eclipsis solis : солнечное затмение
16 декабря 2024 г., 15:43
современность.
— Пришёл за сенсациями, да? Собираешься продать это журналюгам, пока они ещё здесь? — с настырным тоном, в неготовности спустить всё с чужих рук, пристаёт с этим вопросом к коллеге прораб. В настоящем мало что отличается от прошлого. Беглец и догоняющий те же: один археолог Пак, спотыкаясь, убегает от второго археолога Пака, того, который с другой стороны Двуречья, пытаясь отвоевать себе право на важную вещь. Хотя, спустя тысячи лет, объект их интереса — к счастью, не госари. — Это не документ, а обычный скан из общего доступа! — пока ещё не орёт, но уже матерится себе под нос археолог, стараясь избежать небесной кары в виде своего старого знакомого. Во-первых, для чего жизни было снова сводить прежде навечно разведенные мосты? На её месте правильно было бы обрубить всякие связи, но разве брюнет виноват в то, что Чонсон приехал сюда первее? Во-вторых достаточно и того, что во-первых — Пак сам лезет к Паку; притягивается так, будто магнитом служит одна только одинаковая фамилия. К чему вообще проявлять своё личное отношение и вспоминать старые обиды на рабочем месте, относясь предвзято? Это как-то непрофессионально, но в этом плане Сон не удивляет — брюнет всегда знал, что он с прибабахом. — Что здесь такого? Почему ты, — по привычке обращается к знакомому, с которым выпустились из одной школы и университета, мужчина, опуская все вежливые окончания, — ко мне пристал? Сам же как угорелый, пускай по-смешному спокойным остаётся только выражение лица, носится параллельно столам в лаборатории, пытаясь избегать, а по итогу таки собрав все углы бёдрами (это достаточно больно). Он наотрез отказывается останавливаться, потому что тогда, лишь раз схватив его, Чонсон больше не отпустит. Однако смысл в этих словах совсем не романтичный. — Если это обычный скан, то почему ты обращаешься с ним, как с золотым котелком в конце радуги, господин лилипут? Лилипутом брюнета модельной внешности, конечно, точно не назовёшь (хотя бы потому, что надзиратель сам на полголовы ниже своего заклятого врага), но в порывах агрессии за словами и их уместностью старпёр не гонится. А вот за коллегой — ещё как. В попытках догнать и отбиться они успевают по кругу оббегать оба корпуса, в обшарпанном коридоре почти сбив с ног нескольких иностранных коллег. — Is it normal behavior in Korea? — Maybe they like active recreation? — оборачивается один из итальянцев в сторону отдаляющихся кривых спин корейской молодёжи, неловко поправляя головной убор. — Это моё дело! — отнекивается брюнет, но, почему-то, невзирая на уверенность в собственной правоте продолжает бег с прежним темпом, даже если спотыкается, изредка ускоряясь, когда коллега почти ловит его на поворотах. Все ноги теперь, блин, будут в синяках, и из-за пота после такой гонки а-ка формула-1 голову опять мыть придётся не по расписанию. Просто как-то не хочется застывать на месте и углубляться в подробности диалога с соперником, особенно, когда он суёт нос туда, куда не следует. А что, разве мог только один надзиратель так воспринимать их отношения? Не-а, всё обоюдно. — Ох, ты правда так считаешь? Тогда спешу тебя расстроить, там, где замешано больше двух людей — дело общественное! — А нас с ним всего двое! — рявкает брюнет, даже не оглядываясь на догоняющего. В итоге они добираются до закрытой раздевалки (точно так же эры военного режима), где один из учёных фактически оказывается в тупике, а потому ему не остаётся ничего, кроме как защищаться — буквально отгонять от себя угрозу в виде Чонсона попадающейся под руки мебелью. — За вашими с Ким Сону спинами целые две команды, — продолжает навязчиво преследовать брюнета прораб, но отныне ещё и швыряет в него попадающиеся под руки предметы, от которых брюнет кое-как уворачивается, периодически прячась за раскладными столами. А это уже статья о насилии. — Это не просто обычные сканы абы кого, ты не должен был туда лезть! Это чужие труды! — Я не пытаюсь их присвоить! В чём тогда проблема? — Рассказывай мне тут. Ты действительно не видишь в этом проблемы? Можно было бы подумать, что это молодой человек так развлекается потому, что из поля зрения исчез Ян Чонвон, которому раньше доставалось за всех; да-да, всё он нёс на своих костлявых, но широких плечах, а теперь исчез, и Пак не пропал надолго в поисках новых жертв. Но причина гонений второго археолога окажется посерьёзнее, и надзиратель не будет не прав, даже если смачно ему врежет с вертухи. Кулаки вот, уже чешутся. Ох, как же мечтал об этом все эти годы. С целью отобрать сжатые в обеих руках второго Пака бумажки, Чонсон бросается на него в открытую, но из-за ловкости противника чуть не врезается в шкаф. — Отцепись от меня уже! — хмурится только что прижимавшийся к дверцам мужчина, пригибаясь и едва выскальзывая из-под клешней, когда те его почти ловят, смыкая в***
древность, остров Матэ.
