ventosae molae

Чонвон просыпается лежащим в какой-то закрытой тканевой хижине. Плечи неприятно контактируют со странной колючей накидкой, служащей одеялом; наверняка её сплели из подручных средств, а всё, что есть вокруг, мало напоминает собой качественный материал. Это сильно отличается от родного Матэ, на котором всё изготавливалось из тростника и бамбука, а потому было мягким и приятным к коже. Но вот, что смущает сильнее всего — немного помявшись в попытке оценить своё состояние, Вон понимает, что на нём нет ничего, кроме штанов. А значит той самой ткани, скрывавшей лицо — тоже. Все, кому не лень, скорее всего успели рассмотреть в подробностях и запомнили его лицо. Пока что он один одинёшенек, а плотно задёрнутая ткань со стороны входа не обещает никаких посетителей в ближайшее время, но это не делает попаданца менее уязвимым. Поверх его оголённой груди — повязки, переходящие вниз по торсу и особенно сильно уплотняющиеся ближе к низу живота. Вону… Обработали раны вместо того, чтобы добить и без того раненного? Мысль о том, почему связка укрепляется именно там, заставляет воссоздать те кадры, которые Чонвон, потеряв сознание ранее, лично не увидел. Дорисовать в додумках, как его сюда тащили, а главное — почему оставили в виде раненного, толком не связав, а позволив отдохнуть? По его внешности точно было очевидно, что он не один из их людей; раз уже раздели и увидели что черты лица, что цвет волос. Другое Вону неясно. Его где-то ранили ещё раньше, а он даже не заметил?.. Парень, пытаясь побороться с мигренью, которая только усиливается от неудобной позы, сильно хмурится в попытках воссоздать не столь давние события. Что было на поле боя? Дело не в том, что это исчезнувшие воспоминания, потому как размытым всё казалось ещё в минуты, когда происходило. Вон не отрицает, что мог многое упустить из виду; когда ты напряжён и любая ошибка может стоить тебе жизни — и пролетающего мимо бревна не заметишь. Только теперь, когда Ян старается вспомнить всё незамеченное, в сознании заново проскальзывает момент, когда помогал Чонсону держать одного из лучников на башне, и как один из них незаметно дёрнул рукой, вытащив мелкий раскладной нож в последний момент; удар подобным, скорее всего, не был бы смертельным, но принести достаточно неудобств, о которых Ян даже не понял вовремя — смог. Чонвон, похоже, в пучине волнения и сосредоточенности на побеге, отключился от своего тела и заметил неладное слишком поздно, а сил у него и так было мало даже на самого себя. Нож-зубочистку погибший воин тоже вынул сразу, поэтому ничего и не напоминало о ране какое-то время, за которое не сходил адреналин. Чонвона, безусловно, всё это время заметно трясло, но он не придавал значения, скидывая всё на пугающую схожесть реальности с тем, что было на Матэ, да и в целом непривычку находиться в роли солдата — испуг и недосып могли быть объяснением его состояния. А на деле действительно пырнули — чуть ниже живота. Рана успела немного зажить, ведь парень справлялся с подобным быстрее остальных людей, но от того ли всё и заболело гораздо сильнее, когда он попытался поесть? — Чёрт… — шепчет шатен одними губами, пытаясь протянуть руку под бинт, чтобы нащупать рану и понять, в каком она состоянии спустя время. По цвету, который он высматривает, чуть приподняв одеяло, мало что возможно сказать: кровь на белой ткани подсохшая, а снимать её целиком Ян не собирается, не считая это адекватной идеей, но кто знает, может, там уже остался только маленький след, который вот-вот окончательно исчезнет? Надо только ещё немного поспать. Скорее всего к настоящему моменту он уже может нормально ходить. Эта недохижина, которую наверняка при желании можно сплести меньше, чем за сутки — изнутри очень напоминает палатку, в которой Вон держал Рики, сделав его фактически своим пленником; пускай в итоге головорез был не против. Такая же палатка, такой же огонь, такая же ночь за бортом, такая же беспомощность, только на сей раз со сменянными ролями. До чего же иронично, что отныне в роли пленника у незнакомых людей оказался сам матиец. Он мычит, задумавшись, когда прищуривается при взгляде на горящий огонь. Отсюда Вону не увидеть и толком не понять, сколько прошло времени, но то, что сейчас ночь — очевидно. Хорошо было бы, пролежи он здесь максимум день, а не больше. Не хотелось бы тратить столько времени на бессознательность, пока полководец Ёнина выживает где-то один. Да и хотелось бы разузнать, с какой стати враг решил помочь Чонвону; разве та женщина, считающаяся у них главной, не отдала приказ обработать ему раны, раз парень здесь один? Чонсона поблизости нет, так что шанс на то, что его так и не нашли, есть. А вот что он придумал, как достать своего слугу из-под бдительных взглядов таинственных воинов и при этом остаться незамеченным — ничтожно мал. Не успевает Вон оценить своё состояние полноценно, как в палатку заходит та самая едва ли знакомая на фоне остальных чужаков женская фигура, которая обратила внимание на его недомогание первой и, собственно, приказала его сюда притащить. Зачем-то она обработала Вону раны, пускай в виду отличной интуиции почти сразу догадалась, что он — не свой. Теперь, когда парень проснулся, ей наверняка хотелось бы в этом убедиться, глядя в его лицо, не прикрытое никакими тканями. «Ты понимаешь мой язык?» — на фоне потрескивающегося костра звучит голос средней тональности, не низкий и не высокий. В ответ на это Вон молчит, как и привык. А что он ей ответит, не понимая ни слова из сказанного? Из-под её балахона выглядывают плотно заплетённые косички с каким-то вплетенными между