ventosae molae

Путь занимает всю оставшуюся ночь. Запах рассвета ударяет в нос и помогает слегка протрезветь, когда Чонвон с трудом приоткрывает слипшиеся глаза. Он чувствует, как сильно отекли веки и лицо от усталости — в какой-то момент, оперевшись на плечо командующего, под рокочущие колёса телеги мальчишке, как бы ни силился выдержать весь путь в сознании, удалось провалиться в сон. А проснуться, когда цвет неба уже перешёл от чернильного до светлеющего фиолетового. Воздух свежий, без намёка на песчаные бури, но солнца всё ещё нет. Страх из-за потери ориентира и ослабленного внимания накрывает по новой, когда он понимает, что проснуться в относительно безопасном месте, как и уснуть, ему может вообще больше не светит — в настоящем же парень плечом к плечу с врагами, происхождение которых неизвестно. Но по крайней мере один из них понятен — Чонсон, пускай ничем не лучше по своей сути, кажется спасательным лучом света среди однотонных чужаков, к которому воново тело тянется по привычке. Вот прям таким, какой спустя секунды пробивается из-за стоящих в отдалении песчаных гор; из-за них, появляясь крупным шаром, медленно выкатывается солнце. Чонвон пытается приоткрыть глаза пошире, но сильно щурится, только оно, ударяя в лицо, попадает в его зрачки, разбавляя мутный карий до тех пор, пока не превращает в чистый янтарь. И плывущий чонвонов взгляд — по-прежнему всё, что видно из-под чёрной тканевой маски с ракурса полководца. Всё некогда бывшее бесцветным заполняется оранжевым цветом. Вот-вот наступит зной. Ян слабо поворачивает голову вопреки тому, что его слепит пришедшее утро. Так и встречается глазами с Чонсоном, который, завидев, как мальчишка хмурится, специально склоняет корпус, чтобы закрыть Вона своей тенью. За всю ночь полководец так ни разу и не сомкнул своих век. Пытался ли запомнить дорогу, по которой их сюда везли, чтобы, если что, позже придумать, как идти назад? Пешком точно не доберутся, Вон может сделать вывод уже сейчас. Раз уже битый час едут по местам, которые ничем не отличаются от ранее виденного — лишь дюны песков и никаких ориентиров; Ян не удивится, если узнает, что даже кто-то вроде Нишимуры способен потеряться в подобной местности, хотя он верит, что наёмник в итоге обойдётся без происшествий и спокойно доберётся домой. Замечая рассматривающего окрестности Чонсона, матийцу, как бы ни терял надежду, всё равно становится немного спокойнее от мысли, что полководец не спал и продолжал бдеть. Чонвону придётся прилечь к нему костьми, лишь бы не отстать и не потеряться. Телеги заезжают чуть дальше, и на этот раз задирает голову, пытаясь рассмотреть впервые за долгое время сменяющиеся пейзажи, уже сам матиец; стоит только чужакам начать спускать телеги куда-то вниз. Земля становится неровной уже не только от одного песка. Он чувствует напряжение от подозрений, что от Ёнина само собой, но и от Анахана они с подозрительным конвоем уезжают в целиком противоположную сторону. И всё, какая же ирония, на похищенных эсэйских телегах. Но куда, если дальше на карте — лишь мёртвая зона? Зона, на которой невозможна никакая жизнь: ни для растений, ни для людей, ни для животных. Когда-то на её месте был оазис, где всё цвело и оттенками прозрачного аквамарина переливалась вода, но от прежнего вида ничего не осталось. Пока в Ёнина уровень Эсэ постепенно становится выше, позволяя людям тратить всю воду на поддержание и поливы сказочных садов… Телега двигается в сторону Асэ, целиком иссохшей реки. Так вот значит какая она… Чонвон представлял себе, но не думал, что всё настолько плохо — Анахан и его окрестности правда выглядят так, словно отсюда что-то насильно забрали. Чужаки сворачивают на более грубое, каменистое бездорожье, сильно отличающееся от песка по ощущениям, и Ян едва ли удерживает себя от желания отвернуться, когда видит, какая гигантская сбоку раскрывается высота. Подъехавшие совсем вплотную к каньону, всадники движутся вниз по рассыпчатой дороге, отныне собранной из мелких, противных острых камней, на которых колёса подпрыгивают, так и норовя отлететь. Чонвон испытывает беспокойство, когда вид высоты навевает не самые приятные из воспоминаний — он-то хорошо помнит, каков вид сверху вниз, когда наклоняешься в шаге над бездной, и какие колыхания это вызывает в грудине. Камушки, отлетающие из-под телеги, летят в самый низ каньона, и, даже если бы туда упал валун, звук приземления был бы слышен ещё не скоро. Наверное, если бы вся вода не ушла, это ущелье не выглядело настолько высоким — оно было бы, как близнецовый поток Эсэ. Точь-в-точь. Ян слышал, что ещё с десяток лет назад здесь была как минимум половина от реки, а теперь вот… Практически ни капли. Вон уговаривает себя не смотреть в самый низ и не представлять, что будет, если они все случайно туда упадут, но ни одного из сидящих рядом воина нельзя назвать напряжённым или напуганным — они, должно быть, привыкли к подобным видам. Едут ли домой? А как их дом может располагаться в подобных местах? Матиец пытается вновь обратиться к Чонсону глазами, но его внимание направлено исключительно на дорогу. Медленно все воины, отводя телеги в одну линию, чтобы влезть на узком перешейке над пропастью, съезжаются ближе к месту, на котором должна была быть река, но осталась лишь выжженная земля, желтоватая пыль, отличающаяся особенной липкостью, и кости каких-то животных; люди же сюда, наверное, не доходят, вот и нет их скелетов. Всё нутро скручивается и перемешивается, когда разглядеть получается получше, и заставляет Чонвона кусать губы, благодаря всё сущее за то, что его желудок пуст; иначе бы вывернуло, и он запачкал всё в этой коробке. Дорога вниз кажется всё круче и опаснее, но они чудом остаются на ходу — всадник умело руководит конём впереди. Вон специально хватается за бортики покрепче, понимая, что, чем ниже они спускаются, тем выше вырастают скалы над их головами. Место, к которому приближаются, совсем уж не напоминает то, в котором могут жить люди. Тысячи однообразных узоров на скалах каньона проходят мимо, не оставляя ни намёка на воду или хоть какую-то жизнь — это место выглядит ещё более смертоносным, чем сама северная пустыня. Напоминает тюрьму без решёток, в которой никто живой не сможет провести и дня. Однако, стоит только им окончательно завернуть под сгибы выступающей скалы… Глаза мальчишки постепенно округляются до мало узнаваемых размеров. Он не задерживает дыхание специально, но понимает, что совершенно не может выдохнуть, когда