ventosae molae

Чонвон покидает дворец по совету старика, — раз там творится не Бог весть что, то пока лучше держаться на расстоянии, от греха подальше. Спустившись с верхнего города мальчишка долго ходит вдоль стены, над которой тот возвышается, — блуждает до тех пор, пока не сворачивает за угол, начав отсчитывать шаги. В открывающемся его глазам маршруте Вон пытается узнать тот, который ему описывали на словах. Минувшему рынок и городской сад, придётся идти до упора до тех самых пор, пока не наткнётся на дом с говорящими сами за себя статуями — они должны стоять прямо перед забором. Их же он узнает, верно? Достаточно только найти правильный поворот, а дальше уже легко можно будет отличить необходимое здание среди других — из-за обилия самодельных статуэток и вылепленных руками фигур. На нужном повороте Чонвон даже на всякий случай проверяет, есть ли среди статуй безхвостый лев. На одном из каменных оберегов и находит подтверждение того, что пришёл правильно — у правого товарища он отломан. Дверь, как ожидалось, оказывается не запертой, и, войдя внутрь как к себе домой, матиец по привычке воспитанно разувается, хотя по тут же прилипшим к мутной плитке пятками можно понять, насколько велик слой грязи. По дому как будто прошлось наводнение. Взбухшие под ногами полы противно скрипят, заставляя мальчишку сделать пару шагов назад, на бортик перед входом. С порога видно кухню, где навалена куча немытой посуды, по полу разбросаны деревянные палочки и ножи без держал, лежит битая посуда, покачиваются от впущенного внутрь сквозняка задёрнутые шторы (из-за которых едва попадает солнечный свет), по разным углам гостиной хаотично развешана одежда, а кругом стоит затхлый запах, чем-то тянущий ароматом смерти. От Пака можно было ловить чувство опасности, но подобного смрада — никогда не исходило, и, за исключением некоторых атрибутов, ничего в этом доме не кричит о том, что он чонсонов; но оно не странно, учитывая, сколько дней полководец здесь не появлялся. Тут давно не то что не проводили уборку, а даже не открывали двери и окна, и Вон, наверное, оказался первым с распахнутой за собой дверью. Но разве Сон жил один? Грязная посуда в нечеловеческом количестве — не единственное, что режет глаза. Не только снаружи, но и внутри стоит куча не ухоженных, уже сейчас начавших разваливаться и откалываться статуй, когда-то слепленных полководцем — на них толстый слой пыли, скрывающий красоту мрамора и отчего-то заставляющей сожалеть о такой пропаже, как чей-то талант. Возможно, раньше в этом доме мог быть кто-то, кто бы наслаждался этой красотой, но это уж точно не в настоящем. Открытые раскалываются, а добрая половина оставшихся в углу статуй укрыта белой тканью, из-за чего пара углов дома скорее напоминают мастерскую, а не место отдыха и ночлега. Вон дольше положенного тормозит на входе, пока стягивает обувь, которую ему ещё в Анахане дал Ники, чтобы тот прекратил ранить ноги о мелкие камушки и обжигать их об песок. Ох, точно. Почти вися головой вниз, в неудобной позе Чонвон запоздало понимает — наёмник повторил их историю, снова сделав то, что в начале; и ноги Вона всё так же, как и после их первого знакомства, утонули в безразмерных военных сапогах. А ни одной пары матиец ему ещё так и не вернул. Хотя забирал её столько раз, сколько приходил к Нишимуре. Единственное отличие в том, что на этот раз Рики не просил его возвращения, а сам обещал вернуться за мальчишкой, — на какие подвиги только не натолкнёт зависимость от человека, но у каждого своя мотивация. Вон слишком долго думает о своём, так и не продвигаясь вперёд в остальные комнаты. — Кто вы? И потому вздрагивает от внезапного звучания голоса, но не подаёт признаков — не поднимает голову, так и застывая над порогом. Вроде как Сон говорил, что проживающая здесь женщина почти не способна сама передвигаться по дому, и, с большой вероятностью, за время его отсутствия — вовсе стала мертва. Учитывая, что на последних стадиях болезни уже не спасти, а её никто не навещал, скорее всего при входе в дом Вона бы встретил остывший труп (таких не всегда возможно воскресить, если прошло много времени), избавление от которого или сожительство бок о бок стало бы очередной проблемой, но. Тишина помогает, потому что далее женский голос подсказывает ему правильный вариант уже сам: — Врач? Стоящая возле поворота из коридора женщина неуверенно выглядывает из-за двери, двусмысленно моргая, когда глядит на мальчишку с надеждой. И она совершенно не выглядит, как страдающая от люэса. А если ещё учесть её возраст, приближённый к среднему — это не та, о ком Вон наслышан. — Да, — вот, решив, что выдавать себя за лекаря будет куда удобнее, чем за немого странника (тем более за пределами дворца о нём почти никому неизвестно), парень и спрашивает: — А…Вы? Картинка переключается мгновенно, потому как Чонвона тут же приглашают в спальню, в которую день изо дня засыпает и просыпается тяжело больная — удивительно, но она всё ещё жива. Хотя, если остаток дней ей суждено прожить в таком состоянии, её выносливость присутствует к сожалению, а не к счастью. — Я тётушка Суха. Вот, пришла навестить её минут десять назад… — объясняет женщина, пока присаживается на краешке кровати, на которой застеленным лежит то, что осталось от девушки. — Не ожидала, что к ней пригласили врача, и что он придёт в то же время, что я. Бывают же совпадения, — неловко улыбается женщина, растерянно сминая ткань юбки на своих коленях. Она сама придумывает всему объяснение и, поскольку Вону это удобно, он ей не перечит. Спальня выглядит не настолько плохо, как это было с открытыми зонами. Разглядывая деревянные стены с узорчатыми перекладинами и низкие шкафчики, укрытые испачканными в кровь скатертями — её наверняка откашливали — матиец может представить, как можно было бы сделать это место уютнее. Убрать с кровати живой труп, постирать простыни в источнике, выбросить к чертовой матери эти матовые шторы, напоминающие обивку гроба, и поставить, наконец, на край комода свечу, а не пустое держало для неё. Одного дополнительного освещения уже достаточно, чтобы это место ожило. Ах да, ещё здорово было бы перетянуть сюда те наваленные друг на друга горшки с подвядшими цветами из коридора, — Чонвон быстро бы их полатал, да и привёл бы весь этот дом в лад, если бы ему никто не мешал. Растения, солнечный свет, чистое бельё, парочка книжек на полке и огонь — залог комфорта. Жрец всегда заботился о себе и своём храме самостоятельно, так что наводить порядок у него было в привычках — это не только замашки раба или слуги, которому естественно мести веником и драить всё, что видит. Как бывший святой, парень тоже всегда любил чистоту. Хозяйничать в чужом доме без спроса было бы, конечно, странно… Вон здесь не совсем званый гость, но Сон сам рассказал ему, как найти свой дом, когда они прощались на границе перед водной полосой — сказал, чтобы он приходил туда, если будет необходимость скрыться. Сам Пак бы не хотел, чтобы мальчишка оставался во дворце один в его отсутствие; мало ли, что на уме у обитателей королевских коридоров, а Чонсону не нравилась мысль о том, что из-за своего временного отсутствия он не сможет лично помочь Чонвону. В принципе, всё получилось, как он и предполагал — Ян решил не оставаться во дворце. Матиец держится до победного, чтобы не смотреть на живой труп, но всё-так опускает взгляд туда же, куда смотрит тётушка — на укрытую покрывалом длинноволосую девушку, которая тихо хрипит; ни то стремясь что-то сказать, ни то просто пытаясь дышать. Признаться, с описаниями, которые делился Чонсон — реальность не стоит даже рядом. Вид, можно было бы сказать, не встречай Вон в прошлом болячек и травм похуже, не из лёгких. Понятно, почему она перестала выходить на улицу с тех пор, как у неё провалился нос. Слегла, отдав тело не самым мягким в мире перинам, а дальше ноги, отвыкшие ходить, отказали сами, запретив ей передвигаться не только на улице, но и на территории собственного дома. Назвавшаяся тётушкой, женщина средних лет подтягивает одеяло повыше, говоря: — Как видите… Дела у неё совсем плохи и, наверное, осталось недолго, — разглаживает она простынь чуть выше груди, видимо от того, что привыкла — глядит на племянницу куда более спокойно, чем могла бы; а так смотрят только те, кто смирился. — Но каждый человек, пусть даже умирающий, хочет, чтобы к нему нормально обращались. Вон молчит, мысленно с ней соглашаясь — он, по сути, мало чем отличается от умирающей девушки. Речь не о теле, да. Но болеть можно не только физически: пускай он самостоятельно в силах излечиться от любой болезни, жизненная ситуация заставляет верить, что Вон из тех, кого уже ничего не