ventosae molae

Нет никого счастливее Сону в целом мире, раз он может просыпаться и засыпать вместе с Сонхуном. Столь простые вещи, которых они были, казалось бы, навечно лишены, наполняют короткие деньки, что скоро подойдут к концу, от и до. После свадьбы молодожёны принимают решение ненадолго остаться в гэксе, чтобы насладиться временем наедине — так и делят одну крохотную постель, на которой не хватает места даже развернуться; поэтому приходится засыпать исключительно в объятиях друг друга, но Сону не считает это за какой-то минус — скорее наоборот. Удаётся привыкнуть к кричащим бордовым оттенкам, даже к тому, из которого соткано одеяло и проложены гостиничные ковры. Как и предупреждала бабуля, владелица данного заведения — место шумное, и ближе к наступлению вечера крики пьяных работяг, решивших продолжить застолья в закрытых помещениях или во дворе, доносятся даже до выходящей на лес комнаты. Сюда так же доносится запах спиртного и запеченного на огне мяса. Все эти пьянчуги, пускай многие из них по ошибке ломятся в закрытую изнутри дверь по ночам, даже представить себе не могут, кто за ней находится — вряд ли хотя бы примерно рисуют себе образ командующего и его возлюбленного. Сону вот ничего из перечисленного не смущает, а скорее как-то дополняют антураж. Наверное, это потому, что мальчишке ничего не страшно рядом со своим супругом. Каждое утро начинается одинаково, но никогда не рискует наскучить. Сону просыпается раньше, пытающийся подобрать способ разбудить старшего как можно осторожнее: поначалу тыкает в его родинки кончиками пальцев, но, поскольку это не имеет почти никакого эффекта — оглаживает ладонью его скулы, тихо наблюдая за тем, как подрагивают ресницы, а некогда хмурившееся, видимо, от кошмаров и доселе пережитых переживаний, лицо брюнета наконец расслабляется. Стираные в каньоне, судя по запаху ритуального мыла, простыни прикрывают кимову обнажённую кожу. Счастье остаётся замкнуто вместе с ними — в этой самой маленькой комнатушке, и, несмотря на то, что временами им приходится выбираться на поиски еды, покидать это место надолго не хочется; неожиданно для самого себя Ким воспринимает его уютной лисьей норой. Время от времени старушка с первого этажа приносит двум мужчинам (продолжая считать одного из них юной девушкой) фрукты. Каждый день по чуть-чуть, но в один из своих проходок по гостинице она, поймавшая спускающуюся вниз парочку на лестнице, случайно разглядывает на пальце Сону кольцо, привлекшее к себе кричащим блеском. Разве у неё не было плохое зрение?.. — Ого, это что такое? — тут же реагирует бабуля, не позволив мальчишке пройти мимо, стоит только заприметить что-то интересное, потенциально подходящее на роль будущих сплетен. — Это случайно не инаннское обручальное колечко? — и, не дождавшись ответа, тут же ищет взглядом похожее на пальце сопровождающего Кима мужчины. Находит сразу же. — Разве ты была замужем, милая? — снова она обращается к Сону, как будто привыкла считать полководца немым, а потому даже не начинала попытки с ним говорить. — Когда приехала сюда, не была, — отвечает старушке парень, и командующий за его спиной старается прокашляться, скрыв в кулаке, приставленном к лицу, именно смех, а не поддельный кашель; и долго Соль, дурашка, собирается подыгрывать этой неловкой легенде, продолжая менять суффиксы на женские? — То есть вы приехали сюда, чтобы сыграть свадьбу? — на грани неверия вопрошает женщина, почти что прикрывающая рот и качающая головой в поражённом «тц-тц-тц, какие страсти». Наверняка она, часто скучающая в малолюдном поселении, частенько представляет себе разные сценарии людской жизни, и воображение не прошло мимо судьб двух молодых. Бабушка точно догадывается, что кто-то на родине был против их связи, вот они и приехали сюда, чтобы сыграть свадьбу в тайне, верно же? Какие ещё могут быть у них причины останавливаться здесь? — Отметить, — пытается кивнуть Сону, не берясь отрицать, но и не вдаваясь в подробности; наличие парных колец никак не опровергнешь — никто не будет цеплять их на пальцы и носить по (крепкой мужской) дружбе. — Что же вы сразу не сказали! — хлопает в ладони бабушка, внезапно обрадовавшись своему меткому наблюдению. — Надо было позвать меня… Принесла бы подарки! Хотя что это я… Пойдемте лучше со мной в сад, хоть сейчас будет, чем поделиться! Такая красивая пара и без поздравлений, — продолжает она слегка осуждающе бухтеть себе под нос, пока переглянувшимся Сону с полководцем не остаётся ничего, кроме как послушаться и пойти следом. На этот раз бабушка делится кучей спелых фруктов и выпечкой, которую они растянут на пару дней. Не считая отданного старушкой, порой двое сами ходят на местный рынок, пряча свои лица, и рассматривают ночное небо на обратном пути, представляя, как бы в нём выглядели звёзды, если бы Небо над Ёнином не было таким туманным. Гуляют по открытым полям, иногда проходя мимо ветряных мельниц; на похожем поле когда-то попрощались, но чувство Сону, говорящее о том, что то их прощание не было последним — не подвело. Мог ли он представить, в какой роли они будут ходить по местным землям теперь? До сих пор непривычно называть Ана своим мужем, но Ким обязательно привыкнет. Они делают всё, что только пожелает душа: много разговаривают, не способные вдоволь напиться друг другом, а по возвращению в гэксу наедаются тем, что насобирали за день. Дерутся подушками, заставляя пух летать по воздуху, а Сонхун ещё и обзаводится дурацкой привычкой, беря в моду шутливо тыкать младшего в рёбра, а затем, в ответ на напускное недовольство, щекотать того до посинения, поваливая на кровать: с неё же, однако, приходится ещё и ловить, потому как Сону редко рассчитывает масштабы, в которых будет «удачно» приземляться; этого он совершенно не умеет, поэтому Паку постоянно приходится его страховать, чтобы не ударился во время очередной волны бесовства. Несмотря на его необученность военному делу и невозможность дать сдачи безобидным дразнилкам, Сону сам оказывается не менее вредным и хитро сделанным — умудряется отбиваться, кусаясь, как маленький зверёк; не опасно для жизни, но вот для самолюбия — ещё как. Потому что Сонхун-то не применяет настолько запретные приёмы, а долго