ventosae molae

— Что-то случилось? В коридорах как и всегда пустота, оставляющая кучу вопросов из серии «кто мог бы в ней прятаться», а из окон бьёт свечение луны. Сегодня она полная, ярче самого солнца. Сегодня на неё, как смотрели сотни лет назад и продолжат спустя ещё тысячи — глядят карие очи, но половины ночи кажется достаточно, чтобы насмотреться на то, что никогда не надоедает. Луна слышит много молитв и знает о людских надеждах, но вряд ли она, даже будучи полной, исполнит хотя бы одно из заветных желаний. Но, по крайней мере, свести двоих под одним столбом света — сумеет. Он, проливающийся на смирившегося со своей безысходностью мальчика, знает, что Сону так и не сможет уснуть. Ким выглядит как обычно — растрёпанным от битого часа, проведённого за переворотами на кровати и борьбе больше с самим собой, чем с одеялом; и всё в тщетных попытках отключиться от реальности. Жаль, но Ким не до конца понимает, зачем покидать свои покои и за чем идти, чтобы заполучить выстраданный сон, но к кому по памяти уже привели ноги — долго гадать не приходится. Так он, покрепче прижимая к груди притащенное с собой одеяло, отвечает, когда его спрашивают, что забыл здесь после времени отбоя: — Мне не спится, а вас настолько поздно уже не было на балконе, — после чего виновато опускает голову, пытаясь избежать зрительного контакта, а вот командующий, напротив, старательно его ищет. Заглянуть бы Сону в глаза и понять, о чём страждет его душа. Сону не смог бы признаться в этом в первую очередь самому себе, однако Пак показался не только чудотворным спасением, но и причиной появления всех тех проблем, решение которым приходится искать; зная, что всё равно не найдёшь. Стоял ли бы Ким на пороге комнаты командующего здесь и сейчас, когда стрелка давно перевалила за полночь и любое время во владениях тьмы — время для глубоко личного? А никакого личного между пленником и пленителем быть не может, но. Пришёл ли бы Ким сюда, если бы мог заснуть? Если бы мог не думать об одном и том же? Может, и не стал бы делать всякие глупости, но колесо замкнулось ещё раньше, когда полководец сказал, что теперь помолвлен. Знание о том, что никак не должен на это реагировать, и что от подобного ни холодно, ни жарко — ничем не помогает, потому как понимать, конечно, может разум, но вот чувствам не прикажешь и не объяснишь, как правильно себя вести, чтобы владельцу грудины, в которой они то теплятся, то сгорают, изнывая, было сносно жить. Соль без понятия, какие эмоции направляют его на конкретные действия, вплоть до ночного визита (а это жестокое нарушение границ), но в мыслях не прекращают крутиться одни и те же слова, вместе с ними и всплывающие образы, как ни странно, из будущего. Он видит это и в самих снах, и в провалах перед ними, и даже по пробуждению. Как знакомый силуэт высокого, темноволосого командующего, до самой старости остающегося эталоном и примером для подражания большинству мужчин — обзавевшись семьей растит своих детей, которых Сону никогда бы не смог ему родить; как удивительно эти дети на него похожи внешне, привычками и повадками, словно продолжают род чего-то по-настоящему прекрасного. Как он ухаживает за женой, как он счастлив в полноценной семье, как возвращается к ним с победами, а в один день и вовсе завязывает с боями. Как, в какой-то момент скакнув на много десятилетий вперёд в своём воображении, Сону понимает, что больше не узнаёт его. Своего и чужого Ана — время делит его образ надвое. А ещё и запомнивший внешность девушки из сада, Ким запросто вырисовывает всё в подробностях, чувствуя себя так, словно лёгкие протыкают кинжалом, забыв тот вынуть — плохой из него художник, ведь колет до такой степени, что вдохнуть почти невозможно без дрожи; как и в этих фантазиях просить полководца не жениться так скоро или хотя бы не забывать своего пленника спустя года. Как быстро Ана вообще выбросит его из памяти? Спустя пять или десять? Но разве Сону был и есть в его жизни чем-то настолько большим, чтобы помнить его всегда? Нет никаких причин даже заикаться, просить о таком. Лишь мимолётная вспышка, оставившая после себя минутную слепоту — всё, что из себя представляет пленник, и вот, что