перед его взором открывается вид на некогда хорошо скрытое, как можно было бы подумать, невозможное для существования… Целое поселение. Тысячи мелких двигающихся чёрных точек на фоне песочной и каменной охры — с приближением всё больше становятся похожи на людей. Сухие ветки для костров и постройки из камушков, на которых тренируются прямо в центре подобия площади, а вокруг… Не строения, а нечто, напоминающие тысячи палаток, но не таких, как медицинские в Ёнине — здесь всё выглядит более слаженно, словно не временная засада, а постоянно место, в которое таинственные воины снова и снова возвращаются с вылазок. Кто они такие всё ещё остаётся вопросом. Они не выглядят узнаваемо — на Матэ таких Вон точно не наблюдал. Чонвон чувствует взгляд полководца сбоку от себя, но никак не может к нему обратиться. Командующий выглядит так, словно сам ничего не знал о существовании подобного места и этих людей. А если подумать — разве есть хоть малейший шанс на них наткнуться? До Ёнина они вряд ли могут легко добраться, а… Из-за изгиба скалы ни за что не найдёшь взглядом. Невозможно разглядеть с высоты, а спускаться в каньон мимо проходящим путникам — себя дороже, вот от место и отдаёт сильной тайной. Словно такое количество воинов, всех молодых, судя по виду, и подкованных, намеренно скрыто в лоне пустыни от посторонних глаз. В жизни бы Ян не нашёл их, если бы начал искать, в жизни бы не наткнулся случайно, ведь ничего не может привести в столь… С виду безжизненную местность. Телега с ёнинскими самозванцами, следующая за кучей других, сделав ещё один круг для безопасного спуска, наконец подъезжает к засаде и останавливается. Над головами оказывается отвесная скала, создающая идеальную тень, а воющий на сгибах каньона ветер даже без воды обеспечивает легкое ощущение прохлады. Наверняка холодные камни дают сносные условия для пребывания, пряча этих людей от жары. Вон продолжает изучать то, что видит, а тем временем все воины, словно не уставшие после долгой дороги по песчаной местности — ловко спрыгивают с телег, заставляя и Чонсона с Чонвоном поторопиться самим, дабы не привлекать лишнего внимания к собственной нерасторопности. Если бы не чёрные маски на их лицах, давно бы уже выдали все позиции, однако, как замечают двое самозванцев, абсолютно все вокруг скрывают свои лица. По Чонсону невозможно прочитать, о чём он думает, но помыслы его полны странной смеси из недопонимания и даже сожаления: как это, столько времени строил стратегии и ходил по чужой пустыне, чтобы что? Чтобы не знать, что где-то на её сгибе между скалами прячется целое поселение неизвестных? И как давно все они здесь находятся, если обе стороны Двуречья были в полной уверенности, что на своём отрезке земли из крупных стран с армиями существуют только они вдвоём, и больше никого? Мелкие никому не принадлежащие деревни за сгибах, не пытающиеся спрятаться и как-либо защищаться — не в счёт, но то, что видит командующий и слуга, мелкой мирной деревней не назовёшь. Воины в прямом смысле слова воины — чужаки вооружены, обучены и опасны. Могут ли это быть анаханцы? Но что они делают здесь, когда в их владениях огромнейшая территория с более выгодными условиями? Целые города, построенные из камней, с прохладными ваннами и пусть скудными, но запасами воды? Почему они возвращаются сюда, словно скрываются, а не домой? Двое обращают своё внимание к громогласному жесту одной из женщин-воинов, которая, поднимая знамя, выкрикивает перед погрузившимся в тишину поселением. «Мы вернулись» — всего лишь одна фраза, и местность заполняется приветственным свистом. Пускай людей здесь много, почти все они действуют, как единый организм — приезжим приходится слиться с толпой. Чонсон с Чонвоном переглядываются, стараясь держаться поблизости, даже когда тонут в куче других, ставших плотнее на время аплодисментов воинов. Оба прекрасно понимают, что язык им неизвестен. Это не анаханский, пускай в нём есть какие-то нотки из пустынных диалектов: много шипящих букв и таких оборотов, которые не встречаются нигде на территории Эсэ. На слух речь более мягкая, чем у анаханцев. И не зная перевода, до некоторых вещей можно додуматься. Получается, что судя по тому, кто объявляет о своём возвращении, их главная — женщина? К тому же, то, что Вон замечает сходу — в масках не только те, кто только что прибыл из пустыни вместе с Чонсоном и Воном, но и те, кто находился в поселении. Все они носят относительно обтягивающую одежду, не напоминающую балахоны, видимо, для удобства движений, но лица и головы их покрыты — что мужчин, что женщин; последних едва ли можно отличить по телосложению — скорее по торчащим волосам. Выдержки религии, или же всё дело в песке и попытках от него скрыться, раз уж живут под скалами? В любом случае, следуя их примеру Чонвону с Чонсоном не придётся оголять лица. Поприветствовав друг друга, конвой из воинов начинает куда-то двигаться. Двое самозванцев всё повторяют за ними. Вон не чувствовал этого так явно, пока сидел в телеге, но теперь, когда оказался вновь стоящим на ногах, под свист ветра, выдувающего из-за острых камней, едва ли переставляет ноги. Складывается ощущение, что вот, усилься сквозняк ещё хоть немного, и мальчишка свалится. Его просто сдует. Как бы он ни понимал, что скорее всего проблема одна, и ему нужен нормальный сон — своё состояние придётся скрывать до последнего и терпеть, пока остальные не лягут. К огромному счастью, благодаря скрывающей лицо ткани по Вону нельзя столь просто прочитать мучительную усталость. Чего не скажешь о походке, которую получается скрывать всё хуже и хуже. Ноги медленно заплетаются, а Ян, чувствуя, как болят исполосованные самим же собой руки, шагает, ещё и начав хромать — может, отсидел ногу в неудобном положении? Что-то подсказывает, мол, попади он в эту засаду один, точно бы не выжил, но идущий по правую от него сторону командующий вселяет надежду и заставляет двигаться дальше. Борясь в первую очередь с самим собой и своим состоянием. Как бы много потенциала и самой силы ни было заложено в Вона, вынесет ли её его жалкий человеческий сосуд всё то, что желает перенести душа? Вон просто человек, но будь его воля — не спал бы и не ел, пока бы не добился своего, даже если бы пришлось жить на поле боя. Он исцелил более пяти сотен, причем не один раз — продолжал помогать новым и новым раненным нон-стоп. Понятное дело, что тело начало сходить с ума от количества потерянной крови. Простой людской фактор только и делает, что подводит