обижаться на Соля невозможно, хотя следовало бы! Пускай младший никогда не оставляет следов от зубов, Пак каждый раз успевает шутливо прикрикнуть с таким трагизмом, как будто стал жертвой бешеной лисицы. И всё равно, будучи подкованным воином, использовать какие-то известные себе одному «запретные приёмы» и закончить победителем — младший будет считаться проигравшим точно в тот момент, когда старший окажется сверху, а сами кимовы руки крепко зажмутся в капкан из чужих длинных пальцев прямо у него над головой. Бабочки, мигрирующие между грудью и животом — словно переливающиеся по морю тепловые волны — сводят Сону с ума снова и снова, но даже довольный победой, командующий, долго всматривающийся в чужое покрасневшее лицо, никогда не отпускает его так легко, ведь наступает время расплаты. Расплаты смехом, который запросто получается вызвать мучительной щекоткой — до колик; потому что Пак мучает, не прекращая, словно дожидается, пока бедный мальчишка не начнёт молить о пощаде. Для такого Сону слишком гордый, а потому и страдает. Когда они устают от этих странных игр, бросая мятые постели — часто сменяют место своего лежбища на пол. В очередной такой момент бесцельного отдыха, который приходится на время заката, когда все сыты и не должны никуда идти — командующий придумывает новый повод помучать свою милую душу. — Сейчас, — молвит Ана, уговаривая младшего улечься рядом с собой на красный узорчатый ковёр. И они вместе с Сону ложатся в самый центр — на перегруженную узорами и мозаиками ткань. Из-за расположения комнаты солнце не частый гость в этом скромном гостиничном номере, но в один из дней, когда Ким проспал весь, командующий поймал тот короткий момент (буквально секунды), когда лучи заходящего за горизонт светила ненадолго проникли внутрь. Вот и решил продемонстрировать это теперь, когда Сону пребывает в бодрости. По его расчётам «золотой час» должен наступить с минуты на минуту, а проникший в помещение свет зацепит только кусочек пола и стены — как раз ту область, на которую они улеглись. Не густо, конечно, но почему бы не подставить под небесное золото, пусть и в малом количестве, свои лица? — Кто поймает солнце первым, тот и победит, — дразнится Сону, когда лёжа на полу они замирают плечом к плечу и смотрят на то, как по потолку крадётся долгожданный луч заходящего огненного шара, и как, в конце концов, мягко касается их лиц. В анаханском дворце всё освещено намного лучше, но, отчего-то, по столь простым вещам, которые обычно в избытке — начинаешь скучать именно в их отсутствии. Солнечные лучи пробиваются внутрь чуть пыльной, не самой новой и роскошной, но отчего-то уютной комнаты — прорывают барьер в виде толстых штор. И, наконец, приземляются на чужое лицо; целуют его брови и переносицу. Они делают всё то же самое, что мог бы и может каждый день делать Сону. Первым солнце всё-таки касается лица Сонхуна.

Ох уж этот Ким… Сам предложил, сам проиграл — теперь только пенять на себя, нервно хохоча. — Я поймал солнце, Соль, — тут же подмечает это довольный командующий. — А ещё, между прочим, — всматривается он в потолок, параллельно подкладывая под голову согнутую в локте руку, когда резко прекращает смеяться. Почему он становится таким серьёзным? — Что такое? — резко напрягается по этому поводу Сону, понятия не имеющий, чего ему ожидать на этот раз. — Тебя я тоже поймал. Ох… У Кима не стальное терпение. Но у полководца и того слабее: именно поэтому в следующую секунду мальчишка начинает верещать от привычного чувства навязчивого нытья в области рёбер — тычки туда это совсем уж по-детски, но спастись он не может по-серьёзному. Сону невероятно интересно, каким командир окажется, когда будет гораздо старше, и сейчас, с кольцом на безымянном пальце, сдаётся, что у Кима появляется большой шанс это застать не только в мечтах. Скорее всего, полководец не изменится — и с самыми любимыми будет именно таким. За время повисшего между ними неопределённого молчания Сону так скучал по прикосновениям своего любимого. А потому упивается и не может успокоиться — радуется даже щекотке, после чего засыпает с ним в обнимку, гладит по волосам и целует в лоб, но в ответ получает даже больше нежности. Рядом с Сонхуном ему настолько спокойно, что прекращают сниться кошмары. Несмотря на вновь быстро запылившиеся простыни и залежавшееся на тумбочке мыло, вокруг стоит только его запах, связанный с чистотой и свежестью. Он пахнет, как не сбывшаяся мечта. Соль вновь и вновь сам подставляется под гладящую его руку и, желающий насладиться очередным касанием сполна, прикрывает глаза в очередную из ночей, не зная, какие слова заставят его вздрогнуть через секунду. — Я чувствую тебя таким красивым, — проговаривает Пак шёпотом, и Ким чувствует шевеление его губ на своей коже; сказанное не только о внешности. — Ты красивый, как любовь. — Как любовь? — переспрашивает младший, боясь открыть глаза, чтобы увидеть. — Мм, — положительно кивает брюнет. — Я не могу насмотреться. Особенно, когда кимовы веки прикрыты вот так, полководец может наблюдать за ним сколько хочет, оставаясь безнаказанным. Любой человек станет самым красивым на свете, когда ты его любишь. И назвать кого-то красивым для анаханцев, осторожных в словах, это всё равно, что признание… Потому что речь идёт не только о физической привлекательности. Красивыми не видят, красивыми буквально чувствуют, а на стороне Асэ и вовсе считают, мол, ничто не украшает человека сильнее, чем его душа. Полководец признаёт, что кимова — самая красивая. Дни и ночи проходят быстро — ещё скорее они сбиваются со счёта дней. И в очередное мгновение наедине с Сону, когда всему миру приходится ждать, пока они насладятся друг другом (а это может длиться до бесконечности), командующему на ум приходится кое-что довольно… Навязчивое. — Мы никому не сможем рассказать о нас, — вздыхает Пак, — но хотя бы намекнуть о том, что мы были, хотелось бы. Оставить твой и мой след. — Каким образом? — заинтересовавшись, поворачивается к нему Сону, мирно нежившийся в кровати. Подкладывает ладошку себе под щёку, любуясь тем, как чуть хмурятся, сводясь ближе друг к другу, густые брови брюнета — протягивает ладонь, чтобы смахнуть лишние пряди и открыть его