прядями тканевыми узорами. Мальчишка не припоминает, чтобы видел у кого-то такие традиционные причёски; сам излишне подробно рассматривает её, цепляясь за все детали. «Значит, всё-таки самозванец» — вот женщина и кивает своему пониманию; что и требовалось доказать, судя ещё по внешности юноши. Слишком уж хрупкий и низкорослый на фоне остальных солдат, даже в одинаковой с ними одежде он сразу бросался в глаза. На выходе из хижины её уже не будет так душевно мучать вопрос, что случилось с человеком собственной армии, покуда переживать за этого странного мальчика вообще нет смысла. Сказать Чонвону тоже нечего, ибо никакого диалога с ним построить не получится. Снаружи она, закрывая за собой завязь палатки, здоровается с в миг подоспевшими подопечными, спеша больше не мешкать и отдать важнейший приказ, покуда подобное попаданчество случается на их памяти впервые: — Я думаю, что это ёнинец. Мы могли перепутать его на поле боя и забрать с собой, но, что кажется мне очевидным — он и сам этого хотел. Эти люди никогда не напоминали тех, кто имеет какие-то амбиции. Скорее нападали затем, чтобы пополнить запасы, на которые не была щедра пустыня. Однако и «не воинственными» назвать их было невозможно — за краем горы буквально скрывалась непонятно откуда взявшаяся, целая до зубов вооружённая армия. — Хотите сказать, что он обманул нас? — Скорее всего. — Что будем делать с ним? Убьём? — буднично спрашивает воин, и тембр его голоса никак не меняется. Все были готовы к тому, что упавшего от бессилия мальчишку, скорее всего, придётся добить, когда он проснётся. Просто старшина зачем-то решила, что хочет услышать его мнение, дать право голоса и шанс оправдаться. Как будто ожидала, что он заговорит на их языке, но этого не произошло. Однако смерть Чонвону в ближайшее время всё-таки не светит. — Убить мы всегда успеем, как и пожалеть о содеянном. — Интуиция что-то снова вам подсказывает? — с сомнением косится в сторону палатки с Чонвоном мужчина. — Говорит, что нам не стоит спешить, — кивает женщина, звуча убедительно. — Поскольку мы не знаем, кто он… — и, вновь кинув беглый взгляд в направлении прикрывающих раненного тканей, она озвучивает своё окончательное решение: — Для начала отвезёте его к Ра, и она скажет, что делать. Не хочу быть той, кто принимает решение вместо вершин. К тому же, это впервые, когда в наши руки попадает пленник из другого государства. Может быть, это важный во дворце какой-нибудь страны человек? Мы могли бы использовать его в своих интересах, если бы узнали, откуда он точно. Попросили бы запасы еды и прочие важные вещи в обмен на его душу и тело. Еда нужна всегда, как и краденные палатки — да даже то же оружие не будет лишним. Следует использовать любую возможность, которая поможет пополнить то, что уже имеют, и продолжить сливаться с армиями других стран. Эти люди — они фактически хамелеоны, и в этом сила их тактики. Притворяться своими среди чужих, так что зря Чонвон и командующий посчитали, что им удастся обмануть целую армию, использовав давно выученное ими оружие. — Я вас понял, — кивает мужчина, но не спешит уходить, пусть и медлит перед тем, как спросить кое о чём, что не даёт ему покоя. — Почему ты так растерян? — замечает странные настроения прежде безликого воина старшая. И он, не выдержав, всё-таки озвучивает: — Вы считаете, что он здесь один? — Не знаю, — качает головой воительница, наконец поняв, в чём тень чужого беспокойства. Она думала о том же, — вполне возможно, что он пришёл ещё с кем-то. Будь начеку, — касается она к плечу подчинённого похлопывающим жестом. — И сегодняшней ночью лучше не спи.ㅤ

ㅤ

ㅤ

Спина касается к суховатому плетению, не накрытому никакой простынкой, и Чонсон, чуть поёрзав, пытается улечься удобнее. Такая же хижина, как все в округе — из сухих полупорванных тканей: скорее всего свои дома эти люди посплетали из придорожного мусора и подручных средств, а, поскольку в пустыне таковых нет — ими послужил краденный во время боёв типа недавнего инвентарь. Теперь становится понятно, почему им так приглянулась башня перед границей с Анаханом, там-то намного удобнее и приятнее находиться. А чего только стоили все те вещи в ёнинских телегах, которые незнакомцы забрали себе? Полководец прикусывает обе щеки с обратных сторон, чтобы не скрипеть зубами от злости. Что, если все другие предметы обихода — тоже краденные, только у других народов? Да кто эти воры вообще такие? Как только он вернётся домой, соберёт армию и первее Анахана смешает с грязью этих уродцев. Ну а пока в хижине ему придётся ютиться вместе с ними, притворяясь своим; в одной помещается человек тринадцать, и все спят на полу — чуть ли не на голой земле. Никто особых неудобств не испытывает, так что к подобному образу жизни они, скорее всего, привыкли. То есть, точно не находятся здесь временно или в согласии с какой-то тактикой. Чонсону оставшиеся полдня, что он провёл без Чонвона, кое-как удавалось сохранять свою тайну и никак не проколоться. Тело, как ему и положено после столь долгого пути, сразу же расслабляется, как только Пак ложится на спину и подкладывает под голову свободную руку, вот только разум снова и снова одёргивает его. Глаза зрят в подобие потолка, но, не найдя там ни намёка на рисунки с ёнинскими духами, напоминают полководцу, насколько он далеко от дома. И пока воины, лежащие по оба бока от самозванца, мостятся поудобнее, подкладывая вязанки из сухой травы под голову и свои шеи, сразу же проваливаясь в сон, Пак активно соображает, пытаясь хоть что-то придумать. Он понятия не имеет, куда ещё раньше увели Чонвона и что с ним сделают, но, судя