Чонвона в столь неподходящий момент, и, увы, не зависит ни от силы воли, ни от благосклонности Богов. Всё восстановится и на Воне не останется ни царапинки, но для этого нужно время и покой, которые им с Чонсоном не светят в обозримом будущем. Чонсон забивается к кучке идущих в одном направлении воинов, и Чонвон — всюду увязывается за ним хвостиком. Пак тоже не знает, что прямо сейчас пытается скрыть его слуга, ведь даже если и найдётся минутка перешептаться, что Ян ему скажет? Что ему плохо? Вряд ли старший сможет чем-либо помочь, потому как сам находится в не менее опасной ситуации, вот Чонвон и не считает время подходящим, чтобы обременять его ещё и переживаниями о себе. Зачем? Всё пройдёт. Матиец возьмёт себя в руки и продолжит притворяться одним из чужаков. — Мне кажется, они идут за едой, — как раз подгадав момент, когда все в их окружении максимально отвлекаются, шепчет Сон ему на ухо. Они с Воном замыкают строй последними и имеют маленький отрезок времени для переговоров. Злоупотреблять ими нельзя, а то мало ли враг заметит неладное, а то и услышит, что они шепчутся на чужом языке. — Мы тоже должны есть… — тихо-тихо отвечает ему Чонвон, имеющий за пазухой неплохой такой опыт. Столько времени успешно притворялся немым. — …Вместе с ними? — Хотя бы набрать себе сухой паёк было бы неплохо. — Ладно, — кивает парень, решительно устремляя взгляд на двигающуюся, судя по всему, за завтраком после нелёгкого боя, толпой, — вы правы. Первое время кажется, что потерявшему столько крови телу точно не поможешь голодом и напряжением, вот Чонвон, пускай его подташнивает, решает присоединиться к трапезе, а не просто делать вид, что ест. Двое вновь выбирают самые мало примечательные места и садятся сбоку от общего строя, набрав себе съестного из общего «корыта». Вон, таща в руках миску, садится рядом с Чонсоном. Полководец бросает на него одобрительный взгляд, сам подмечая, что чужаки продолжают есть, не снимая повязок, а только приподнимая края ткани, и, мол, им следует делать всё то же самое, не сдерживаясь. Есть придётся, чтобы появились силы, которых у самозванцев и так не осталось после бессонной ночи, а чего стоила чонвонова дрёма? Вон медленно кивает на взгляд старшего и пытается осилить хотя бы первый заход, повторяя за ними — и точно так же подкладывает еду под ткань, себе в рот, не снимая ту с лица. Воины делят засушенное мясо и какую-то сухую крупу, размоченную в настоявшейся, явно не свежей воде, смешавшейся с оранжевой пылью каньона — это сразу же чувствуется по привкусу, и не сказать, что пища хотя бы вполовину такая же вкусная, как в Ёнине. Может быть, на рассветах они отходят в начало Асэ, где ещё есть немного воды, и набирают её там — грязную и смешавшуюся с глиной; остывшую в начале утра и нагретую после долгого солнечного дня. Чонсон пытается построить план, который, если сложится, сразу же обсудит и с Чонвоном. Но пока ничего дельного на ум не приходит — вот, просидят они здесь, ведь пока ещё не знают, как уйти незамеченными; до наступления ночи не получится. Будут наблюдать за странными людьми, но что потом? Они не понимают их языка и не могут взаимодействовать, как и подслушать что-либо полезное. В ближайшем будущем тоже, скорее всего, ничего ценного изъять из ситуации не получится — есть только наблюдения. Хотя кто знает, может, если проявят терпение и смекалку, двое самозванцев смогут что-нибудь вынюхать перед своим побегом? Вон старается не кашлять, когда чувствует, что кусок в горло не лезет, а вот Чонсон ест спокойно, явно стараясь набраться сил. Аппетит у него что надо — ни то мужской, ни то солдафонский, раз уж это не синонимы. Чонвон подмечает, что чужаки едят молча и весьма быстро, а потому, когда он доходит только до середины мутной тары, перемешав всю еду, как блювотину — большая часть из воинов уже поднимается со своих мест, закончив. Мальчишка решает сделать то же самое, держа на уме, что ему было бы неплохо выпить ещё хотя бы немного чистой воды без примесей. Он наклоняется, когда подходит его очередь, чтобы, как и окружающие его люди, положить грязную миску в очередное корыто — скорее всего дождутся, пока остатки засохнут, а потом их соскребут, раз мыть посуду всё равно нечем. Вон нагибается, не испытывая ничего необыкновенного. А затем, когда встаёт и делает пару шагов обратно в сторону командующего, понимает — становится совсем плохо. Чувствует, что нужно уйти куда-то в место, где его не увидят, а ещё… Что не успеет добежать до Сона и хоть как-то его предупредить. Ноги подкашиваются, сопровождаясь сильным головокружение. Споткнувшийся на ровном месте мальчишка чудом улавливает остатки равновесия, но везёт ему лишь в первый раз. А на второй уже нет. И вот, Вон чувствует, как не его стопы, а сама земля куда-то уходит, ускользая. В глазах мелькают разноцветные вспышки, оборачивающиеся темнотой, а некогда смоченное горло дерёт от сухости. В конце концов мальчишка, чувствуя, как его лицо зеленеет от нехватки воздуха, падает на землю. Везёт ли Вону в том, что бессознательность не накрывает его целиком? Помутнение спустя секунду оборачивается взмахнувшими в дрожи веками, из-за чего Чонвон может видеть всё бликами — словно картинка замедляется и поступает к нему с перерывами на затемнения. В самые хорошо видимые моменты Ян замечает, как Чонсон, жутко за него перепугавшись, инстинктивно пытается броситься к нему, но первое, что успевает сделать слуга, понимая, что лучше потонет сам, чем потянет его за собой — это смиряет мгновенно брошенным взглядом из-под полуопущенных ресниц; сознание вот-вот отойдёт окончательно, но прежде, чем это случится, Чонвон должен понимать, что хотя бы один из них останется не рассекреченным. «Не подходите, иначе потонем вдвоём» — читается на дне его карих. Понявшему его намёк, с которым мысленно соглашается, Пак, уже было готовый растолкать собравшихся вокруг Вона воинов, вовремя замирает, пусть и мучительно от невозможности помочь, но сделав вид, что к Чонвону он ни причём. Мальчишка понимает, что не может встать, пока перед глазами темнеет — его мутит и тошнит, а от жары так и тянет вывалить всю накопленную в глотке желчь. Кто знает, может, эта тошнота появилась не так от переутомления, как от испуга, что он не принимает морально, но которого всё равно не способен избежать? Его падение не может остаться незамеченным, особенно, когда столь долго не встает. Вот чужестранцы и начинают с сомнением перешёптываться на каком-то неизвестном языке, далеком от