лоб. Если честно, он тоже об этом думал, но ничего не говорил: в интересах их же безопасности, чтобы никто кроме священника не знал о состоявшемся браке, однако о том, насколько счастлив, хочется буквально кричать… Как оказывается — не только Ким Сону. Было бы достаточно обидно пропасть в безымянной могиле, или же остаться записанными где-то, как «исчезнувший ёнинский лекарь» и «командующий Анахана», не имея никакой связанности друг с другом. Быть на соседних страницах, но совершенно порознь. Сам командующий запросто мог бы остаться на титульных страницах, но не эту цель он преследует — поскольку ни перед кем кроме священника Юна они не признаются в том, что сыграли свадьбу, эта тайна умрёт на устах троих. А хотелось бы, чтобы хоть что-то осталось после их супружеской жизни, коли это будут не дети. — У нас разве есть какие-то варианты? Будет опасно намекать кому-либо о том, что случилось, слишком яро… — Хочу назвать праздник в честь тебя, — вдруг выдает точно так же повернувшийся набок мужчина. — Чем не вариант? Никто не поймёт, откуда всё это пошло, но будем знать я и ты, — Сонхун ненадолго переворачивается на спину, стремясь всмотреться в потолок. Глаза так и не гаснут, когда он произносит ещё более воодушевлённое: — Я найду самый красивый день в календаре и сделаю его твоим… — Это будет осенняя дата? — Или может быть зимняя, — качает головой мужчина, — чтобы ты присутствовал в самое жестокое время года и грел землю, как солнышко, а я тебя ловил, чтобы положить себе в карман. Как эгоистично. Только вот делиться Сону командующий ни с кем не собирается. — Интересно, как бы это звучало, — мальчик имеет в виду название того самого праздника, когда Сонхун празднует сам и заставляет праздновать весь мир, чтобы все радовались существованию Сону. Если полководец, конечно, будет иметь достаточно полномочий, чтобы сделать отдельный праздник. — Ммм, — полководец задумывается, — если исходить от имени «Соль», то… Что насчёт Соллаль? Ким пытается пораскинуть мозгами, вспоминая базовые анаханские слова, которые пытался учить ещё в дворцовой библиотеке, будучи пленником, и так вовремя на него сваливается осознание: вторая часть слога значит обычное «день». Так что командующий особенно не выделился фантазией. Раз придумал название, фактически звучащее, как «день Сону». — Это, конечно, не особо оригинально, — посмеивается понявший, в чём подвох, парень. — Тогда придумаю другое, — подхватывает его настроение брюнет, хоть и делает вид, что обиделся, чисто для вида. Но почему-то извиняется: — Прости. — Но мне и это нравится, — отнекивается Сону. — Потом, если будет такая возможность… Назовите именно так. Изредка, когда они покидают свои покои, бабуля, владелица гэксы, посматривает на них с сомнением, словно по ночам не единожды слышала то, что не должна: Сону совсем не звучит, как девушка — скорее молодой парень. А слепой, в конце концов — не значит «глухой». Но она ничего им не говорит, словно бережёт чужие нервы сильнее собственных, и всё идёт прекрасно. Так их недолгое «медовое» время, он же «золотой час» — постепенно подходит к концу, а тот самый день, в который им предстоит возвратиться в Анахан вместе, дышит в спину; только вот Сону неспокойно уже накануне, поэтому он и просыпается от кошмара посреди ночи накануне их отбытия, хотя уже долгое время не видел ни одного. Разум рисует страшные картины того, что может произойти, если они будут недостаточно осторожны; и пускай Ким сталкивается с таким не впервые, приятного мало. Полководец просыпается вместе с ним, услышав учащённое дыхание, и тратит полночи, чтобы успокоить. Старший заваривает ему чай, закутывает в покрывало, потому как осенние ночи более откровенны в своём холоде, а двоим было бы хорошо выйти подышать на свежий воздух, чтобы прийти в себя. Окна в собственных покоях оказывается мало, и так они поднимаются на крышу гэксы, где ничего не будет перекрывать им вид на ночное небо. Как раз в попытках отвлечь от переживаний, командующий, закутавший Сону в толстый слой одеяла, как маленькую личинку — указывает тому на свободно плывущие в вышине тучи. Деревья качаются — шумят в такт бушующему их ветру, перебивая тонкий голос Сону.

— А если всё закончится быстрее, чем мы думаем? — словно даже сама природа не хочет думать о худшем исходе. — Что, если нас не станет? — все эти переживания не новы и когда-то преследовали самого Сонхуна, но с недавних пор, благодаря кое-чьей мудрости, он больше не боится того же. — И мне осталось быть рядом с вами совсем немного?.. Даже пьянчуги к этому времени видят десятый сон, а Сону с Сонхуном пытаются собрать по крупицам, как бисер на рассыпавшемся браслете, отсчитанные им часы. Над ними полночь, и она безмолвна, а всё равно выглядит, как нечто, что всегда их простит: под темнотой никто ничего не разглядит и не узнает о существовании их связи, так что Сону может быть спокоен оставшееся время. Просто грустно, что оно вот-вот подойдёт к концу. — Я не хочу вспоминать о том, как легко человек может умереть… — он не знает, стоит ли говорить обо всём прямо, но тот факт, что командующий перестал быть дорёном, не означает, что он перестал быть командующим. Сону страшно даже представить, как тот однажды не вернётся с боя, а Ким будет ждать его каждый новый, и думать о том, что последний день Пака на земле — именно этот. Такими темпами Сону поседеет раньше, чем постареет. Да и он сам уязвим — что, если недоброжелатели о чём-то догадаются и убьют его в анаханском дворце, когда полководец будет отсутствовать? Не беспочвенных страхов так много, но Ким по-честному думал о них и раньше. Решив, что сможет с этим жить. Сону придётся собрать всю свою выдержку в кулак и быть как никогда смелым, точа на месте зубов настоящие клыки. Стоило понимать риски, когда он соглашался на замужество, но он точно знает, что ни о чём не пожалеет. — И не хочу думать о том, как легко нас могут стереть… Неужели после нашей смерти кроме могил ничего не останется? Не гоже, конечно, говорить такое человеку, который несёт смерть за собой всю свою жизнь, но меня правда пугает мысль о том, что мы… Что нас… В этих тёмных дворах они потеряются, исчезнут, как видимый горизонт исчезает каждую ночь — и славно.