Свечения больше нет, но, в то же время, ничего вокруг не меняется — волны не расступаются, а на месте воды не появляется суши; ландшафт кругом прежний, оливковые тучи не рассеиваются, а спрятанное за ними солнце не начинает светить по-другому. Сожженная земля не дышит жизнью и на месте пустот не появляется новой зелени, как это могло бы произойти согласно легендам. Сотни лет, за которые предки представляли, как после срыва госари изворачивается даже форма земли (на месте пустырей появляются леса, на месте рек — пустыни, на равнинах вулканы, а среди вулканов вода) проходят мимо них двоих, потому что совершенно ничего странно не происходит за прошедшие минуты, как должно в теории, но. Цветка-то тоже больше перед глазами нет. — Что? — не прекративший борьбу полководец реагирует не вовремя, потому как продолжает давить весом своего тела на второе, впечатывая то в песок и всё ещё пытаясь что-то у него отобрать, но в какой-то момент то яркое, за что он так отчаянно боролся, исчезает из виду насовсем. — Куда ты его спрятал? Куда ты его дел? Сначала Чонсону кажется, что ему просто почудилось, и это какие-то анаханские фокусы с исчезновением, но потом… — Съел. Господи. Ответ простой, как два золотника, словно ничего такого только что не случилось. Тогда как весь воображаемый мир, который мог бы случиться, если бы только госари попал в чонсоновы руки, в миг неотвратимо рушится. Различные варианты сверхсил, при которых ты можешь как исцелять, так и губить друзей и врагов, бесконечное здоровье и власть, возможность решать, как считаешь нужным, жить ушедшим мёртвым, которых он любил, и семья, о которой так много мечтал… Ничего этого при жизни Чонсона уже не случится, потому что вероятность, что за отведенные ему 30-40 лет ещё что-то зацветёт и он это найдёт — равна чуть ли не нулю. Это чувство ни с чем не сравнимо: ты был близок как никто другой в мире и по сути сделал невозможное, однако всё равно не получил желаемого. На смену шока приходит скорбь. Но вместо тихого смирения, на смену потрясению утратой приходит неистовый гнев. Какого это чёрта Пак Сонхун должен решать, как в дальнейшем сложится жизнь и мечты командующего Ёнина? Почему именно он среди людей со всего мира… Получил право загадывать желание, тогда как должен был Сон? Если бы не его дурацкая хитрость, Чонсон бы уже вырвал этот цветок из его рук. А это ещё полбеды. Ни себе, ни людям? Или что это только что сейчас было?! Уму непостижимо! Не получится даже представить себе такого, чтобы кто-то из их родителей, прадедов, прародителей мог учинить такое с цветком, за срыв которого сотни тысяч положили свои жизни в вонючем торфе, захлебнулись в болотах и огне, погибли от стольких попыток, чтобы в конце концов, спустя тысячи лет, тем самым следующим, кто сорвёт цветок, оказался командующий Анахана, который… Вместо того, чтобы загадать желание — просто сожрал нечто столь ценное? Да чтоб по отношению к нему так же поступили чёртовы рыбы! Какого чёрта он его сожрал? Святыню святынь, то, на что люди ложили свои судьбы, то, из-за чего было столько пустых смертей и предательств. Как он мог смотреть на госари столь просто, как на какую-то придорожную траву, который не счесть? Наплевал на все легенды с книгами и просто… Сонхун победил. И было бы хорошо, не будь у не верящего в произошедшее Чонсона слов, но их скорее слишком много. — Сумасшедший ублюдок, — продолжает возиться с командующим в песке Чонсон, потерявший различие между небом и землёй, потому что сейчас готов просто рвать и метать — да хоть выбив все зубы, засунуть руку в самую глотку этого чёртового брюнета, но вытащить сплющенный и обслюнявленный цветок, чья сила, скорее всего, уже не сработает. Эта стадия, догоняя его быстрее скорости света, называется «отрицание» — в данном случае отрицание того, что как выясняется прожорливый, пусть и худой, как палка, Пак успел проглотить папоротник и ничего от него не оставить. — А ну выплюни! Немедленно выплюни! — но не желающий верить в то, что вещь, к которой он так стремился, навеки потеряна — будто это как-то поможет в вытаскивании госари из чужой глотки, Пак начинает трясти Ана, как чёртову грушу, что, в принципе, всегда мечтал сделать, но уж точно не при таких обстоятельствах. Пак выкручивается со вторым Паком, пуще прежнего пачкаясь в песке с головы до пят, и, поняв, что попытки схватить командующего Анахана за челюсть не помогут, ёнинец просто пытается выместить на нём весь свой гнев, чем не вызывает у расслабившегося Сонхуна ни толики страха или печали. К такому его уж явно жизнь не готовила, но нет, никому ничего, увы, не показалось — Сонхун сожрал цветок, похоже, ещё и успев загадать желание. И, поскольку он сделал главное, теперь ему в целом плевать, что произойдёт дальше — цветок, столь редко цветущий и почти не поддающийся людским поискам, не достался ни его худшему врагу, ни затеявшим вселенское зло чертилам, и этого достаточно, чтобы выдохнуть с облегчением. К этому моменту Сонхуну уже становится очевидно всё равно на то, что с ним будет — главное он сделал. Проигравший в любом случае не он, а как уж там будет ворочиться Чонсон, пытаясь ему отомстить — маловажно, ведь все его старания отныне будут тщетными. Пусть же бьёт, сколько хочет, пока не сотрёт кулаки. — Постой, — хмурится Чонсон, замирая на месте, когда замахивается с крепко сжатым кулаком. — А желание? Желание… Что ты только что говорил себе под нос? Неужто успел… Сонхун наконец отталкивает от себя вражеского командира, и, не к месту и не ко времени взъерошив свои испачканные в налёте из солёной воды и песка волосы (будто это сейчас так важно, он вообще серьезно?) — выдыхает с неким задором. А Чонсон, проигравший в этой схватке, где и выигравших толком-то нет, продолжает закипать, догадываясь, что значит молчание анаханца. Они продолжают сидеть на месте, испачканные в песке, оба находясь в состоянии шока. — И что ты загадал, придурок? — медленно поворачивает на него голову отолбеневший Пак. Но в ответ на это Сонхун только смеётся на гарни истерического, довольно падая на песок спиной.***
ёнинский дворец.