всеобщего, постепенно собираясь вокруг него. Чонвон даже намёком не понимает, о чем идёт речь. «Кажется, он ранен» Вон, вновь провалив попытку встать — пытается выпрямить локти, но они предательски изгибаются в противоположную сторону вместе с подгибающимися коленями, и валят его на землю заново. Чонвон теряет свои последние попытки, окончательно приковывая лишние взгляды, в числе которых есть и чонсонов. Паку, наблюдающему за всем этим с крепко стиснутыми в кулаки ладонями, невыносимо смотреть на то, как Чонвона вот-вот настигнет что-то, о чём даже подумать страшно. Чувствуя полный переживаний взгляд притаившегося в толпе полководца, парень на грани обречённости бегает глазами по каменистой поверхности, когда снова падает лицом в землю, из-за чего видит лишь бесконечные пары тёмной вязанной обуви вокруг, повернувшийся на щеку; и на задворках сознания осознаёт, что все смотрят на него — пока случайно не сталкивается, подняв голову из последний сил, с какой-то высокой женщиной. Она подходит ближе всех, становясь в центр и нависая над ним — глядит на мальчишку с воинской выдержкой, без особых эмоций, и, словно что-то заподозрив, присаживается рядом. Чонвон не успевает опомниться, когда его резко хватают за руку, и крупно вздрагивает от силы, с которой женщина тянет на себя. А затем остаётся только смириться. С тем, что последние крупицы наблюдательности доносят до его ускользающего сознания. Чонвон выглядит, как будущий мертвец, и совсем скоро, стягивая с его лица ткань, женщина делает всё очевидным. Глаза как у умалишённого, схватившего сильный солнечный удар, кожа вся побледневшая, как у белой поганки, а губы синее вен на запястьях. Следом, словно стремясь увидеть последние, воительница закатывает его рукав почти до локтя, проницательно подметив, в чем дело. И, когда видит искупавшиеся в крови рукава (не видно со стороны только потому, что они черные, но рука-то сама по себе испачканная и порезанная) — поворачивается к своим побратимам, чтобы без лишних раздумий отдать громкую команду, так же, как и все предыдущие, непереводимую для Яна. В этот момент кажется, что всё вот-вот закончится. Особенно, когда она вовсе задирает верхнюю часть чонвоновой одежды — практически рвёт её, оголяя грудь и низ живота. В здравом уме слуга бы уже впал в истерику, если бы его раздели на глазах у такого количества человек, но Чонвону к этому моменту уже должно быть всё равно, потому как сознание покидает его окончательно, и мальчишка не видит того, что происходит дальше — когда тело обмякает, затылок демонстративно бьётся о землю, рассыпая прядки некогда слипшихся под тканью волос. Он становится полностью беззащитным. Чонсон едва ли сдерживает себя от того, чтобы не выдать их позиции прямо сейчас, заставив её прекратить трогать его Чонвона, а самого юношу привести в чувства как можно скорее — выказать сопротивление, даже если Пак окажется один на сотни, а воительница здесь главная и может многое решить в их судьбе, даже если придётся тащить Чонвона на своей спине до самого Ёнина, пытаясь сбежать, но. Вскоре становится понятно, почему она попыталась раздеть мальчишку.

***

— Куда мы идём? — Я хочу кое-что тебе показать. Стоило бы давно привыкнуть к этому чувству, раз узнать о нём получше удалось в Анахане, но Сону не может. Особенно, когда более крупная ладонь легонько обхватывает его, ту, что поменьше, мягко перебирая пальчики прежде чем крепко и уверенно сжаться сильнее. А ещё какие-то пару дней назад лекарь даже мечтать о подобном не мог, жалея, что попытался протянуть руку первым, но сейчас это столь просто, даже когда его не просят, делает… Полководец Анахана. По телу смущённого пленника вниз пробегается волна чего-то светлого; как когда изо всех сил жмуришься, чтобы погрузить себя в бесцветную и холодную темноту безразличия, но в конце концов перед глазами появляется яркая мишура и кучка белых мошек. Они мигрируют от часто промаргивающихся век по горлу и оседают на дне живота, по-странному щекоча. Сону от этого хочется разве что плюхнуться в пушистое одеяло, кусать подушку и бить ногами по матрасу в попытках побороться с подобными реакциями, потому как они заставляют верить, что он чувствует гораздо больше, чем позволено. Бабочки ли? Они существуют везде — в воздухе, в собственной голове, в горле, в животе и грудине, настолько оглушая интуицию и способность логично мыслить, что Ким даже не задумывается, куда и почему мог бы привести его полководец. И что это может быть его самое любимое во дворце место. Любимое, но, тем не менее — не то, что он часто посещает. Голова чуть задрана, а глаза привычно устремлены на затылок с густыми чернильными волосами, пока Соль терпеливо идёт позади. Страшно представить, что их обладатель с высоты своего роста наклонялся… Так — ещё и к Сону. Признать честно, мальчишке случившееся по-прежнему кажется не больше, чем сном, пускай самым прекрасным из тех, что доводилось видеть и чувствовать. Ощущение губ на губах всё ещё свежо, пускай Соль изо всех сил пытается его подавить, стерев, вырезав из памяти; к своим губам, пока никто не смотрит, по-прежнему, с того самого момента, как последний поцелуй разорвался, касается кончиками пальцев, ощупывая и представляя, что забыть не пытается анаханец. Но забыть придётся обоим. Если оставишь память о случившемся на месте — захочется ещё и ещё. Интересно, что происходит с Сону под наплывом его касаний, даже когда они столь маленькие и сдержанные? Даже когда просто пальцы о пальцы — словно о струны волшебного инструмента. В детстве же мама читала сказки про уродливое чудовище, и как рыцари охотились на ему подобных, чтобы избавиться. В этих сказках мальчику из Ёуу было жалко именно чудовище, и пускай тогда он ещё не знал, что увидит в нём себя — уже понимал: «Каждое чудовище лишь нуждалось в маленькой крупице ласки». После того, как командующий впервые коснулся к его губами — Сону почувствовал себя так, словно всей той злобы и горечи, которой он полнился по отношению к миру, тщетно пытаясь это скрыть, в миг не стало. Всю жизнь в нём было столько обиды к самому себе и чувства несправедливости, столько разочарования и вопросов из серии «почему мне не подарили ни капли нежности» — а сейчас от этого чувства пустоты не осталось ничего. Сону переполнен. Сону засвечен. Сону не ходит, а парит. Словно и находиться в этом засушливом Анахане — не такая уж и большая беда, и нести за собой смерть, и быть её воплощение тоже. Словно всё на свете можно пережить. Абсолютно.

