ventosae molae

Горный дух понимает, что оказался пойман — в заточении между стеной и телом командующего Сона; но не то что бы он был сильно расстроен по этому поводу. Просто время срывать маски пришло. — Ты сделал всё, чтобы я поймал тебя, — усмехается полководец. И где-то в отдалении начинает слышаться звук учащающегося стука. Эти удары постепенно крепчают, удваиваясь и разносясь по всему кафельному помещению вместе с эхо. В носу усиливается чуть щиплющая влага, но на этот раз явно не от воды в резервуаре и не от аллергии, вызванной запахом мёда. В Ёнине начинается дождь. — И правда, — неспешно отвечает юноша, дожидаясь, пока Чонсон медленно к нему обернётся. Но тот словно тянет время, наслаждаясь читаемым в воздухе напряжением; словно сквозь непрозрачный потолок способен узреть непогоду. Сам горный дух уже давно должен был смириться с тем, что его приключения во дворце закончились — пора возвращаться к привычной человеческой жизни, но. Если бы он только сумел продержаться ещё хотя бы несколько минут, слух сосредоточенного полководца, способный уловить даже сильно сдержанное и уравненное дыхание своей жертвы, окончательно бы потерял ориентир. Если сейчас выйти на улицу, наверняка увидишь оливково-серое полотно — под цвет кожи эсэйца, и ни намёка на солнечные лучи. Улица темнеет посреди дня, окрашиваясь в мутные оттенки и создавая впечатление, словно смотришь на мир сквозь полупрозрачную накидку. В купальне особенно хорошо слышно, когда за стенами стоит ливень, и в этом случае эхо уже играет не на руку тому, кто ищет, но идёт на пользу скрывающемуся. Дождь помог бы скрыться и ему, но сотни капелек пришли с опозданием, словно все карты перевернулись тузами со стороны Чонсона. Во всяком случае попасться именно ему — можно. Закончится всем, кроме смерти. — Зачем ты, — оборачиваясь и в тот же миг понижая голос до глубоко личных, игривых интонаций, — устроил весь этот цирк с горными духами? — стремится улыбнуться пареньку Чонсон как-то по-родному, словно и не злится вовсе, а забавляется чужой шалости: — Тебе было скучно, Чонвон-а? — но на деле улыбается маленькому котёнку, играющемуся с полевыми бабочками, которыми вдруг оказались люди. Порой при виде этого лица с острыми и угловатыми чертами, которые чудесным образом умудряются сохранять в своем сочетании утонченность, Чонсону хочется зацеловать его до смерти — от осознания, что мальчишка одного с ним поля ягода. Ах, хорошо бы, будь затеявшему всё это Чонвону просто скучно. «Так хотите, чтобы описанные вами монстры обрели жизнь? Так уж и быть, я вселю страх в ваше сердце таким образом, который придётся вам по душе», — вот, о чём он думал на самом деле, наслушавшись ёнинских дворцовых легенд; с самого первого дня. Именно так было принято твёрдое решение научиться сводить с ума не только через постель — всё равно невозможно залезть в каждую, а ту, в которой задержится, сбросив всю одежду ещё на пороге, Чонвон уже выбрал. Как же, интересно, у него вышло так долго не попадаться, пудря мозги дворцовым жителям? Инаннская тень — вот и вся тайна. Перед глазами снова нарисовывается улыбчивое лицо Ынчэ, её длинные тёмно-каштановые волосы, которые проще простого спутать с анаханскими; ушные перепонки содрогает воспоминание о том, как мил тон её голоса, но не потому, что он такой сам по себе — только к Чонвону и особенно близким. Она воспринимала Яна как своего собственного младшего брата ещё с тех пор, как была плохо с ним знакома. Почувствовала на ином уровне, что ему можно доверять, пускай на самом деле было нельзя, её слепая привязанность заставила привязаться и мальчишку. А потому и в тот день, когда ещё немым рабом Вона впервые вызвал к себе в покои печально известный своим поведением Пак Сон, тем самым заставив девчонку испугаться до слёз, (поверив в то, что целым и невредимым к ней Чонвон уже не вернётся), — когда встретила его целым, Ынчэ захотела доверить Вону свой главный секрет. Решилась обучить его всему, что умела сама, чтобы они обязательно смогли выжить в столь невыносимых условиях — вместе. — Слышала, что с тобой случилась неприятность… Я так испугалась, увидев, что ты пошёл к нему… Надеюсь, ты в порядке. «Я научу тебя теневому хождению, чтобы ты смог избежать проблем в будущем!» Вон на её ни то предложение, ни то приказ лишь пожимает плечами. Его глаза полны непонимания, тигрино широкие брови смешно складываются в форму домика. — Помнишь, когда я незаметно подошла к тебе… Ты ведь несколько раз оборачивался, а всё равно меня не заметил. Знаешь, где я пряталась? В тех колоннах, — кивает она на теневые вкрапления в освещённом коридоре, за которыми и правда ничего не увидеть — даже начала и конца стены. — Самые живучие знают способ, позволяющий прятаться настолько хорошо, что буквально сливаются со стенами. Иначе бы не протянули долго во дворце. Один из них — тот, которому я хочу наделить тебя. Ему меня учил отец, когда узнал, что мама изменяет ему! — аж не по себе от такого уточнения. Какой всё же интересный повод научиться оставаться незамеченным в полной людей комнате… Колонны, тем не менее, не кажутся идеальным местом для прятки, но дело только в том, как именно прятаться. Для этого тоже требуется особый талант, а может, и выдрессированный часами тренировок навык. — Смотри, — Ынчэ двигает паренька ближе к керамическим поворотам и фигурам, которые представляют собой декоративные арки и шесты в коридорах, чтобы ему было проще после изучения предоставленной территории. — Ты наверняка задаешься вопросом, что это за способ. Я расскажу! Вот так фраза «будь осторожен со словами, ведь даже стены имеют уши» приобретает новый окрас. Покуда у стен действительно есть слух, коли в них прячутся рабы. Но, как совсем скоро узнаёт Чонвон, речь не о потайных ходах, не о сверхъестественной силе и даже не о навыках акробатики. Теневым хождением называли умение, относящееся к древним боевым искусствам, и именно оно решало, будет ли попытка что либо подслушать успешной. Изначально ему были научены солдаты и наёмники, жившие на склонах Макхамы (с обратной стороны Ёнина, ещё до момента завоевания Инанна), однако последователей тех людей, как и их самих, уже давно нет — всех как одного стёрло время. Это не помешало простым местным жителям, выросшим на той же местности и пронёсшим в себе её историю, обучиться всему необходимому ради выживания. Философия теневого хождения заключалась в способности спрятаться прежде, чем противник потеряет бдительность и окончательно запутается — это уже была половина успеха. — …то, что выше того самого инстинкта — это умение людей Макхамы, инаннцев, горных. Способность ходить по пятам, оставаясь невидимым преследователем до самого конца. Основной принцип техники — постоянное движение, считывание того, как двигается твоя жертва, и повторение за ней. Ты должен заставить своего противника чувствовать себя так, — продолжает Ынчэ свой рассказ, стуча по груди кулаком, — как будто он уже свихнулся, чтобы прекратил верить в свои инстинкты и полнился тревогой. А потерянное спокойствие — главная из его ошибок, начиная с которой сложно будет отмотать назад и всё исправить. Бить и нападать в конце необязательно, ведь вступать в схватку — это всё же удел стражников или воинов. Нам же, рабам и простым жителям, достаточно остаться незамеченными. Ты меня понял? И на кивок Вона: — Повторяй за мной. Да, вот так. Шаг должен быть в шаг. Один в один. Чтобы никто тебя не заметил, — девушка показывает на примере, начиная с азов: как успокоить дыхание так, чтобы его было не слышно, как переставлять ноги и правильно переносить вес с носка на пятку, чтобы тебя никто не услышал, как проверять половицы заранее, ища именно те доски, которые не будут скрипеть под ногами. Учитывать надо слишком много вещей, но всё это, как обещает Ынчэ, можно легко запомнить после практики. — И о главном. Техника называется теневой, потому что ты обязан фактически стать тенью человека, которую он не способен поймать. Двигаться с ним нога в ногу и избегать отражений от поверхностей. Это очень важно, поэтому обязательно запомни, Вон. Если забудешь о наличии зеркала или, к примеру, серебряной ложки поблизости — тебя поймают, разглядев лишнюю тень. На этот раз Чонвон просчитался как раз потому, что стоящий перед ним Пак Чонсон, видимо, просёкший, в чём дело — просто искал повод зацепиться за вид. Так он и разглядел его в воде, когда Вон забыл об одном из правил — не попасться в отражающих поверхностях. Ынчэ его предупреждала, но, учитывая, что до этого момента он продержался довольно долго — не так уж матиец оказался и плох в инаннских техниках. «Люди как животные и чувствуют, когда на них смотрят или стоят у них за спиной — это инстинкт самосохранения». — Тебе необходимы места для отдыха, где ты можешь отдышаться. Например — эти колонны. Но основную часть времени ты должен продолжать оставаться в движении. И даже если спрячешься под кроватью, то почувствовавший это человек, запереживав, начнёт искать тебя там, и рано или поздно найдет, если останешься на одном месте. Именно поэтому нельзя надолго задерживаться в одной пряжке. Пока он полезет тебя искать — окажись у него за спиной снова. И не забудь удостовериться, что наступаешь на его тень, не выдавая свою. Попасться может на мелочах, поэтому контролируй и их, — девушка снова командует начать: — Давай! Следуй за мной, крутящей головой, так, чтобы я тебя не поймала, — и Вон с желанием учится этому, выполняя инструкции девчонки. — Вот так! Молодец, Вон-а! Ынчэ радостно хлопает в ладошки, подбадривая пока ещё не очень умелые попытки немого раба. — Поймала, ха-ха, — хватает девушка его за руки, когда парень, пытавшийся избежать её в резком повороте, случайно спотыкается, из-за чего затормаживает. — Старайся лучше! Сделай так, чтобы я тебя не увидела, как бы ни искала и ни крутила головой! Вон в итоге, почти что сдаваясь, падает на колени и с трудом выдыхает. Вся эта инаннская теневая техника, конечно, хороша сама по себе — но ему придётся тренироваться до посинения, чтобы достигнуть уровня Ынчэ. Потому что, похоже, именно она всё это время была человеком, следившим за ним в коридорах. Она же?.. — Наверное, ты сейчас задаёшься вопросом, входило ли это в список того, чему я должна была тебя научить, как старшая… — начинает сомневаться служанка, задумчиво постукивая себя по подбородку, пока присаживается на корточки подле почти что червяком валяющегося на полу, разумеется от усталости, Вона. Голова просто закипает от того количества дорог, которые нужно ни то угадать, ни то просчитать наперёд, чтобы заранее знать, куда твоя жертва поставит ногу и как повернётся в попытке тебя обнаружить. Как рассчитать время, если пол скрипит везде, и тебе надо передвигаться только в момент движения того, за кем следуешь. И права на ошибку нет. Но Вон обязательно научится. У него нет другого выбора. — Скажу, что не совсем. Но и причина моих слов «ты понравился мне больше всех» заключается в том, что я хочу, чтобы ты… — она берёт его за ладони, заглядывает в глаза по-сестрински, и у Вона трещит сердце, но не оттого, что он смотрит на неё по-мужски. — …Входил в число тех рабов, которые останутся здесь надолго. Я уверена, что без необходимых знаний и помощи старших слуг большинство не выживет. Просто она всё никак не перестанет напоминать её.

