пробормотав себе под нос на анаханском, раскрывает руки лишь затем, чтобы, в последний момент ненадолго вырвавшись, когда Сон его уже достигает, готовый отобрать госари, запихнуть цветок себе в рот — целиком. Так волшебное сияние и пропадает где-то за линией его зубов. «Если и есть то, что способно нас уничтожить — пусть оно не достанется никому».