по тому, что на месте его не прибили, а женщина сильно медлила перед тем, как отдать приказ — шанс найти своего слугу живым у Пака высок. Его вряд ли решились убить столь быстро, но и сохранность может быть лишь вопросом времени. И как же тогда Сон, спрашивается, способен спокойно спать, ожидая утра и его мудрости? Мол, утро вечера мудренее. Вот только столько времени у них обоих нет. Над ухом Чонсона кто-то надрывно хрипит, а сам полководец понимает, что сон — долой. Придётся здорово запыхаться ближайшее время, погоняться за слугой с его пчелиным задом (только вместо жала там шило), который постоянно перевешивает и тянет его к земле. Что в их первую встречу на площади грохнулся… Что решил сделать то же самое по старой привычке при толпе чужаков из пустыни. Для повтора своего легендарного трюка Чонвон, пожалуй, слишком далеко стоял от Чонсона и выбрал не самое подходящее время и место. Просто браво, да. Но сейчас как-то не до обвинений и не до поисков виноватых, поэтому Паку приходится раньше времени простить Чонвона за всё. И, подождав, пока надрывным мужицким храпом (Сон, может быть, как типичный солдат и сам храпит, вот только до сих пор никто ему об этом сказать не решался, поэтому не проверено — не доказано) не заполнится вся хижина, тихонечко выскользнуть на улицу. Ночь в пустыне безобразно звёздная. Аж тошно от мысли, что под таким прекраснейшим небом они оба рискуют умереть, так ещё и порознь. Такие люди, как Сон, всегда выглядят уверенно и многообещающе, словно способны выбраться из любой передряги, вот и Паку незазорно подорваться посреди ночи, чтобы приняться искать Чонвона в каждой встречной на пути постройке. Не успокоится, пока не найдёт его, и если у полководца действительно есть хоть какой-то план, то он заключается в том, чтобы действовать по наитию. Самому выжить для него относительно легко, а вот сделать то же самое, ещё и спасая кого-то — задача не из простых. Остывший за день в пустыне воздух развевает присаленные за долгий день волосы, торчащие из-под чёрного балахона, и Сон, сильно щурясь, когда пряди колют глаза, медленно приоткрывает тканевые двери встречающихся ему хижин. Заглядывает, как подосланный убить королевскую семью наёмник — в каждое местечко издалека и, поскольку все спят, до какого-то момента остаётся незамеченным. Рано или поздно он должен найти необходимую палатку, а когда отхватит себе самое главное, что есть в этой пустыне… Побежит в Ёнин со всех ног. И речь, конечно же, о Чонвоне. Ян же там не думает, что полководец сможет куда-то без него уйти?

***

Анахан.

За ужином с семьёй Ло из Токто они обсуждают многое. Начиная с того, как полководец поживал последние годы, что они не наносили визиты в дворец Анахи, и продолжая тем, как обстоят дела с окончательно обнищавшей рекой и пропорционально печальным продовольствием. В достаточно большом помещении оказывается не так уж много людей, и оттого на слух всё гораздо тише, чем было не балу — нет лишних мерцающих побрякушек, живой музыки или шума, а вместе с тем и лишних ушей: за продолговатым столом сидят лишь дочь и её родители, а напротив них полководец Анахана и один из людей в государственном совете, так же давно знакомый с приехавшими спустя долгое время гостями. У них есть ещё пару дней перед тем, как решить — остаться насовсем или уехать… Тоже насовсем. И нужно быть полным дураком, чтобы не понять намёка «выносите вердикт скорее и не мучайте нас томлением, а если уж ответ отрицательный — лучше отправьте кареты сразу». Однако именно им, дураком, Ана всё это время и прикидывался, до бесконечности непонятно зачем и почему оттягивая момент, когда точно озвучит свои будущие планы — даст понять, сочетаются ли они с планами семьи Ло. Наверное, именно за этим здесь и находится анаханский советник — он не по случайности близкий друг отца семейства и наверняка намерен подтолкнуть Пака к «правильному решению». Причины помогать семье из Токто у него далеко не личные. Казалось бы, в целом этот ужин, как и затея о женитьбе — основаны на переживании о будущем пропитании и запасах воды. Далёкая страна могла бы помочь, если бы создали с Анаханом хоть какой-то мост, и в их случае на его роль могла подойти молодая семья, закрепляющая дружбу между Асэ и Токто, родом из которого девушка с её родителями. И пока старшие за столом выпивают, И и Пак остаются единственными, кто только делает вид, что пригубляют алкоголь. — Вы так сильно изменились с нашего последнего визита, — улыбается женщина, мать семейства, вспоминая, каким был командующий в свои двадцать с хвостиком, когда она в последний раз его видела, — но, в то же время, глаза всё те же. А сейчас того же возраста её дочь. — А вот ваша дочь очень сильно изменилась, — вместо Ана, на котором с непривычки нет ни лица, ни настроения на нём, поддерживая атмосферу впрягается советник, — помню её вот такой! — и, вытянув руку в сторону от стола, показывает уровень ещё ниже. Складывается впечатление, что за двух молодых людей общаются по-настоящему взрослые, выступая, как две семьи, пускай с Аном советника никакие кровные узы не связывают — он фактически выполняет роль кого-то, кто способен подобрать правильные слова. Тем временем так же, как и полководец, промолчавшая весь вечер девушка то и дело бросает на сидящего напротив командующего взгляды, ожидая, пока тот поймает хотя бы один и обратит свои глаза на неё, но по нему искренне не понять, специально ли игнорирует, или же действительно слишком погружен в дела страны, что совершенно разучился общаться с женщинами и понимать их намёки. Пак возвращается в реальность только в