Соль вспоминает об этом, пока Пак тянет его за руку и всё-таки выводит на божий свет. Тень постепенно пропадает, выпуская их на скромное и маленькое, наполовину открытое пространство; внешние стены дворца на этом подобие балкона легко проигнорировать. Голубое небо над головой — нет, коли на нём закреплены всё те же пушистые облака, позволяющие ощутить себя частью нарисованной картины. Белые, мягкие, словно пелерины, в которые так и хочется прыгнуть с разбега, вдохнуть свежий запах, наверняка отдающий мылом. Но Сону необязательно обзаводиться крыльями и бегать с ветром наперегонки, лишь бы угнаться за желанным облаком. Ему достаточно остаться здесь, в этом саду — вместе с командующим. Ощутить прилив лёгкости и отрешенности от всех проблем. Забыть о них, прошедших и только наступающих на пятки, хотя бы на время. Почувствовать себя как за каменной стеной за его плечами — спрятаться за его спиной, объятой традиционными нарядами в цвет того самого перламутрового неба. И, может, руками Сону. Придется сдерживаться, потому что они договорились о том, чтобы оставаться на порознь, но. Да, каждое чудовище нуждалось в маленькой крупице любви. Может, тогда бы оно не было столь злым? Ни в одной из сказок. На полководце ведь сила рук не работает, а у Сону как будто с самого начала не было выбора обратить внимание на другого человека, но даже отсутствием права выбирать Ким оказался доволен. В конце концов, он мог от всего отказаться: попросить к себе не прикасаться, напомнить о том, что расстояние должно быть выдержано, и полководец точно бы его послушал, потому как не сумел бы сделать ничего против воли Кима — но молчать Сону так и не стал. Получается, это с самого начала было и его решение? Мальчику была приятна компания командующего. Что здесь, что в ёнинской темнице ранее. И в их самую первую встречу тоже. Словно с самого первого дня они, сами того не зная, были обречены. — Это же… — стопорится Сону, когда понимает, что командующий привёл его в место, напоминающее собой настоящий сад, а не те искусственные лабиринты, к которым за короткое время своего пребывания в пустыне пленник уже привык. Мальчик с восхищением смотрит на раскрывающееся перед его глазами, и сразу же цепляется за стоящее поодаль, ближе к центру маленького зелёного отрезка, дерево. Киму с трудом верится, что зрение его не обманывает, и парень даже хочет уточнить. Так, словно видит нечто подобное в первый раз, словно не насмотрелся вдоволь в Ёнине, хотя там таких целая куча. Почему-то реакция на грани детской, когда знаешь, где находишься, и кто тебе это показывает — чистый восторг, селящий в уголках лисьего разреза глазок; их заполняют яркие, словно снежинки на нетронутом снегу, блёстки. Сону понимает, что для анаханцев это не просто изумрудная земля, а целое древо — первое и последнее чудо света. — Настоящая зелень в пустыне, — положительно кивает полководец, продолжая за Соля. — Знаю, что ты насмотрелся на такое и в Ёнине, но, всё же… Как тебе? Это закрытый от посторонних сад, поэтому мы здесь раньше не были. Но я решил тебя его показать. Сону даже не нужно отвечать словами, чтобы полководец прочитал восхищение по его лицу. Конечно, лекарь все понимает, даже искушенный богатой природой своей родины. Самое ценное, что есть в этом дворце, да и в Анахане в целом — это место. И командующий зачем-то привёл сюда Сону? Вокруг одни стены, потому как участок находится в самом сердце анаханского дворца, а потому дерево и трава подсвечиваются ещё лучше среди сплошных камней, стен и ступенек. — Потому что это… Единственный участок с… — Настоящей травой, — звучит в подтверждение. — Не искусственной. Насколько ценен вот такой живой отрезок в стране засухи? То, что для Ёнина — привычное дело, для любого жителя пустыни больше, чем роскошь, ведь маленький отрывок, на который они наверняка тратят столь недостающую в стране воду, не купишь ни за какие деньги. Это должен понимать и командующий, и все прочие люди, раз уж сад решили сделать закрытым — недоступным почти ни для кого кроме самых высоких чинов. Сюда могут ходить далеко не все чиновники, а только сам король, его отпрыски и самые высокие военные верхушки, в число которых входит Ана. Если напрячься, то можно пересчитать подобных избранных по пальцам, а тут раз, и… Соль. Почему? Полководец, оставаясь на своей волне, спускается по невысокой лестнице первым — перед тем, как взойти на траву, зачем-то разуваясь. Придерживает свои наряды, достающие до земли, и снова опускает их вниз, чтобы расслабленной походкой пройтись дальше, почувствовав свежесть и не успевшую слететь после недавнего полива влагу. Учитывая, что за живым полотном старательно ухаживают, отдавая те немногие запасы воды на поддержание хотя бы маленького кусочка, под пятками командующего сминающаяся трава наверняка ощущается очень мягко и свежо. Это место полно жизни в самой безжизненной точке мира, а потому ценнее любого золота. И по этой причине Сону нечего здесь делать. Полководец проходится чуть дальше и оборачивается. В полуобороте стоит перед деревом, глядя на Кима, и сразу же вопрошает, когда видит, что мальчика не следует за ним, разутым, а остаётся стоять как вкопанный на самой верхней ступеньке, наверняка думая «не дай Боги подступиться к траве»: — Так и будешь там стоять? Ах, как бы Солю хотелось чего-то столь же простого. Позволить чертам своего лица утонуть в лучах восходящего солнца. Забыть, кем был столько лет и не вспоминать, кем станет. Представить, что в этом месте не существует пространства и времени. Вот так легко разуться, как командующий, и последовать за ним босоногим — почувствовать, как живая трава проходится между пальцев ног, и после этого не вянет. Пробежаться по ней, а затем и вовсе упасть, разодрав колени или схватив клеща, если они здесь вообще водятся, но ни о чем не жалеть, потому что это будет того стоить. Потому что Сону почувствует себя по-настоящему живым. Поваляться в её центре, уткнуться лицом, закапаться и испачкать одежду — и главное, знать, что ничего, кроме самого лучшего мгновения в жизни, ни с тобой, ни с природой не случится. Закрыть глаза и насладиться… Сону хотел бы посмотреть на траву поближе, хотел бы прикоснуться к кроне дерева голой ладонью и послушать шепот его листвы — признаться природе таким же, едва ли слышным тонким голоском, как сильно желает прошагать с командующий плечом к плечу по тому единственному закрытому от общего посещения кусочку, который существует в Анахане, чтобы это место стало только про них. Но справедливо боится, что оно завянет по его вине. — Давайте… Я буду держаться подальше от этого места? — поэтому и говорит такие вот вещи, чувствуя привкус печали на кончике языка. Ким может только смотреть, как его мечты исполняют другие. Как его мечта ходит прямо перед ним, не оказываясь в доступности — только и дозволено, что любоваться и тяжело вздыхать. С Аном же всегда было… Как и с растениями. Если перед ним не сдержала даже смерть — есть куча других обстоятельств, говорящих "нет" и "нельзя". Сону никогда не сможет позволить себе такие радости жизни, но то, что от его касаний не умирает Ана — уже благословение. — Почему же? — Оно же священное. — А чем его священность запрещает твоё присутствие? Он сейчас шутит? — Это и так единственное живое, что у вас есть, — качает головой, увы, не сомневаясь в своих способностях, и, — единственное зелёное в купе песка. Что-то вроде вашего оазиса, — отводит глаза мальчишка. Командующий же, за чьей головой на фоне синевы продолжают проплывать облака, рассудительно отвечает: — Поэтому мне и не жалко тебе это показать. — А вы не боитесь, что из-за меня оно пропадёт? — с горечью, которую не способен побороть в голосе от отвращения к самому себе, интересуется у мужчины Сону. — Может, моя сила и не работает