На удивление, по возвращении Сону не бросают в темницу и даже не пытаются прикончить. Но можно ли назвать аналогом каменной коробки с решётками обычную комнату с окном и кроватью, сплошь и рядом окружённую стражниками, которые не позволяют Киму свободно передвигаться по дворцу — вопрос, на который легко найти ответ. Почувствовать себя свободным больше ни за что не получится, пускай лекарь фактически возвращается в свои покои, которые последний раз посещал до того, как его похитили. Это место и есть его — то, где он должен был находиться от начала и до конца. Однако теперь оно кажется чужим, незнакомым настолько, словно об порог, который прежде перешагивал с закрытыми глазами, можно запросто споткнуться, даже глядя под ноги. Каждый угол вытягивает энергию и надежду, любой поворот выглядит забытым, словно Кима не было здесь и в прошлом. Воспоминания о былых чувствах к другим людям скорее напоминают ему галлюцинацию, словно ничего никогда не было — прежнего Сону тоже. А потому и его комната — чья она? На этой же кровати, на которой он лежит брошенной куклой — когда-то мирно сопел он из прошлого, не подозревавший, что ждёт его дальше. Поначалу ему настоящему казалось, что местные не позволят заново переступить порог этого места, — начать всё заново уж тем более, но. Сюда, когда оказался выкинутым на обочине мешком, его фактически принесли, пока был в бессознательность состоянии. Сону проспал, казалось бы, целый сезон, но не то чтобы он оказался слишком бодрым по пробуждении — в полной бессознательности прошло почти двое суток, но теперь, открыв глаза, он понимает, что время, когда он захотел бы проснуться, так и не придёт. Теперь это не зависит от дня и ночи. Всё смешивается в единое пятно: время, даты на древних календарях, погода и даже последние события. Он в Ёнине, и нет, всё произошедшее не было сном — это главный фактор, который отбивает всякий интерес к реальности и даже продолжению своего существования. С первых секунд, как потирает свои опухшие глаза, лёжа в кровати, Киму хочется выпасть из настоящего, но учитывая, что спать до бесконечности невозможно, придётся прийти в себя. Весёлое было приключение — душещипательное до слёз, но и оно подошло к концу. И продолжить свою привычную жизнь, как ни в чём не бывало — словно Сону никуда не увозили и не похищали, словно он никогда не бывал в Анахане и не знает, что такое другая сторона пустыни, где асэйцы хранят трупы своих людей — данность, которую можно только принять. Нет, с Сону, наверное, этого всего не было. Некому, кроме Хисына, между делом назвать его Солем — и теперь это не соль, а обычное солнце, призванное греть окружающие себя земли. Сону не разучился улыбаться и различать эсэйские травы. И он не знаком с командующим Паком с той стороны — для него командующий Пак есть только в Ёнине. А кольцо на его пальце, это… Просто ошибка системы. Кто-то его подарил, но мальчишка даже не может вспомнить его лица, не что имени; что ж, наверное, кто-то из Эсэ. Только вот кому ещё надо об этом соврать, чтобы поверить самому? Себе можно сколько угодно, но делать это куда удобнее, когда есть, чем отвлечься, чтобы лишний раз не вспоминать о правде. Сону помнит его наизусть даже лучше, чем он сам себя, и манипуляции со стиранием памяти все окажутся мимо. Отвлечение травами и попытками вернуться к привычной рутине — это его единственный ответ, как шанс забыться, чтобы не сойти с ума от осознания… «Уведите его» и произносящее это равнодушное выражение — как и всё остальное, навсегда останутся в его памяти; вместе со спиной, которой Пак к нему повернулся. Раз уж лекарь уже здесь живой, он понимает, что так будет лучше, и вспоминает, кем он был до своего похищения, хотя всё привычное отныне кажется жутко чужим. Вопреки ожиданиям Кима, с Ли они не видятся сразу по его приезду. Хотя да, это не странно — некогда близкий к собственным покоям облик принца не имеет ничего общего с настоящим. Он в прошлом, потому что теперь тот молодой человек — занятой король. Интересно, каким он стал в новом обличие? Прошлому Сону было бы очень-очень интересно его увидеть, но настоящему то же делать как будто рискованно и может обернуться неприятными последствиями; между ними, всё-таки, накопилось многовато недомолвок. Насколько сильно король на него обижен — за то, что пропал без предупреждения и даже не пытался связаться? Ким бы наивно полагал, что всё в порядке, но после рассказа Чонвона о том, как отреагировали на его исчезновения в Ёнине, оптимизма почти не осталось. Но если Ли не убил мальчишку в отместку за исчезновение (это было легко сделать, пока он был без сознания), раз позволил здесь вновь оказаться и даже вернул в родную кровать, почему даже не попытался назначить встречу? Хисын не подаёт признаков о своём истинном отношении к обстоятельствам, однако предпринимает все необходимые меры: заметно сохраняет за Сону наблюдение, видимо, чтобы лекарь не был похищен (или же не сбежал) снова, но за всё время сам ни разу не появляется у него на глазах сам. А в те редкие моменты, когда Ким оказывается снаружи в поисках трав или книжек, сопровождаемый охраной, Ли отсутствует в коридорах и мальчик не может даже попытаться выйти на контакт первым. Сону не видит его даже издалека. Попытки освободиться и сбежать не маячат на горизонте — раз уж давать заднюю, то куда? Если раньше в этом можно было хоть как-то усомниться, то теперь Сону не ждут ни в одном уголке Вселенной. Если бы его отобрали у