момент, когда советник ненавязчиво пинает его колено своим под столом, где никто не видит, тем самым привлекая внимание. В глазах читается понятное «выйдем ненадолго». Похоже, терпение у него закончилось. — Что с вами? — спрашивает мужчина уже снаружи, когда они с советником выходят на достаточно широкий балкон, закрыв за собой дверь, чтобы никто из семьи Ло не услышал подробности их переговоров. Как понимает Ана, они намерены вернуться назад и продолжить совместный ужин после «вправления мозгов», вот только сам командующий искренне не понимает, что там надо вправлять и зачем — по его мнению диалог и без того шёл нормально. В его понимании. — А что со мной? — вот Пак и моргает ровно один раз, с безэмоциональным выражением, на что советник прикусывает щёку с обратной стороны, борясь с желанием взорваться. Полководец действительно издевается, или на что он притворяется настолько непроходимым? Спокойная упертость у него всё та же, что была в семнадцать лет, когда они впервые свиделись с советником. Пак был и есть, как стена, в которую можно разве что биться лбом и даже не кидать в неё горох. — Вы правда не понимаете? — Нет. А есть что-то, чего я не замечаю? И прежде, чем начинать сетовать на неблагосклонность судьбы, советник вовремя подтормаживает, чтобы подумать, что именно может быть не так. Находит причину достаточно быстро. — Послушайте… Разве она не кажется вам идеальной партией? И с каких пор он стал Ану личным советником, тогда как он государственный? Даже ничего не смыслящему человеку понятно, что мужчина здесь затем, чтобы окончательно раззадорить Пака на женитьбу, вовремя подтолкнув к краю «дельным» советом. — Да и тот мальчик… — а вот и та самая «причина» наконец со свистом вылетает наружу озвученной. — Он же, всё-таки, ёнинское отродье, — и заодно подкрепляется всем известным фактом, чтобы отсеять лишние деликатные подробности, которые могли бы помешать брюнету пойти на столь важный шаг. По сути, если бы не ёнинский пленник, о котором уже начали ходить слухи в узких кругах Экофа и его знакомых — не появилась бы и главная проблема, которая пока ещё не столь явная, но со временем может приобрести зверские масштабы. Способный проанализировать то, что могло бы произойти в ближайшем будущем, советник старается столкнуть полководца в противоположную от Сону сторону. В конце концов необходимость общения с мальчишкой автоматически отпадёт, как и нездоровый интерес, стоит только сконцентрироваться на семье. Почему-то мужчина верит то, что всё это горе разверзается от одиночества, и что глупости себе на голову командующий ищет тоже из-за него. Одиночества, то есть. А ещё незанятости и непринадлежности ни к кому и ни к чему живому. Порой свобода для людей может быть более душащей, чем неволя, а неприкаянность более губительной, чем скованность; раз первая от безысходности способна привести твой взгляд даже к врагу. Советник уверен, что Пак бы даже не посмотрел в сторону ёнинского мальчишки, если бы был при жене или хотя бы женщине сердца. — Почему вы так считаете? — косится на него брюнет, глядя сверху вниз. — Нет хуже врага, чем тот, кто выдаёт себя за невинного, — и на Сону мужчина наговаривает, однако с таким тоном, будто точно знает, о чём говорит. О чём-то, что ускользает из-под и без алкоголя опьянённого взгляда полководца. — От него никогда не ждёте подставы. Но кто и от кого должен её ожидать? Пак молча хмурится на эти слова, не принимая их до конца; не сумеет представить Соля в этом амплуа. — То есть, вы так считаете только потому, что он выглядит… Мило? — с трудом подбирает слова полководец, не желая делить наблюдения за прекрасным с кем-то ещё. — Не знаю, что движет вами в сторону пленника, какие у вас на него планы, но надеюсь, что вы не забыли главные писания, — кивает мужчина. — Я считаю, что в вас просто проснулись инстинкты и замашки типичного воина, как бы вы ни пытались доказывать мне обратное, мол, вы не такой человек, — и косится на задумавшегося в поисках ответа, о чем речь, Ана. Советник же уверен, что всё он отлично понимает. — И что вы просто подменяете понятия, и это вроде выглядит безобидным, но в итоге сами же станете жертвой своей наивности, даже если она работает только с одним человеком. — Что вы имеете в виду? — Когда мужчина завоёвывает что-то, им движет желание подчинить, — сверкает кровавый блеск в зрачках коренного анаханца; пускай это лишь советник, слово «война» и «бои» знакомы ему не понаслышке. Как советнику по делам страны, ему отлично известны издержки воинской морали, — кому этого не знать, как не нашему народу? Когда мужчины захватывают целые города, первым делом они идут не праздновать, а проявлять свою власть, если вы, конечно, понимаете, о чем я. Одного захвата недостаточно. Пленник в вашем дворце уже у вас, и инстинкты надиктовывают вам о том, чтобы закрепить свою власть. Посредством сексуальной близости или ещё чего-то. Не позволяйте же вашему желанию подчинить превратиться в желание подчиниться. Старшины считали, что мужчина — есть мужчина, и что он имеет особенной набор потребностей. Гиперсексуальность, однако, осуждалась морально и с медицинской точки зрения. Анаханский народ верил, что желания возникает из божественного влияния, а реакция тела на физическую привлекательность происходит автоматически. Сочетая научную отстраненность и иронический юмор, мудрецы подмечали, что половое влечение человека — это «немое желание», сравнивая ответ тела с кровью, бьющей из раны. И Пак всегда думал так же, не обращаясь к чему-то высокому. Секс — это просто секс. Так считал любой солдат, и. Нет ничего такого в том, чтобы