— Так будет даже лучше, Соль-а, — звучит нежное над ухом, и, как бы ни было страшно, Сону непроизвольно успокаивается от ощущения поглаживания на своих волосах; чувствует, как трепетно о нём заботятся, и от этого чувства, почему-то, в маленьком теле появляется невероятная сила, которая гораздо ярче, красивее и живее силы смерти. Существует так, словно способно её победить. И Сону начинает верить в то, что всё ему будет ни по чём, если вперёд его продолжит вести это чувство — ни дворцовые интриги, ни война, ни прочие трудности. — Всё имеет начало и конец. И наша жизнь — это не единственное, что рано или поздно подойдет к финалу. Когда-нибудь мы с тобой обязательно исчезнем, да, но… Не мы одни. Сону не думал об этом раньше: даже если они умрут, смерть настигнет и остальных людей. Неправильно находить в этом луч надежды, разумеется, однако от мысли, что они исчезнут, но не одни — становится не так обидно и страшно. Мальчик всё равно не желает верить в то, что его сны могут быть вещими. Ищет успокоение в быстро плывущих над их головами тучами, которые едва ли успевают с ними прощаться, а находит только в руках командующего. А с ним-то точно нет времени для прощаний: рядом хочется смеяться каждый день — в той же степени, что и проливать слёзы. От его касаний теплее, чем от пледа, в котором Ким прячет свой покрасневший от ночной прохлады нос. — Разве вы не испытываете смешанные ощущения? Не думаете о том, что всё бесполезно, если закончится? — То, что всё закончится — играет нам на руку. По этому принципу заканчивается же не только хорошее, но и плохое. Ночь, — пытается объяснить ему Сонхун. — За ней же идёт рассвет: рано или поздно она, как и всё остальное, отступает. Плохое не может длиться вечно, — он достаточно быстро уходит в волнующую их обоих стезю, затрагивая наступающую войну, и тем самым выдаёт, что сам мучается от обстоятельств: — И я сделаю всё, чтобы захват Ёнина прошёл безболезненно для его жителей… Пускай совсем обойтись без смертей не получится, сделаю всё, чтобы она обошла мирных жителей. — Обещаете?.. — Да. А потом, когда Двуречье соединится в Одноречье под правлением анаханской империи — всё постепенно наладится, как будто этого напряжения между ними не было. Может, многие заметят разницу, а власть навсегда поменяется, Сону должна успокоить хотя бы мысль о том, что часть пролитой крови рано или поздно смоется с их земли. Так себе убеждение, но всё-таки… Он понимает, о чём говорит Сонхун. Плохое не может длиться вечно, насколько ужасны их дела бы ни показались по возвращению — всё имеет свой предел. И когда отступит тьма, исчезнут страны, затем убийцы и тираны — границы станут былью, стены станут пылью. Бояться глупо. Особенно, когда нет выбора и остаётся только смириться: в конце их в любом случае встретит «ничего», но даже там, на месте пустоты, в любой момент сорвётся слово — и люди полюбят снова, ещё сильнее и чище. Война начнётся, она же закончится. А Сону останется с Сонхуном — в любом виде. — Скоро мы вернёмся домой, и я обещаю… Ты сможешь обо всём забыть. Вдали слышатся раскаты грома — в Ёнине вот-вот пойдёт осенний дождь. Сону ближе жмётся к телу командующего, и тот, сам не понимая, как быстро руки тянутся заключить Кима в неволю, крепко обнимает его, продолжая стоять под открытым небом. Ветер воет над головой, а усталый из-за недосыпа, Пак укладывает подбородок на его макушку (разница в росте как раз позволяет сделать это с удобством), после чего начинает покачиваться вместе с Кимом, как с малым ребёнком, с которым никогда не устанет нянчиться, из стороны в сторону. Не гоже так думать, но и утыкающийся в его грудь Сону, и полководец проще вдыхают влажный прохладный воздух от мысли, что всё, что происходит вокруг — когда-нибудь закончится, изменится, сотрется и построится заново. А потому, может, пережитые ими страдания на фоне того, как ещё много тысяч лет спустя будет меняться мир — бесполезны? Звучит не особо оптимистично, но именно это заставляет осознать: на фоне столь большого мира их любовь, кажущаяся грехом, имеет место на жизнь. Смысл есть только в счастье, которые Ким не хочет забывать никогда. — Ничего не бойся, — просит Сонхун, запуская свои длинные пальцы в спутанные, пушащиеся от влаги кимовы волосы, и целует того в макушку, — пока я с тобой, всё будет в порядке.