спасёт. Может, и нет смысла быть добрым к тому, кто задержится в мире ненадолго — исчезнет бесследно, и всё, — но Вон по-прежнему ещё и тот, кто хочет к себе нормального отношения, и. Где-то, местами… Даже тепла. И слёз по своей гибели — тоже. — Меня долго здесь не было, — тяжело вздыхает тётушка. — Я живу в нижнем городе, и получить разрешение на въезд в средний не так и легко. Командующий Пак мог помочь мне с получением печати, но он не отвечал ни на одно из моих писем. Я знала, что Суха болеет, но мысль о том, что она не одна, успокаивала, а потому в срочном порядке я никуда не срывалась. Как вижу сейчас — зря. Супруг уже давно не появлялся не только на мои глаза…— так вот, к чему она клонит, подразумевая нормальное отношение… Наверняка тоже считает, что во всём виноват Сон, тогда как всё наоборот. При мысли о полководце Ёнина её взгляд становится куда более полным обид: — Сами понимаете. Но нет, это скорее она не понимает. Впервые мальчишке, раз он знает правду, а родственница Суха нет — хочется оправдать полководца, но он сдерживается, чтобы не раскрывать чужие тайны. Во всех бедах человечества для Чонвона, как для пострадавшего выжившего с острова, всегда будет виноват командующий, но эта ситуация — абсолютное исключение. Заразил жену люэсом, потому что ей изменял, а сейчас якобы получает помощь от лучших врачей и даже не появляется перед ней, желая быть здоровым один? Мало ли, что в голове у женщины. Рассказать бы о том, кто на самом деле во всём виноват, и кто в этой паре главный пострадавший, которого не просто предали, а ещё и наградили смертельной, позорной болячкой, после смерти от которой тебя даже не будут оплакивать. Вон покрепче сжимает спрятанные с обзора ладони в кулаки, и вместо того, что собирался: — Не могли бы вы, пожалуйста, оставить нас? — просит женщину покинуть помещение: не следует никому незнакомому знать о его даре, а те, кому Вон поможет, должны будут молчать из благодарности, раз уж не платят ничем другим. — Я лучше сосредоточиваюсь, находясь наедине с пациентами, — легко придумывает он оправдание. — Хорошо, — скоро кивает женщина, и, без лишних подозрений, оперативно покидает спальню, ведь слово лекаря закон; лишь бы помог. Вон же остаётся наедине с женой Чонсона, ловя себя на мысли, что должен поспешить, но сам на деле только и занимается разглядыванием супружеской комнаты; а в особенности кровати, на которой они, наверное, не так давно спали вместе. Чонсон, по которому видно, насколько он в своём слуге с головой — женат. Это никогда не было скрыто, и он рассказывал о происходящем, как есть, в отличие от Чонвона не пытаясь ничего утаить. По рассказам Пака про то, что был к ней привязан с детства и готов провести вместе всю жизнь несмотря на то, что они местами не сходились характерами — можно было легко представить, что девушка из себя представляла, и что командующий испытывал за время жизни с ней. Может быть, что-то вроде судьбоносности или предначертанности? И что здесь, казалось бы, такого? Чонвон почти ничего не чувствовал, когда Сон рассказывал о ней, и когда мальчик сам представлял девушку, ставшую причиной стольких проблем в жизни полководца, но, увы, не только их — счастливого периода тоже. Вону было плевать на всё. Но при взгляде на Суха появляется какое-то новое ощущение, которое Ян не испытывал ранее. Она же, как оказывается, всё-таки настоящая. Надеяться на другое не стоило, но почему теперь, когда видит её как главную героиню в жизни Пака, от этого всего Вону как-то… «Больно» — сказать это на фоне того, как ему было прежде, просто кощунство. Но да, это, даже если совсем о другом, в той или иной степени именно оно — больно. Словно где-то в груди защемило нерв или потянуло мышцу, отвечающую за нормальное дыхание, потому что каждый раз, когда Вон делает вдох — ему хочется не дышать вообще. Это не смертельно, но жить с таким ощущением не хочется. И самое обидное в том, что причин на это быть не должно; не произошло же ничего нового или неожиданного. Матиец не узнал ничего хуже того, что ему уже было известно. Но перед ним, всё-таки, лежит человек, с которым Пак связал жизнь и на полном серьёзе мог провести её всю — и провёл, если бы сама девушка не допустила роковую ошибку. А сколько таких уже допустил Вон? Видя её сейчас, брошенной догорать, мальчишка понимает, что не сумел бы заслужить прощение Чонсона в случае, если бы тот узнал правду. Перед ним лежит живой пример того, что бывает с предателями, даже когда их любят, и за свою ложь матийца ждали бы куда более жуткие последствия. Но это — точно не то, о чём стоит переживать: Вон-то ему не жена. Так какое право Чонвон вообще имеет ревновать? Правильно, никакого. Но не может «не». Просто он никогда не думал, что однажды испытает что-то такое, а ревность не имеет ничего общего с нежным чувством и явно не служит ему определением, она — это что-то колящее и мало приятное, но, тем не менее, Вон испытывает её в самых ярких красках, и этого же пугается. Отрицать совсем глупо: может, матиец готов как минимум признать то, что не желает видеть, как командующий обожает кого-то другого, кто не он, даже если это обожание далеко в прошлом. От её красоты ничего не осталось, но воспоминания о былом имеют свою силу, а Чонвону не хочется, чтобы они как-либо фонили на его фоне — собой он в тайне желает занять всё до остатка. Но это желание не помешает ему воплотить свои планы в реальность — оно существует где-то параллельно. Ещё недолго посмотрев на девушку с проваленным внутрь носом, не способную говорить из-за того, что обвисшие ткани кожи давят на глотку, произносит: — Знаю, что прозвучит странно, но… — глядя не в сторону и не на простынь, а точно ей в глаза. — Я спасу тебя при условии, что ты навсегда покинешь этот дом. Уйдёшь из него на своих ногах. А на Суха уже давно не смотрели без слёз. В конце концов Чонвон надеется, что ему удастся скрываться ещё какое-то время. Здесь или же где-то в другом месте — неважно. Сожительствовать с бывшей женой владельца дома ему не хотелось бы, как и убивать её своими руками. После того, как коротко девушка, потерявшая возможность внятно отвечать, кивает, матиец чиркает по своей ладони маленьким складным лезвием, и так от его рук исходит знакомое золотое свечение — до того, как попрощается с болезнью, у неё остаются жалкие секунды. Раз тело сопротивлялось настолько долго и дожило до настоящего момента, у него достаточно сил и стремления к жизни, а потому физически Вону не сложно её оздоровлять. Сложно делать это скорее морально, потому что сам мальчишка даже не понимает, зачем именно ей помогает — раз Сон никогда не просил об этом — просто чтобы было право велеть покинуть место, бывшее ей домом. И так он, скорее, помогает командующему, который никогда не желал Сухе смерти — даже после того, что случилось по её вине. Совсем скоро постель пустеет, оставаясь наедине со смятыми простынями, а Вону удаётся наблюдать за тем, как тётушка плачет, обнимая здоровую племянницу. Длинноволосая высокая девушка навсегда переступает порог этого места, стоит ей только вновь встать на ноги — теперь ей придётся сдержать обещание. Всё к лучшему, и это не будет сложной задачей, ведь, пролежав здесь настолько долго, практически разлагаясь, она успела возненавидеть как этот дом, так и его владельца. Так пусть же, наконец, уходит на свободу и никогда не скучает. Только вот оборачиваться не было запрещено. Люди существа не шибко благодарные, и. О присутствии помогшего «лекаря» запросто забывает тётушка, но не Суха. Мальчишка смотрит вслед, не произнося ни слова — не прощается так же, как и не здоровался, заходя — даже когда их глаза напоследок встречаются, сохраняя в несостоявшемся диалоге намёк на «я никому не скажу». Дверь остаётся открытой, но на пороге больше никого — так и начинается новая глава в чьей-то жизни. Надо же: пусть и преследовал свою выгоду, в конце концов Вон, пришедший в Ёнин разрушать, помог такому большому количеству людей… Это по-своему иронично. И горько, потому что от всей его помощи всё равно ничего не останется. Странно только то, что, даже не видя смысла в своих добрых поступках — Вон продолжал их совершать. Как и застелает постель, которую всё равно потом снова придётся расстелить перед стиркой. Но чтобы равновесие восторжествовало, надо только дождаться прихода Рики, продержавшись не пойманным, а до тех пор в доме Чонсона можно будет и прибраться. Вон перекидывает взгляд с двери, которую запирает сам, на пыльные статуи, ставя их своей первой целью. Хотя… — А ну-ка иди сюда, — молвит он спрятанному за штору цветку в горшке, стремясь оживить его первым, и со скрипом себя, вазы и пола тащит к сочащемуся из окна солнцу.