Сонхуна молча, то сейчас он бы наверняка искал всевозможные лазейки, чтобы к нему вернуться, но, раз Пак выслал его обратно сам… Здесь нет ответа. А потому, точно приняв свою судьбу остаться в ёнинском дворце навсегда, как жалкое дополнение, а не чьё-то любимое солнце и навеки верная душенька, он не сопротивляется и не пытается никого убить намеренно; и так плохое всегда можно сделать хуже, а Сону не хочет доводить до беды. Он делает так, как ему велят, не пытаясь заслужить для себя свободы или чего-то получше — складывается впечатление, что в Ёнине ему в принципе ничего больше не нужно. Но сказать, что лекарь, который резко стал пленником не в Анахане, а в некогда родных стенах, с головой провален в апатию — тоже нельзя, потому что сильное чувство в нём всё-таки присутствует. Опасение и замешательство. Что он скажет Хисыну при встрече, если она всё-таки состоится? Было бы гораздо лучше закончить всё быстро, но тот зачем-то тянет время, будто ждёт, пока волнением Сону одолеет себя самостоятельно. Затишье не видится хорошим знаком. Спустя столько времени Сону снова в Ёнине и никуда отсюда не денется, но Хисын, наверняка потративший достаточно сил, чтобы осуществить обмен и вернуть его назад, как только всё получилось, почему-то, теряет интерес. Казалось бы, это должно было произойти сразу, но король долгое время не вызывает его даже на скоротечный диалог — ни ответа, ни привета. Так и проходят дни — Киму больше нечего делать, кроме как пытаться убить время в ожидании; а это у него, вроде как, получается. Вычитывает свои старые записи с травами, пытаясь их вспомнить и подкорректировать, добавляя в прежние рецепты те открытия, которые сделал в Анахане. Шьёт, смотрит в окно, заправляет одну и ту же постель по тысячу раз, будто она успевает мяться, учится складывать из бумажек цветы, как это делал кое-кто хорошо ему знакомый — но повторить узор и ту аккуратность у Кима не получается. Как может быть такое, что грубые руки воина справлялись с этим намного лучше его смешных ладошек? «В Анахане сухо и не выживают растения, поэтому мы научились находить компромиссы, делать поддельные — они ничуть не хуже» — мальчишка помнит слова Сонхуна. Как бы ни отнекивался и ни ругался на варваров (ведь впитал ненависть к ним от эсэйской земли, на которой вырос), Ким уже давно понял, что Асэ подходит ему даже больше родной стороны. Там есть Сонхун, — и это главный аргумент, а поддельные растения в его собственных руках не вянут. Привыкшие к жаре, жители пустыни научились искать обходные пути, чтобы не избавляться от красоты из-за засухи и голода, а старший сделал искусственный цветок для Сону лично; в отличие от Хисына, который продолжал приносить ему настоящие. В этом есть своя философия и подход к жизни, по которому Ким очень скучает. Пусть это было мелочью, они научились приспосабливаться и создали новый бесконечный источник, а не просто смирились, — значит, Сону тоже должен. Он изо всех сил отвлекает себя, но всё равно продолжает нервничать. По возвращению в Ёнин мальчишке тяжело не только из-за карательного молчания Хисына, но и вообще по каждому поводу: всё становится таким привычным, как раньше, что аж тошно, а находясь в Анахане Ким успел забыть о многих вещах, которые его прежде печалили. Здесь не как там — вянут цветы; его, как и раньше (и может даже сильнее с недавних пор) сторонятся обычные люди (а в Анахане до некоторых пор смотрели с интересом), к нему никто не касается, и он лишён возможности свободно использовать травяную — всяко нужно ждать, пока туда сопроводит очередной охраняющий двери в его покои страж. Сону даже не жалуется, когда в ответ на просьбы ему говорят, что он теперь не главный лекарь, а его место занято другим человеком, и оттуда появляется куча ограничений во врачебной деятельности; даже нормально не сходишь во дворцовые склады. Можно только в городские, но в средний город его никто отсюда не отпустит. Совсем не странно, учитывая, сколько времени его здесь не было — а лекари и травники всегда нужны в обязательном порядке. Он не завидует Хану и не ненавидит его за то, что занял его место, считая, что тот как раз таки заслужил повышение. Кима волнует только одно: — Король не звал меня? — в очередной раз обращается он к стоящему перед его покоями охраннику. — Нет, у Его Величества пока что не появилось необходимости вас видеть. Вроде и без кандалов, но в них, и без решёток — за стальными переплетениями. Хисын же, словно чувствуя, что по первах Ким будет сопротивляться — будто оставляет его наедине со всеми своими мыслями, чтобы те продолжали его пожирать и заставляет бояться в ожидании дня, когда позовёт на разговор, который решит всё. Но Сону должен быть смелым… Он должен выдержать и отстоять своё — после стольких лет Хисын мог бы его понять, простить, и, самое главное, отпустить. Даже если Киму больше некуда идти, он мог бы навсегда уйти жить куда-нибудь в отвраленный силой смерти лес, оставшись отшельником. Несмотря на симпатию, которая объединяла их в самом начале пути, он ведь никогда не был готов к тому, чтобы Сону был его полнценно. Но, в то же время, на примере священника Ли показал, что получает то, что сильно жаждет, любыми способами — Джэюна же он не побрезговал присвоить, а, раз не стал делать того же с Кимом, когда была возможность, это никогда не было ему по-настоящему нужно, даже если было место налёту влюбленности и очарования. Жаль, что Сону не понимал этого в прошлом, тогда бы не