захотеть проявить себя по-мужски, но. — И я ни в коем случае не осуждаю ваши порывы, — подмечает советник, — но проблема может заключаться в том, что вы заиграетесь и окажетесь в ловушке сами. Вы влюбитесь, — становится куда более игриво-ироничным голос мужчины, — и тогда даже секс, как способ проявления власти — потеряет свой смысл. Потому что любовь портит сексуальное удовольствие так же, как жизнь омрачается страхом смерти. Мужское желание как патологическое, разочаровывающее и насильственное. Так было во все времена. Однако секс без страстной привязанности даёт высшую форму удовольствия, свободного от неуверенности, безумия и психических расстройств. Лучший секс — это секс счастливых животных или богов, а не возлюбленных. Насилие и жестокость разрушали города, жадность и амбиции заново их строили. Похоть помогала родить новых воинов для новых сражений, семья — сохранить их преданность стране. Всё, что угодно, могло быть как стимул. А вот из-за любви всё, кроме неё самой, теряло свой смысл. Этому всегда учили как военную, так и дворцовую аристократию, но, пожалуй, полноценной отстранённости Пак так и не научился. Он делал вид, что соглашается, а по сути никогда не принадлежал к этим законам. Разве даже в браке близость не должна осуществляться, как выражение привязанности, а не для «чистого удовольствия» или «продолжения рода»? Советник пытается намекнуть, что, по его скромному мнению, Пак может делать со своим пленником всё, что захочет. Но ровно до тех пор, пока у него не появятся к нему чувство, которые сумеют сделать полководца уязвимым. Тогда даже физическое доминирование над пленником, разделенное с ним ложе — станет для Ана слабостью, а не чистым триумфом, не своеобразной властью над Ёнином, не унижением его правителей. Это станет ниточкой, за которую получится дёргать. И тем не менее, мужчина заключает: — Будьте осторожны с ним, и… Сосредоточьтесь на предстоящей женитьбе, — советник, казалось бы, сказал всё, что хотел, но потом резко добавляет ещё и: — Кстати… — Что? — звучит, как «чего тебе ещё», ведь нравоучения советника Ану уже знатно поднадоели. Ладно бы он был таким же мудрым, как Джэха, и Пак бы никогда и ни за что его не перебивал, слушался бы лучше и задумывался глубже, но, увы, ему кажется, что в здравом уме астроном бы никогда не стал принуждать его к женитьбе. Интересно, что бы астроном, будучи мудрецом, сказал ему про Сону? Почему-то Паку кажется, что это не было бы чем-то очевидным. —…Госпожу Ло И зовут Сохён. Имя — это же святое. — Зачем вы говорите мне её имя? — холодно звучит полководец, даже не поворачивая голову и стремясь сразу же забыть имя девушки. — Так, чтобы вы знали, лишним не будет, — остреют уголки глаз, когда советник хитро прищуривается, — обратитесь к ней по имени, когда будете провожать в покои. — Я буду провожать её в покои? — А вы разве не считаете это признаком хорошего тона?

ㅤㅤ

ㅤ

— Я заметила, что вы тоже только делали вид, что пьёте, но не иссушили бокал даже наполовину, — после окончания ужина обгоняет Ло командующего на полшага, заведя руки за спину и чуть склонив голову в сторону. — Вам не нравится алкоголь? Впервые вижу воина, который избегает подобного. — Можно и так сказать. Почему-то при общении с ней слова не лезут из глотки наперегонки друг с другом, как это происходит, когда Пак рядом с Солем — тогда его рот, почему-то, сам говорит и добавляет что-то к сказанному вдогонку, даже если его не просят. Когда он рядом с Сону… Не бывает такого, чтобы приходилось вытягивать из себя что-то. Скорее напротив — приходится сдерживаться. Нет, девушка, на самом деле, ни в чём не виновата, и Пак понимает это. Она очень красивая — только слепой не увидит: выпуклые ключицы, похожие на спицы тоненькие пальцы с женственным абрисом ногтей, длинные и прямые, иссиню чёрные волосы, круглые глаза, блеском напоминающие падающие кометы. Конечно же, она прекрасная. Эталон женской красоты в Анахане, пускай она не настолько высокая, как другие девушки, её миниатюрная поступь и то, как любое платье превращает её в фигуру божества из какой-нибудь музыкальной шкатулки… Она бы, наверное, могла бы стать женской версией командующего, имея столько же поклонников и воздыхателей. Но разве это — то, чего Пак искал в жизни? Ей, кстати, столько же, сколько и Сону. — А почему? Пак поджимает губы, ища более короткий ответ, который сведёт тему на «нет», ибо не готов раскрывать душу и делиться подробностями о том, как после лишнего выпитого, во-первых, несколько раз чуть не обрывалась вся его жизнь, а во-вторых — что банально ничего не помнит из того, что делал под градусом, а позволять себе такое кто-то вроде второго (после короля) человека в стране не может. — Причин достаточно, — кивает мужчина, — а возглавляющий армию всегда должен быть в ясном уме. Но со знанием причин или без него, Ло И выглядит довольной ответом — ни одной женщине не понравится, если тот, кого она рассматривает, как будущего отца своих детей, первее поженится на рюмке. В конце концов, преодолев пустынный коридор, они добираются до роскошных покоев, выделенных для гостей из-за границы; удивительно, но комната пленника в другом крыле дворца ничем не уступает отданной кому-то столь уважаемому, как гость, и почему же? Девушка открывает дверь и отчего-то замирает в проёме. Она смотрит на полководца и наверняка ждёт, пока он её поцелует, а Пак может представлять только то, как целовал Соля. Потому что, в отличие от других поцелуев в своей жизни — его, случившийся на трезвую голову, он помнит хорошо. Как тот, которого хотел сам. Полководец Анахана чувствует себя виноватым