ранит. В миг Сону становится до безумия жадным и не может спать отныне не только от воспоминаний о прошлом, но и от мыслей о будущем, в котором ему нет места. И вот так этот бой становится заранее проигран, когда на пальце полководца столь легко представляется обручальное кольцо, не имеющее ничего общего с самим Солем. Он, признаться, изо всех сил делал вид, что это его не задевает — и продолжит производить впечатление не заинтересованного. Может, даже поздравит Ана, когда всё случится: так, чисто из вредности. Сону, разумеется, не может понять, что с ним происходит, потому как даже с Хисыном такого не было, когда Ким узнавал многовато как для одного дня — слухов про его «беременных любовниц». Тогда это казалось данностью для принца, а вот для Ана Шу… В любой стране у командующих может быть много коротких интрижек, как у любимцев публики, но вот что-то по-настоящему сильное — раз и навсегда. Полководцы армий в целом кажутся более преданными, когда находят своё, но в то же время более свободными людьми, чем короли и их наследники, вот Сону и не понимает, почему так сильно ошибался. Справедливости ради, Ана выглядел недоступным, далёким, но не только для себя одного, а для всех. Он казался неприкасаемым, тем, кто никогда не остепенится, тем, к кому никогда не притронутся с вынужденным «вы должны жениться», поэтому его слова настолько поразили. И всё-таки, Сону пришёл сюда потому, что не мог уснуть, или потому, что ему было больно оставаться со всем накопленным наедине? Не захотел, чтобы ему снился счастливый в своей новоиспеченной семье Пак, вот и пришёл к нему сам, чтобы видеть наяву пока ещё дорёна. Сможет ли сказать всё ему напрямую? Тоже вряд ли. По глазам в их случае ведь понятно гораздо больше, а Соль свои отводит, заметив, что брюнет не носит обручальное кольцо, тогда как должен; может, снимает только на ночь, а во всё остальное время разглядывает, привыкая? Зато, несмотря на зажимы и странную беготню зрачков с одного куска мебели за спиной у мужчины на другой (лишь бы не смотреть на его тело в шёлковых ночных одеяниях), потрёпанный бессонницей и раздумьями Ким произносит: —…Поэтому мне пришлось идти не на открытый балконный участок, а прямо к вам. Может быть, Сону ведёт себя как ребёнок, раз решает скинуть всякую ответственность за свои страдания на взрослого командира, но что есть, то есть. Вдвоём эту кашу разгребать будет веселее. Или больнее. — И как я мог бы помочь тебе от бессонницы, Соль? — тихо-тихо, понимающе вопрошает у него Пак вместо того, чтобы злиться, что его пытаются отвлечь от сна, и по коже раньше времени пробегает лёгкая дрожь. Предчувствие подсказывает, что зря пленник сюда пришёл, но ноги продолжают лишь сильнее врастать в землю, отказываясь делать шаги — ни вперёд, ни назад, а так, чтобы остаться точно перед полководцем. Ни вглубь покоев, ни обратно к себе, чтобы не позориться. Не будет же Ким рыдать на коленях «не женитесь», окончательно потеряв самоуважение? Пф, да нет, конечно. Не будет он так унижаться, особенно зная, что ничего его просьбы не изменят. А что касается слов Ана про помощь… Сону не хочет предугадывать, не хочет читать между строчек и уж тем более засовывать какие-то потайные смыслы в них сам. Пусть же события просто текут — вместе со временем. Мальчик может сказать прямо — и знающий, сколько всего им запрещено, прозвучать настолько невинно, насколько это возможно: — Можете, пожалуйста, просто немного побыть со мной? Пока я не усну. — Тебе неспокойно одному ворочаться в покоях? — Да. — Слышал какие-то шорохи? — Нет, — качает головой младший, — у меня просто паранойя от бессонницы, и рядом с вами я в любом случае будет спокойнее, — давит Ким на больное место, ведь лучшее, что может сделать для него Пак — это защитить; даже если врач невидимый. — Вы же воин. А я — никто, вот мне и свойственно всего бояться. Хитрые или нет, лисицы знают, что они делают. И, может, будучи не глупеньким мальчиком, Сону в курсе, что лезет туда, куда не надо, но ему правда нужно побыть с Аном, пока он ещё никому не принадлежит. Полководец чувствует, как после внезапно озвученной просьбы сбивается собственное дыхание и как начинает плыть под ногами ледяной