на вас, но она по-прежнему опасна для живых растений и… Людей. Даже если я не буду разуваться, мне лучше просто смотреть издалека. А то и вовсе уйти в свои покои. — Что ж, — поджав губы, кивает мужчина. — Ты прав. И Сону выдыхает с разочарованием, которое больше напоминает собой облегчение — он к такому привык и не думает, что что-то изменится. Просто в Анахане всё изначально не так зелено, умирать толком нечему, вот видимое изо дня в день и не бьёт под дых, как это было в Ёнине, где от присутствия Кима страдало слишком много вещей. Цветы, кустарники в горшках и многие люди. Здесь всё по-другому, и Ким невовремя забывает, кто он такой. Командующий зачем-то подводит его обратно, заново к этой черте, напоминая о реальности, и пусть Сону не злится — смиренно соглашается, что ему следует поскорее отсюда уйти. Пусть даже хочется посмотреть, но. Ана соглашается с Кимом вовсе не для того, чтобы его прогнать или по крайней мере отпустить. — Знаешь что? — слишком уж радостно как для ситуации провозглашает полководец, явно что-то задумав, и ставит руки в боки. Солю, заподозрившему неладное, ой, как не нравится эта интонация и деловая поза — от этого брюнета, дитя пустыни, можно ожидать всего, что угодно. Однако полководец стоит на своём, ожидая ответа младшего. — Что? — вздрагивает Сону, чуть сбитый его непонятным энтузиазмом, но из последних сил старается не прятаться от уверенного взгляда приблизившегося Пака. — Разувайся, — говорит старший, сделав ещё пару шагов из центра травы обратно к ступенькам, чтобы оказаться снова напротив Кима, но не подняться ни по одной из них. — А?.. — не верит собственным ушам мальчишка. Полководец что, решил угробить единственный зеленый кусок в их стране, сделав его черным и иссохшим? Это, кончено, очень мило с его стороны, но Сону подобную акцию пожалуй пропустит — ему хватает того количества чувства вины, которое есть у него уже сейчас. — Давай-давай, — игриво кивает ему Ана, выглядя мало серьёзно, хотя стоило бы немного опериться. Что за игры он всегда придумывает на ровном месте? Иногда Киму начинает казаться, что младший в их тандеме — Пак. Однако сам Сону, наверное, последний дурак в этом мире, раз поверит даже в то, что луна квадратная, если только ему скажет об этом командующий. И, пусть понимая, что творит нечто из серии запрещенного, ведь вот-вот угробит единственный в Анахане оазис… Мальчик всё-таки нерасторопно разувается, без скрипа в зубах доверяя полководцу. Сону чувствует, как обжигает пятки каменная поверхность ступенек, когда он отставляет свои ботинки подальше, и как всё брызжет неуверенностью, когда смертоносные стопы пересекают ступеньки одну за другой, всё ещё испытывает, как обрывается что-то подвешенное на ниточки у него в груди, как тлеет беспокойством никогда не остывающий уголь тревоги — с каждым новым разом, когда ступенек между его стопами и священной по меркам Анахана травой остаётся всё меньше. Священное место, потому что здесь траве и земле неизвестно ни о крови, ни о войне, которую ведёт самая большая на Двуречье страна — всё за пределами крохотного садика. Сону не имеет права обидеть это место. Он не имеет права омрачить его своим присутствием. И чувствует: если трава потемнеет и на этот раз — он просто убьёт себя от безысходности и разочарования. Сону слишком вовремя, а может и не совсем, но всё-таки вспоминает о том, как в труху превратился целый лес Ёуу, как умерли все снежные лисички до одной, как от того места и его жизни не осталось ничего, кроме пепла — в тот день он тоже пробежался по траве босиком. И чего это стоило? В миг более серьёзная паника подступается ближе к горлу, пересекая границы сдержанности и взятого в пример спокойствия — велит ему сбежать, чтобы не сделать ещё хуже, но к тому времени мальчишка успевает замереть на последней ступеньке, задержать дыхание, и. Пак протягивает руку словно в предупреждающем приглашении. Сону останется только принять свою участь. — Что… Что это значит? Соль не вскрикивает, но вжимает голову в собственные плечи от неожиданности и упирается в широкие анаханские, по привычке выражать всё, что думает, готовый трясти ногами и верещать намеренно, чтобы его отпустили, потому что. Ступеньки остаются всё дальше, а Сону на этот раз — находится над самой травой. Полководец отрывает его от прежнего места, поднимая на руки с воздушной лёгкостью, словно Соль даже не пёрышко - а пролетающий по воздуху мыльный пузырь. Но вместо того, чтобы сопротивляться, Сону, искренне боящийся случайно заступить на землю и тем самым всё испортить — сдерживает в себе весь вихрь эмоций. — Что вы делаете? — на удивление произнося невероятно тихим и смиренным голосом, когда его проносят ещё дальше, так, чтобы уже никак не допрыгнул обратно до «суши» в виде ступенек, Ким мотыляет ногами и умоляет опустить себя на прежнее место. — Верните меня назад! - но боевой тон спадает быстро, превращаясь в едва ли различимый, жалобный, полный чувства приближающейся вины писк: - А то я… А то я буду виноват в том, что ваш единственный сад… И до борта в виде спасательных ступенек становится всё дальше и дальше. Не допрыгнет до них, даже если захочет. Сону не успевает посмотреть полководцу в глаза, потому что занят тем, чтобы окончательно проводить «сушу», а затем, с опаской переведя голову на море из зелени, раскрывающееся под его парящими в воздухе голыми ступнями, испугаться по-настоящему. Он — над открытым океаном. Сону даже прекращает дышать ненадолго, словно оказался под водой, а не над её подобием. Завидев его беспокойство и почувствовав своей грудью, как почти не вздымается кимова, полководец спешит привлечь внимание к себе, отвлекая от страхов: — Ты доверяешь мне, Соль? Что это ещё за игры в «пол — это лава» они решили устроить? В их случае трава — ещё хуже лавы, ведь она бесценна, и Сону нужно сделать всё возможное, чтобы никак на неё не заступить и не разочаровать ни себя, ни анаханский народ. Не многовато ли ответственности на пустом месте? Однако у командующего, который сам же пострадает в случае, если что-то пойдет не так (ведь это он сам привёл сюда Сону) — на подобное, похоже, свои взгляды. — Ана, ну пожалуйста… — Ты даже к ней не коснёшься. — А что, если всё завянет… — Если я позволю тебе быть над ней и не прикасаться, не завянет, — качает головой мужчина. — Я же не завял, — и смыкает губы в молчании, стоит только Сону повернуть голову в попытках встретиться глазами и продолжить мольбы через «печальное эхо» и жалобный взгляд. Их лица с Кимом снова разделяет расстояние едва ли в ладонь. — Только держись крепче, — последнее говорит уже более заторможенно. Сону чувствует, что его тело напрягается по привычке, но вовремя замечает, что рядом с Аном многие вещи — не такие, какими были всю его жизнь. Вот и расслабляется, отпуская вожжи. Это ощущается странно, как будто, даже когда его держат, Сону падает в пропасть с завязанными глазами, летит спиной вниз. А так и… Не разбивается. Командующий несёт Соля над травой (прямо как тогда, над скорпионом, и в какой-то момент носить его на руках входит в привычку) — на этот раз Ким поддаётся легче и не сопротивляется, даже когда Пак начинает крутиться, как юла, явно забавляясь тому, как мальчишка вцепляется в его плечи и крепко щурится. Сдерживает себя от того, чтобы не заверещать. Сону больше не выдержит этого — это настолько же интересно и завлекающе весело, насколько шокирующе и пугающе. Он крепко смыкает веки, а всё внутри него переворачивается, сжимает нутро, как в кулак, в который поймали бабочку, чтобы запретить ей продолжать свой полёт. Но даже там, в тисках, она продолжает громыхать, стремится вырваться на волю, чтобы вспорхнуть и улететь далеко-далеко. Бабочки созданы, чтобы летать, тогда как люди с открытым и уязвимым сердцем - чтобы