«— Вон-а! — кричит девушка, и успевает мальчик только обернуться, как она запрыгивает к нему на спину, заставляя тут же упасть на прозрачно-аквамариновое мелководье лицом. Полный рот песка обеспечен, а ещё покусанные разбегающимися крабами большие пальцы ног — девчонка потом весь вечер по приходу домой будет тыкать на отёкшего Вона пальцами, показывая его неловкий вид старшей сестре и меркзо хихикать, из-за чего Вону захочется её придушить; но только он будет иметь на это право — остальные же не имеют права касаться его мелкой пакости».

Воспоминания о Вонхи, самой младшей из их семьи — яркие и добрые, но все до единого окрашены в кровь. Вон успевает только вдохнуть, видя перед собой её радостное лицо и вновь почувствовав её попытки опрокинуть себя в воду на растерзание мелким багровым крабам так, как будто это было вчера. Но на выдохе вся светлая картинка обращается в одну большую красную кляксу, размывая образы морских жителей — от забавно передвигающихся на блестящем отражением их смеющихся лиц мелководье, отнюдь не милых алых крабов, к пятнам крови — крикам и лязгам стали на фоне. Брызгам совсем не воды. Сменится метрами отрезанных волос и потерянной юности, самым ненавистным днём в календаре жизни и чёртовой дюжиной бочек слёз, которыми была затоплена их земля. Все самые лучшие в жизни воспоминания неотвратимо запачканы тем, чем всё это закончилось. И Вону, который стремится никогда и ни за что не забывать, чтобы не иметь возможности простить Ёнин — иногда хочется вообще не иметь памяти. — Но видишь, тебе повезло, — ярко улыбается Ынчэ, когда картинка сходит с полотна зрения, возвращая мальчишку в реальность, почти как когда-то сестра, отчего рабу хочется лишний раз проморгаться, чтобы смыть со взгляда всю эту странную путаницу. Но они правда до больного похожи, когда их уголки губ подняты вверх, а лицо по-детски округлено, как у солнышка — до больного нарыва на воновом сердце, — что я тебя выбрала. Да. Вону очень-очень повезло, больше чем кому-либо на свете, раз он выжил после той мясорубки и обязан вспоминать её по гроб жизни. Жаль, что «повезло» тоже в кавычках. Он нервно сглатывает ком в горле, назревший из-за воспоминаний. Ынчэ же не ведает, кому оказывает помощь и к чему всё это приведёт, а матиец не желает принимать поблажки от ёнинцев. Как же странно получается… Все, кто ему помогает — внесут свою лепту в то, чтобы свести эту страну в могилу. Но это не отменяет того факта, что во дворце есть и хорошие, искренние люди. Вот так Ынчэ раскрывает свой секрет и показывает рабу, как сливаться со стенами подобно духам, но упоминает, мол, чувствует, что они тоже — не выдумка, но и не стали бы так близко подходить к людям. Девушка желала его уберечь и очень помогла, поэтому помощь Яна в будущем с исцелением — пусть будет названа лишь ответной услугой. Сначала Чонвон научился у Ынчэ теневому искусству людей Макхамы, как следует. А затем приступил к поиску жертвы, на которой можно было бы потренироваться, отточив навык — разумеется, не ожидавший, насколько быстро удастся её найти. «Ким Сону, Ким Сону…» — стоит на слуху, когда Вон впервые замечает Хана в толпе, а именно то, как недобро тот смотрит на своего товарища. Примерно в то время матиец начал догадываться (по тем самым странно засыхающим растениям, которые убирал из чужих покоев), что Ким владеет похожей на собственную силой и будет ему полезен, а потому нужно было найти нечто для осуществления шантажа. Реальную угрозу. Хан подошёл на роль не только тренировочной груши для битья, но и для потенциального рычага давления на Сону; оставалось лишь научиться им управлять. Старший лекарь сам не подозревал, как сильно нуждался в появлении чего-то волшебного в своей жизни, да и найти то, что могло бы стать для него приманкой — не составило Вону никакого труда. Чонвон, будучи одним из толпы, видел всё. Как Хисын наверняка выражал особенное отношение, лишний раз подтвердив домыслы Яна о владении младшего лекаря силой, а Хан наблюдал за награждением Ким Сону до неприличного ревностно. Словно у него, талантливого, не было ничего, а у младшего коллеги в миг появилось всё то, чего он желал себе. В те минуты казалось, что старший лекарь — мудрый человек, и что его надо всего-то немножко подтолкнуть, чтобы с ровной дороги позволить перейти на более кривую. Это Чонвон и сделал, явившись к нему в виде духа. Ян открыл ему глаза, нашептав на ушко о хановых застарелых страхах и свежих обидах, напомнив и рассказав о том, как его не ценят и притесняют в этом дворце, и, мол, он вообще достоин большего.

Гораздо больше, чем Ким Сону.

Ещё в тот момент было ясно как белый день, что Хан хочет оказаться на его месте — написано на его замолчавшем лице, для которого перестали быть необходимы слова. А дать правильным людям то, чего они хотят — самый простой путь к завоеванию власти. И придуманный на ровном месте «горный дух» был способен это устроить. «— Ты дьявол?» — мужчина поверил сходу, заставив Вона нешуточно удивиться тому, как легко это произошло. Слишком чудесное высказывание, чтобы оказаться правдой. «— Ох, быть им в Ёнине стало бы для меня большой честью. Но ты можешь видеть меня, кем тебе захочется увидеть. Кто знает, может я — награда, посланная тебе свыше?» Однако, даже обучившись теневой технике, Чонвон понимал, что только одной её будет недостаточно: да, она даёт преимущество в прятке, когда твоя цель — это не показывать себя на глаза противнику, однако взаимодействие со своей жертвой… Это уже несколько другой уровень. Наблюдать за лекарем какое-то время, оставаясь незамеченным — реально, но вот заговорить с Ханом, не рассекретив своё место нахождения, было бы невозможно. Вон ломал над этим голову, но недолго.

Хан разбрасывает вещи, курит от стресса, не случайно перепутав одни травы с другими, а затем и начинает слышать голоса.

Поэтому пришлось ему немного помочь. Хан сам подсказал, каким образом можно это сделать — его пристрастие к курению всяких сушёных цветков, которое Вон заметил ещё на этапе, когда следил за ним молча, прячась в его комнате, подкинуло хорошую идею. Сначала Вон дождался, пока он накурится сам — с горя. А затем сделал первую пробу, зная, что Хан спишет это на галлюцинации; терять тогда было нечего. Чонвон понизил свой голос, сделав хриплым, и у лекаря не оставалось ни шанса узнать в нем ни немого раба, ни человека; да и у «немого» голоса в принципе никогда не было. Позиция матийца была предельно выигрышной, ведь ни одна из нитей, за которые мог уцепиться Хан, не приводила к нему. По памяти из трактатов, которые читал на Матэ, и после нескольких походов в местную библиотеку, Чонвон доучил нужные слова, чтобы изображать древнеёнинский, который мало кто знал, — и всё, чтобы Хан думал, мол, с ним говорит древнее божество, не заподозрил иностранный акцент, списав всё на старый, плохо известный ему язык. На следующий день после первой попытки, Вон случайно увидел Хана на площади, на которую пришёл вместе с Ынчэ. И мальчишка мог наблюдать за тем, как у лекаря болела голова — он щурился на один глаз, держался за виски и постоянно жаловался своему привратнику, что тот идёт слишком быстро, пока у самого лекаря все кружится перед глазами. Поэтому в следующее своё появление, выставляя себя ещё более убедительно, существо и спросило: «У тебя не прошла головная боль?» — заставив Хана поверить в то, что ему известно всё. Стало понятно, что перепуганный лекарь завяжет с курением трав, помогающих водить его за нос, но это не остановило бы раба. Чонвон начал экспериментировать, притупляя рецепторы мужчины, чтобы ему было всё проще оставлять самого себя якобы невидимым. Помутнение чужого рассудка во многом помогало, потому что на трезвую, быть может, Хан бы его нашёл ещё во время процесса истеричного переворачивания собственных покоев.

«Из травяной начало пропадать всё больше запасов сильно действующих растений»

В какой-то момент Ким Сону начал перепроверять, хорошо ли закрыл травяную на ключ, но ничего — накануне Вон наворовал много, с запасом, чтобы больше не нуждаться в визитах на склад. Чонвон подмешивал всякого в воду и лечебные настойки, которые Хан пил от той самой головной боли, специально прокуривал помещение в его отсутствие, из-за чего тварь наверняка ассоциировалась у лекаря с определённым запахом, но в этом не было никакой мистики. Вон прятался, где придётся — чаще всего под кровать, пользуясь тем, что растение, чьим дымом было прокурено в округе, влияет так, что не позволяет одурманенному Хану понять, откуда идёт звук, потому что направление звука — то, что могло бы легко выдать раба. Для лекаря же его голос разносился отовсюду и ниоткуда одновременно, накладываясь множеством слоёв. Таково было влияние самой идеальной травы из всех найденных, а за время издевательств над ёнинцем, Вон успел найти тот идеал растения, которое сводит волю и здравый смысл на «нет». Вон всячески поддерживал Хана в том, чтобы он терял здравый смысл всё больше — заговаривал ему зубы и внушал дикий страх, зная о его главных секретах и слабых местах, из-за чего создавалась впечатление, что горный дух всемогущий.

«Повторять одну и ту же ошибку Хан не станет, но тварь это не интересует.

— Я плохо тебя слышу сегодня.

— Ничего, курни ещё.

Но кто ему указ, когда он больше не считает содеянное ошибкой? Сейчас воздаяние скорее выглядит, как получение помощи»

Чонвон отвечал на вопросы прямо, а затем внезапно выпаливал какие-то известные одному только Хану истины — как, например, звучание его настоящего имени, о котором все остальные давно забыли, а то и вовсе не знали.

«Джисон».

Откуда Вон мог знать имя Хана, который не знал больше никто другой и даже ни разу не называл его самый близкий человек, привратник Минхо? Да всё потому, что прежде, чем вступить с лекарем в контакт, Вон следил за ним молча — вот и ловил, как за дрёмой Хан иногда стонет своё имя, подсознательно боясь забыть, потому как никто больше его настоящим не называет. Так его и удалось постепенно убедить, а дальше дело было за малым. Всё ради того, чтобы в итоге направить Хана на кого-нибудь с ножом, когда бы пришло нужное время.

«Ты должен убрать Ким Сону, когда я дам тебе сигнал»

Горный дух, то есть Чонвон, специально держал Хана на низком старте. У Вона не было стопроцентных видов на избавление от Ким Сону, скорее напротив — он хотел с ним сотрудничать, но ведь не было очевидным то, что мальчишка не испугается и столь просто на это согласится? Вот у раба и сохранялась оглядка на случай, если что-то пойдёт не так. Вон подключил Хана, как запасной план, и использовал бы его, если бы вдруг Сону отказался от «дружбы» — нужно было хотя бы предложить, обо всём уведомив Кима: о том, что Чонвон никакой не немой, об их схожести и единстве, о его надежде на их союз жизни и смерти в общности цели захватить Ёнин. А после рассказанного оставлять такого свидетеля в случае отказа, да ещё и не на своей стороне… В живых Чонвон бы не смог. Ради своей же безопасности — либо Ким Сону, либо сам Ян Чонвон. Маленькая снежная лисица против такого же морского чудовища. Вон оставлял пространство на выбор для того, чтобы попытаться сотрудничать с Сону, а как только тот отказался бы — в тот же день его прибить. Так, собственно, и случилось, потому что Чонвону пришлось спустить Хана с цепи, позволив тому накинуться на Кима в день коронации, спровоцировав, сыграв на страхе потерять своё место, уступив и отдав его своему худшему врагу; случилось это после того разговора на балконе, где Чонвон раскрыл свои карты. Отказавшегося Кима нужно было убрать. Но план, конечно, отошёл от изначального, потому что держать под контролем каждую мелочь, как и предсказывать неожиданные повороты — невозможно; на то они и неожиданные. Хан упустил Кима, не сумев его зарезать, и он просто исчез. Однако всё относительно хорошо сложилось, как бы ни шло наперекосяк — в конце концов привело Чонвона к правильному этапу.