***

Анахан.

Рики замирает перед небольшим зеркалом, и после столкновения с собственными глазами никак не может отстраниться. Раньше он смотрел на своё лицо, как на одно из тысячи обыкновенных, мужских — видел овал с грубо впалыми щеками, шрамами и броскими скулами, а ещё те самые линии, на которых обрывается разрез; очередное напоминание о том, что с такой формой он — не чистых кровей. Судя по его опыту, такое нравится женщинам, но сам он никогда не видел в себе ничего особенного. Не застывать перед зеркалом, чтобы лишний раз себе не напоминать о кочевническом происхождении, было чем-то привычным. Но с тех пор, как появилось нечто, что волнует его сердце, наёмник начал смотреть на себя будто со стороны. Глазами Чонвона. И видеть в своих чертах то, чего бы никогда не заметил, если бы ему на это не указали. Одно из тысяч лиц столь просто превращается в то единственное, о котором вспоминают на расстоянии. Собственные черты, напоминавшие ему о своём происхождении, больше не кажутся настолько отталкивающими. И теперь Рики — не просто безымянный воин из пустыни или чья-то правая рука. Он, обладатель именно этого лица, которое сейчас смотрит на него в отражении — по-настоящему чей-то человек. Как могло случиться такое, что за столь короткое время Вон стал ему куда более близким, чем командующий спустя столько лет? Складывается впечатление, что матийца наёмник знал всю жизнь, а командира так и ни разу не удавалось раскрыть хотя бы наполовину. До появления Чонвона в душе Рики всегда было пусто, и он настолько не привык жить как-то иначе, что даже об этом не знал, однако, когда Ян спас его в лесу, он вернул наёмнику не только конечности — но и что-то, чего у него никогда не было по рождению. Что-то, чего в принципе нет у простых людей; и речь не о силе. С тех самых пор, как увидел, с тех самых пор, как сумел прикоснуться — в нишимуровой груди не потухал этот огонёк. После смерти народа кочевников Рики никогда не чувствовал себя иначе, — одиночество всё, что было ему известно. Наёмник всячески заглушал это чувство жаждой крови, боями, насилием и убийствами, но после появления Вона Рики больше нигде не чувствовал себя так, будто он один. Неважно, как далеко Чонвон находится, и плевать, есть Чонсон или нет Чонсона. Пока Вон ходит где-то по земле и просто существует с ним в одном времени — Рики рад, что ему может быть больно именно так. Эта боль приятная, потому что вся до остатка посвящена ему. Она придаёт даже больше сил, чем то же самое когда-то делал гнев, и пусть никто напрямую не разбивал сердце кочевника, оно не может успокоиться, — даже спать удаётся с открытыми глазами, словно вот-вот откроется дверь, и из неё выйдет Чонвон; а ещё и учитывая, что так уже было — у Рики нет никаких причин прекращать себе это представлять. Но, поскольку он, всё-таки, мужчина из пустыни — в его привычках идти и брать то, в чём нуждается, а не молча ждать этого с мечтательными вздохами. От полученного импульса хочется расплакаться или разбить кулак об стену, и всё равно быть счастливым. Всё, что теперь делает для матийца — без надрыва, потому что Рики просто не может «не», когда при мысли о старшем его переполняет безумное количество энергии. Она буквально переливается за пределы. И на таком вечном двигателе можно было бы посадить сотни деревьев, вырастить цветы в пустыне, построить тысячи домов, завести семью и нарожать целый город детей. Но Рики будет рушить страны и приносить с каждой последний кирпичик, чтобы вложить в его руки, потому что Чонвон такой же ненасытный, как и наёмник. Злобный для остальных, но никогда не для него. И Рики благодарен за то, что почувствовал это в своей жизни; даже будет не жаль, если она внезапно подойдёт к концу. Это было и всегда будет самое ценное, что он сумел получить за свое воплощение и, возможно, за все последующие тоже. Больше не больно смотреть в зеркало и понимать, кто ты есть, но отражению напротив Рики всё ещё кое-чего не хватает. Воновых хрупких ладоней на своих щеках. Мальчишка не часто тянется к нему руками, но в этот день что-то идёт вразнобой с привычностью. Чонвон делает шаг навстречу, тянет руки и берёт обе его щеки в свои ладони, чтобы было проще наладить зрительный контакт и зачем-то рассмотреть лицо наёмника в мельчайших подробностях. Рики не знает, пытается ли Чонвон так его лучше запомнить, вдоволь наглядевшись, но точно не хочет, чтобы эти минуты заканчивались. Мог бы сопротивляться или отворачиваться, но замирает на месте, будто специально врастает пятками в пол, пускай корни в любом месте, по которому пройдутся босые пятки жреца. Ники всегда было мало его прикосновений. — У тебя под глазами родинки, — часто-часто, словно кукольный, моргает матиец, периодически нахмуривая свои ни то кошачьи, ни то тигриные брови; такие ассоциации от густоты и странного изгиба — слишком мужественного как для его хрупких черт. — Это не очень хорошо, — чуть расстроенно замечает Рики. — А по-моему красиво, — и то, как огонь падает на его лицо, очерчивая скулы — уже стало привычным дополнением к их встречам. — Почему ты другого мнения? — У кочевников, — говорит Нишимура, неловко отводя глаза, потому как привык пристально смотреть на Вона, но совсем не к тому, что смотрит он, — было поверье о том, что родинки под глазами только у тех, кому суждено проливать слёзы всю жизнь. Вряд ли Нишимура собирался хоть когда-нибудь в жизни делиться с кем-то подобными переживаниями, появившимися на пустом месте — на фоне более глобальных проблем это звучало бы глупо, но эти родинки раздражали его с самого детства, ещё до попадания в Анахан, а перед Воном язык развязывается сам. Словно Рики, забывая про гордость, которую впитал с молоком матери, первым льнёт к нему ближе и, едва ли осознавая, просит себя приласкать, успокоив — и уже плевать, какие на это будут причины. — Ну и что? — не понимает Чонвон, немного отстраняясь. — А кому такое понравится на собственном лице? — чуть наклоняет голову Рики, глядя по-прежнему сверху вниз, но из-за разницы в росте услужливо сутулится, чтобы Чонвону не приходилось вставать на носки — ловить равновесие было бы не особо удобно, хотя, так или иначе, Рики будет помогать сохранять баланс, держа свои руки на чонвоновой талии. — Разве кто-то захочет плакать всю жизнь? Ян пожимает плечами, давая младшему странное напутствие: — Тогда плачь, — смазано улыбаясь, пока вжимает большие пальцы в относительно пухлую зону чужих впалых щёк, — от счастья. Напутствие, которое Ники помнит по сей день — особенно подробно рассматривая точки на своём лице, пока стоит перед зеркалом. Они гораздо бледнее чем те, что на лице у Ана Шу, и о них не получится слагать легенд дальше слёзных и расписывать романтические стихи, но благодаря Вону Нишимура не будет считать их грязью — начнёт беречь, потому что… Кажется, матиец считает их красивыми. Нишимура обязательно должен победить на сегодняшней схватке и вернуться к нему, чтобы Чонвон мог назвать его родинки под глазами (или самого Ники) чем-то ласковым (пускай в открытую он никогда так не делает) и потрогать ещё раз, а затем ещё и ещё… Возможность выиграть себе с ним как можно больше времени при власти и достатке Рики готов выгрызать зубами, даже если придётся те попутно сломать. И с этим настроением он, закрепив бинты на своих руках покрепче, чтобы рукоять не скользила в ладонях, наконец покидает подготовительную зону, выдвигаясь. Огранённый стенами полигон, находящийся на территории дворца — сюда не пришлось далеко добираться, ведь раньше это место было привычным для общих тренировок, и совсем не предназначалось для серьёзных личных конфликтов. Командующий тоже тут как тут. С расстояния видно, что на лице Ана отсутствует часть бинта, прикрывавшая ранее нанесённую нишимуровой стрелой рану — Пак оголяет порез на щеке, словно не боится получить поверх него новый; а там и до шрама недалеко — такого, который не сойдёт никогда. У тащащегося по началу поля Рики нет планов проигрывать, но, если на этот раз он и понесёт поражение, то в процессе боя по крайней мере оставит за своим клинком след, от которого Ана Шу никогда не избавится. Обязательно, чтобы стать той самой не проходящей, нарывающей мозолью. Наёмник не позволит относиться к себе как к проблеме, которую можно решить, как и через себя переступить, — перевернуть страницу и пойти дальше можно, но не забыть. У них только два меча, по одному на каждого, и никакого снаряжения с доспехами: Рики угрожающе вращает оружие в руках, разогреваясь, но видит, что старший не делает того же. Куда же подевалась вся его находчивость? Командующий, замерший на второй стороне опустевшего полигона, видимо решает довести показатели выживаемости до минимума, раз специально снимает доспехи, оставаясь в одежде, которая никак не поможет защититься от мелких царапин — любая послужит лишним поводом потерять кучу крови, а при меньшем уровне удачи окажется ещё и смертельной. Неужели он настолько верит в свои силы? Или дело в том, что настолько же не верит в Рики и то, что он выиграет, раз даёт ему столько удобных для использования шансов? Ана считает, что Нишимура не сделает ничего по-настоящему плохого? Неясно, что точно у него на уме, однако тяжелые крепления полководца падают на землю, поднимая вверх залежавшийся слой мелкой пыли и песка. Это определённо вызов, а потому Ники повторяет за ним, чтобы всё было честно, а любое попадание меча оказалось смертельным — до пределов опасным. Так уж и быть — никаких