***

— Почему ты… Не хочешь, чтобы я забрал тебя обратно? Сону ковыряет землю мыском сапог, глядя куда-то вниз, пока Джэюн и командующий стоят в стороне, кажется, говоря друг другу что-то на прощание. Ким был уверен, что священник поедет вместе с ними, и мальчишка не вдавался в подробности, но сдаётся ему, что этот тихий, достаточно замкнутый (судя по его манере общения) святой в последний момент передумал ехать в Анахан. Это было достаточно… Неожиданно. Но в вопросе неожиданных поворотов у них с Аном много общего. Сону старается делать вид, что не смотрит в их сторону и не пытается ничего подслушать (на анаханском и так не поймёт), занятый наматыванием кругов вокруг обожающей Сонхуна вороной лошади, но то и дело крайне ревниво косится в сторону двух мужчин. Лошадь тоже. — Я много переживал о том, что вы будете одиноки без меня, — Шим звучит спокойно, так, словно ничего не произошло. Сзади него остаётся стоять церковь, на сломанную крышу которой от порыва ветра в миг рассыпаются осенние листки, — но теперь я могу быть уверен в том, что есть человек, который сможет о вас позаботиться. С очередным дуновением сквозняка, на лицо Сонхуна рассыпаются отросшие пряди чёрных волос, но, поглощённый словами, которые могут стать последними — он не обращает внимание ни на что, кроме Юна. Ещё, наверное, питает какую-то надежду на то, что удастся его образумить. Ана не тот человек, который будет тащить за собой насильно, но всё-таки понимать причины, по которым Шим твёрдо стоит на желании задержаться на вражеских землях — хотелось бы. Один листок как раз прилетает в их сторону, словно бабочка приземляясь на плечо окольцованного командующего; пускай не живой, он, как и любой другой кусочек природы, хочет задержаться подле него подольше. Но не Джэюн: что бы ни чувствовал, он знает, что пришла пора проститься. Отпустить. — Теперь мне не о чем переживать, и я могу быть свободен, — внезапно Юн говорит о какой-то свободе, и Ана сразу не понимает, что он имеет в виду: разве Сонхун хоть раз в жизни держал его подле себя против воли? Вроде как, таким промышляет только Ли Хисын, заставивший того задержаться в ёнинском дворце. Казалось, что как можно ближе к Ану хотел держаться сам священник, а если уж полководец очень хотел его видеть — сам к нему приходил, и ничего вынужденного между ними не было. Но теперь Джэюн говорит, что и без усилий эсэйского короля — сам хочет остаться на этой стороне? Может, всё это время Хун не замечал каких-то намёков или сигналов? Шима что-то смущало? Ему было неудобно из-за чего-то? Или раньше всё было в порядке, но теперь всё иначе? — Свободен?.. — пытается уточнить Ана. — Да, — соглашается священник, — теперь я могу поступать так, как захочу, ведь так? — А разве раньше не мог? — Думаю, мой отец хотел, чтобы я провёл вас до конца, — и это многое объясняет. Но неужели все эти годы во дворце он оставался так близко к полководцу только потому, что чувство ответственности передалось ему по крови? Или он что-то пообещал отцу, а сейчас чувствует, что наконец-то выполнил обещание и может уйти? Нет, это как-то… Не укладывается в голове. У них нет столько времени, чтобы разбираться в этом с нуля, да и Сонхуну не хотелось бы верить в то, что Шим был именно вынужден что-либо делать. — Тем более, пока я здесь и могу контролировать короля Ли, ничего плохого не произойдёт. Он хорошо относится и прислушивается к моим словам. И думаю, что будет ещё долго. Разве вам не выгодно иметь своего человека во дворце Ёнина? Я смогу разузнать для вас множество тайн. Но тот пытается объяснить всё так, будто проблема не в полководце, а в короле Ёнина — мол, оставшись с ним скорее как подосланный, а не пленник, Юн обезопасит Анахан. — И поэтому ты… — Я правда хочу здесь остаться, — продолжает настаивать, — позвольте же мне поступать так, как велит душа, — молвит ему Юн. — Ты уверен, что будешь здесь счастлив? — Уверен, — после чего коротко кивает. Шим не мыслит такими категориями, и для него, как для бескорыстного святого, счастье — не главное. Но чтобы Ана не переживал, ответить придётся именно так. — Знай, что я всегда… Приму тебя в свой дом, в каком бы виде ты ко мне ни явился. Я всегда буду видеть тебя своей семьёй, — обещает ему полководец, и протягивает руку на прощание: пожать бы её в первый и последний раз в жизни. — Поэтому возвращайся ко мне в любое время. От которой Шим, на этот раз, вопреки всем своим установкам и принципу следовать правилам — не сумеет отказаться. В последний раз, так в последний. Впервые священник переступает через себя, чтобы кожа коснулась кожи, а ладони сомкнулись в крепком рукопожатии; пускай в руке святого никогда не будет столько же силы, как у командира. — И не забывай… Про свою родину. — Да разве о таком можно забыть? Разве можно забыть о вас? Ана провожает его благодарной улыбкой и молитвой о том, чтобы всё у него сложилось наилучшим образом. А сам продолжает помнить о главном: всё равно анаханское войско вскоре зайдёт в Ёнин, и полководец в конце концов заберет Джэюна из этого треклятого дворца, который остаётся только покорить. Тогда-то, когда Эсэ станет частью империи, священник автоматически окажется дома. Полководец не предупреждает его о том, что будет, заранее — соглашается для вида, чтобы не усложнять, а свои планы имеет в виду. У Ана всё схвачено. Юн же продолжает стоять на пороге разваливающейся церквушки со странным чувством щипающих вздрогов в груди, которую разрывает от попыток стереть с кожи память о касании. Мужчина опускает голову, чтобы взглянуть на свою расправленную ладонь — и осознать, к чьей она только что прикоснулась; чьи пальцы сжала столь крепко. Потряхивает. Всё, что он может теперь — это смотреть вслед, за тем, как силуэт Пака исчезает на горизонте, на этот раз уже не будучи одиноким. Теперь Сону, даже если об их браке никто не узнает, будет с ним всюду. Пускай положенные молодожёнам, счастливые и беззаботные мгновения закончились, ибо приходится возвращаться в Анахан — главное, что они вместе. Джэюн же останется в Ёнине, но, на этот раз, по собственному желанию. Попрощавшись