«Ты должен воспользоваться немым рабом»

Притворившись, словами призрака мальчишка сослался на то, что Хан должен отвлечься на немого раба, якобы тот косвенно поможет в его повышении. Причины вонова похода на такие риски были. Во-первых, сделав себя жертвой, можно было бы отмести лишние подозрения. Во-вторых… Как-то же обещанное тварь должна была выполнять, поэтому, чтобы поднять ставку, пришлось вывести лекаря на себя и собственную силу, показав, что призрак прав, говоря о какой-то магии и возможности Хана подняться вверх по карьерной лестнице. В-третьих — Хан, как лекарь, имел куда больше доступа к больным, чем когда-либо было у Вона, как у простого раба низшего ранга. И третья причина самая главная. Позволив себя использовать, Вон мог с удобством использовать позиции самого Хана — лекарь вывел бы его к любому больному, которого было необходимо исцелить, и при этом сам парень не выдал бы свои позиции, потому что Хан присвоил бы все заслуги исцелений себе; и о даре Вона никто бы не узнал во дворце — это и было его целью. Остаться в тени. И Чонвон не просчитался, когда ему понадобилось исцелить Чонсона во время переворота. Если бы не Хан — он не сумел бы добраться до охраняемых покоев; а даже если бы добрался, не выиграл бы столько времени, чтобы исцелить мужчину, тогда как присутствие Хана помогло отвлечь стражников и потянуть драгоценные минуты, в которые священная кровь проливалась над ёнинсской кожей. Вон не зря думал наперёд, потому что все его расчёты оправдались, и он даже не попался на глаза никому лишнему, помимо лекаря оставив секрет о силе жизни только себе и Чонсону. Да, Чонвон не мог контролировать риски вроде эхо в помещении или отражений, но до поры до времени мог избежать последствий, мог избежать даже командующего, запудрив мозги, если бы не одно но.

«Теперь, когда я помог тебе стать кем-то, ты должен мне свою жизнь»

Чонвону нужно было сохранять свои позиции на случай, если Ким Сону, коли он жив, вернётся во дворец — добить его руками Хана, поэтому и пришлось поддерживать его боевой дух, дабы лекарь не спрыснул с крючка готовящегося к нападению убийцы.

«Чтобы кому-то что-то дать, надо у кого-то что-то забрать, — сказало существо, — это высшее правило любой магии. Даже той, которая принадлежит легендарному цветку, госари, который может всё»

Чонвон манипулировал и давил, как мог, чтобы Хан не выскользнул из-под его влияния даже получив повышения, чтобы ему ничего не было достаточно и он зашёл дальше вместе с указаниями Вона. Кто же знал, что у старшего лекаря ещё до момента возвращения Сону окончательно поплывут мозги? Командующий Пак уже начал догадываться о сущности духа, но не из-за капель и даже не из-за ощущения чужого присутствия, а из-за глупости идиота-лекаря. Подумать только, столь гениальный план Чонвона провалился только потому, что его поймали из-за долбанного мёда. Он едва ли сдерживался, чтобы не чихнуть, и Сон почти что задыхается от смеха, когда видит, как Чонвон, отпустив вожжи, наконец позволяет себе расчихаться, как маленький котёночек, попавший под пыльный шкаф. — Такая сильная аллергия на мёд? — и на медленный кивок мальчишки, сопровождающийся очередным чихом: — Как ты сдерживался? Тот придурок был уверен, что только мёд способен тебя отпугнуть, поэтому и обмазался им вдоль и поперёк… — Да уж. В этом он был умён, — кивает Чонвон, чуть разочарованный тем, что всё так быстро закончилось с его планом поиграть в горное чудище. Парень лениво поднимает голову и смотрит на Пака будто бы вызывающе. У Чонсона же начинает медленно срывать крышу при таком виде — ещё и когда с младшего стекает по капле. — Ты прятался в воде? — Да, командующий. — И как тебе хватило дыхания? — В том-то и дело, что не хватило, — иначе Чонвону не пришлось бы покидать воду в едва ли подходящий момент. — Тебе понравилось, как сильно он тебя испугался? — склоняет голову набок Пак с заинтересованностью. И Вон не отрицает: — За этим было забавно наблюдать. Я представляю, если бы он пришёл ко мне и начал говорить то, что повторял перед вами: «Чонвон… Чонвон, в этой комнате кто-то есть», — пародирует Хана Ян, представляя, как бы это было, впервые над кем-то столь откровенно издеваясь и не имея шанса сдержать наслаждение. — А я бы переспрашивал: правда? — и, усмехнувшись, вроде бы серьёзный вопрос снова превращает в издёвку, задаваясь несвойственным ему властным тоном: — Правда? Чонвон говорит это с загнанным, сжатым от радости смешком, и впервые видя его таким, Чонсон чувствует, как что-то в нём переворачивается. Как же очаровательно звучит злорадство и игривость из уст Чонвона, когда он по-настоящему веселится. — Я бы опустил палец в воду, — раб медленно обходит командующего, чтобы, присев над водой, опустить туда руку, медленно протыкая полотно мутной воды, как это несколько минут назад сделал Пак, — и также, как и вы, поймал бы себя в отражении мути, — а затем переводит глаза на командующего, не поворачивая голову — смотрит из-под полуопущенных ресниц. — Потому что это забавно. Чонвон уверен, что он провоцирует убежавшего Хана, а не присутствующего здесь Чонсона? Потому что дышать в этой комнате спокойно становится всё сложнее. В ушах Вона потрясающе блестят подаренные Чонсоном серёжки, на шее красуется подвеска, которую он получил, перейдя в статус слуги из раба, на касающемся к воде пальце восседает кольцо — просто приятный подарок. За последнее время, поднявшийся на ступень выше, Чонвон видится мужчине совершенно другим. Что-то в нём разительно изменилось — появилось неожиданно больше уверенности и исчезла зажатость, вот только почему так внезапно и куда? Это, во всяком случае, к лучшему — Чонвон больше не боится жизни в этом дворце. С Чонсоном он достаточно сильный и защищённый. Услышав его ответ, Пак прислушивается к звукам воды — накрапывающим с краёв накидки слуги всплескам спадающей воды. Эхо от их интонаций и дождь за окном словно подсказывают путь новой траектории, снова приводят старшего к краю бассейна; а внутренние смыслы заставляют тащить за собой. Ступни начинают ощущать под собой чуть отличимую от прочей плитку, которая становится более шершавой ближе к краям, тогда как за ней — мутный, глубокий резервуар. Ещё пару лишних шагов — Сон плюхнется в воду, но уже не один. Чонвон, чувствуя, как ещё секунды назад заставивший вжаться в стену, Пак помогает ему повернуться, придерживая за плечи в подобии объятий, — примерно может предсказать, что ждёт его дальше. Однако всех необходимых шагов для того, чтобы почувствовать себя полностью готовым — предпринять не в силах. Единственное, что получается ко времени — крепко зажмуриться за секунды до того, как его тело обнимают расступающиеся стенки воды, расходящиеся крупными волнами; переливаются за край, когда воново тело первым пробивает поверхность воды. Чонсон — вслед за ним. С этой стороны бассейн углубляется, сильно отличаясь от лягушатника, что был командующему по пояс, и с противоположного угла становится мельче. Они же падают в самую глубокую его часть, преодолевая перекат ещё на суше, и это точно не совпадение — полководец, отвлекая разговорами, наверняка специально вёл Чонвона сюда, чтобы столкнуть с края после того, как поймал, прижав к стене. Что ж, у него получилось. Тысячи пузырей делают и без того не шибко прозрачную воду пенистой, заставляя Чонвона, опустившегося куда-то в её глубины, окончательно потерять ориентир — где поверхность, а где верный путь ко дну? Главное, чего он не успел перед падением в полный мрак — заглотить хотя бы часть спасательной дозы воздуха, запихнув тот в щёки. Чонвон не только ничего не смог в них набрать, так ещё и открыл рот в секунду падения, забыв о том, что именно сейчас — плоховатое время для глотка. Но прежде, чем Вон наглатывается воды, губы полководца накрывают его распахнутые уста прямо под её поверхностью. Младший не способен отстраниться даже инстинктивно, когда кислородом его в чудотворном спасении наполняет чужое дыхание — Чонсон буквально вдыхает в него ту самую жизнь, которой его не так давно наделил сам Вон; не позволяя задохнуться. Тысячи пузырьков из мутной, смешанной с песком и мёдом воде, возносятся вверх прежде, чем Пак позволяет мальчишке сделать то же самое вместе с ним. Совсем скоро Вона, готового отпустить вожжи, утягивают обратно — на поверхность. Поверхность встречает приглушённым желтоватым светом, какой всегда был в купальне, и Ян пытается надышаться полноценно, как могла бы выброшенная на берег рыба (та самая, с которой сравнивал себя, однажды увидев пойманной в руках Нишимуры), или же как ещё несколько минут назад воздух жадно пытался схватить задыхавшийся Хан. Чуть придя в себя от лёгкого шока, мальчишка, сдерживающий выражение лица, но не ритмы дыхания, постепенно возвращает себе самообладание и пытается узнать у полководца о мелочи: — Зачем вы это сделали? Потому что в своем дворце он может делать всё, что только сподвигнет душа и тело. — Чтобы помочь нам остудиться? — понаблюдав за реакцией поцелованного (скорее по необходимости, чем по принуждению), посмеивается мужчина, после чего делает ещё один шаг ближе, пока они с мальчишкой стоят в резервуаре по плечи. Только сейчас Вон может разглядеть то самое, что заметил уже давно — татуировки. То, какими линиями они тянутся по трапеции мышц, соединяются от плеча к шее, и пусть с этого ракурса спину не разглядеть, Яну достаточно и отрывка, чтобы застыть на всей этой картине. Раньше командующий искал свою музу в каждом встречном, теперь же холст — его собственное тело? На смену лёгкой игривости заново возвращается та самая серьёзность — и всё читается на его лице без слов. Вот, почему он закрыл купальню на замок, да? Не лишь затем, чтобы припугнуть сущность. Не дать ей выйти не только для того, чтобы просто поймать и вывести на едва ли дружеский диалог. Смышленый Чонвон, глядящий на то, какие искорки поселяются в глазах напротив, больше не пытается спрятаться в воде и не стремится становиться дальше по мере приближения старшего — он специально замирает на месте, когда его по-прежнему облаченных в закрытую одежду, начавшую топорщиться, плеч, касаются разводы на воде. Им, пожалуй, это удаётся первее, чем Чоснону, но всему своё время. Водные линии расходятся от наполовину обнажённого командира, и Чонвон, продолжая оставаться в давно остывшей (отныне очень даже холодной по ощущениям) наполненности, может почувствовать, что желание Пака остудиться так и не было удовлетворено. Раб готов поклясться, что Чонсон, как и прежде — пылает, и мало что в целом мире способно его потушить; особенно, если он рядом с симпатичным слугой. Жаль, что к настоящему моменту всё зашло гораздо дальше простых восхищений внешностью; потому как мысли о ней присутствовали с самого начала, а вот о другом… Когда Пак успел стать настолько озадачен не только своим собственным, а совместным будущим с Чонвоном? Бежать нет смысла, а не просто некуда. Да Чонвон, как он уже упоминал это прежде — больше не собирается «от». Разве что «к»?.. Он, поступая по-настоящему смело по сравнению с прежним собой, чьей толщины кишки точно бы не хватило на такие вот выпады — беспристрастно протягивает к своему злейшему врагу ладонь первым. Где же такое видано? Вон тянет её первым лишь затем, чтобы ласково коснуться к щеке — опускает свои продрогшие пальцы на кожу, влага с которой не успела никуда испариться, и проводит по ней вниз, словно соединяет капельки воедино, как мог бы делать это на окне, вырисовывая влажные узоры. По каждому чуть выпирающему позвонку полководца тут же проходят разряды тысяч молний, вспарываются и тут же обратно зашивают грудину все сухожилия, проходящие через напряжённый торс; линии и мышцы на нём, пережатом от легкого волнения, с течением мгновений и чонвоновых провоцирующих на нечто большее, касаний — виднеются только лучше. Странное чувство: ты второй раз в жизни приручаешь того, кто привык заставлять других склонять свои головы — сначала подчиняешь своей душе анаханское отродье, теперь и человека Ёнина… Раз тяжелеющее дыхание и взгляды достаточно убедительны — следует продолжать до победного. Чонвон, сверяющийся с реакциями мужчины, высчитывает всё: чертит странные диагонали, начиная с чужого острого подбородка и линии скул до шеи, едва ли унимает землетрясение, раскрывающаяся на кончиках собственных пальцев. Он должен показать, мол, знает, что делает, изобразить уверенность, однако полноценно этого не выходит. Что ж, неудивительно. От страха невозможно избавиться до конца, как и скрыть его, но в этот раз на то нет никакой нужды, когда увидеть сомневающуюся и дрожащую часть в душе с виду осмелевшего Чонвона по-прежнему живой — то, что придётся командующему, склонному чувствовать себя управителем ситуации, по вкусу. Мимо него не может пройти ни один вздрог, ни один взмах ресниц, ни один томный выдох, ни одно не озвученное слово, оставшееся намёком на губах. Под ладонями Ян, замирая где-то сбоку от шеи, может нащупать едва ли свежий шрам, и отчего-то на нём останавливается, не отстраняясь. — Вас ранили на поле боя? — имея в виду тот самый, крайний поход. Трудно представить, что происходит с ракурса полководца, который находится на главных позициях строя — в начале, затем в середине, потом и в конце. Ведущий армию проходит сквозь все круги Ада, но и без помощи воновой магии способен выйти оттуда живым. Ибо, по сути, за прошедшее время Сон боролся против и проигрывал болезни, а не своим врагам на поле боя. Насколько же сильный человек стоит перед ним, и с какой стати у Чонвона взялась в голове мысль, что он сможет его победить, не держа в руках никакого оружия? Но важна оговорка — оружия из тех видов, которые известны Чонсону. У Чонвона же есть своё. Вон мягко гладит кожу, не прекращая, даже когда слышит: — Мм, — и чувствует медленные положительные кивки. — Мне убрать его? Предложение помочь путём применения силы отныне — данность. — Не стоит, — которой командир не пользуется, — присмотрись, — опуская глаза и тем самым, в полушёпоте, намекая Чонвону обратить более пристальное внимание, — он, этот шрам, чудаковатой формы, странного, не совместимого с цветом моей кожи оттенка, словно попал ко мне откуда-то из другого измерения, — непривычно мягкая улыбка трогает его извечно сухие губы, что не может пройти мимо внимания раба. Потому что Чонвон… Он тоже из «другого измерения», если павший остров, из которого он пришёл, конечно, можно так назвать. Ян цепляется за старшего взглядом, ожидая дальнейшего ответа, который становится главное: — И будет напоминать мне от тебе. — Почему? Иногда Чонвону боязно от мысли, что Чонсону известно о нём гораздо больше вещей, чем может показаться на первый взгляд — и он просто об этом не говорит, будто чего-то ждёт; благо, Вон быстро успокаивается, вспоминая, что в живых бы матийца полководец ни за что не оставил. А значит, ни о чём ему не известно. Чувства же чувствами, но собственная безопасность… Не стоит разбрасываться лишними секретами — они не для чонсоновых ушей. — Потому что я получил его на первом бою, в который шёл с мыслями о тебе. Чонвон не станет это стирать — нет смысла. О себе напротив, лучше чаще напоминать. Каждый раз, когда полководец будет смотреть в зеркало или принимать ванны, он будет снова и снова наталкиваться на что-то, связанное со своим слугой. И ни за что не сотрет его, даже если очень сильно захочет. — Его оставил меч? — звучит, как будто Чонвону не всё равно. — Пролетевшая мимо стрела. Разговор продолжается о шраме на шее, но скорее потому, что он расположен на одном уровне с подбородком, а оттуда недалеко и до губ… Ян не может свести с них глаз — получается не то чтобы специально столь настырно туда пялиться, но мимо внимания командующего это не проходит. Вон задумывается о многих вещах, когда всматривается в чужие черты — а в особенности в глубины темнеющих зрачков. Чонвону следует опомниться, взять себя в руки, вернуть себе самообладание и сделать всё из чистого расчёта, а не просто потому, что он, возможно, мог бы захотеть сравнить две высоты, на которые ему с одной стороны уже позволили, а с другой стороны — только позволят взлететь. Даже не взобраться — а что-то больше и крепче. Но Чонвон будет в порядке, даже если одна из вершин не захочет отпускать его никогда — даже если он сам не захочет спускаться назад, куда-то в низины реальности. Мальчишке не о чем беспокоиться, ведь он уже поставил на всём крест сам. И что там до сравнений, что там до новых вкусов… Ни к чему он морским узлом не привяжется. Каждая нить, из которой он создан, надрывно порвётся, только её попробуют покрепче связать — ни одному ограничению она больше не отдастся. Ни при каком раскладе Чонвон не пожелает построить с полководцем Ёнина нечто, что бы там ни было — сам же обрубил к грядущим светлым дням все дороги. Он целовал двух мужчин, которые друг друга ненавидят, готовые убить при первой же повторной встрече. Он раздвигал ноги в дрожи перед анаханским отродьем и стонал ему в самое ухо и рот от наслаждения, в первый и последний раз отдавая свою чистоту — невинность, пока его мужчина был на войне, мечтая о верности, которую уже не заполучит. И прямо сейчас зачем-то обнимает влажные, голые плечи командующего своими наглыми, бесстыдными руками, хотя стыда в самом теле Вона по-прежнему слишком много. Однако ни за что и никогда юноша не позволит себе испытывать чувство вины перед кем-то вроде Пак Сона.