шлемов, доспехов и защит. Именно так сегодняшний день не имеет множества поворотов. Есть только два выхода из лабиринта, в которых они загнали друг друга сами — и это смерть либо полководца, либо его правой руки. Вдвоём они здесь больше не останутся. Рики не спешит нападать первым, приближаясь к Паку маленькими шажками, но все воины в курсе, что хорошего в такой походке мало — враг копит силу, привыкая к местности и проверяя, насколько удобно на такой земле будет скользить, делая тот или мной элемент. Так же поступает и Ана, выдавая оценку песка под ногами за промедление, только вот при взгляде на него не стоит так быстро расслабляться — в бою, как и в жизни, полководец бывает не в меру непредсказуемым. Наёмник знает, потому что наблюдал за ним долгие годы, но вот, в чём проблема быть противником такого воина, как Пак, когда ты Нишимура. За Рики тоже все эти годы велось наблюдение, ведь они сражались плечом к плечу, а не против друг друга — и Сонхун тоже отлично знает о каждой его привычке в обращении с мечом. Боевые методики анаханцев, применявшиеся к чужакам, отличались от тех, которые они практиковали друг на друге. Доступные чинам Шу, как лучшим воинам, боевые искусства временами напоминали партнёрские танцы — большая часть движений была основана на лёгком и быстром перемещении в паре, и включала в себя больше элементов с избеганием клинка, чем с прямыми нападениями. У двух Шу даже были парные мечи в прошлом, и с ними получалось действовать, как единый организм — каждый вздох и поворот, давление на носок или на пятку с переносом веса, обороты, пригибания, хватка на рукояти… Всё подстраивалось и дублировалось, позволяя Паку и Нишимуре чувствовать друг друга и двигаться на поле боя одновременно, близко и слаженно, а такого результата можно было достичь только через долгие общие тренировки, так что никого Сонхун не знал так же хорошо, как Рики. Именно поэтому наёмник был «правой рукой»: никого ближе на тяжелых боях не сыскалось бы, и положиться всецело Ана мог только на второй меч — на него. Новая реальность как-то непривычна, но теперь придётся искать другой подход. Рики тоже придётся отказаться от прежде заученных наизусть техник, чтобы не напороться на клинки одновременно. Перестраивать философию боя всегда непривычно и вызывает последствия: посчастливится, только если наёмник продемонстрирует ему что-то новое, заставив кипеть голову в скорости сообразительности… Сам-то Ана способен быстро думать и принимать нестандартные решения — непостоянство в тактике делает его технику уникальной, не позволяя врагу предугадывать наперёд. Но Нишимура попробует, основываясь на том, что уже видел. Они продолжают наматывать круги по пыльному полигону, устрашающе вращая рукояти мечей в ладонях. Вряд ли, когда спасал маленького кочевника много лет назад, полководец ожидал, что однажды выйдет сражаться против него, как против ровни. Он растил себе соратника, а не очередного врага, но, что ж, никогда не знаешь, как повернётся жизнь. В какой-то момент двое Шу замирают ближе к середине поля, напряжённо глядя друг на друга, но по-прежнему умудряются сохранять тяготящее молчание. Все двери по периметру закрыты, и пускать не устранены малейшие лазейки, сквозь которые за ними можно было бы подсмотреть — наёмник и полководец чувствует, что на ближайшее время остались в этом мире только вдвоём. Раз уж бою суждено стать последним для кого-то из них, то не такая уж это и неправда. А ведь когда-то Сонхун был для Нишимуры примером для подражания, чем-то святым, — да и кусать руку, которая тебя прокормила и отогрела, себя дороже; это знают даже пустынные гиены. Только вот одна и та же рука больше не кормит и не греет, а угрожающе нависает над головой — подобное не понравится ни одному даже самому одомашненному зверю. Задерживаясь до поздней ночи на похожих полигонах Рики совмещал разную деятельность с боями на гладиаторском ринге вплоть до тринадцати, потому что организаторы не желали его отпускать — на него и его страдания в борьбе за жизнь всегда приходило посмотреть многовато людей, и никто не хотел терять заработок с этого. Воспоминания о тяжелом детстве не прошли незамеченным, и спустя годы, когда технику Рики оттачивал уже в обличии воина — в какой-то момент стал особенно жестоким. Гладиаторский ринг научил его тому, что, когда силы перевешивают на другой стороне, не зазорно выколоть кому-то глаза, а когда стал сильнее сам — сохранил привычки и расправлялся с врагом так, будто на поле стоят человек с животным. И человеком был не Ники. Наверное, весь его будущий почерк взял своё начало оттуда. Просто потому, что ребёнка не убили на стадии, когда он был беззащитным — в подтверждение слов командующего о собственном потенциале Рики стал приравниваться к монстру. Сначала среди гладиаторов, а затем и среди обычных солдат. Но теперь, поскольку «хорошими делами устлана дорога в Ад» — вся эта сила направится на самого Ана. Рики пришло время вспомнить, кто он такой. Нишимура резко отталкивается от места, на котором стоял — в очередной раз, когда проходил мимо Ана, он нападает первым. Клинок летит на уровне лица, но Пак пригибается, заставляя наёмника проскользить в другую сторону по слою песка. Сонхун награждает ответным ударом, но Рики успевает сгруппироваться и тут же поменять своё место положения. Когда он разворачивается, казалось бы, собирается приложить все накопленные силы в следующую атаку, и, не дав полководцу времени перевести дыхание, Нишимура продолжает сразу смертельным приёмом, целясь в шею — стремится поскорее закончить начатое вместо того, чтобы возиться. Замахивается мечом и, зная, что полководец увернётся, в попытках предугадать его траекторию сразу же переводит лезвие в новое место, а не просто его уводит. Но ждавший неожиданности анаханец не теряется, а быстро переключается на другую сторону, ускользая из-под блеска кинжала. Лезвие успевает пройтись лишь по краю взлетевшей чёрной чёлки, успев ту надрезать, но полетевшие вниз пряди уже не видно на фоне песка. С первых секунд ни у кого не осталось бы слов, чтобы это комментировать, но на закрытом поле, к счастью, нет зрителей. Избежавший мгновенной смерти Пак бросает на него предупреждающий взгляд, вновь занимая безопасную для себя позицию — такой, будто намекает, что поблажки для Нишимуры, коли он зашёл настолько далеко, закончены. Рики же настроен серьёзно, и явно не намерен ни просить, ни получать прощения. Мечи сталкиваются, издавая надрывный скрежет, когда одинаково сильное давление в стремлении одержать победу идёт с обеих сторон, — и тут же расстаются вновь. Издалека это выглядело бы невероятно красивым, если бы только не было настолько трагичным. Сонхун никогда не говорит о своих чувствах словами, а толковать его поступки без объяснений практически невозможно, но если бы Нишимура мог поговорить с ним по душам всего один раз, наступив на горло своих обид и выслушав до конца… Кто знает, сколько бы всего изменилось. Рики благодарен ему только за всё то, что было «до», но продолжает думать о главном — «так продолжаться не может», а даже если быть обязанным своему спасителю по гроб жизни правильно… Ничего не поделаешь — предел терпения был достигнут. Много лет назад, после случившегося в своих покоях Пак добился понижения статуса Экофа, пусть и не его выгона — на организатора наложили штрафы из-за медведя на ринге, а маленького головореза удалось вызволить окончательно, сделав его сначала своим оруженосцем, а затем и правой рукой, когда понатаскал того в боях, тренируясь один на один и во многом обучив своей особой технике. Как и ожидалось, с рождения расположенный ко владению оружием, кочевник был отличным учеником, но, похоже, запомнил не всё, что ему передавал командир. Главное правило, — никогда не дерись со своим учителем, потому что он как никто другой знает все твои ходы. Очевидное «никогда не полагайся на своего врага» можно было бы опустить на этом фоне. Ана не только отражает атаку, но и производит её сам, готов отвесить в ответ не меньше, чем ему дают. Они оба одновременно уворачиваются, избегая ножей друг друга лишь затем, чтобы снова на них напороться, но на этот раз глубокий порез остаётся на переносице наёмника, однако тот не подаёт ни малейшего вида о том, как это неприятно. Нишимура, полностью погружённый в бой, сцепляет зубы, едва успевая за новыми ударами, а когда чувствует, что ведёт этот бой недостаточно — вкладывает больше силы, чем когда-либо делал на настоящей войне. Концентрация доходит до своих пределов. И если по первах Пак сдерживался, то теперь выступает против О Шу, как против настоящего противника, прекратив вести бой в понарошку; местами начинает казаться, что это слишком, чтобы вынести, но оставаться в тени для Ники будет в сотни раз хуже. Бой становится ни на шутку напряжённым, когда противники заставляют друг друга выдохнуться настолько сильно ещё на первых минутах: никто из них не готов уступать, а потому и не думают о передышке. Раз уж сегодняшний день решает «всё или ничего», то пусть скрежет ножей продлится хоть до самой ночи. В ушах свистит, как от стрел, но на деле это лишь клинки, с бешеной скоростью разрезающие воздух — а ведь каждый удар стремился быть нанесённым в смертельную зону. И по Нишимуре понятно, на каких гранях он находится, раз идёт на подобное, но когда его впервые стремится прирезать полководец… Вера в то, что мудрость и сдержанность всё победят, как и вера в человечество — окончательно исчезают.