расстраивался так сильно. То, по поводу чего стоит расстраиваться — это тот факт, что больше Ким никогда не почувствует на себе нежного прикосновения и тёплого взгляда. Единственный человек, на котором не работала сила смерти, его бросил, и чисто из уважения ко всему, что между ними было — Ким не имеет права лишать себя жизни. Пока он жив, его любовь будет существовать хотя бы в каком-то виде, связывая его с полководем. В эти дни разум Сону, словно пытается спасти своего владельца и его несчастное, скукоженное от боли и переживаний тело — заставляет забыть о том, что случилось накануне. До некоторых пор он изо всех сил блокирует всякие воспоминания о существовании Сонхуна, но. В очередную из одиноких ночей мальчик поджимает колени поближе к груди и сам не понимает, как в какой-то момент начинает плакать — вода просто сама льётся из глаз. — Где сейчас находится король? — Он ушёл на бой с анаханцами, но не думаю, что вас это как-то касается. Он перебирает в руках кольцо и покрепче то сжимает. Чем сейчас занят его полководец? Он где-то далеко в пустыне — прямо в этот момент сражается против Хисына и его армии? Помнит ли командующий о том, что его супруг? Скучает ли по нему до сих пор — каждый новый раз, когда видит в небе луну, либо же вовсе перестал поднимать голову по ночам? Хранит ли кольцо до сих пор, даже если его снял? Нормально ли он питается, хорошо ли спит? Не мучает ли его бессонница? Сону, когда вспоминает ночи, разделённые с Сонхуном, ложится на одинокую постель и вытягивает руку, представляя на пустом месте лицо полководца и вспоминая, как гладил его лицо, как касался к родинкам, щекам, скулам — и целовал в области раны, чтобы та поскорее прошла, пускай знал, что это бессмысленно, любое действие грело сердце и дарило надежду. Зажила ли она? Если нет, заживёт ли полностью? Он сворачивается в подобие клубка на краю, подтягивая к животу колени и тут же их обнимая, а вдавливая заглоченный воздух в стенки лёгких со всей силы, сдерживает горечь в пределах горла. Болит, словно там сжат целый не осуществившийся мир. Но мальчик лежит, не выдыхая, и так боль в груди ощущается меньше; жаль только, что после очередного вздоха заколет ещё сильнее — временное облегчение спускает на тебя ещё большую лавину накопленного снега в итоге. Сону снова накрывает некогда пропавшая тревога — из-за угла выглядывает, как выясняется, лишь на время притаившаяся тоска. Она замолкает, чтобы в следующий момент ударить под дых сильнее и полностью оглушить, сделав тебя ни к чему не пригодным. Страшно не то, что уже случилось — Сону пугает мысль о том, что его уже никогда не ждёт. Просто не думать об этом было бы достаточно, но мысли лезут в голову сами, насильно выкручивая звук внутреннего голоса на полную — плачет каждая клеточка тела, и только потом глаза. Сонхун за ним не придёт, и он не покинет свой пост командира, после чего они не уедут в Тэгаю и не проживут счастливо до конца своих дней, и не умрут одними костями тоже. Пак больше этого не захочет, потому что, скорее всего, отпустил; пускай делал вид поначалу, в итоге не смог простить за ошибки, главная из которых — принадлежность Сону Ёнину. И, к своему ужасу, лекарь его понимает. Говорят, что пока человек жив — нет ничего невозможного, а Ким уверен, что, какая бы судьба ни ждала его самого, со своей тягой к жизни Пак проживёт ещё много-много лет, потому его любящая сердце, твердящее о том, что неважно — рядом или по-отдельности — заверяет в том, что хоть что-то будет хорошо. Даже если щекам больше не удастся словить его поцелуев, а хрупкой ручке утонуть в безразмерной ладони, усыпанной шрамами. — Хватит, ну пожалуйста…Хватит мне сниться.
Сону прижимает ноги ещё ближе к груди, стараясь перекрыть тупое нытьё под рёбрами давлением колен. Ах, а ещё… В этой позе кажется, что на кровати он не один — и обнимает не кого-то, а того, кого старается забыть. Никогда ещё Киму не было так больно, но ведь главное, что в порядке Ана, верно?***
По возвращению с острова Сонхун находит обвязанный зелёной фенечкой меч и лошадь, оставленную возле лодок, на прежнем месте. Оружие закопано в песок возле скакуна, а вот само животное… Пускай не прошло много времени — выглядит истощённо, а потому командующий, с извинениями погладив её по гриве и дав обещание, что они направятся домой, седлает животное. Разумеется, что именно домой он и поедет, ведь должен увидеть, как на всё подействовало загаданное им желание и сработало ли оно вообще. Оставленный же на месте без лодки Пак Чонсон, скорее всего, задержится на Матэ надолго. — Прости, что заставил ждать, — одобрительно постукивает он по коже, и лошадь тут же замолкает, промаргиваясь; успокоить её получается на удивление быстро — но это не удивительно для командующего. С конями особенно важно поддерживать связь, чтобы они не подвели тебя во время боя. Благодаря тому, как быстро животное принимает извинения, Сонхун отбывает от берега почти сразу. На Небе больше нет тех странных туч, затягивавших Матэ, и лошадь, словно зная, как быстро Паку нужно вернуться в Анахан, точно тратя последние сохранённые силы скачет на полной скорости, мчится вперёд. Под копытами проскакивают дюны песков, а лицо жжёт взошедшее в зенит солнце и мелкие частички витающей в воздухе пыли — впервые Пак в пути без нужного снаряжения, а потому кожа реагирует не лучшим образом, но сейчас не до этого — о солнечных ожогах подумает позже, когда всё уладит. Сонхун не стал рисковать и брать