А вот перед Чонсоном мог бы.

И почему подаренное Чонвоном имя в миг делает его образ настолько особенным, впервые разувает, избавляя от ботинок командира, и вот так странно оставляет перед Воном голую человеческую душу, со своими эмоциями и трагедиями? Зря Пак ему обо всём рассказал — Чонвон предпочёл бы не слышать и никогда не знать его историю, и так бы всё стало проще. Неужели попытка кого-то услышать стоит так много? Ты начинаешь понимать, не имея такой цели — лучше узнавать его, а вместе с тем проникаться эмпатией, места которой не должно быть на пустыре; так же, как не бывает в пустыне цветам и траве. Что Вон уже мог сделать не так, и пошло ли всё мимо задуманного, раз что-то распускается на месте его пустоты? Эмоции, разумеется, жрут изнутри, но пока отравляющие сердце (в которое так и хочется вдавить прочно сжатый кулак) частицы дойдут до изнанки — мальчишке будет уже всё равно, что с ними всеми случится, а чего «не». Ян пятится вместе с подталкивающим в противоположную сторону бассейна Чонсоном, ощущая, как шумит расступающаяся за его талией вода, и как постепенно её уровень опускается всё ниже — по мере отхождения за перекат резервуара глубина мельчает. Но Дже-и нужен доверенный человек, а Вону — покровитель. Пока Чонсон мечтает обладать Чонвоном, Чонвон мечтает обладать силой. Не той, что у него, а правильной в нынешних обстоятельствах. Он сильно хочет поменяться с Ким Сону местами; так что да, пропавшему мальчишке, получается, завидовал не только Хан. Вон смотрит зазывающе, приоткрывает рот, словно приглашает к себе ближе. О, с недавних пор Чонвон практически знает, что делает и как это влияет на наблюдающих за ним обладателей власти. Однако Чонсон уже не сможет смотреть на Вона равнодушно, или же воспринимая, только как мясо для удовлетворения потребностей собственного тела. Ведь упорный взор младшего с кучей хранящихся за гранями радужки секретов доказывает, что с ним так нельзя. Что он создан для другого. Взгляд кого-то, подобного слуге — сильнее кулака, острее ножа. Взгляд в глаза — это всегда отдельный уровень взаимодействий. Порой сбивающий с ног скорее удара или грубого слова. Взгляд — сильнее кулака, острее ножа. Интимнее прикосновения и громче крика о любви или ненависти. Взгляд — это то, на чём стоит сила и, пожалуй, именно её проявления они, люди вулканов, и боятся, всячески запрещая зрительный контакт. Но Чонвон смотрит Чонсону в глаза. И старшему это, похоже, нравится с момента их самой первой встречи. Это и без того его, горящего, зажигает, из минутной вспышки превращая в многовековую искру. — Чонсон… — шепчет Ян едва ли различимо, но на этом расстоянии теперь слышно, как сердце норовит пробить грудь, вылетая оттуда стальной штангой, размозжая голову, но не убивая целиком. И остаться живым после подобного — вот, в чём сложность продолжать нести такие вот чувства. Чонвон и сам умудряется испугаться того, как звучит придуманное им же самим, по сути парное имя, когда его озвучивает. Неужели имена и правда никогда не были мелочью, какой он привык их считать?.. Подобные мысли о сокровенности происходящего между ними расстраивают Чонвона; лучше бы он продолжал притворяться немым и не придумывал глупости. Остаётся не думать — только чувствовать. А что чувствует полководец, когда перед ним стоит хрупкий Чонвон? О… Очень много чего происходит за ширмой — как и перед ней. Кто вообще сказал, что приятное томление и неистовое желание сделать другого человека частью себя — просто тягуче приятно, а не чудовищно мучительно? Они оба это понимают, и. Скрытого здесь столько же, сколько явного, потому как… Чонсона бьют в лицо кулаком, к нему не прикасаясь. Заставляют упасть с помощью подсечки, когда ноги соединены друг с другом без движения, а оба силуэта в купальне стоят ровно. Ему крошат зубы и разбивают челюстные кости этим ударом с размаху, даже не пошатнув воздух движением. Его кожу на живо протыкают кинжалом, когда ничьи руки в помещении не сжимают ни одного лезвия (все остались на кухне), будучи рассыпаны по швам в якобы смиренной позе. Его тело умудряются обласкивать ещё иступлённее, более ни погладив ни одним из кончиков пальцев. Его ушные перепонки лопаются от крика под водой, когда на суше шею обхватывают покрепче и обвиняют во всех бедах человечества; когда от тела к телу расстояние почти в двадцатилетие, которое боле не чувствуется. Потому как по уровню своей мудрости, по количеству прожитых лет на дне зрачков, которые уместились в короткие дни — он совсем не юнец. Он видел эту жизнь во всех её полутонах. Вон ничего не делает, никак не вредит и не благоволит — а просто смотрит глаза в глаза. Но этого достаточно, чтобы полководец пережил прекраснейшую смерть и повторное мучительное рождение в одночасье. «Я не хочу тебя просто так — ради очередного доказательства своей власти, в которой я так и уверен. Потому если бы я захотел сделать это с тобой как обычное действие, без лишних подтекстов — уже бы давно прекратил сдерживаться. Но всё не так просто. Я приближусь к тебе только в случае, если ты сам захочешь того же», — он уже говорил об этом, и, помнящий обо всём Чонвон, не отшатывается, когда мужчина прикасается к нему с целью прощупать почву. Потому что Чонсон не хочет ни о чем больше жалеть в этой жизни — ни о спешке, ни о заминке, ни о взятой не по праву, ни об упущенной возможности. Приблизиться бы к Вону можно поступательно и не свойственно себе — терпеливо. Мечтать о близости с собственным слугой — прекрасно, потому как рабы являются владением своих хозяев, а получение удовольствия от них означает, что хозяин доволен своим имуществом. Однако для полководца Ёнина Вон, как уже было упомянуто прежде, стал чем-то гораздо больше, чем просто имуществом — к нему хочется возвращаться с войны. С чужой свадьбы, с попойки, с пиршества и траура, к нему хочется возвращаться после яркого взлёта и такого же оглушительного падения. Именно к нему. Делить с ним горе и счастье, называть захваченные территории его именем. Повторять его в ночи и на рассвете. Иметь возможность просыпаться, и… Пак обхватывает обе его щеки своими ладонями, приближаясь, отчего их и без того интимное нахождение в этой купальне становится запредельным. Он, словно заставляя раба промаргиваться в неверии о собственной непривычной ласковости, ненавязчиво гладит по обе стороны скул своими шершавыми, мозолистыми пальцами — сразу чувствуется, что руки принадлежат мужчине. Ни у одного раба по изношенности они не сравнятся с тем, кто не выпускает из ладоней меча. Этим недвусмысленным жестом Чонсон передаёт Чонвону не озвученное — то, что не было и, скорее всего, не будет. Заставивший воздух встрепенуться сигнал, звучащий, как «дай мне знак, что ты готов пустить меня близко», заставляет вспомнить о главном: какими бы обманчиво ласковыми не были его касания, все они пропитаны властностью. Чонсон просто хочет получить желаемое, а мальчику не останется ничего, кроме как смириться — и позже получить своё. Чонвон молчит, словно ожидает дальнейших шагов. А, так и не нарушив тишину первым, наконец слышит: — Я хочу стать с тобой ближе, Чонвон-а. Более откровенно, более конкретно… — И каким же образом, командующий? — с видом полного подчинения интересуется у него Вон, и. Полководец не медлит с прямейшим из возможных ответов. — Я хочу тебя целиком. Твою душу, твою клятву, твоё тело, твою чистоту, твою любовь, твою жизнь. Та самая наизусть выученная трещина на губе Чонсона, которая не пропадает оттуда никогда (даже после сотни тысяч исцелений), напоминает собой точку невозврата, коснувшись к которой младший всё перевернёт. Всё, включая Двуречье, хотя бы потому, что на поцелуе ничего не закончится — на этот раз нет — вот зная это, Чонвон и касается. Таким образом давая молчаливый ответ, звучащий, как согласие. Он, сначала проведя пальцами по нижней, подаётся вперёд и целует туда первым нарочно робко, чувствуя, как полководец уступает ему совсем ненадолго — чтобы, чуть поддавшись, тут же накрыть его ещё большей лавиной, вернув себе крепкую, высшую позицию. В деланной неуверенности Вон способен позволить Паку проявить всю свою страсть, зная, что даже поддельная слабость заставит его забыть обо всём на свете, сведёт с ума, коли уже явилась к нему в воновом обличии. Такой слуга в самом деле или же нет, Пак всё равно от самого начала и конца продолжит видеть его, как нечто хрупкое и неустойчивое, вдруг попавшее в свои грубые руки — и учиться обходиться с легко ломающимися вещами по совести. Не так, чтобы поиграться и выбросить, а чтобы остаться с ними надолго, сохранить их в своей жизни до самого её конца. Даже если это не вещи, а люди… Поскольку Чонвон — не ничто, а нечто, которое придётся оберегать даже ценой собственной жизни; хотя бы потому, что у мальчишки командующий в долгу. В долгу большем, чем просто за спасённую судьбу и путь в военной карьере. В ощущении скольжения по губам, подняв подбородок, Чонвон произносит тихое, но крепчающее из-за эхо: — Разве я имею право отказать вам, командующий? — выдыхая словами в самые губы. Чонсону хотелось бы сказать «можешь», но к моменту, когда он понимает это, его губы снова накрывают чонвоновы — к нему стремится и всё сущее. Отныне каждая секунда, проведенная от него вдали, кажется тем ещё испытанием: посложнее попытки перейти всю чуждую себе пустыню. Руки везде, потому что Чонсон стремится завладеть им целиком, прижать к себе крепче, сделав самым развратным и желанным откровением — продолжением собственного тела. С завоеванием его сердца и тела не сравнится подчинение новых земель, и особенно сильно Пак это чувствует, когда переносит ладонь на вонову талию, крепко сжимая, скользит выше, ощупывая плечи, с мало совместимыми, но все же уживающимися в одном человеке нежностью и пылкостью колясь о выпирающие лопатки. Эти касания сильно отличаются от тех, к которым Чонвон привык в качестве его музы, потому что блуждающие по его телу в настоящем, ладони кажутся