с полководцем с улыбкой на лице, Шим, старается не терять оптимистичных ноток, предназначенных на «более свободное будущее», даже когда на него никто не смотрит. С всё тем же выражением мужчина следует из инаннского леса до самого ёнинского дворца — приходит туда под вечер, и, вместо того, чтобы последовать к своим покоям, сворачивает к комнате короля. Сам не понимает, почему, но считает необходимым встретить его после принятого решения — поделиться тем, на что подписался самостоятельно. А надо ли вообще отчитываться? Но сегодня во дворце какой-то пир, кажется, устроенный в честь духов, и король точно вернётся оттуда не шибко трезвым. Юн не знает, на что надеется, но дверь в королевские покои действительно оказывается открыта — стоит ли вообще считать это удачей, или же следует назвать чем-то ей противоположным? Несмотря на отталкивающее предчувствие, ногу священника только сильнее тянет переступить за порог: этому бессознательному стремлению он и поддаётся. Внутри горят запомнившиеся ему огни и, как предполагал, сразу же с порога чувствуется, какой сильный в помещении стоит запах вина — король точно пил. За то время, что Шим, едва ли переставляя усталыми после похода по лесу ногами, поднимался на верхние этажи, закат, на который он старался не смотреть сквозь открытые окна, окончательно догорел. А потому никаких источников света, помимо свечей, здесь не наблюдается. Сначала священник теряется оттого, как мало знакомы ему эти покои — как и подобает королевским, здесь сплошная роскошь, куда ни поверни голову. Светло-карие глаза разбегаются, когда святой не находит правителя и тот не бежит его встречать, только услышав скрип двери, но Шим и не предупреждал о своём визите; для самого себя это стало неожиданностью. В какой-то момент Джэюн даже верит в то, что покои пустуют понапрасну, и Ли он здесь не сыщет. Однако искать Хисына долго не приходится. На этот раз на распахнутом до такой степени, что разлетаются шторы, балконе — он стоит полуголый, чуть выпивший. Свободные ночные штаны держатся на одних заметно выпирающих тазовых косточках, и Шим вовремя отводит глаза, поняв, что его попутал чёрт, раз первым из всего он заметил именно чужое тело. Хисын не пугается его внезапного появления, а, заметив сбоку от себя тень, повёрнутый в полуобороте смотрит молча, держа в руках бокал. — Да-а-а, — запоздало хмыкает Ли, едва ли вороша путающимся от градуса языком, — какие люди, — и заливается вином, пытаясь запить своё горе. Поводов для него много. Бои с Анаханом не привели к тому, к чему должны были, а их сторона потеряла много людей, пускай пока ещё рано делать выводы, а о планах своих противников он не знает. Хисына расстраивает достаточно вещей — как минимум пропажа и отсутствие вестей от командующего Ёнина, который был ближе всех остальных; неясное нахождение Сону тоже считается. Теперь, когда рядом нет Сона, даже поговорить толком не с кем, а диалоги с Джэюном не то чтобы переступают черту словесных боёв: они с ним не используют мечи, но оба пытаются отстоять важные себе позиции, вот и нет никакого расслабления. Но отсутствие общения, поддержки и понимания приближенных — не единственная проблема, когда сердце подсказывает, что где-то поблизости что-то явно идёт не так — выбивается из всяких доступных его восприятию сценариев. У Хисына в подобных обстоятельствах нет настроения кого-либо перед собой видеть, но священника он всё равно не смог бы прогнать, в каком бы состоянии ни был. Пожалуй, лучиком во всём этом мраке выступает только явившийся в покои Джэюн, хотя по ночам мало кто ждёт восхода солнца. Да и Ли уверен, что он пришёл сюда затем, чтобы снова спорить, а не провести часы за душевными диалогами. — Вам не кажется, что оставлять дверь почти нараспашку открытой опасно для кого-то вроде короля? И правда. — Действительно, — косится на него Ли, чуть сутулясь; и так в течении всего дня, пока был перед подданными и прислугой, выжимал из своей спины все соки, чтобы выглядеть крупно и важно, как и подобает королю. А сейчас Шим как раз попал в золотую, потому как редкая, жилу — в момент, когда Ли наиболее человечен. И речь не о доброте, а о чём-то простом. Он больше не может держать ни осанку, ни лицо, ни манеры. Вино тоже сыграло свою роль: об этом соврать не удастся, но в помещении, витая чем-то невидимым, присутствует ещё что-то, заставляющее всю эту ситуацию называться «волей момента». — А мне казалось, что я её закрыл. А воля момента пугает больше всего из-за своей непредсказуемости. — Не закрыли. — Это впервые, когда ты приходишь ко мне сам, — подмечает Хисын, после чего тут же закрепляет свои слова очередным глотком вина. То, пока ещё не испитое до дна, плещется на середине широко бокала; здесь гораздо больше обычной порции, которую потребляют простые мещане. Да и к этому времени король, наверное, уже достаточно выпил — этот бокал не первый, Шим в этом уверен. — Обычно только я к тебе… — и резко король осекается. — Ладно. Джэюна, как священника, защищающего свою честь в первую очередь — подобное развязанное состояние короля могло бы насторожить. Мало ли, что может произойти, верно? Прежде он сдерживался, но что, если момент, когда терпение должно подойти к концу — наступит именно сейчас, когда король особенно слаб? Никогда ещё не видел его настолько пьяным, так что правильным сейчас было бы, скорее всего — решение уйти, но. Вместо этого Юн делает лишь пару уверенных шагов к нему навстречу, ближе. Говорит же, его точно кто-то попутал. — Зачем ты пришёл? — удивляется Хисын, ведь почему-то из них двоих именно на него накатывается больше волнения; и всё из-за неожиданных действий святого. Иронично, что король начинает нервничать гораздо сильнее священника, у которого, в отличие от него, как раз достаточно поводов. Кто знает, может, Ли выпил настолько много, что его уже одолела белая горячка и он просто начал видеть свои мечты как нечто реальное? Но нет. Джэюн перед ним, и Джэюн самый настоящий из всего осязаемого, что окружает Хисына. Вот, прямо сейчас приставляет ногу к ноге, замирая перед ним и глядя прямо в глаза