— Когда выздоровею до конца, я обязательно должен вернуться домой — в Анахан.— Говоришь так, как будто тебя там кто-то ждёт. — А меня ждут!

— Кто? Неужто командующий?

А ведь раньше Ники верил только в него. Они с Аном могли бы, но не разговаривают, а поскольку голова Рики почти никогда не бывает пустой — на смену тишине к разуму приходит голос Чонвона и тот разговор, в выводы, полученные во время которого, наёмник долгое время не верил. Однако теперь, похоже, начинает понимать.

— …на твоём месте я бы не был особо уверен в том, что твоего командира можно считать присутствующим в своей жизни. Ты для него не больше, чем оружие на поле боя.

А от сломанного оружия принято избавляться.

Командующий делает подсечку и, пользуясь ненадолго утраченным равновесием, разрезает часть формы на груди, оставляя там неглубокую царапину. Однако Рики не стоит в стороне — он тоже наносит удар, оставляя свежую полосу на скуле командующего со стороны, которая прежде не была ранена. — Не говори мне, что действительно веришь в преданность человека, который давно тебя не ищет. Ах, видя, как неистово полководец борется ни то за своё место, ни то мстит за сосланного восвояси пленника — теперь Рики не верит ни во что. Они специально избавились от защищающих от порезов сцепок на одежде, так что ткань, которая ныне прикрывает тело двух сражающихся воинов, это, фактически, бессмысленные тряпки. А пока один думает о своём любовнике, а второй о своём — пределов жестокости и упорности не сыщешь. Поле проваливается в тишину, когда они пытаются выиграть лишнюю минуту, чтобы перевести дыхание, и даже на большом расстояние удаётся услышать, насколько тяжело вздымаются две груди. Было бы впрок не упускать ни секунды. За время, что они борются, Нишимура впервые обращает внимание на другие его привычки, которые раньше не замечал — высматривает нечто похожее на запасную тактику. Почти весь бой командующий действует наугад, из-за чего Рики не может предсказать, где лезвие окажется в следующий момент, и, если будет продолжать не понимать этого дальше, вряд ли всё закончится так, как он хочет. Важно понимать одно — ни один воин не может отпустить планирование до конца: хотя бы о чём-то полководец думает наперёд, а потому Рики пытается следить не только за мечом, но и за его взглядом, чтобы найти в нём подсказку. И, ещё пару раз проскользнувший мимо Нишимура замечает, что старший явно просчитывает пусть и не сами удары (именно поэтому пару раз удаётся напороться на лезвие), а углы, под которыми делает повороты. Этим и получится воспользоваться. Застань его с нападением там, где не ждёт, — и сейчас у Рики действительно может получиться то, о чём он так долго мечтал. Вон был прав, и Нишимура на самом деле не нужен Ану, раз между Ким Сону и наёмником выбрал первого. Путь, по которому головорез прошёл, прежде чем понять это, был долгим — но лучше поздно, чем никогда. А потому теперь ему будет не жаль.