куда более чувственными — не лишенными агрессии целиком, но именно с этой агрессии и выходит то, что называют страстным желанием, а не простой и объяснимой нежностью. Наверное, чтобы прикасаться так, надо совсем немного хотеть убить, а не только полюбить тело телом, и, может, Чонсон сам не отдаёт себе в этом отчёта, но раб знает по себе — желание отнять жизнь странным образом сочетается с чем-то шатким и запретным. Ян чувствует, как полководец сдерживается, сильно тормозя со своими желаниями, чтобы не спугнуть мальчишку; времени, в которое ему будет это удаваться — остаётся всё меньше. А Вон чувствует больше, чем ожидал, что будет. Как будто отзывается что-то глубоко спрятанное внутри, словно всё это время и не спало вовсе, а только притворилось — ныне поднимает голову и клацает губами, мечтая поглотить его любовь, забрать её себе целиком; тогда как разум отвергает. Но не только стены этого кафельного помещения, но и тело обещает навсегда запомнить, как прокладывают новые маршруты по перекатывающимся под кожей мышцам Чонвона чонсоновы руки, как двигаются поверх друг друга влажные губы, как соединяются капли на дрожащей груди и скулах, когда Пак создаёт из своих линий единые с чонвоновыми. И они кажутся не разлучными — в поцелуе теряется даже сам Чонвон, не привыкший отпускать контроль. Сейчас приходится это сделать, и… Как же странно звучит в голове идея о том, что Чонвону всё-таки светит отдаться полководцу Ёнина, разделив с ним в первый раз в жизни не ложе, так королевскую купальню. Но разве есть в этом хоть какая-то разница? Подходя к самому мелкому уровню резервуара, но всё ещё стоя в воде, Пак, развернув за плечи, как безвольную куклу, прижимает мальчишку животом к бортикам и шепчет так близко: — Ты знаешь, что делают с духами, которые попадаются? А теперь всё серьёзно — не обойдётся и уж тем более не закончится жалкими играми. В эти минуты он гораздо выше, сильнее, выигрышнее — чего вообще хотел Чонвон? Почему-то ему, загнанному в угол, пусть и по собственному согласию, снова становится не по себе: и против этого человека он силился выступить, пускай даже свергнув его с прежнего места через вызванное доверие? У Чонвона вообще были на это шансы, хотя бы когда-нибудь? С каждым новым уверенным жестом Пака Ян всё больше начинает сомневаться не то что в своём желании, а возможности довести начатое до конца. Вот так невовремя начинает чудиться, что Сон играл с ним в странное подобие поддавков, — лишь затем, чтобы свести всё к этому моменту. А затем, когда всё закончится, с него посмеяться, напомнив, кто мальчишка такой и где его место. Сказать, что он лишь жалкий матиец — последний в своём роде, и свои дни ему суждено счесть за стенами Ёнина, в объятиях командующего. Подтверждая, что Паку всё-таки удалось захватить Матию целиком — вплоть до последнего её жителя. А Чонвону придётся смириться с этим, отдавшись чувству: не натравливая две страны друг на друга, сведя с ума нескольких мужчин — не устраивая никакой войны, суеты сует, не порождая смертей и не уговаривая цветок позволять вулкану извергнуться. Надо ли было Чонвону всё это? Сейчас он становится перед выбором — местом, где дороги расходятся. Либо навсегда сложить руки и больше не жаловаться ни на прошлое, ни на настоящее, глядеть только в будущее, либо… Поставить на кон всё, и тут же потерять — но своего добиться. Своего. Он надеялся, что окажется более холоден в этой войне, но не все человеческие желания бывают услышаны. Чонвон крепче сжимает губы, борясь со смесью противоречивых эмоций, давящих на голову мигренью и, в то же время, спускающих кровь от головы к низу; нельзя по-другому отреагировать, когда чужие касания делают с тобой нечто подобное. Он будто чувствует опасность, непонятно каким образом наслоившуюся на сильное возбуждение, инстинктивно старается зацепиться хотя бы за что-нибудь, раз уж не сбежать. Давно выученное чувство, которое Чонвон переживал вместе с другим человеком, становится личной маркой Чонсона, потому что точь-в-точь не повторяется ни с кем, кроме него. Вроде бы те же реакции тела — но ощущаются иначе. На мышцах мальчишки словно оставляют ожоги, забираясь под кожу, а не только гуляя на её поверхности; это всё расходится вокруг — раскалённые метки, клеймя его своим и без всяких росписей, царствуют, себе подчиняя, и вот, Вон уже никто и ничто, когда лежит под полководцем Ёнина. Низ живота и область паха болят от желания поучаствовать во всём процессе, прильнуть ближе, отдаться всем телом, а не просто позволить его себе подчинить, но Ян уговаривает себя не терять самообладания, не унижаться. Матиец тоже возьмет своё. Сегодня будет так, как захочет Чонсон. Завтра — Ёнин падёт. По крайней мере, именно так себе всё рисует Чонвон. Давление чужого тела сзади и бортики перед лицом демонстрируют ему, что такое «быть в тупике», тогда как мнимая свобода остаётся прямо перед его глазами, изображённая в виде заметной с этого ракурса, запертой наглухо двери — но командующий наружу уже не отпустит. И так, пытаясь сдерживать позорные реакции, в число которых входит дрожание голоса и переметнувшаяся от головы куда-то в чертополох нервов кровь: — Их изгоняют? — Чонвон пытается угадать. — Верно, — и попадает в яблочко, — но, поскольку я ни за что не смогу выгнать тебя ни из этого дворца, ни с моей земли, — искренне, но на грани издевательского звучит у самого уха, когда Пак обжигает его потоком загорающегося воздуха, — мне придётся найти другой выход. Сделать тебя своим. На каком-то уровне эта мысль раздражает, на каком-то заставляет подчиниться. Чонвона разрывает. Он думал, что хорошо подготовился что на моральном, что на физическом уровне — сделал всё возможное, ибо мимо прошло достаточно времени, событий и людей. Он изо всех сил старался надрессировать себя до такой степени, чтобы ни о чём не жалеть и не сомневаться в моменте, но, как оказывается — есть вещи, к которым невозможно быть готовым, сколько бы вещей ни проходило сквозь тебя. Теперь, когда нужно отключить голову, Чонвон вспоминает всю ту литературу, которую изучал, чтобы заранее понимать, что может ждать его в ёнинской постели, и, как она обещала — мало хорошего. В Ёнине секс между неравными статусом мужчинами мало чем отличается от вида пытки — он рассчитан лишь на то, чтобы доставить удовольствие доминирующему. Потому власть имущими чаще всего и выбираются позы, в которых принимающему невозможно достигнуть апогея или же получить хоть немного приятные ощущения — всё подстроено под того, кто сверху. Чонвон, как раб, не отдаётся, а, оставаясь без права выбора, позволяет себя «взять», поэтому о взаимном удовлетворении не может быть и речи. Ян довольно быстро убеждается в том, что писали в книгах, и с лёгкостью может предсказать, как всё пойдёт дальше. Потому как Пак тоже — сначала, словно по старой привычке отвернув, подтягивает Вона к себе за талию, оставляя стоять спиной, пока медленно направляет наклониться, ласково помогая ему изогнуть по сути кошачий позвоночник. Прямо в воде. Чонвон выглядит довольно гибким как для человеческого мальчишки, и, когда его тело поддаётся столь легко, когда его упирают в бортики, он ведёт себя, как могла бы свежая глина или пластилин (но никогда не душа). Полководец тоже сделает всё именно так? Должно быть больно. Даже, наверное, больнее, чем было с анаханцем, потому что на этот раз всё случится на сухую — без масел; если тогда поначалу Чонвону казалось, что его глаза вылетят из орбит, то страшно представить, что будет сегодня. Вон нервно сглатывает в мало хорошем предвкушении, чувствуя, как командующий упирается в него сзади, не оставляя ни крупицы расстояния между телами — никакого шанса на лишний вдох или выдох. Зато сам снова опаляет ухо собственным куда более свободным дыханием — ему, в отличие от мальчишки, бояться нечего. Чувствительной спиной Чонвон может ощутить много чего, включая сбивчивый ритм, с которым поднимается и опускается чонсонова грудь позади. Кровь закипает, заставляя догадываться, что происходит на уровни ниже, и как долго всё это продлится. Может, закончится быстро, может, заставит Вона отсчитывать минуты и путаться в словах, молясь, чтобы всё быстрее закончилось. Будет ли он плакать, станет ли ломать ногти о керамическое покрытие подле резервуара? Или же оставит свою боль прямо в коже Чонсона, загнав под её поверхность царапинами с привкусом мести? Но здесь обойдётся и без словесных подтверждением с угрозами — Чонвон судит не только по дыханию, он буквально чувствует по упирающейся в его тонкую ткань штанов, где-то сзади, налитой кровью плоти. Тут же завидев, как мальчишка тщетно ищет пути для отступления — Пак инстинктивно расставляет руки по обе стороны бортиков бассейна. Чонвон упирается в них с такой силой своими маленькими ладошками, выгибая пальцы как при контакте молнии с водой, снова и снова соскальзывая, давит на влажную плитку с таким напором, словно собирается оттолкнуться и в лучшем случае утонуть, в худшем — остаться в живых и узнать, каково это… Ложиться под Чонсона. С заднего ракурса отлично видно даже сквозь одежду — его лопатки вот-вот прорвут не то что влажную одежду, а кожу, явившись перед полководцем, словно в миг раскрывшие крылья ангела, что он так долго умудрялся скрывать. Ангела, точно. Не иначе. Вон по-прежнему является к нему лишь в этом виде, Вон для Пака чуть ли не воплощение святости. Девственно чистой, прекрасной. — Чонвон-а… — на придыхании молвит Чонсон, когда, завидев тремор на кончиках чужих пальцев, протягивает свои уверенные руки, чтобы накрыть соскальзывающие с бортиков, чонвоновы. И помочь унять дрожь; жаль, ненадолго. Словно никакой анаханской грязи к Чонвону ни разу в жизни не касалось, словно не пачкало его тело изнутри и снаружи. Самое главное, что по коже Вона этого никогда не будет видно. Он никогда не поплатится за близость с наёмником из пустыни, потому как не способен подхватить неизлечимую болезнь, не способен забеременеть