с собой в лодку меч, потому что боялся, что не доплывёт вместе с ним, и что его придётся выкинуть, если начнёт тонуть, но было кое-что, от чего он так и не смог отказаться, как от попутчика на удачу — кольца, которое он вернул на палец ещё находясь в Анахане. Он до сих пор чувствует его давление на своём левом безымянном; таком же, каким был сам — а благодаря Сону наконец обрёл возможность слышать звучание собственное имени. Вспомнил, кем является и чего хочет, и, подумать только, даже нашёл госари. Астроном как некровный родственник, Джэюн как самый близкий живой и другие почившие родственники и предки им бы гордились, как и всё Двуречье. Но самое главное это то, что… — Как ты там, Соль-а? — крепче сжимает меч с подаренным Кимом плетением, вспоминая о супруге, когда поднимает глаза в небо и, дёргая за поводья для ускорения, теряет связь со временем и реальностью. В глазах отражаются странные вспышки, когда Пак наблюдает за тем, как лунный диск приближается к солнечному. Что это? Полное затмение придёт скоро, пока Пак в пустыне один — оно и находит новое место в его чернильных зрачках, расходясь внутренним сиянием. С минуты на минуту мир погрузится во тьму, но будет ли она временной? После того, как сделает круг через Анахан и убедится в том, что власть в руках надёжных людей, он заберёт своего человека из Ёнина — и плевать, что по этому поводу подумает Ли Хисын. Плевать так же, какие ждут затмения или стихийные бедствия… Пак уведёт Сону как можно дальше от любых невзгод. Наверное это затмение — тоже всего лишь эффект сорванного госари, но цветок пропал во рту у него, а не у кого-либо другого. Пак продолжает продвигаться по пустыне на бешеной скорости, но добраться до дома так и не успевает. Надежда на то, что за время его отсутствия в Анахане не успели подписать никаких указов, всё ещё теплится, но. Чем ближе лишённый важной защитной экиперговки (без учёта лёгких тряпок, прикрывающих грудь и ноги, фактически раздетый) воин подступается к средней линии границы — тем менее оптимистичным становится его выражение лица. Уже на подходе видится странное скопление, напоминающее армию в действии — больше одной. До Ёнина здесь далеко, поэтому кажется, что вряд ли бы борьбу за Эсэ затевали ближе к анаханской территории. — Что-то здесь не так, — сам себе шепчет Пак, чуть притормаживая, но с пути не сбивается. Придётся идти в самое пекло, чтобы по крайней мере разобраться, что за чертовщина там происходит. Вокруг куча воинов, больше, чем нужно, чтобы одолеть слабого противника — судя по общей наполненности строёв, в этой пучине есть и полезшие на рожон ёнинцы. В этой области возвышается южная смотровая башня, все ходы и выходы в которую часовые, пытавшиеся спастись, перекрыли. И вот теперь, наблюдая за адом на земле, происходящем где-то внизу, под их носами, они отсчитывают минуты до конца собственных жизней. — Я не понимаю, куда стрелять, — жалуется часовой, опускающий лук. — Почему наши люди нападают на наших людей?.. Ты только пришёл из дворца — видел ли, что там приключилось? — Наш Ха мёртв, — шепчет только подоспевшему на башню стрелку один из солдат, успевший добежать сюда из города; коллега фактически спас его тем, что впустил до того, как поставил баррикады. Теперь им нужно остерегаться прилёта стрел. — Не по кому стрелять, пока все против всех. — Это точно? — Мы не уверены… Но, — старается сохранить стойкость голоса воин, не позволяя тому дрожать, но всячески осекается, ведь даже подумать об этом страшно. —…На троне его больше нет. Все дороги к Кунгу перекрыты. Смотрителям башне мало известно то, что происходило в городе, но сбежавший оттуда свидетель может поделиться увиденным и услышанным, раз до сих пор жив. — Кто же там тогда?.. — Один из его приближённых. Он предал его Величество. За время, что в Анахане не было Сонхуна, пускай оно было коротким, Экоф успел осуществить лучший из своих планов и всё-таки захватить власть — там больше не было Рики, чтобы ему помешать. Самому полководцу Паку было бы опасно возвращаться в Асэ, и его отсутствие могло бы по-настоящему спасти ему жизнь (интуиция Сону не подвела), но, раз всему наперекор возвращается на родину, только умудрившись спастись, он этого так и не понял, — верит в то, что сейчас они дерутся против ёнинцев, пытаясь поставить их на место. А потому без лишних мыслей прикрывает одного из воинов в анаханской одежде, когда на него нападает эсеец, но. Сам не понимает, как угождает в ловушку. — Что там происходит? — тем временем, пока солдаты попадают в мясорубку, старшины отходят от центра, чтобы обсудить запасной план (их прежний явно идёт не в однобой с тем бардаком, что происходит на поле) за линией фронта. Ёнинские воины переговариваются неподалёку, обращая внимание к королю, который сопровождал конвой с самого начала. — Похоже… — поджимает губы Ли, рассматривая бойню, которая происходит между солдатами в тёмных одеждах и людьми его армии — кажется, что, если убрать ёнинцев, сопротивляющихся сил всё равно будет две, — он тяжело вздыхает, бегая глазами по клубкам тел и вздымающейся пыли, в попытках понять, какое дать всему этому название, и на ум не приходит ничего более подходящего, чем: — Это гражданская война. — Они воюют друг с другом?.. — Да, — бросает король прежде, чем дёрнуть поводья и повернуться к помощнику спиной. — И мы здесь, по всей видимости, лишние. — Что?.. — переспрашивает растерянный воин с расцарапанным лицом. — Отдаём команду и