— Одно дело быть верным человеку, который тебя ценит и вверяет свою жизнь в той же степени, но своему командующему ты не нужен настолько.

В каждом бою есть передышки — слепые зоны, за время которых пытаешься прийти в себя. Поскольку Рики тренировался с ним бок о бок столько лет, как и дыхание, эти зоны у них совпадают, но что насчёт того, чтобы создать искусственный разлад? Сейчас они пятятся одновременно, но стоит сделать так, чтобы, пока пятится полководец — вперёд наступал Ники: как-то экономить и расходовать силы иначе, не так, как привык, чтобы выбиться из колеи синхронности. Это будет опасно, если полководец поймёт, в чём дело, и атакует Нишимуру, когда он будет на последнем издыхании, но. Если головорез окажется первым в этой игре — шанс возрастает. Зона передышки для Ана — поворот, пока он уворачивается. После поворота будет нелегко сразу словить равновесие, а значит и встать из позы группировки; достаточно утомлённые, мышцы не успеют быстро сработать. Обычно ко времени группировки устаёт и сам Рики, — на контрольный удар ему не хватает сил. Поэтому нужно сделать всё, чтобы утомить Ана к контрольной атаке достаточно, не устав самому. Нишимура кивает этим мыслям, прежде чем возвратиться в бой. И впервые за столько времени сохраняет энергию, накапливая силу на конец боя. Рики позволяет себе выглядеть посредственно, чем сбивает полководца с толку: так, будто выдохся первым, но на деле знает, что близок, ему остаётся совсем чуть-чуть — а потому он, находя возможность, делает десятки мелких, казалось бы бессмысленных атак. Но в том, насколько утомляет их избегание, и кроется ответ. Полководец искусно отбивается, однако, поскольку он всё ещё человек, кочевник, словно животное, тонко чувствует, с какой силой падает тонус в чужом теле. Пак думает, что Нишимура настолько вялый, потому что израсходовал всё, но он ошибается. И вот, меч летит туда, куда должен, ожидавший его полководец уворачивается, не зная, что кочевник направляет всю силу не в первый и не во второй удар, а в последний — тогда, когда Нишимура должен был бы отступить, он бросает все возможные ставки сюда. И меч проходит в миллиметрах от груди полководца, после чего стремится с тычком в то место, в котором старший пытается найти передышку. Подкосившиеся ноги помогают сгруппироваться, но не отойти на достаточное расстояние, чтобы избежать нишимурова меча. Единственное, что успевает сделать Пак — это запоздало понять, что Рики сделал это специально, а сам брюнет сам выдохся настолько, что ошибся в градусе поворота, раз в попытках увернуться не сумел отойти на достаточное расстояние. В голове успевает пронестись запоздалое «это конец». Потому что в отражении глаз Сонхуна не остаётся ничего, кроме глядящего в самую душу Нишимуры, который готов на всё — кочевник не медлит, стремясь с ним покончить, когда замахивается со всей силы. Выйти из этой позиции у Ана не получится. На границах нишимурова разума звучит как никогда громкие овации, хотя в этом дворце из живых мало кто бы ему хлопал:

«..ты превзошёл самого себя, О Шу»

Впервые Рики одержит победу над этим человеком, и это будет самый знаминательный, самый поворотный момент в его жизни. Мир погружается в тягучую, словно дёготь, замедленность. И в итоге свистящий от скорости клинок замирает меньше, чем в одном вздохе. Пропускает и останавливает блеск на кончике лезвия — в мгновении от шеи наёмника.

«Но не того, кого мечтал победить«

А тот меч, который держал Нишимура, собираясь прикончить полководца, в миг вываливается у него из рук, как нечто не нужное — падает в ту самую кучку песка, собранную толстыми подошвами сапог, лишний раз взбалтывает пыль; потому что его, плохо схваченный, выбивают держалом. Наёмник слышит, как дрожит собственное дыхание, разбиваясь о направленное на него лезвие. Замерший прямо перед ним, он не способен ни отдышаться, ни заговорить первым, и остаётся лишь слышать, как уверенно проговаривает полководец, который почти проиграл собственную жизнь: — Ты нарушил главное правило, — внимательно смотрит на младшего Сонхун, не веря в то, что ему всё-таки удалось выпутаться из этого клубка чужих махинаций и успеть прокрутить собственный меч, — никогда не сражайся против того, кто научил тебя бою. Никогда не вступай в поединок со своим учителем. Пускай разум отключился ещё в момент, когда Пак понял, что его завели в тупик — тело Сонхуна двигалось само, по памяти. Мышцы сработали сами, потому как больше, чем два десятка лет, как и сам возраст — в данном случае был всем, что сыграло Ану на руку. А Нишимура промедлил. Он был так опьянён предстоящей победой, что не держал меч достаточно крепко, раз его смогли выбить: оказался достойнейшим из противником — умным, хитрым и сильным, но разное количество опыта и часов, проведённых на поле боя просто сделали своё. План Чонвона проваливается, сгорая на глазах, как на раскалённой земле обугливается не распустившийся цветок, потому что в одну из ночей Сону не убил Сонхуна, а Сонхун не предал Сону, пускай и отказался от него. Но раз от него — значит и от всего остального тоже. — Сейчас бы я тебя убил, — зачем-то напоминает об обещанном командующий, но, почему-то, не спешит воплощать это в реальность. Нишимура нервно сглатывает, чувствуя, как кожа соприкасается с лезвием, но совсем не потому, что Пак сильнее давит на меч, стремясь нанести увечье — это его загулявший кадык сам касается к стали; и та обжигает со всей горечью проигрыша. Как же злит то, что даже после такого откровенного фиаско Ана почему-то медлит, не спеша отбирать у кочевника то, что он ставил на кон. Почему же меч просто к нему столь унизительно касается? Пусть уже анаханец перережет эту несчастную шею. — Так чего вы стоите? — не понимает проигравший. — Давайте, убейте меня, ну же. Проиграл, ха… Он всё-таки проиграл, хотя был близок к победе как никто другой. Он же почти покончил с Аном… Как-то не верится ни во что из этого. Рики улыбается с печалью в глазах, сдерживая желание выпустить целую лавину истерического смеха, а Сонхуну нечего на это ответить — даже в такую минуту, как настоящее прощание, он не показывает слабости: ни сожалений, ни печали. В его глазах нет ни-че-го, хотя всё, на что он способен смотреть в настоящий момент — это зрачки Нишимуры, которые исчезнут из его отражений навсегда. Как же от этого лицемерия мерзко — кочевник был слишком простодушным, чтобы понять это раньше. Ана всегда был настолько закрытым человеком, что даже годы бок о бок не помогли Рики стать к нему хоть чуточку ближе: он был ближе других людей, но не настолько, как мог бы. Так почему Ана столь просто открыл своё сердце перед каким-то мальчишкой, с которым был знаком жалкие пару месяцев? Любовь и братство не одно и то же, но это просто нечестно. О том, что потерял Рики, Пак не будет жалеть так же сильно, как о том, что потерял Сону. Ведь за него, наверное, и сражался сегодня. Было видно по глазам и потому, как он бился. Всё в его движениях было пропитано чем-то личным. — Как и было обещано… Тебя обязательно убьют, — кивает ему полководец, в последний момент зачем-то отнимая меч от нишимуровой шеи, после чего прячет тот в ножны. То же лезвие, которое предназначалось для него, но оказалось лежащим в песке, Пак просто пинает краем сапога, чтобы Рики не смог к нему дотянуться, — но это буду уже не я. — Почему же? — но Рики даже не пытается вызвать повторный бой для реванша. — Лучше тебе умереть там, откуда ты вышел и где должен был быть изначально, — Ана снова поворачивается спиной, но на сей раз к Нишимуре. И последние его слова едва ли можно расслышать, но к собственному сожалению Рики понял бы и прочувствовал их, даже если бы те не были сказаны вслух: — А меня это… Не касается. Потому, что они до одури несправедливы.