от него, не способен выносить на коже ни одну из меток, которые могли бы присвоить Чонвона хотя бы кому-то — даже если сам Нишимура очень бы этого захотел. Поэтому, если Чонсон об этом и узнает — точно не при взгляде на чонвоново тело. Только если Чонвон, наверное, сам ему в этом признается, пожелав сделать больно. Но ещё рано для ранящих откровений — а более удобное время обязательно появится. Младший тяжело дышит, уже не в состоянии справляться без приоткрытого в рваных попытках схватить кислород рта. Губы обветриваются, но тело по-прежнему тонет во влаге бассейна и тембре чужого голоса. — Командующий… — шепчет он сбивчиво, почти задыхаясь, когда низ живота изнывает от нетерпения. Так и хочется обратиться к собственному организму в сердцах: чего же ты, глупый идиот, так сильно хотел с самого первого дня, как увидел этого человека? Почему же с первого взгляда пошел вразнобой со здравым смыслом? Разве можно было вообще такого желать, коли голова никогда не была «за»? — Называй меня по имени, м? Всегда называй по имени, которое сам же мне дал, — очередной поцелуй накрывают седьмой позвонок, пуская по телу мальчишки стадо мурашек, мгновенно превращающих открытые участки кожи в кучку вставших дыбом волосков. Любое касание парализует, заставляет поддаваться. — Не хочу никогда его забывать. Чонсон прижимает Вона сзади сильнее, как привык, собираясь сделать всё в такой позе, но потом решает, что раз не может видеть его тело, должен по крайней мере видеть лицо. Потому и принимает решение поднять мальчишку на руки, чтобы, переместившись к краю, подсадить его на самую верхнюю из ступенек, и тем самым позволить их лицам устремиться друг к другу, а глазам оказаться на одном уровне. Сам вылезает по нескольким выступающим уровням подъёма, чтобы заставить Вона интуитивно упасть на спину, упираясь ладонями в его плечи. Так мир и переворачивается, встречая мальчишку видом на потолок, полный ёнинских фресок и прочих рисунков. Песок, рассыпанный по плитке, взмывается вверх. Спина Пака напрягается в этой позе, и пусть отсюда Вону не увидеть его новых тёмных татуировок из-под хны, он может представить, как это выглядит со стороны — наверное, красиво; как и должно быть — напоминая собой вид с холста. Интересно, как бы назывался тот, на котором они могли бы быть нарисованы вместе? Он бы относился к высокому искусству, поскольку на изображении до сих пор не проступало откровенного разврата — но всё ещё впереди. С этого момента всё идёт не так, как описывали в литературе, пускай командующий по-прежнему нависает сверху. Зачем старший перевернул его к себе лицом?. Разве… Ёнинская аристократия так поступает? Чёлка уложенного на лопатки Чонвона спадает куда-то вниз, открывая лоб и вид на густые брови причудливой формы, являясь одной из изюминок матийца. Перекатывающееся по горлу адамово яблоко так и манит пересчитать все хрящи, связки и мышцы на каркасе чувствительной, подвижной от переживаний гортани. А затем ещё долго наблюдать за формой, которую, быстро переменяясь вместе с его чувствами и эмоциями, меняют чонвоновы брови. Ах, эти брови… Этот голос. Сбитое дыхание, хотя Чонсон ещё толком не начал. Сам Пак низко и отрывисто дышит, а закипающая в венах, заметно расширяющихся на шее, кровь… Этот загнанный выдох, один за другим — все они заставляют ноги Чонвона трястись, только от одной мысли, что мужчина с ним сделает, не жалея; и сам мальчишка не скажет ему ни слова, чтобы остановить. В воновых волосах путаются не только руки полководца, но и рассыпанный накануне лекарем Ханом песок, часть которая так и осталась валяться на полу. В пальцах Вона сжимается кожа Чонсона, мгновенно краснея от давления, но, поскольку на командующем нет одежды, мальчишке больше не за что цепляться. А цепляться безумно хочется, учитывая, как ему страшно. Не то чтобы полководец был так уж этому не против — хоть укусы, хоть ответные прикосновения, хоть лёгкое сопротивление. От Яна примет всё. В таком состоянии даже легко проведённая по коже ладонь вызывает очаг возгорания — Чонсону хочется порвать не только одежду, но и самого мальчишку. Разорвать в клочья и в то же время подарить его телу высшие симфонии удовольствия. Грудная клетка и пах матийца словно налиты ядом, который вот-вот доберётся и до головы, окончательно лишив её сознания и способности резво мыслить. Да, Чонвон совершенно опьянён — особенно, когда Пак дышит так громко и низко, подсаживает его над водой на верхнюю ступеньку, заставив затылком уткнуться в сухую поверхность, и тут же изогнуть позвоночник от наслаждения, когда ладонь ныряет под влажную ткань крепко натянутых штанов. Командующий опускает лицо и принимается усыпать шею поцелуями, заставляя Вона изгибаться, задыхающимся жадно ловя воздух покусанными, вспухшими губами; и так они становятся только привлекательнее. Мальчишка сильно жмурится от наступающего на пятки желания поскорее пустить не просто ближе, а вглубь, но едва ли прозревает от того, как едва ли отрезвляюще затылок ударяется о жёсткое покрытие, когда он сам закидывает голову повторно, отдаваясь своим инстинктам и позволяя большему участку шеи попасть под раздачу. Каждый поцелуй на шее и ключицах отражается цветущими розами с оторванными шипами, такими же, как были в ёнинском саду — где-то там, внизу живота. И Чонвон больше не может защититься, прямо как те цветы. Какой же позор… Чувствовать от этого удовольствие. Командующий не обязан вести себя так услужливо, растягивая процесс, когда имеет право на любую грубость, однако. Насколько же уникальное отношение, раз он не использовал свою власть и прислушался к желаниям кого-то вроде своего отныне личного слуги. Пак всё не может отделаться от мысли: Вон умеет соблазнять одним своим присутствием, несмотря на то, что у него нет опыта. Или же он смог соблазнить Чонсона только потому, что испытывал к нему влечение сам? От других же мужчин как будто тошнит. А этот мальчик — манит. Пак никогда не узнает, что Чонвон сделал это, потому у него была цель, которую он был обязан достичь. Командующий, как классический скульптор (потому что за жизнь он совмещает в себе не только военного и неудачно состоявшегося мужа), склонен любить глазами — и разумеется, что желает много и жадно смотреть. Наяву, чувствуя, как под затылком хрустят крупицы песка, Вона мучают кошмары при бодрствовании, заставляя поверить в то, что он снова оказался на Матэ. А человек, что когда-то пытался его убить в горящем здании, замахнувшись с мечом, добирается до вонова тела и, начиная раздевать, вместо тысяч построек сжигает его самого. Он собирается стянуть с Вона весь защитный слой в виде одежды, забрав своё, но замирает на полпути, лишь успев приподнять края его рубашки. Перед глазами вспышками мелькают тонкие линии оголенный, чуть смуглой кожи Чонвона, ритмично дергающейся от одного взгляда, и Пак чувствует, как его тело покрывается мурашками, пока наблюдает за тем, как дрожит мальчишка. Может быть, и от холода — тогда не остаётся ничего, кроме как его согреть. Полководец запускает ладони под одежду, но, в отличие от предыдущего вонова «любовника», хватая его не за тазобедренные косточки, а за талию. Наблюдая за реакцией от начала и до конца, медленно ведя ладонь вместе с самой по себе задирающейся тканью. Желание подчинить себе — у них общее. Однако Чонсон делает всё намного медленнее, будто бы издеваясь, но сам же хочет застыть в моменте. Вон не сможет перемотать ни одну из секунд, пока Пак будет изучать его тело поэтапно, как и полагается любому уважающему себя скульптору, однако. Стремясь поднять ткань выше, чтобы окончательно от неё избавиться, Чонсон натыкается на глаза Чонвона, способный прочитать в них что-то до невозможности маленькое и слабое. Слишком вовремя Пак, обладающий нормальной памятью на мелочи, вспоминает, в чём дело. Чонвон просто не смог бы не сравнить — как минимум этот момент. Перед сомкнутыми от опасений веками продолжают мелькать кадры того, как жадно, готовый содрать с кожей, стремясь добраться ни то до костей, ни то до самой души — его раздевал Нишимура, избавляясь от ненужных тряпок. И как неожиданно трепетно и обходительно, словно позволяет Чонвону привыкнуть, дожидаясь с горящими лёгкими и тяжёлым, грудным дыханием — опускает приподнятую ткань обратно, укладывая свои прежде более наглые руки сначала к низу уже изученной полосы, больше не поднимаясь вверх. Но этого Паку будет достаточно на первый раз. Полководец держит за талию, давя на особенно чувствительные участки взбухших мышц своими большими пальцами, а затем, вдавливая разгоряченное и мигом остывающее на разнице температур тело мальчишки в поверхность влажной, ледяной плитки, дабы тот не дёргался, лёжа смирно… Усыпает поцелуями тот самый мелкий, открытый участок — низ живота. Ведёт языком по венам — и прямо вниз по их выведенным синевой маршрутам, заставив тело крупно вздрогнуть. До особо чувствительного участка так близко. Когда Чонсон ласкает его, невинного, в купальне, он ещё не знает, что Чонвон всему успел научился накануне: что его уже раздели, что к нему уже прикоснулись везде, что каждый сантиметр его тела уже был кем-то подробно изучен, кем-то, кто не командующий, и что Вон, пусть и не преодолел свой страх до конца, способен мириться с ним после первой попытки. И что теперь ему уже всё равно, разденут его или нет. Однако Чонсон, запомнив страх слуги и уважая его желания, борется со своим желанием увидеть его целиком, и оставляет все эти условности позади, отдаваясь воображению. Раз одежда везде, кроме задранного краешка на животе — так уж и быть. Отчасти это возбуждает только сильнее, провоцируя воображение заиграть в дорисовывающего недостающие детали художника и заставляя поверить в то, что Чонвона, где бы он ни оказался и как бы ни выглядел, как бы ни был плотно одет… Возможно предать себе целиком. В таком случае много не надо, когда каждый момент с Чонвоном пленителен и делает до безобразия пьяным на трезвую голову…