разворачиваемся, — и чувствуя, как ему смотрят в затылок, выражая всевозможное непонимание, Хисын выдаёт: — Мы едем домой. — Вы уверены, господин? — Сегодня они сами с собой разберутся, — уверенно кивает Ли, с щеки стирая рукавом прилипшую грязь, смешанную с чужой кровью. — Оттащите трупы наших людей из крайней линии, а за остальными вернёмся потом. «Для начала мы должны вернуть домой хотя бы меньшую часть, чтобы было, что сказать их семьям» Что ж, площадь Юдая снова окажется полна завязанных белых простыней. Воин же, получивший приказ, чувствует, как леденеют застывшие капельки пота на его лице, и, почётно кланяясь, разворачивает лошадь, натягивая поводья. Он направляется к своим людям, чтобы наказать тем оттягивать трупы с задних линий, где не осталось никого живого — среди них нужно будет отбирать ёнинцев, но это не будет сложно, учитывая форму и используемые ими мечи. Послушавшиеся его побратимы тащат за ноги всех, кого видят, закидывая на лошади до тех пор, пока не закончится место. Нет времени маяться и разбираться с подробностями, им нужно как можно быстрее бежать с этого места, пока линия фронта не сдвинулась назад, вновь накрыв поле новыми ручьями крови. Уезжающий прочь отсюда в начале строя, Хисын сверлит глазами закрывший солнце лунный диск, и понимает одно. Солнечное затмение — это самый яркий знак перемен. Время пришло. И пока ёнинцы имеют возможность отступить, сбежав посреди боя — анаханцам бежать некуда. Тот, кто победит, сумеет остаться на своей родине живым, но, судя по тому, что за месиво происходит на поле — выигравший здесь не окажется. Сонхун пробирается к центру, отбиваясь от бросающихся на него воинов, а лунный шар всё ближе подбирается к солнечному, чтобы тот затмить. Словно сверявшийся с датами, выбирая те, в которые ему повезёт, организатор продумал всё от и до, а потому дорога ко дворцу перекрыта — то, что творится близь столицы, не передать словами, но резервные войска, часть которых перекинута охранять входы и выходы, натыкаются на другие подразделения. Пробраться за стены в настоящем не сможет даже Ана Шу, хотя он продолжает прорываться сквозь толпу, отбиваясь от нападающих на него и друг на друга мужчин — теперь они машут оружием без разбора, не глядя и не различая, в кого попадают. Пак затягивается в настоящий адовый водоворот, потому что здесь всё и одновременно ничего — он, столкнувшиеся во внутреннем конфликте армии Асэ и не способные отступить ёнинцы, потому как зашли слишком далеко и больше не поспеют за отступающими побратимами, а, скорее всего, умрут здесь. Сонхун стискивает зубы, вращая мечом во все стороны — чувствует, как быстро силы покидают его, но не позволяет падать духу. Он должен сделать всё возможное, должен уговорить своё тело продержаться так, будто оно не человеческое. Некого остановить и спросить, что за чертовщина здесь происходит, но прогнозы не радужные, и веру в лучшее будущее так символично губит гаснущее над головой солнце. Бывшее в зените, оно проваливает всё поле боя во мрак, стоит только ему оказаться закрытым луной. Свечение пропадает за чёрной кляксой — дневной свет вместе с ним. Командующий со всей силы замахивается, защищаясь, чтобы попасть в уязвимое место чужих доспехов, и от битвы его не отвлекает даже гаснущий свет. Где-то же во дворце, где его и не включали, ведь сюда теперь не добраться ни людям, ни солнечным лучам, Экоф идёт против приближённых короля, раскалывая некогда разделённые надвое силы дворца на мелкие осколки. — Здесь никого нет, — в ужасе поворачивается один из старшин к своему коллеге, когда замирает в центре опустевшего склада с оружием, в который пробрался с напарником в надежде, что снабдится необходимым и выйдет наружу, даже если все двери перекрыты. — Ничего не осталось. А ведь они пришли сюда, чтобы пытаться отвоевать захваченную власть обратно, себе. Все здесь были не рады присутствию старого короля, но и подумать себе не могли, что на его место вот так легко за одно утро взойдёт Экоф; многие из воинских чинов были наслышаны о том, какой он человек. Король был со странности, но с ним по крайней мере можно было сговориться через военных. Экоф же непреклонен и хитёр, и он преследует только свои интересы — это начало конца для старого Анахана. — Мы должны найти и вернуть Нишимуру… — резко отворачивается к стене мужчина, крепко сжимая кулаки; прячет своё лицо будто бы ради того, чтобы младший коллега не видел всего шока и ужаса, заметных по его физиономии. Уже не думал старшина, что в его жизни когда-нибудь наступит момент, когда единственным решением проблемы окажется тот, кто эти проблемы всегда сеял. Сейчас О Шу был бы как никогда кстати. Со своим талантом разрушать и вести за собой разъярённую толпу он бы просто снёс голову Экофа вместе с троном и половиной стены, и всё встало бы на свои места хотя бы временно, но. — Почему его? — Нам нужен кто-то, кто поведёт армию. Его здесь больше нет — в целом его нет нигде. — Он… Мёртв. — Что?.. Как давно? — и в этом голосе слышится столько отчаянья, сколько двое воинов не слышали за целый год; а он выдался как никогда тяжёлым. — Его казнили несколько дней назад. И тем самым казнили сам Анахан, отрезав его будущее. На это Экоф и рассчитывал, понимая, что победит в любом случае — будто бы знал, что так будет, когда заключал с ним договор — действовал по принципу «либо подружись с самым сильным, либо его убери». Всё пошло так, как он планировал: Рики не убил Ана, но исчез сам. И бывшие