так, словно хочет что-то сказать. На этот раз, похоже, пятиться будет не он, а Хисын — так бы и поступил, если бы не тупик в виде обрыва за спиной. Под балконом хорошо обозримая высота, но перед взором Ли — неизвестные глубины, отблёскивающие невидимым нимбом. Джэюн же святой, вот только Хисын не уверен, насколько хуже от этого становится: высота позади менее пугающая на этом фоне. Словно кто-то пришёл наказывать и стыдить бывшего принца за его грехи, совершенные после становления королём. Хисыну стало бы не по себе в нормальном состоянии, но ему повезло в том, что пьяные — бесстрашные. А там уже хоть на Небесный суд его волочите. «Если ты не сделаешь выбор сам — его сделают за тебя» — ведь так Ли всегда говорил, любя пугать Шима тем, сколько может власти на себя перебрать? Пугал, потому что тот слишком долго молчал, но священник больше так не хочет. «Я остаюсь здесь навсегда, а не временно» — хотел бы откровенно промолвить Юн, поставив короля в известность, и тем самым добить его же оружием, — «поэтому, поскольку это моё решение, я больше не пленник, а часть этого дворца». Шим даже не замечает, как, погруженный в раздумья, но никак не сомнения, случайно проговаривает это вслух. — В каком смысле остаюсь? — рассредоточено косится на него Ли, но в этом взгляде больше игривости и умилённого хохота, чем надменной насмешки. — Ты и так остаёшься. — Да, вы… — пытается собраться с мыслями и словами Джэюн, но сам ощущает себя куда более пьяным, чем король, едва ли стоящий на ногах, не шатаясь. — Вы правы. Особенно, когда позади них во всю силу светит луна. — Что с тобой сегодня? Ли-то ладно, он выпивший, а вот что происходит с Джэюном? Он совершенно не такой, каким его привык видеть пленитель. Не заметить это сложно. С виду холодный и равнодушный, Хисын в какой-то миг начинает проявлять излишне много заинтересованности в чужом состоянии. Алкоголь всегда позволяет стать на шаг ближе к тому, что скрываешь в глубине, однако трезвый как стёклышко Джэюн сам не знает, что с ним, да и почему пришёл сюда — тоже, а потому он не сможет ответить ни на один из хисыновых вопросов. Потому что не может ответить как минимум на свои собственные. Наверное, будь он обычным человеком, а не священником — было бы лучше, напейся до беспамятства. Впервые Шим хочет этого настолько сильно. — Я… Не знаю. — А кто знает? Может быть, Небо? Хотелось бы Шиму прийти в себя: он же всегда знал ответ на любой вопрос, а если и не имел заготовленной отцом мудрости в кармане — придумывал что-то умное на ходу; его блестящий ум всегда его спасал раньше. Не теперь. Священник чувствует себя практически слепым, и это странное состояние, при котором теряется зрение — лишь усиливается с каждой новой минутой, проведённой в давящей на рёберную решётку тишине: Шим пытается сосредоточиться на короле, не пугаясь вида его обнажённого торса, сконцентрироваться только на чертах его лица. Но чем дальше — тем размытее они становятся. Словно всё плывёт, утопая. Яркость звёзд могла бы отвлечь, показать путь созвездием, как указательным пальцем. Но за спиной Хисына только бескрайнее беззвёздное небо, каким оно никогда не было в Анахане, но, наверное, это только потому, что в эту ночь все звёзды, размазанные, как в луже из горя — собираются в глазах священника. Он смотрит куда-то сквозь, но, в то же время, на короля, и сам не понимает, как… — Ты что… Плачешь? …Если бы был воплощением созвездия пастуха, бегущего за светилами да точками в небе — рассыпал бы все до одной. И оттого изгнан с неба. Голые стопы обжигает прохладное покрытие пола, а следы, как на запотевающем стекле, на нём же едва ли успевают выветриться. Шаг вперёд, и ещё один, и ещё — пока не закончится этот чёртов балкон. Голос Ли наполняется сбитым с толку волнением, и ничто больше не сдерживает его оттого, чтобы, когда сократится и расстояние, сопроводить свои слова протянутой к чужому лицу ладонью. Внезапно Шим забывает о том, что он священник — не отшатывается от чужого прикосновения, как должен был сделать чисто инстинктивно, и вот так большой палец подошедшего босиком Хисына, стремящийся стереть чужую слезу, замирает прилипшим к чужой коже. Инстинкт Джэюна звучит, как «самосохранение» и банальное для любого живого тела «спасение», но. Быть заточенным здесь Юн же теперь выбрал сам, правильно? Так от чего спасаться? Как ни от боли между рёбрами — Джэюну больше не от чего. Сам же говорил Ану про какую-то «данность», как про принятие того, что нельзя избежать. Анаханские мужчины никогда не проливают слёз. И Шим… Он тоже не плакал. Очень-очень много лет. Что же случилось теперь? Вопреки тому, сколько накопилось, слёз не течёт много, они не превращаются в океан, хотя святой наверняка знает людей, которые умеют рыдать утопляюще — так, словно с ними вот-вот заплачет весь мир, погрузится под воду; по рассказам полководца Пака, такой человек — его Сону. Ах, Сону… И при каждом новом слове, которое вспоминается, когда тот о нём говорит, при каждой новой вспышке, которая приводит в память Шима то, как меняется голос полководца, как меняется его взгляд, когда он смотрит и говорит со своей второй половинкой — вся боль приходится на грудь. Шим не знает, в чём причина его горя, но понимает, что оно имеет глубокие корни. Мосты стоит сжигать, чтобы идти дальше, но никто, почему-то, не говорит, как легко можно задохнуться от их пепла и оставшейся после пожара сажи. Догорая дотла, внутри что-то сжимается, запоздало заставляя обратить на себя внимание, а не сделать то, что всегда делал раньше — просто смириться. Тело Джэюна устало просто смиряться, пускай ему ничего кроме этого не остаётся. Он, пытаясь вдохнуть, но чувствуя сопротивление, на очередной вопрос Хисына: — Ты… В порядке? — словно на контрольную стрелу, пробившую череп, больше не сдерживается. Чувствует себя так, словно умирает. Не способный стоять на ногах, словно всем своим телом кричит, что «нет, не в порядке» — стекает куда-то на пол бескостной массой. Медленно, так, словно уже не жив. Сонхун уехал вместе с Сону. И это было правильно, потому что полководец счастлив. Если бы