Полководец возьмёт его прямо в одежде.

Чонвон упирается ладонями в его грудь снова подтянувшегося повыше командующего, ощущая под собственными руками приличную мышечную массу, отчасти осознанно прикасается к мужчине сам, едва осмелев, и кое-как уговаривает себя не глупить — по-прежнему не имеющий понятия, куда должен деть руки при таких вот ласках, Ян снова приходит к одному выводу. Обнять, крепко прижав к себе, словно хватается за свой худший страх, как за единственное спасение. В такой позе Чонсону только удобнее снова уткнуться в его шею, оставляя на ней, не менее чувствительной, дорожку из пропитанных одержимостью поцелуев, превращающихся в более отъявленные следы. — Я так долго хотел тебя, Вон-а… Так долго сдерживался… Каждое мгновение рядом с таким Чонвоном, будучи порознь — испытание, которое не сравнится с тем, что нужно выдерживать на поле боя. Чонвон может поклясться, что нечто под рёбрами разрывает жуткая боль, когда, не разрывая поцелуя, чуть грубоватые пальцы с приятными нажимом мнут его дрожащую грудь сквозь влажную одежду. От лёгкой прохлады и нажатий, чья амплитуда чередуется от сильного давления до едва ли ощутимого поддразнивания, Ян сам открывает рот, пытаясь восстановить дыхание. Чувствует, как сильно затвердевают бусинки сосков и что-то гораздо ниже. Это больно осознавать — каждый раз, как в первый, однако ему отнюдь не неприятны эти касания. Они скорее ужасны тем, насколько хороши, и Вон может почувствовать, что умереть от боли при вожделении возможно так же, как от ножа. — Разденьте меня… — жмурится мальчик. — Я знаю, что вы хотите… Чуть удивленный подобной смелости, Пак лишь ненадолго тормозит, рассматривая подробности чужого лица. Уверен Вон или нет — он уже попросил об этом первым, так что Чонсон не видит причин сдерживаться. А затем Вон отпускает легкий вскрик, когда командующий подхватывает его на руки, и, сам усевшись вертикально, садит мальчишку себе на колени. Он стягивает с него только верх, через голову, заставляя волосы растрепаться, пусть не избавляется от одежды целиком, а вот с по-прежнему влажными после бассейна штанами медлит. Ладонь тянется разве что к паху, выуживая прижатый от взбудораженности к самому животу орган, и, накрывая своей крупной ладонью обе плоти — свою и его — соединяет их, начиная водить вверх и вниз. Чонвон не успевает обронить стон, способный заполнить всё в пределах ближнего пространства и за его пределами, потому как, накрыв его чуткие уста, Чонсон ловит каждый звук своим ртом. Чёлка с непривычки лезет в глаза, и мальчишка не додумывается её смахнуть, находя спасение от собственной неловкости и робости, связанной с неопытностью, в спрятанных за её слоем веками. От неожиданности и оставшегося налёта страха сильно задирая свои острые, чуть широкие плечи вверх, а трясущимися ручками упираясь в не менее колючие ключицы Чонсона, не желает упасть. Потому что на его коленях ощущения и впрямь как на смертельной высоте. Чонвон стонет прямо в губы, когда его подтягивают к себе ближе, водя свободной рукой по спине, обнимая и продолжая делать приятно, соприкасаясь. В крепких руках полководца Ян выглядит как никогда незначительным и маленьким; особенно, когда, утыкаясь подбородком в плечо, краем приоткрытого глаза замечает, как перекатываться вместе с линиями мышц татуировки по его мускулистой спине. Сон перехватывает, дабы возобновить поцелуй, пока Чонвон выглядит донельзя естественно — на своём месте, пока Пак, прижимая к себе лишь ближе, позволяет взобраться выше. Сам же задирает голову, оставляя мальчишку извиваться змеей на собственных коленях — до чего же доводит лишь простое прикосновение плоти о плоть и всего лишь одной руки? Полководец желает увидеть Чонвона в разных позах, узнать, какое у него выражение лица, когда его пустота переполняется чужим пульсом, и как меняется, ломаясь на высоких тонах, голос, полюбившийся ему столь сильно. От одной мысли о том, как они могут выглядеть со стороны, младший тоже уже почти добирается до финала — плоть дергается на встречу второй, и Пак, почувствовав близость чужой разрядки, успевает прекратить трение. Мигом, чуть резко укладывает полуголого Чонвона обратно на прохладные плитки, оборвав ласки. Хочет ли Чонвон домой, пока колено полководца упирается у него между ног? Хочет ли Чонвон домой, когда с него спускают штаны лишь немного, соглашаясь оставить хотя бы кусочек ткани в виде маленького щита, и, бесцеремонно разводя ноги, устраиваются между? Когда оголённые бёдра касаются бедер, когда к самому сжимающемуся отверстию приставляется набухшая головка. Хочет ли Чонвон домой, думает ли о доме вообще, когда прикусывает губу от нетерпения, уже и не задумываясь о том, что первые минуты жутко болезненные как для принимающего, без масел? Он старается не смотреть вниз — отводит глаза, снова ударяясь затылком, лишь бы не испугаться в самый ответственный момент и не начать умолять остановиться, когда дороги назад уже не то чтобы нет, а быть не должно. Чонвон должен сделать это, не ожидая, пока будет готов — потому что тело будет хотеть Чонсона всегда, а разум останется с ним в разнобой. Чонвон пытается заглянуть в глаза правде, а. Снова видит на её месте потолок, и. Он лишь вспоминает, что у человека нет дома до тех пор, пока он его не покидает: и стоит только его покинуть, больше никогда не сможешь вернуться. Вот так легко дом, в который нельзя вернуться, превращается в могилу воспоминаний — пустырь. Чонвон крепко жмурится, но вместо того, чтобы задержать дыхание — отдаётся моменту и с дрогнувшим голосом, сломанным на высокой ноте, выдыхает в надрывном скулеже, когда в него сразу же парадоксально мягко входят во всю длину, с силой удерживая на месте, чтобы не дёргался. Чонсон сам испускает стон от множества факторов — физического удовольствия, сразу же отдающегося чем-то тягучим, и прекраснейшего осознания, что его разделить удаётся именно с Чонвоном. Самым долгожданным за всю жизнь. С тем, какой он красивый и чувствительный в собственных мозолистых руках. Пак, пускай и без заминок поначалу — осторожно достигает предела длины и недолго ждет следом, пока мальчишка привыкнет; столь вовремя оглаживая бока в попытке успокоить, отвлечь от боли. Рёбра с выступающими костями, низ живота, грудь — всё одаривается щедростью ласки, горечи и принадлежности. Чонвона клеймят. Он вздрагивает сильнее при том, какой амплитуды ласковость и оставшееся памятью тепло касаний охватывает все его тело, оставаясь в одном ряду с чувством наполненности, а ещё надрыва и дискомфорта. Что-то в душе истошно свистит, словно проткнутое стрелой, впускает вместе с разрывом ещё и сквозняк. Но ничего — совсем скоро Чонсон тоже будет так себя чувствовать; все уровняется и станет честным. Здесь, в купальне под куполом с тысячью чужестранных рисунков, всё на градиентах: покрывать целомудренное тело отнюдь не такими поцелуями, нежно касаться кожи руками, чтобы затем грубо сдерживать на месте, не позволяя вырваться. В ласке полководца Ёнина всегда живёт непонятный элемент насилия.

Потому что разводит воновы ноги и входит Чонсон нежно, но толчки его грубые и ритмичные, выбивающие изо рта Чонвона стон за стоном, больше напоминающие мольбу остановиться, но направленную не к Чонсону.

К самому себе.

Вместе с угрызениями совести и сожалениями на Чонвона волной накатывает ещё одно интересное чувство: мысль о том, сколько земель были пройдены ногами, практически соприкасающимися с его, сколько жизней были отняты ласкающими его ладонями… Чонвон помнит, как попал во дворец впервые, как стоял на том рынке с рабами, ещё не подозревая, кто будет его трахать.

Он замыкает строй, оказываясь стоять почти в самом конце, у края кирпичной стены, над которой небо по-прежнему выглядит свободным — и понимает, что настал тот самый день, когда готов продать свою собственную свободу. Раньше он верил в то, что нет ничего важнее неё, но сейчас…

Мнения менялись по мере взросления.