***

Где-то со стороны моря, где вода и небо окончательно теряют полосу между друг другом, сцепивший зубы человек что есть силы гребёт посреди бесконечной глади, таща на себя давно заплесневевшие вёсла. Старается грести хоть немного быстрее. Отсюда не видно ни покинутой суши, ни той, в направлении которой держит путь. Добираться до невидимой точки по воде, пытаясь двигаться наощупь — самое безбашенное и подводящее к риску смерти, что он делал в своей жизни; потеряться здесь проще, чем в лесу, где все деревья растут одинаково. Но если из того хотя бы возможно рано или поздно выбраться, то выход из моря найти не так уж и просто. Сона спасает только опыт мореплавания, который пусть и не велик, а есть у него за плечами. Запах рыбы и солёной воды давит на психику. Влажные волосы и промокшая от недавно ударившей волны спина усиливают ощутимый холодок. Не так давно мучившееся от пустынной жары, тело остывает быстрее, чем рассчитывалось: чуть трясущиеся руки, сжимающие древесину несмотря на всаживающиеся новые занозы и посиневшее от переохлаждения да усталости лицо говорят сами за себя. А ещё на нервы как никогда сильно действует пробоина, на которую мужчина изо всех сил давит ногой, пытаясь не пропустить ещё больше воды внутрь. Если её станет слишком много — пойдёт ко дну вместе с лодкой. Увы, когда из всех тех, что были прибиты к суше, выбирал именно эту, не оценил, насколько сооружение хрупкое — на момент отчаливания с песков очевидных дырок на полу не было, а потому Пак успел отплыть на приличное расстояние со спокойной душой. Но штиль продлился недолго — ни тот, что в груди, ни тот, что на воде. Давно заброшенная кем-то крохотная лодка, наверняка когда-то бывшая частью целого военного корабля, чудом найденная Чонсоном — всё, что держит его на поверхности. Он отплывал с точки на краю пустыни, которую принято называть «кладбищем кораблей» — тех самых, которые когда-то строили матийцы и пользовались анаханцы; теперь же плавать им некуда, вот столько добра и стоит без дела, придя в негодность. Хочешь — бери, только вот плыть на них некуда и незачем. Особенно крупные корабли давно провалились в глубину песков, и стоят сотнями накренённые, и в воду их уже не загонишь даже в прилив. Наверное, именно эту маленькую лодку оставили на суше после очередной войны, как и сотни прочих запасных, отделённых от целого огромного корабля, чьи мачты висели под наклоном, а прожженные на солнце паруса развивались в высоте. Не составило труда дотолкать её до воды, но на греблю в одиночку сил тратится уйму. А плыть ещё Бог знает сколько. С командующим нет никаких тяжёлых предметов и даже не присутствует оружия, а в месте, к которому он держит путь, защищаться не от кого. Казалось, что с относительно лёгким грузом в виде одного его тела лодка продержится дольше, и время ещё точно есть. Однако доплывёт ли Сон вообще — одно большое сомнение: в какой-то момент зажатая подошвой пробоина расширяется до трещины, на которую не хватает ни силы духа, ни размера упирающейся в дно лодки ноги, и с каждой минутой вода пребывает гораздо стремительнее. Холодная, до одури солёная, пенистая. Обжигает местами ушибленную кожу так, что её хочется с себя содрать, но одежда намокает мгновенно, и мужчине сейчас совсем не до того, чтобы пытаться её с себя снять. Вздувшиеся на его лбу венки и задержанное раньше времени (ведь Чонсон до сих пор над водой, а не под) дыхание выражают крайнее напряжение, впервые за столько времени показывая, что командующий способен в себе усомниться; неверие столь сильно не так к себе, как к происходящему — со стихией никто не в силах управиться, раз она не прощает просчётов. А умереть в море всё равно было бы до колик обидно, особенно, как человеку огня. На берегу всё казалось гораздо проще. Но воодушевлённый словами Чонвона ещё на берегу, Чонсон неправильно оценил свои силы. Медленно синеющие пальцы изламываются в дрожи и даже оставляют провалы на особенно поддающейся, точно пластилин, древесине — на держале весла. Так вот, что чувствовали рабы, когда их заставляли грести вместо солдат. — Твою мать, — чертыхается Чонсон, бросая вёсла и тщетно пытаясь выхлебать из внутренности лодки прибывающую морскую воду, но та переклоняется и, когда за борт попадает ещё больше жидкости извне, а не только со дна, сооружение окончательно проваливается под видимую линию синевы. И прежде, чем лодка заполняется водой до конца, а Сон исчезает в пучине вместе с ней — вдалеке он видит очертания тёмных земель. Это, наверное, смешавшиеся песок и сажа.

Матэ.

Всё кругом серое — небо над головой затянутое тучами и какое-то оливковое; вода туда же, но голубизны, смешанной с пеной, больше. Видимость неплохая, и чудо уже то, что остров вообще показался, но как плыть туда непонятно — лодка к этому времени становится бесполезным куском разлагающегося в солёной воде дерева, а Пак в итоге оказывается и вовсе за её пределами. Не сказать, что он не умеет плавать, но лучшим пловцом, да ещё и в таком холоде, его вряд ли назовёшь. Тело постепенно начинает приближаться к мертвецкому оттенку, бледнея, а зубы вот-вот сточатся от силы стука друг об друга, но сдаваться будто бы всё ещё рано — Чонсон не хочет знать значения этого слова, пока помнит о том, почему именно сюда столь упорно грёб, преодолевая пределы человеческой выносливости. Из-за кого. Завидев сушу, бултыхающийся в воде мужчина понимает, что должен сделать всё, что угодно — лишь бы туда доплыть. Плавающие сбоку от него два весла остаются позади. А остров не так близко, как кажется, и, как бы долго Пак ни грёб на сей раз собственными руками — кажется, что сгоревшая земля только и делает, что от него отдаляется. Силы постепенно покидают, а мышцы отказывают, каменея от долгого пребывания в неподходящей для них температуре. С непривычки Сона хватает судорога, и он чувствует, как сильно тело каменеет, а камням свойственно одно — идти ко дну. Полбеды просто доплыть до острова, а тут ещё и новые в придачу — нужно найти место, где получится выйти из воды, ведь вокруг одни острые, чёрные скалы, и если крепчающее близь земли течение выбросит тебя прямо на них, то ты больше не жилец. Даже если и удастся залезть на какой-нибудь особенно крупный камень, то высока вероятность, что из-за водорослей, которыми он оброс, будет настолько скользко, что не сделаешь ни шагу вперед и снова упадешь, закончив так, как должен — насмерть порезавшись о камни. Ветер, который тащит Чонсона ни то к острову, ни то прочь от него — нельзя назвать попутным. Раньше эти воды не казались настолько беспокойными. Течение здесь непонятное, волны — квадратные, пусть небольшие, и, каждый раз, когда накрывают его с головой, заносят в разные стороны. Плыть против течения больше нет сил, ещё и когда оно скручивает тебя в тугой узел. Командующий тянет руку куда-то вперёд, снова и снова проваливаясь под воду, и выныривая опять, чтобы набрать быстро заканчивающийся воздух — на поверхности больше не в силах держаться, и потому он захлёбывается через раз, чувствуя, с какой силой печёт нос и промывает лёгкие с желудком. Наглотаться воды до самой отключки тоже проще простого; море не друг человеку из Ёнина. Последнее, что Сон видит — это собственные, протянутые к далёкой не покорённой земле пальцы, а дальше морская вода щиплет уже глаза… Перед ними остаются лишь тысячи пузырьков, устремляющиеся куда-то вверх над его канувшей в бездну головой, к поверхности, и они, все до единого — его ускользающая вместе с кислородом жизнь.