общими, их позиции ослабли — не так уж и просто держать мир в своих руках, когда нет правой, ведущей. Один из старшин военного взвода понимает, что выпроводить отсюда Нишимуру было крупнейшей ошибкой — сейчас, пока не видать Ана, он мог бы остаться единственным, за кем бы пошли солдаты, но теперь сотни воинов превращаются в кучку слепых котят, которые понятия не имеют, кого слушать. И эта раздробленность заставляет каждого принимать решение, к кому присоединиться, самостоятельно, но солдаты — это совсем не те, кто должен о чём-то думать; их задача куда проще и заключается в том, чтобы просто выполнять приказы, но не от кого их получить, раз они не понимают, кого защищать. Когда их мнения расходятся, вчерашние коллеги уже спустя секунды сражаются друг против друга. Сонхун же тем временем попадает на бой, где всё проваливается во тьму, словно кто-то свыше выключил свет: многие воины остаются без лошадей (те пугаются природного явления, разбегаясь и затаптывая лежащих на земле раненных), получая травмы от неудачных падений, но Ану везёт в том, то лошадь он отпустил ещё на подходе к линии боя — понимал, что на виду и на высоте сбить его стрелой будет легче. На даже в полумраке поле боя продолжает кипеть проливающаяся налету кровь, пачкая мечи и чужие лица. Лязгает сталь и кричат тяжело раненные, которых добивают, просто по ним протаптываясь. И Сонхун во всём этом — участник. Он не может отследить, какая сторона ведёт, а сам не выступает ни за какую. Он не просто пытается выжить — он стремится вернуться во дворец, но, коли сейчас это невозможно ни для кого, понимает, как цель становится от него всё дальше, а тот и без того жалкий волосок, на котором висит его столь драгоценная жизнь, истончается по мере продвижения по полному живых и не очень людей полю. Всё складывается не лучшим образом для Сонхуна — череда горьких совпадений и невезений приводит его туда, где он, может, и должен был быть с самого начала, но не хотел. На поле в основном люди в чёрных одеждах, но они, к ужасу, медленно настигающему полководца — сражаются друг против друга. К этому моменту на добравшемся до эпицентра поля Ане нет доспехов, и потому появившийся откуда-то из слепой зоны, меч без особых усилий входит в грудь до самого основания, стоит только ему развернуться к очередному противнику. Пак не ожидал подвоха с той стороны. Потому как в бою его пронзает мечом человек с закрытыми лицом, которого он прикрыл от ёнинца пару минут назад.«Быть вам мужем и мужем»
— Знаешь, почему смерть меня полюбила?
— Почему?
Проткнутое мечом насквозь, тело продолжает лежать на голой земле, пока линия фронта продвигается далеко вперёд, переступая через него — и Пак больше никогда, ни на что не сможет повлиять, как раньше. Дышит и смотрит в небо, отсчитывая секунды до конца. Всё проходит мимо него так, словно его смерть ничего не значит, и он никогда не был великим полководцем, чьё имя сохранится на страницах истории, хотя вместе с ним уходит целая эпоха покоя на Двуречье. Но для него, мир так и остаётся до самого конца замедленным — таким, что можно увидеть, как по воздуху пролетают алые капельки, и как блестят на вернувшемся свету частички вздымающегося от стука чужих подошв и копыт песка.Сонхун. Сонхун. Сонхун.
— Потому что ты сделал это первее.
— И ты никогда не сомневался в моей любви?
— Как я могу сомневаться в том, против чего не смогли выступить сами Боги? Не захотели выступать.
Неужели всё это было ложью? Или же, в конце концов, тикание часов остановилось, нить жизни оказалась кем-то перерезана, а так яростно охранявшая его смерть захотела своё себе? Сонхун тяжело выдыхает, чувствуя, как из вспоротой груди течёт ручей крови, омывая родные пески; ах, как бы было хорошо, появись здесь хоть немного травы… Его сердце проткнуто мечом, но всё равно, до самого конца, благодаря существованию Кима — не разбито. Чужая и собственная кровь, смешиваясь, окончательно пачкают милые кому-то черты, и затоптанное тело прекращает быть само на себя похоже. Затмение, достигшего своего апогея, в итоге проходит мимо, оставляя как напоминание в небе разве что луну, светящую тогда, когда не положено. Днём. Ею и будет освящён день, когда командующий Анахана наконец догоняет смерть.ㅤㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤㅤ
ㅤㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
— Я боюсь, что однажды кто-то заберёт вас у меня… — плачет Сону, стоя рядом с ним на балконе в Инанне. — Что вы умрёте, Ана. — Мы все однажды умрём, Соль-а, — ласково вытирает его слёзы полководец. — Всё случится в своё время.Затем исчезнут страны, границы и тираны...
Границы станут былью, стены станут пылью.ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
Всё будет хорошо, Сону.
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
ㅤ
«Посмотри, мой друг, я спёкся, мой окончен бой. Но не грусти, ведь все случается так просто. Без меня все будет так же, так же, как со мной. Осколки звёзд сорвутся с неба и исчезнут…
Бесполезно»
ㅤ
О чём Сонхун просил, срывая цветок? В любом случае всё будет так же, как и было, потому что лекарь вернулся на своё место — словно ничего никогда не происходило, а он заснул и проснулся в одной и той же кровати после чудесного видения, но по-прежнему сам; что в начале повести, что в конце. Однако, почему-то, сквозь сон, где-то в Ёнине Сону всё равно чувствует, как на мелкие куски разрывается что-то в его собственной груди. И зачем вообще нужен был этот госари?