за то, что не может «почувствовать вину» перед ней по-настоящему, когда должен — странное и парадоксальное чувство. Но оттого никуда не исчезает. Провинность как бы и есть, но она не за то. Со стороны всё в их общении с девушкой выглядит искренне. Полководец заканчивает вечер со своей будущей женой, прошедший в компании ближних родственников за трапезой. Оставшись наедине проводит её в покои и желает спокойной ночи, наблюдая за её улыбкой и будто бы даже улыбаясь в ответ, потому что должен, но не запоминает ни детали их прощального диалога — ни того, поднимаются или опускаются уголки губ при улыбке, и какого вообще цвета её глаза. Смотрит, но сквозь. Хотя по сравнению с его, очи будущей супруги горят ярко и отражают только его образ: может быть, госпожа И смотрит на Ана с восхищением не меньшим, чем Сону, пускай последний делает это не столь откровенно. Однако Пак не цепляется за мысль, что в будущем сможет встречать с ней рассветы и проводить солнце в последний путь, видеть, как оно прячется за дюнами песка; даже если в итоге так всё и будет. Пак так и не называет её по имени, рассказанным советником, потому что это дало бы окончательный ответ: по имени друг друга называют либо кровные родственники, либо супруги. Не называет, хотя понимает, что в скором времени придётся. — Доброй ночи, — улыбается девушка, и Пак чувствует, что всё проваливается в тишину, когда по имени называют его. Губы шевелятся беззвучно. Ей, видимо, тоже сказали, как зовут полководца. И пусть он решил не использовать то, что знал, это не означало, что того же не сделает госпожа Ло. По ней было видно, что она готова сказать «да» и ждёт положительного предзнаменования в ответ, но. Ана не закрепляет её образ в своей голове, и он, как и вся девичья миловидная внешность, тут же вылетают из его головы, стоит только, попрощавшись, закрыть за собой дверь. Потому что занят привычным — снова бежит на балкон, укладывая снятое с безымянного пальца левой руки кольцо, о котором уже всем известно, в карман. В Анахане то самое кольцо — всегда на левую. Безымянный палец обретает имя только в одном случае. Как и человек. На душе воют койоты, и Пака расстраивает это чувство давления и вины. Ведь последнюю он испытывает только перед Солем. Может быть, кто-то считает, что главный помощник Ёнина, забравший столько душ анаханских солдат, заслужил свои страдания и всю тяжелую ношу, в каком бы виде она к нему ни пришла, но, на деле, в глазах Ана Ким ничем не отличается от обычного человека — разве что тем, что, по сравнению с другими мужчинами, он более нежный, более зацепляющийся за душу. В паре рыбы и крючка, на который она клюёт, полководец в какой-то момент прекращает ощущать себя крючком. Но почему же? Что в нём так сильно отзывается? Что напоминает собой образ Соля, прежде ни в одном уголке Асэ им не виданный? Ни одна картина и статуя на него не похожи, ни одни человек и ни один образ в стихах, написанных другими людьми, ничего с ним не перекликается. Зато в тех, которые появляются под его пером темными и бессонными ночами — лик Соля возглавляет каждую строчку. Астроном всегда говорил, что сердце человека с возрастом склонно черстветь, но то, что оно запомнило, когда проживало самые чувственные минуты в юности — настоящее временное окно; своеобразный способ путешествовать во времени, толком никуда не перемещаясь — странствует лишь сознание. Ведь, даже наевшись годов, ты в любой момент может вспомнить, каково это. Чувствовать. Стоит только увидеть что-то хорошо знакомое из детства, из того его периода, когда ещё тщетно верил в мирской покой. Что возвращает Ана туда и заставляет вспомнить самые старые из сказок, что он только слышал в своей жизни? Каким бы Соль был персонажем там, даже если ни в одном из сказаний не сыщешь на него похожего? Джэха рассказывал маленькому Паку далеко не одну историю про чудищ, и теперь взрослый командир может подумать про Сону под призмой этих книжных историй. Не как о типичном злодее, который похищает красивых девушек и умирает от меча героя. От меча Ана Соль бы никогда не умер, а в их истории, коли уж она становится частью реальности и имеет свое место — достаточно вещей идёт наперекосяк, нарушая всякую классику, ведь сердцем Пак в какой-то момент отказывается от положенной себе принцессы; пускай они обмениваются кольцами, своё тихо снимает. Если так подумать, то когда монстр не монстр? Среди древних асейских легенд существовала одна, которая рассказывала о песчаных собаках — что-то вроде народной сказки об оборотнях, которые в своём животном обличии однажды решили прятаться в домах простых людей от пекущего солнца, а с восходом луны, когда плиты под ногами охлаждались, выбирались наружу, чтобы устраивать охоту. Наблюдавшие за тем, как живут обычные семьи, пока сидели под кроватями, в чуланах и шкафах, они проникались чувством тепла, которое было знакомо любому родительскому дому, и вот так незаметно песчаные собаки учились тому, что называют любовью. Они могли наблюдать её каждый день — в том, как нежным жестом мать гладит сына по голове, как братья заплетают своим сёстрам косы перед венчанием, как жёны вынашивают детей под сердцем, ожидая возврата мужей с войны, как друг с другом палками играются соседские дети. Так, постепенно, набираясь у людей привычек, песчаные собаки медленно научились перенимать и их внешний вид — они стали настоящими монстрами, а не простыми животными. Оборотнями, способными менять свой облик. Среди жителей города были те, кто обнаруживали оборотней в своих домах, но вместо того, чтобы пытаться изгнать, просто принимали их, как часть своего