Торсы соприкасаются, набухшие бусинки сосков встречают крупные ладони, губы — такие же, успевшие стать достаточно влажными, губы. Чонвон продолжает откровенно стонать в поцелуй, когда его вжимают в поверхность плитки, когда подтягивают на себя, меняя темп. Считается, что в прикосновения можно обманчиво влюбиться, а вместе с тем — и в того, кто их дарит. В этом их сила, как всего физически достижимого, и одновременно главное проклятье: тело с лёгкостью верит в чужую любовь, когда ему делают приятно, и доставляет неверную молву сердцу, сердце же — заговаривает зубы голове. Ни одно правило, ни один обет безбрачия, ни одна аскета, ни одно отречение и ограничение ни были придуманы просто так. Все существовало ради чистоты разума, и сами трактаты обещали, что жрец станет бесполезен, ведь после чужих прикосновений растеряет свою силу, какой бы она ни была, — на самом деле это правда отчасти, но только с учетом того, что жрец влюбится в того, к кому он касается; тогда ничто не сумеет ему помочь. В случае Чонвона это проиграется тоже — его магия в прямом смысле слова прекратит работать на том, кому он отдаст своё сердце. Любовь сделает его слабым. Однако Чонвону нечего бояться. Он и так больше не жрец. А этого мужчину никогда не полюбит по-настоящему. Мальчишка открывает рот, пытаясь вспомнить, как дышать, и сердце его не может остановиться — хотя Чонвону хотелось бы, чтобы оно навсегда-навсегда. Маленькие впадинки на их впалых от изнеможения и постоянного движения животах соприкасаются, чонвоновы ноги придерживают под коленками, обвивая вокруг чонсоновой талии, трение бедер о бедра продолжается, и с каждым новым не только сердечным ударом — потому что Чонсон двигается в ритм — узел в низу живота становится все крепче, рискуя вот-вот развязаться. А узел из цветных нервов так просто перепутать с красной нитью… Змей на дне живота — с коконами бабочек. Животное желание — с высоким чувством, но последнее, пожалуй, даже хуже. Разве подобного рода стремление — не напоминает собой ступени разрушительной стихии? Способ выплыть из водоворота — расслабиться и позволить течению вынести тебя на берег, если вдруг оно окажется благосклонным. А что, если не окажется? Что, если проснувшись одним утром, Чонвон узрит своё отражение в зеркале, и не найдёт в своих же глазах прежней злобы? Что, если начнёт чувствовать Ёнин местом, в котором возможно остаться? В мире есть много невозможных вещей, и, если Вон поддастся этому чувству — его желание покончить с Двуречьем станет одним пунктом из списка недостижимого. Тело трётся об тело, так невзначай и душа об душу — но Чонвон не хочет разучиваться различать свои линии от чужих. Свой голос от чонсонова, но он легко теряется, когда они стонут почти в унисон — низко. Ужасно думать о том, что прямо сейчас Чонсон, завладевающий его телом и дарящий Чонвону столько новых разрядов удовольствия — не такой уж и плохой человек. Чонвон не хочет думать о том, как Чонсон, творя подобное с его телом — сильно влюблён в него. Чонвон не хочет думать о том, что у него тоже есть чувства. Не хочет думать о том, что к нему они тоже… Есть. Волну тепла, идущую от низа живота и паха, просто перепутать с теплом в солнечном сплетении. Тело — ещё проще обмануть ни то страстными, ни то нежными касаниями; особенно, когда они вперемешку. Жестокостью, покрытой нежностью, как развратников покрывают платками, пытаясь спрятать позор от народа. Чонвону всё ещё страшно, как в первый раз, но не только за своё тело. За то, что его душа пойдёт туда, куда ей вздумается, забыв о своих прошлых обещаниях, но. Это всё шутка языка. Всё, что угодно, может стать полем, если пройти через него. Любое место может стать тобой, как только ты забудешь, как там оказался. Поэтому единственное, на что Чонвон способен, чтобы не утонуть в мужчине, ласкающем его и одновременно причиняющем боль, с головой — ни о чем не забывать, ни за что не бросать своё стремление, каким бы слабым оно ни становилось изо дня в день, и как бы ни пыталось уступить место простому стремлению души забрать своё. Как бы голова ни разрывалась от конфликта… Остаться здесь, в Ёнине, навсегда. При таком раскладе Чонвон никогда себя не простит. Чонсон стремится заглянуть в его лицо — специально сверяется с переменчивым выражением, легко поддающимся любым переменам в движениях. Полководец упивается его красотой, любуясь тем, как щёки розовеют в смущении, а глаза Чонвон так и не может распахнуть целиком. — Боги… Ты такой красивый, Чонвон… Я вот-вот сойду с ума. Туго и больно от таких чётких и откровенных движений, присыпанных мягкостью сверху, но Чонвон, сдерживая слёзы, отчего-то наслаждается ими, когда снова прокручивает в своей голове факт того, кто именно делает с ним подобные вещи. Эта путаница никуда не денется. Чувствуя, как толчки усиливаются, а Пак опускается к нему ближе, чтобы целиком соединиться телами, Вон задирает голову, снова глядя в потолок — его встречают всё те же эскизы, отрывки, божества, письмена. Амплитуда увеличивается, давление крепчает, заставляя капельки слёз вылететь из уголков карих, а руки привычно обнять широкие плечи. Прирождённые воины все страстные, но и отчасти грубые — похожие на животных — Вону достаточно опыта в виде Нишимуры и Чонсона, чтобы прийти к этому выводу. Способен ли потолок, на который мальчишка смотрит, разговаривать? Он бы многое ему рассказал. Чонсон смотрит на него неотрывно. Чонвон же пытается посмотреть в глаза их Богам, изображенным на фресках, и видит, как чей-то чужой потолок смотрит на него в ответ. Там изображены мелкие руны, которые практически невозможно прочитать — похожие на те, что сейчас перекатываются вместе с мышцами под влажной кожей, татуировки. И так, вместо откровенных стонов, нашёптанные молитвы вылетают через врата чонвоновых губ, когда давление усиливается, особенно крепко ударяя по самой чувствительной точке, рикошетят и попадают обратно — вспышками в глаза. И теперь всё, что видит мальчишка — окрашено в цвета его ожидаемых желаний. Жажда сильна настолько, что по разошедшимся швам души всё ещё остаются скопившиеся капельки крови. Ярость, которая любовь, — прогнила. Ярость, которая желание жить, — прогнила. Ярость! — как молитва, оставшаяся без ответа, рикошетом отлетающая от чонсонова потолка и попадающая прямо в чонвоновы глаза, так и не достигнув того самого места, где ей положено быть.

До Небес слишком далеко, чтобы они услышали их голоса.

Придётся возиться в грязной земле самостоятельно, пытаясь друг от друга избавиться. Потому что просить разнять всех неугодных некого. Никто больше не управляет миром — помимо людей и их глупостей. Боги в целом устали любить человеческий род, достаточно насмотревшись на одни и те же сценарии, и, раз даже Боги не захотели уживаться на земле… Старец из библиотеки был прав, говоря, что Вон такой же человек, как все, оставшиеся вокруг него?.. А за что люди вообще выжили? За умение ли чувствовать? Или, всё же, как и любая сила госари — это всего лишь проклятие? «Молвят, что матийцы — самое древнее население на наших землях. А ещё самое плохо выходящее на контакт с внешним миром: у них там междусобойчик, и именно поэтому о них известно столь мало. Они оказались на острове, когда кита прибило к берегу, вышли из его пасти, но и сам кит прибился к берегу специально для того, чтобы доставить их, вышедших из воды, на сушу. Они, дети вод, дали ему обещание: либо они живут на этих землях от начала и до конца лет, предназначенным им судьбой, либо возвращаются в морскую пучину — туда, откуда вышли. Но никогда не на чужие земли: никаких передвижений, переездов, браков с чужестранцами, смешения крови, а лишь верность воде, морскому делу, кораблестроению и морским божествами. Поэтому матийцы и не смогли бы стать пленными — они бросились в море. Обратно туда, откуда они родом. Все ради того, чтобы сохранить целостность воды», — и в этом библиотекарь тоже был прав. Никогда не было ничего важнее, чем сохранить целостность воды. А прямо сейчас Чонвон лежит под человеком огня. — Чонсон… — стонет он ему в ухо, сам же прижимая к себе крепче, когда все ближе к коленям, упирающимся в талию полководца, подступает позорная дрожь — слабость на волне удовольствия. Носом утыкается в плечо, вдыхая породнившийся запах тела. Племена сражались между собой, победители намеренно вырезали всех половозрелых мужчин и забирали их женщин, вынуждали беременеть и рожать от насильников, но матийцы этого не допустили. Ни один матиец никогда бы не позволил чужакам коснуться к своему телу, вот и женщины, даже если бы им попытались помочь на войне — предпочли бы мгновенную смерть любому взаимодействию. На руках чонвонова народа никогда не было и не могло быть цепей, они не знали о тюрьмах и неволе, в кругу исключительно своих — понимающих и родных — им была чужда мысль о ранящей, запретной любви, несущей за собой лишь разрушения.

— Теперь ты принадлежишь мне, — шепчет полководец Ёнина. А Чонвону теперь известна. «Матия, — говорит старшина перед тем, как замахнувшийся анаханец отрубит ему голову, — никогда не будет никому принадлежать» А Вон — это всё, что от неё осталось. — Чонвон… — сбито молвит Чонсон, пытаясь соединиться ещё и взглядом. — Мой Чонвон… Мужчина снова поднимает Чонвона вверх — возносит его выше и садит к себе на колени, лишь на секунду покидая его влажное, тугое тело, чтобы затем снова чуть грубо насадить до самого основания, крепко обнимая и целуя влажно, жарко, разрушая все видимые и «не» границы. — Да… — шепчет ему в губы младший, забывая, где он и с кем, готовый раствориться в этих объятиях, лишь когда чувствует, как Пак обхватывает его щёки обеими руками и нежно оглаживает скулы большими пальцами, чтобы снова затянуть в страстный поцелуй. — Я… Я ваш, — тухнет где-то на дне полного трупов океана. Однако Чонсон слышит. Ждёт ли командующий «я люблю вас»? Когда во всех смыслах удар приходится по решающей точке, обнимая Чонсона Чонвон едва ли шевелит одними губами, беззвучно произнося то, что мечтали передать ёнинцу воновы предки и всё павшее население Матэ. Он мог бы сказать их голосом, но только воссоздаёт формой губ, как молчаливую молитву. Вместе с апогеем, возносящим к самому небу, в надежде, что хотя бы так оно услышит о его желаниях, вместо тысячи признаний в любви, стремящихся слететь с уст во время сладкого пика, дрожа в руках командующего, Чонвон: «Пусть зарастут травой все твои каналы, пусть они покроются илом. На твоих равнинах, где растёт яркая зелень — пусть вырастут камыши. Ёнин, пусть течёт солёная мёртвая вода там, где раньше текла пресная. Пусть закупорятся вены твоих жителей. Да не взрастёт на прежде плодородных землях всякий посеянный урожай — Боги уничтожат ёнинскую империю.

Пусть равниной станет каждое твоё возвышение».

…Говорит только это. Так Вон и прочитывает проклятье полководцу на ухо за секунду до судорог пришедшего на смену боли наслаждения, посылая молитву к потолку — без его ведома. Чонвон, задирающий голову и чувствующий, как смыкаются поцелуи на шее его потного, дрожащего тела, уже не слышит собственных стонов — он только знает, как будет называться картина, если их со стороны кто-то нарисует. Молитва потолку, — ведь здесь больше некому молиться. Именно с этого ракурса будет изображено его лицо — пока он будет с Чонсоном одним целым, заканчивать с ним внутри себя одновременно, сквозь густые-густые слёзы и дрожь. От страданий сердца — в первую очередь.