***

Анахан.

Рики всё-таки добивается возвращения Сону в Ёнин и очищения дворца от лишнего, но какой ценой? Раз вместе с Кимом оттуда вычищают и его самого. «Изгнание» — это такое странное слово, учитывая, что тебя просто собираются убить, уведя куда-то в место, где этого никто не увидит. Лучше уж тогда бы назвали казнью, только вот якобы из уважения к годам, которые они с Ники провели бок о бок, Пак решил не раздувать из этого что-то большое и не устраивать ни публичных порок, ни обезглавливаний, хотя он мог… «Это тебе мой подарок» Никто не ожидал, что всё закончится ещё и изгнанием О Шу, но содеянное Пак бы всё равно просто так не оставил. Решил перед смертью не переносить Нишимуру в воспоминания с гладиаторского ринга, как и не убивать его собственными руками, что ж — и на том спасибо. Однако это ничуть не сглаживает углы и не меняет суть. О том, что его вот так выкинут, как не нужную вещь, вышедшую из строя — подобно сломанному о череп врага напополам мечу — Рики даже не представлял. Да и в том, что Пак отказался марать себя кровью кочевника, можно увидеть не самый светлый подтекст; для Рики его подачки отчасти оскорбительны. Счастлив ли Ана теперь? Наконец-то он избавился от всех, кто был к нему близок, но в то же время опасен. Рики, которому заковывают руки, и, прямо как Сону накануне, по приказу командующего накидывают на голову мешок, этого уже не узнает. Нишимура может идти сам, а потому, пускай ничего не видит, не успев попрощаться с Анаханом зрячим проделает путь ровно до коня, на которого его погружают, чтобы тоже куда-то увезти. Неужели полководец специально делает всё так, чтобы Рики почувствовал, каково пришлось его любовнику? Сильнее жалеть о содеянном Нишимура, который в принципе не склонен к самоедству, не станет. От дворца до места казни не так уж и далеко, судя по количеству стука и ёрзания, которые исходят от снаряжений и лошадиных копыт; Нишимура ничего не видит, а потому сбивается со счёта, но осознание не требует времени. Потому что спустя пару часов Рики, снятый с коня, гортанно хохочет, когда двое вооруженных крепких воинов вывозят его на открытый песок и развязывают где-то посередине — от начала и до конца безоружного. «Лучше тебе умереть там, откуда ты вышел и где должен был быть изначально» —так вот, что Пак имел в виду, когда говорил это. — В пустыне, — практически задыхается от смеха наёмник. — Да он просто издевается. За его спиной слышится звук оголённых лезвий, и наёмник спешит успокоиться, разворачиваясь к двум палачам. Надо же, полководец сам едва выжил и так сильно переживал, что решил подстраховаться, побоявшись, что с обезоруженным не справится один всадник, поэтому послал двоих. Не хотелось бы, чтобы Рики возвращался во дворец, если вдруг выживет, верно? Лучше уж казнить так, чтобы уж наверняка. Мужчины не намерены церемониться, хотя им тоже вроде как в пору уважать такой ранг, как О Шу — правой рукой Рики с сегодняшнего дня больше не является, вот и они, как прочие воины, довольно быстро переообуваются, тут же снимая с него всякие статусные привилегии. Никаких вежливостей и отдачи чести. Их задача поскорее выполнить порученное и вернуться в Анаху с окровавленными мечами, передав те оповещенному о случившемся королю в виде доказательства — подчеркнуть, что Ана избавился от не нужной угрозы, причем не от одной. Никому не нужно повышать и без того запредельное напряжение внутри власти, а Пак уж как-то убедит мужчину в том, что проблемой было поведение Рики, а него его собственное. Неважно, сложились ли так обстоятельства или же виноват сам Нишимура, но он не смог сделать того, что хотел. И потому вернуться в Ёнин с войной, как-то обещал — тоже не сможет. И это, пожалуй, единственное, что заставляет испытывать горечь, которую не так уж и просто забыть, сглотнув. Отвратительно понимать, что это чувство поражения, смешанное с печалью и ещё сотней «но как же…» — самое сильное чувство, и будет последним, что Рики почувствует в своей жизни. Как и последним, что он запомнит перед смертью. А хотелось бы, чтобы это было что-то другое — более приятное. Например, раздражённое мурчание у уха в виде хриплого, чуть острого голоса и устремлённые на него блестящие глаза на поллица, такой странной формы… Услышать знакомую брань и обречённое «я больше не человек, а оболочка», но тычком в рёбра убедить его, что это далеко не так. Для Нишимуры нет никого более человечного. Боги… — У вас есть право на последнее слово, О Шу, — перебивает его мечтания о ныне недостижимом один из страж; а ещё совсем недавно до того самого «недостижимого» было рукой подать. Надо же, прям как настоящая казнь, но без зрителей — одни только палачи, а из зрителей прячущиеся в песках твари. Да и нет времени толком прийти в себя — вот, сразу гонят в котёл, догорать. И что, на это не посмотрит даже сам Ана, который так сильного этого хотел? Нишимура до последнего не верится, что командующему было настолько всё равно. Какая печаль. А ведь он не смотрел даже на то, как провожают Сону: значит проблема не в том, что Рики это Рики, а в том, что Ана бессердечный, самовлюблённый и эгоистичный, и в глубине души для него нет никаких исключений — не склонен жалеть и смотреть вслед тому, от чего отказывается. Стирает прошлое так, словно оно ничего не значило всё это время. Разве Нишимура должен печалиться и сокрушаться над тем, что его выбросил такой человек? Нет, совсем нет. Жаль только то, что, может, другой человек, который ждёт Ники по-настоящему, продолжит делать это и дальше, не зная, что случилось с ним по пути — может, даже посчитает, что тот сдался или предал его, потому что побоялся продолжать, а не просто не смог сдержать обещание. Как бы хотелось, чтобы он так не думал… — Вы можете произнести их сейчас. Раньше Ники обижался на него за то, что мальчик не смог вернуться, но теперь, как бы того ни хотел — кочевник сам станет тем, кто не сможет прийти, когда его зовут назад. Это, опять-таки, так чертовски несправедливо, что печаль выжжет глаза скорее палящего солнца. Так что, если Рики не увидит его больше никогда по собственной вине, пусть лучше не увидит и ничего другого; с закрытыми глазами и слёзы не успеют покинуть веки, и ничего не станет перебивать его лёгкое отношение к смерти. Ники-то, в конце концов, не впервые приходится умирать, — жаль, что в последний раз. В пустыне сегодня ветрено. Если бы такой же ветер сейчас был в Ёнине, он бы добрался и до мальчишки-раба — раскрутил бы ещё сотни ветряных мельниц над его головой и потрепал его волосы, как то же самое могла бы сделать крупная ладонь Нишимуры. Значит, пусть хотя бы этот ветер туда дойдёт, и послужит знаком. Ники, препятствуя другим, силящимся сломить его настроениям, улыбается, прикрывая глаза — специально отворачивается от всадников, чтобы обезоруженным вытянуть затёкшие от завязок снятых кандалов и верёвок руки в обе стороны и, как птица наслаждаясь полётом, впустить в лёгкие пыльный воздух, а не открывая рта произнести то самое. Важное. «Прости меня, Чонвон-а» — говорит он перед тем, как тело насквозь протыкают оба лезвия.