дома — как тех самых пауков в уголке кладовой. Постепенно из облаченных в шерсть, с длинными когтями и красными глазами, чудовища начинали менять своё обличие на более совершенное человеческое. Они всё больше напоминали собой людей внешне, и в какой-то момент их стало невозможно отличить, просто взглянув одним глазком. Монстры много учились, просто наблюдая, и отныне не только перенятые повадки, но и их истинные желания начинали походить на человеческие. Однако, несмотря на то, что многим из них хотелось стать частью людской общины и ничем не выделяться, в своём зверином обличии они теряли себя и убивали кого угодно, даже если не хотели этого. Они были ужасающими. Но, как помнит Пак, в этой сказке, если те, кто любили их, были напуганы и всё равно продолжали полнить голос теплом, протягивали к ним руку сквозь страх, протягивали руку сквозь монстра, добираясь до человека под ним… Если протягивали руку и называли его по имени, это напоминало монстру о том, кем они был — что его любили, — и он снова становился человеком. Пак поворачивает голову вправо, когда слышит, как тихонечко рядом с ним на балконе останавливается Соль. Полководец знал, что сможет увидеть его в это время без обещаний и договорённостей — просто потому, что пленнику всегда не спится, да и из-за того, что… Младший всегда может рассчитывать на то, что встретит Пака здесь. Поэтому ли полководец сюда так бежал, боясь его не застать? А сейчас делает вид, будто в этой встрече нуждался только Ким — молчит и ждёт, пока заговорит Сону. Чувство вины за разбитое сердце, о котором пока ещё никому неизвестно, не присуще Ану, однако именно оно сейчас мешает ему отпустить себя и говорить в привычно шутливой манере, подтрунивая над пленником. Теперь, когда у него есть плохие новости, как-то не до этого витающего в облаках настроя. — Мне снился госари, — мальчишка говорит, нарушая тишину первым, когда оба они смотрят на горизонт, выделяющийся резкой чёрной линией на фоне засвеченного звёздного неба. Ким не смотрит на лицо полководца, а лишь посильнее сжимает перила балкона в своих мелких ладошках. Прохлада привычно обжигает, и так, отвлекаясь на покалывание на кончиках пальцев, не думать о лишнем проще. — Если бы ты нашёл его, то что бы загадал? — и над ухом слышится только голос, не подкреплённый визуальными провокациями. Последнее время Сону всё сложнее смотреть на своего пленителя и не чувствовать, как кто-то скручивает все его органы в тугой узел, так и норовя выжать что-то из и без того полуживого мальчишки. — Что бы я загадал, если бы мог… — чуть осекается в середине сказанного Ким, подбирая слова: — Попросить абсолютно всё? — Мм, — положительно мычит Пак. Если бы Ким загадал кое-что сокровенное, если бы попросил о главном, как бы изменилась его жизнь? И поздно ли менять что либо сейчас? Может, ему стоит потребовать возврата в прошлое и изменить что-то начиная с самого первого дня своей жизни? Убрать то, что мешало ему больше всего, сколько себя помнит. Позволить начать всё заново. Со своей семьей и родным домом, но другим собой. Всё же из-за него самого. Тогда бы не погибла деревня, Сону не пустился в бега и не попался на глаза ёнинским военным, отдавшим его в злосчастный бордель господина Гю, а, соответственно, не попал бы ни в столь жуткие места, ни заложником в Анахан в настоящем. И пусть никогда бы не встретил командующего и не ступил за порог ни ёнинского, ни анаханского дворца, навсегда оставшись простолюдином из деревни белых лисиц — всё было бы проще. Сону бы прожил обычную жизнь, и тем самым был счастлив, оставшийся со своими родными и сумевший завести дружбу с дворовыми детьми из маленькой деревушки. Он никогда бы не был забытым и порицаемым, даже если бы его хижина была крайней, какой всегда являлась. И даже если бы люди нашли какую-то другую причину, чтобы с ним не общаться, Соль бы без оглядки и страхов выходил говорить часами напролет с лесом и его жителями. Поэтому, заново перекрутив старые воздыхания по своим мечтам, он и отвечает, что, найди госари, загадал бы: — …Никогда не иметь силы. Так бы мальчик отдал дань каждому своему дню из прошлого, проведённому в страданиях. Пускай в настоящем всё иначе, а в глубине души его истинное чаяние отличается — сейчас Сону желает просто остаться с командующим. И именно это было бы загадать правильнее. Честнее как минимум, но кто сказал, что люди должны говорить обо всём, что думают? Киму тоже нужны свои секреты, разве что… Если этот его до сих пор не стало очевидным. — Та девушка, с которой я видел вас в саду. Сегодня вы тоже, — пытается переключить тему, но в то же время заходит на запретную территорию, которая мучила догадками, Сону. Чтобы, в легком опасении и (от)чаянии отведя глаза в сторону, услышать то, что лишит всех сомнений окончательно. У них же нет никаких шансов — и не было никогда. — Я попросил её руки. Да, говорил же. Если бы Сону знал, что ждёт их дальше, он бы позабыл о всякой своей гордости и, посчастливься ему найти святое, попросил бы цветок оставить их с командующим вместе — навсегда. И плевать, если бы навсегда остался носителем смерти. — Значит, вы теперь помолвлены? — на удивление холодным тоном интересуется лекарь. Сам не понимая, за что и зачем делает себе больнее? Ему так надо услышать всё то же озвученное устами командующего? Чтобы добить себя? — Получается, что так. Да, определенно, чтобы добить себя раньше, чем это сделает кто-нибудь ещё. Похоже, эта девушка станет тем самым единственным, особенным человеком, который будет знать имя командующего и называть его им. В этом, признаться, Сону искренне ей завидует.