чувствовать, но. Найти в себе силы открыть глаза и взглянуть на мир, когда он настолько красив — сложнее, чем увидеть его уродливые стороны, уже давно успевшие стать привычными. Но когда-то же надо учиться чувствовать себя счастливым. Приятное волнение и дрожь на кончиках пальцев оборачивается крепким замком, когда Ким, боясь потерять равновесие, хватается за Пака и, в конце концов, обвив вокруг руки, крепко того обнимает, пытаясь спрятать не только свой нос, но и всё лицо в сгибе его молочной, такой же полной родинок, как и лицо — звёздное небо — шее. Он жмурится по-прежнему, даже когда веки прячутся в коже Ана и щекочут его дрожанием ресниц, потому как Соль боится слишком много вещей, завидев траву, потому как боится так много чувствовать, потому как боится увидеть на её месте спустя секунду мёртвую сухость; пятки то голые. — Мне щекотно, Соль-а, — предупреждает его полководец, вырывая из транса. — Если ты продолжишь, я буду так стремиться почесаться, что выроню тебя, — тыкает его своими шуточками, как спицами, Пак. Сону же проявляет собственную упертость даже в такой не выигрышной ситуации, отвечая: — Вы первый начали это, поэтому заслужили, — и пока говорит, губы непроизвольно елозят по коже мужчины. От всего, что не уместно, отвлекает тембр кимова голоса и крепкий жим его пальчиков. — Мне придется держаться за вас, как за свою жизнь… Поэтому я за себя не отвечаю, — качает он головой, щекоча пакову шею ещё больше. — Соль… — голос его смягчается, и несерьезность улетучивается, стоит Паку понять, насколько Ким напряжен. — Я всё сказал… — Не бойся, — к здравому смыслу Сону снова приходит на выручку этот голос. На время отбрасывая шуточки и мягким шёпотом обещая то, во что невозможно не поверить. — Я буду держать тебя крепко. Луна, всё-таки, квадратная. И Пак наклоняется, чтобы позволить Сону, не касаясь к траве, пролететь над ней в считанных секундах, насладившись приятным ветерком и запахом чего-то живого, свежего. Пак несёт самое драгоценное над ещё одной ценностью в Анахане. — Открой глаза, Соль-а. Ну же. Я обещаю, что ты не пожалеешь. Сону не знает, почему, но всецело ему доверяет, даже когда кажется, что выдержать подобное слишком — Ким борется сам с собой и пережитками прошлого. С теми кадрами, которые сильнее всего вбили гвозди в крышку его гроба. А Пак одним своим существованием будто берёт и ненавязчиво её открывает, впуская свет. Вот и Сону… Сону, чувствуя, как целиком и полностью душа полководца направлена только на него — стремится его послушать, открыть свою. Он, пускай до сих пор боится, робко отрывает нос от шеи Ана, и, по-прежнему не отпуская сжатых в объятиях рук, едва ли открывает сначала один глаз. Скукоженная гримаса и нахмуренные брови медленно расслабляются, позволяя Сону обрести уверенности. В попытке снова заглянуть под ноги, чувствуя, как сквозь пальцы ног пронизывается не трава, но свежий ветерок… Ким наконец-то понимает, что это не так уж и страшно. Всецело доверять кому-то. У Сону никогда не было настоящего детства, таких моментов — уж тем более. Нагоняет ли каждый из них сейчас? Сону привык думать, что расплачивается за что-то своими страданиями, но. Чем он заслужил подобное счастье в руках этого мужчины?.. Все девочки у своих мам были милыми принцессами, мальчики смелыми рыцарями, а один Сону — несчастным минотавром. Командующий — чистой воды рыцарь, классический, какими они бывают, и он… Должен быть с принцессой. Но никак не с чудовищем. Красавица и чудовище — это одно, а вот рыцарь и чудовище. Куда… Ну просто куда? Эта любовь обречена быть несчастной, ведь так? Сону это понимает, пока прикасается к чужой груди и чувствует под слоем одежды маленький деревянный крестик. Зная, что никому в целом мире от Кима и его силы он не поможет. Но, к счастью, об этом удаётся забыть, когда командующий позволяет пролететь над травой в считанных сантиметрах. Пока Сону проносят над травой, пятки не касаются, пускай телом и взглядом парень к ней очень-очень близко. Нутро захватывает чувство приятной щекотки, и, пусть Солю никто не тыкает под рёбра, он, испытывая странную, полнящую всё тело и разум радость, не прячет своё лицо. Стремится рассмотреть то, что проносится мимо него. Он обнимает полководца за шею лишь крепче, но на этот раз не от страха, и. От души, искренне смеётся. Ветер пробирается под одежду, треплет волосы, вносит свои пометки — дарит воплощению смерти жизнь. Полководец будто бы веселится вместе с ним, пока качает Сону на руках и делает очередной «вжух» над травой, чтобы тот насладился чувством свободы, коего прежде не было ни у кого из них. И сам не понимает, как наслаждается Солем. Пока находился в ёнинском темнице, командующий стремился сломать оружие Ёнина, и сейчас… Он сам не понимает, как ему это удалось без всяких на то стараний. А теперь Сону пошёл бы за ним, даже если бы его не похитили? — Ана… Что-то в нём отзывается первее, чем мужчина успевает откликнуться голосом. Сам понимая то, как по разному Нишимура, Шим и Соль произносят название его чина. Напряженно. Печально. Воодушевлённо. Пак любуется Солем в открытую, и. Сам не замечает, как начинает улыбаться. «Красота — проклятье. Но и она для цветка — приманка для его жертв, запомни это; любой прекрасный бутон ядовит. Ничто блестящее не остаётся невинным до конца — клинок, сверкающий, пока им замахиваются на чью-то шею, тому яркий пример». Пак думает, что Джэха обязательно сказал бы что-то такое, если бы только увидел, что творит ныне повзрослевший командующий вместе со своим пленником. В конце этой странной игры Пак ставит Сону обратно на ступеньки его босыми пятками, чтобы тот не боялся прикоснуться к траве и тем самым ей навредить, а сам остаётся стоять на земле. Из-за того, что Сону находится на пару ступенек выше, он может посмотреть на командующего сверху вниз. — На балу было много искусственных деревьев и кустов, — вздыхает парень, опустив ладони на плечи мужчины, и, словно осмелев, решается что-то ему сказать, — ещё больше еды. Но я не видел ни одного цветка. Ни одного букета или заполненной ими вазы. Такого нет нигде, кроме моей комнаты. Разве в таком случае создание искусственных цветов может считаться традицией? — И что? — Скажите мне честно. — Мм? Соль не отводит глаза. Того же не делает и командующий. Много лет подряд изо дня в день Хисын дарил Сону живые цветы, зная о его даре и наблюдая за тем, как они мгновенно вянут, а мальчик грустит. Но полководец вражеской страны додумался и специально сделал для него искусственные, которые никогда не пропадут, и Сону не придётся расстраиваться. Должен ли он был заходить так далеко? Нет. Однако он сделал что-то пусть маленькое, а очень важное для Соля. — Все деревья искусственные, но… В Анахане же не принято делать искусственные цветы… Это вы додумались их сделать? — Да. Они из бумаги. Так, между делом. — А если закончатся подручные материалы для бумажных?.. — Тогда сделаем так. Пак вытягивает ладони и, касаясь к собственной голове, прикладывает их к своим волосам, глядя на мальчика. Растопыренными пальцами он… Пытается изобразить лепестки цветов? Выглядит настолько нелепо на фоне его серьёзного солдафонского выражения лица, что Сону готов рассмеяться до колик в животе. А затем тут же расплакаться от того, насколько это трогательно. Покуда есть другой вид цветка, который не завянет от его касаний — даже если закончатся все бумажные. Для Кима никто раньше такого не делал. Сону едва ли улавливает, как сами по себе уплывают вверх уголки губ, пока улыбка не сплывает с его лица окончательно — в миг. Они с командующий оба вдруг замолкают, глядя друг на друга. Ким вновь смотрит на губы мужчины, а вот он на его — нет. И слава Богам, что хотя бы у кого-то из них хороший самоконтроль. Покуда сохранять расстояние становится всё сложнее.