Хисын знал, в чём дело, он бы сразу понял, почему всё так происходит. Он бы понял, что в это «всё хорошо» верить совершенно не стоит. Он бы вразумел это лучше самого священника, который никогда не поймёт, в чём истинная причина его печали. — Всё в порядке, — пытается проговорить Джэюн, медленно падая на колени, со звукам надлома (не ног, а чего-то глубоко внутри) приземляясь ими на кафель, которым проложен весь балкон, а Хисыну не остаётся ничего, кроме как поймать его. Но не поверить в ложь. Король помогает смягчить удар, запоздало осознавая, что не подумал перед тем, как броситься к Джэюну — собственное тело потянулось к нему как-то… Само. Не подумав о том, что святой может запереживать о поддержании целибата, прикоснулся к нему и понял, что тот не сопротивляется и не пытается вырваться. Так насколько же тогда ему плохо? Священник, пытаясь забыться в побеге от своей печали, окончательно теряет себя в чужих руках — прижимается к телу, которое пытается его успокоить, и изо всех сил старается отсрочить момент осознания: позволяет королю Ёнина оказывать душевную поддержку, прижимая к себе. А сам, сжавшийся и дрожащий, рыдает ему в плечо. Хисын практически столбенеет, удивляясь тому, насколько важными ощущается столь близкое присутствие — особенно, когда не надеялся на то, что когда-нибудь повезёт это испытать; пускай тысячу раз нарушил моральную, он не смог бы сделать того же с телесной волей священника. Сам Шим не сможет описать это чувство, но сегодня его смирение встало на ступень выше. Это ли не повод наверняка отправить его в рай? Как святого, отказавшегося от всего, что он любит. Отдавшего это другим людям. И что Хисын, не знающий, в чём дело, должен ему сказать? Но что-то подсказывает ему, что святой жутко устал от заточения в этом дворце, и причина его слёз — несговорчивость да упёртость Хисына. Что, если во всём виноват сам король? Подумав об этом единожды, впервые увидевший его слёзы, Ли едва ли себя узнаёт. — Иногда бывает сложно, — опускает в сторону умудрившийся случайно не разбить бокал Хисын, вздыхая, а не дрожащая рука, почему-то, слишком уверенно приземляется на чужую голову. Словно он желал сделать это уже тысячи раз. А того, кто впервые к себе подпустил — ни за что нельзя отпускать. — Надеюсь, ты не думаешь, что я сам в восторге от происходящего, — внезапно расходится на откровения правитель; и вина эта от алкоголя или чего другого, Джэюн не знает, но Хисын словно оправдывается за свои деяния перед ним, тогда как ни перед каким другим человеком ему бы не было настолько же совестно, как перед Юном. Ли бы вообще забыл, что такое совесть, если бы не Шим, ибо только он имеет на короля такие рычаги давления: —…Но есть слишком много вещей, которые я должен делать, иначе не смогу остаться на своём месте. Я бы хотел, чтобы ты не был для меня просто пленником, но так уж получилось. Мне тоже бывает тебя жаль, — вздыхает король, сам далёкий от слёз, но только потому, что устал сопротивляться. — И я не знаю, что заставило тебя заплакать впервые за столько времени… Но все же мы… Всего лишь люди. Хисын знает, что говорит, потому как сам не столь давно ощутил, насколько беспомощен против такой огромной страны, как Анахан — ещё и без Ким Сону под рукой. Он не знает, что ждёт их в будущем — будет бороться до конца, но, если честно, в сложившейся ситуации не остаётся рассчитывать ни на кого, кроме горных духов… И Ли даже не знает, должен ли обвинять себя в том, что всё зашло настолько далеко. Он дни и ночи проводит за жертвоприношениями и обрядами, повышает градус, бесконечно обращаясь к божествам вулкана Макхамы, но их точного ответа так и не знает. Ему тоже страшно и неспокойно от одной мысли о том, как всё может закончиться для страны и его правления ею. Теперь выбранный Хисыном путь кажется неотвратимым — на нём не существует поворотов, а одна лишь крутая дорога по склону вниз… Попытки утопиться в вине ни к чему не приводят. Попытки утопиться в вине — уже давно не просто «попытки». И, может быть, мужчина пытается успокоить священника теми же словами, что и самого себя: он всего лишь человек, ставший королём, который не может предсказать события будущего, какую бы чудесную тактику ни придумывал, как разбирающийся в военных делах холодный стратег. Человеческих фактор слишком силён. — Всего лишь люди… — повторяет его фразу Шим, нервно сглатывая. Джэюн, как и Ли, должен был сохранять профессионализм и не реагировать так на чужую свадьбу, но в этом они с королём похожи. У них всё-таки есть эмоции, пускай и хорошо спрятанные. Вместо одного нормального вдоха получается сделать два нервных, когда диафрагма дёргается сама по себе. Это Джэюн привык давать советы и слушать, но теперь растерян тем фактом, что в эти минуты слушают и пытаются привести в нормальное состояние его самого. — А у людей за жизнь много потерь, — прижимает его крепче король, искренне сопереживая; это является новостью для Джэюна, который был уверен, что у людей вроде Хисына нет сердца в более глубоком понимании этого слова. — Это данность, от которой не убежишь. — Я не должен был так… — Не стоит говорить, просто… Поплачь, — пытается закрыть его глаза от падающего на них света свечей король, чтобы Джэюн, пока сидит вместе с ним на кафельном полу, хотя бы на пару мгновений забыл о том, что он — священник. — Знаешь, я думаю, что жизнь… Это то, что нам всем просто нужно пережить. Шим пытается закопаться носом в чужую кожу, сам опьяненный запахом алкоголя, но так и не поднёсший ко рту ни капли; завтра начнётся новый день и, когда на короля свалится трезвость и он забудет о случившемся (как в своё время забыл Ана), пускай не произошло ничего особенного, кроме откровенного разговора, собранного по кусочкам — все вернутся на свои места. Однако они сидят в одинаковой позе неприлично долго, и в итоге на полу, пока священник пытается успокоиться — первым засыпает король. Шиму не остаётся ничего, кроме как в благодарности перебирать его волосы до самого утра с безустанно крутящейся в голове мыслью: Что горе, что счастье — что вся жизнь. Всё надо просто пережить.