***

Чонвону не снится совершенно ничего, пускай периодически он и проваливается в дрёму, ощущение того, что сейчас совершенно не до отдыха — снова и снова вырывает его из состояния сна. Костёр догорает, ещё не изжив себя до конца, и мальчишка, понятия не имеющий, что ждёт его дальше, прислушивается к звукам и всматривается в окружающие палатку тени. Не столь давно заходившая к нему женщина, похоже, отдала какой-то приказ, поскольку после её ухода пришли другие люди, приказавшие на всякий случай связать руки и ноги. К счастью, никто пока не менял ему бинтов под животом, вот и не заметили, что раны зажили — страшно представить, что будет, если они догадаются об особенностях; мало ли, как решат использовать Вона, если ещё и прознают, что сила работает с использованием крови. Он, тем не менее, продолжает лежать на месте, не предпринимая попыток бежать. До тех самых пор, пока тканевые двери палатки не распахиваются, впуская в мрачное помещение такой же темный силуэт, как и было все предыдущие. Но в нём, наконец, Вон узнаёт нечто знакомое. Глаза так и цепляются за выученное не только глазами, но и собственными пальцами строение плеч, которые не единожды ощупывал и в которые упирался подбородком, ровную осанку и слишком уж уверенные шаги. Всё в этом ночном госте кричит о том, кому он принадлежит. — Чонвон, — не выдержав ни расстояния, ни проведанных за самобичеванием часов, командующий в конце концов подкидывается к мальчишке, едва ли успевая стянуть с себя черную маску, закрывавшую лицо. Видимо, чтобы Чонвон сразу же понял, кто к нему пришёл, и не пугался. Пак, упав на колени подле подобия ложа, на котором юношу оставили ждать рассвета перед тем, как увести к какой-то «Ра», помогает оказаться в вертикальном положении и Чонвону. Толком не успев его развязать, под странным давлением эмоций крепко прижимает к себе, обнимая. — Нашёл, наконец-то… Наконец-то я нашёл тебя. И Чонвон сам едва ли сдерживает радость по поводу повторной встречи — в конце концов она могла и вовсе не состояться. — Чонсон… — с чуть ошарашенным выражением лица, но по-прежнему связанным, Вон пытается намекнуть, что им следует держать себя в руках, ведь заподозрить неладное те, у кого особенно чуткий сон, могут в любой момент. — Нам стоит быть тише. — Знаю, мне пришлось потратить некоторое время, прежде чем найти тебя… — Ничего, — качает головой Ян, так и продолжая держать свой подбородок на плече старшего, который никак не желает его отпускать, пускай знает, что следует поскорее развязать Чонвона и делать отсюда ноги вместе. — Нам придётся бежать так быстро, как только сможем, — как раз об этом и шепчет Яну на ухо Пак, медленно разрезая верёвки у того на руках. — У вас есть план? — Если возвращение домой можно таковым назвать, то да. — Знаете, я очень рад вас видеть, но что-то мне подсказывает, что зря вы пришли сейча… — не успевает даже договорить Вон, как… Верёвки оказываются более тугими, чем выглядели на первый взгляд, и когда с запястий спадает последний жгут, а на ногах всё равно остаётся ещё один слой, сковывающий движения, в палатку врываются те самые люди. Чонсон не успевает толком среагировать; даже не заметил, как жители пустыни подкрались к месту задержания своего пленника — перед тем, как вломиться внутрь. Паку казалось, что он вёл себя предельно тихо, пока пытался найти место, в котором прятали Чонвона, но, похоже, даже середина ночи не уберегла от перспективы быть пойманными. Воины наверняка ждали, пока к пойманной единице явится второй самозванец. И они дождались, чтобы схватить полководца Пака. Чонвон не успевает даже вскрикнуть, когда полководец пытается защитить его, даже со знанием того, что идея «один на четверых» точно не закончится ничем хорошим — бросается на мужчин с кинжалом, уступающих в размерах их оружию. Какое-то время ему удается выиграть, тщетно надеясь, что среди течения минут им посчастливится найти подходящие для побега, но, бросающийся на одного и успевающий подцепить второго, Пак ничего не может сделать с оставшимися. Чонвон, поскольку у него развязаны руки, забывает о связке на ногах и спешит на помощь, подрываясь, но не умудряется сделать ничего дельного. Полководца, напавшего на одного из мужчин, ударяют по затылку те, что стояли позади, заставляя отключиться в тот же миг. Вряд ли они преследуют цель с ним покончить за раз, ведь если бы захотели — давно бы это сделали, однако вместо ножа таинственные армейцы из пустыни всего лишь переворачивают оружие лезвием вверх и бьют по затылку прикладом, держалом меча. От тупого удара Сон не замертво, но валится мгновенно, теряя сознание. И прежде, чем Вон успевает к нему подкинуться, потерявший самообладание, отчего-то на инстинктах готовый закрыть его своим телом или бороться до конца, как бешеное животное, лишь бы они не трогали их двоих — сам прощается с последней звездой, увиденной перед глазами. Кучка таинственных воинов молча смотрят на замолчавшие тела, скинутые к собственным ногам — теперь оба самозванца найдены и обезврежены прикладами, а потому больше не принесут старшине и остальным неудобств. Растрёпанная чёлка спадает на отныне умиротворённо прикрытые глаза, заслоняя половину лица — голова Чонвона, лежащего в неприродной странной позе, утыкается в грудь Чонсона. Даже так его тело, почему-то, неосознанно тянется ко второму, находя в нём единственное спасение. — И что делать дальше? — интересуется один из воинов. — Выполнять приказ, — отвечает ему главный, возвращая оружие обратно за пояс. — Погружайте и выдвигайтесь сразу. Их, находящихся в меньшинстве, столь просто ловят на попытке побега, после чего связывают, как схваченных посреди леса ёнинских кроликов. Подхватывают на руки по одному и, вынося из палатки, закидывают на открытую древесину, не пытаясь смягчить удар об дно. Так двоих в полной бессознательности, связав, закидывают в ту самую телегу, идущую до города даже более дальнего, чем Анаха. Согласно приказу главы, она должна была отбыть на рассвете, но отправляется сразу же. Пока стоит чистая лунная ночь, бессознательных и связанных с головы до пят Чонвона с Чонсоном провозят точно мимо Анахана, в стенах которого в те же минуты разбивают и заново склеивают сердца.