***

Золотые купола обнимает пожар, и прежде, чем древесина сыплется, оставляя только выпирающие балки — по зданию, в котором всё ещё прячутся люди, проходится надрывный свист. Иконы рыдают, растаивая в языках пламени, а людские тела корчатся в страшных муках. Чужие вопли, скорченные гримасы и лицо Бога, что продолжает слушать и на них смотреть, ничуть не меняется в выражении, даже пока к нему тянутся сотни обугленных рук — те, кому они принадлежат, всё ещё живы, пусть и не собраны по кускам. Спасать сотни и тысячи уже некому. Тела так и продолжают лежать друг на друге, напоминая собой вид тех самых картин с историей, которая привела к созданию братских могил. Земля полнится слезами. Земля полнится мороком. Земля пропитывается кровью. Джэюн не подкидывается с кровати в припадке или истерике, а лишь медленно открывает глаза, так и оставшись лежать на подушке. Сам всё больше напоминает собой живого трупа, но, к счастью или сожалению, он пообещал себе, что будет держаться, сколько понадобится, как бы ни был близок к эмоциональному дну. Воспоминания о будущем душат, напоминая о том, что даже развязанные руки на деле никогда не оставались свободными. И чему быть — того не миновать. Шим, как сторонник религии, её верный слуга и представитель, не в праве показывать на своём примере сопротивление. Он может лишь принять неизбежное: даже не заплакать, обратив глаза в небо, а молча посмотреть в потолок сковавшего его Ёнина. Стоит признать, что за годы его жизни было достаточно вещей, которые сковывали, и это касается всего его пути в роли священника — и неважно, при вольности в Асэ или в плену на Эсэ. Шим никогда не жил так, как чувствовал, и как вело его сердце. Он делал только то, что должен был, как святой. Пожалеет ли он об этом на смертном одре? Вряд ли. Пожалел бы, если бы дал слабину. Чему быть, того не миновать — стоит ли повторить ещё раз? Взрослые пасторы всегда говорили, что с годами людское нутро черствеет и постепенно начинает забывать прежде известные ему чувства, а потому у человека и есть вера в нечто высокое, святое — оно бесконечно наполняет пустой сосуд. По той же причине абсолютно неважно, чего страстит твоя душа — хочет, да перехочет, а с последствиями уже ничего не поделаешь. Годы идут и забирают своё — желание кем-то обладать и кому-то принадлежать проходит. А религия будет вечна, раз она… Напоминает ему о том, кто он и откуда пришёл, что любил и что продолжит даже после смерти. Это ли позволяет её не бояться. Это ли позволяет её жаждать? Смерть — единственное, что пугает и одновременно становится главной мечтой для Джэюна. Коли он лично согласился принадлежать Хисыну в обмен на то, что тот не будет пытаться найти Нишимуру. Даже если Юн вернётся в Анахан, то уже не будет свободен, ведь бывших священников не бывает. А когда Бог заберёт его... Всё закончится. Шим поднимается с ложа и идёт за стаканом, но наполняет сосуд отнюдь не для себя. Он заливает водой лишь одиноко стоящий возле окна горшок с анемоном, напаивая цветок вдоволь. Своё же горло оставляет в жажде — сухим. Вот, с какими вещами должен мириться святой, рождённый, чтобы помогать другим. Смирение — его удел, и уже плевать, что будет с самим собой, коли пути неисповедимы, а Джэюн останется святым, раз мысли его чисты и понятны Богу. Всевышний и Небеса должны понять, почему он так поступает, почему бросает себя под колёса общественности, почему отдаётся врагу, даже если до сих пор Хисын сильно тянет с прямыми действиями. Но если есть ещё хотя бы пару вещей, которые Юн может сделать, чтобы избежать того страшного, что причиняет боли всему живому — он готов лечь костьми. Шим, проводив глазами анемон, крепче обхватывает крестик, прикрывая глаза. И, вот так про себя, стоя у окна посреди ночи — читает молитву. Тот же крестик прямо сейчас должен восседать на груди Ана, а значит — он будет в порядке. Как минимум до тех пор, пока его не снимет. Небеса должны помогать ему, даже если рядом нет Джэюна. Чонвона нигде нет, а значит им с Нишимурой удалось уйти, и с Хисыном он столкнётся ещё не скоро. Вместе с Воном — нет и полководца Ёнина. Жертвы Юна, вынудившие его пусть пока ещё не исполнить, но дать обещание кому-то принадлежать — не были напрасны, раз мальчишке с силой жизни удалось уйти из дворца незамеченным, но. После увиденных снов Шим не уверен, что возвращение командира и его слуги в Ёнин, если вдруг они ушли вместе, будет однозначно положительным знаком. Джэюн, вражеский полководец и собственный. Похищенный Ким Сону, сбежавший Чонвон и выживший Нишимура… Разве Хисын, привыкший не только следовать политической выгоде, но и слушать желания собственного сердца — сможет разорваться между таким количеством людей?