кафельный пол — честно сказать, так, (как будто он находится на корабле и подобию земли свойственно качаться, как на волнах), он ещё себя не чувствовал. После слов Сону, после его взгляда сквозь — можно ощутить каждую косточку и пересчитать её в своём теле; настолько сильно по ним бьёт током. Пак привык приводить в состояние растерянности своего пленника, и уж точно не меняться с ним ролями, но именно это сейчас и происходит — здравый рассудок накрывает непонятная пелена. Может быть и оттого, что впервые Ким приходит не на балкон, в надежде встретить старшего, а прямо к нему в покои, чем позволяет себе невиданную наглость, которую ему, как сдаётся, простят, даже если откажут и спровадят обратно к себе. Главное, что он увидел командующего одним глазком — а это и была цель на сегодня. Длинные чёрные пряди спадают на лицо полководца, контрастируя с лунным отблеском на коже — каждая подсвечивается на фоне, пока он стоит спиной к окну и лицом к Сону, замершему на пороге. То самое свечение луны Пак закрывает своей тенью, не позволяя ей ослепить Соля. И прежде, чем пленник услышит ответ, между ними повиснет тишина. Недолгой паузы окажется достаточно, чтобы Ким понял, насколько по-домашнему, как-то непривычно уязвимо старший выглядит без доспехов и всей той военной формы. Насколько сильно этот ночной образ отличается даже от его шёлковых одеяний и прочей мишуры «на выход». Каким мягким он, вопреки остроте выпирающих на растянутой лёгкой рубахе ключиц, предстаёт перед погружением в сон. Как же он выглядит, когда мирно спит, а его лицо в сантиметрах от того, кто за ним наблюдает? Видится ли оно расслабленным, или же напротив — во сне командующий лишь сильнее хмурит свои густые брови? Подкладывает ли он ладонь под щёку? Дрожат ли у него ресницы? Сопит ли он во сне? Каким мягким и спокойным становится? Насколько красивым, уязвимым и обманчиво достижимым… Сону страшно даже представить. Увы, ёнинский лекарь так же хорошо понимает, что достаточно глубоко полководец не спит никогда — всегда остаётся начеку, готовый проснуться при малейшем шорохе. Жаль, но, какими бы разными ни были, своё главное пересечение они находят в вопросе бессонницы. С Сону всё понятно, ведь ему покоя не дают давно известные кошмары, а вот командующий… Что послужило причиной помимо его статуса воина? Наверное, всё связано только с тем, как часто его жизнь оказывались на волоске — сон стал чувствительным в виду потребности выживать и защищать себя; интересно, сколько раз его пытались убить прямо во сне? При таком раскладе засыпать и просыпаться страшно даже в собственном доме, пускай Ким задумывается об этом не дольше, чем на толики секунд, которые тут же тратит на разглядывание абриса чужих плеч. Такие широкие, не единожды ненароком ощупанные кимовыми пальцами…К своему несчастью Соль помнит, как ощущаются косточки и напряжённые мышцы под ладонями — хочется забыть и сделать всё, чтобы снова себе напомнить. Запретить себе прикасаться прежде, чем это случится. При взгляде на него легко вспомнить весь Анахан, ведь Пак напоминает собой его воплощение — ночь, пустыню, луну, звёздное небо, блестящее оружие и закрытые одежды, под которыми видно только глаза, и которые с себя люди снимают лишь ближе к закату. Человек, каждая клеточка которого кричит о том, какая земля выкормила и вырастила его, никогда не будет другим и не займёт новую сторону, но даже так Сону не удаётся его возненавидеть, как это могло получиться раньше. Старые методы больше не срабатывают, даже будучи элементарными напоминаниями о правде. — Что ж, ты… — медленно убирает ладонь с дверного косяка полководец, тем самым позволяя пленнику переступить порог. По голосу Ана слышно, как медленно, но верно он сдается. — Можешь остаться в моих покоях. Воины ждут подлости от всех подряд, а потому Паку тоже свойственно быть подозрительным и не подпускать к себе пусть и самых невинных на вид — но Соля он впускает даже несмотря на то, что он буквально ёнинец. Рядом с командующим Сону безопаснее всего на свете, а вот командующему рядом с Сону… Пак самостоятельно ни то предлагает, ни то соглашается переступить черту, ведь… Поцелуи с Солем, лёгкое прикосновение рук, разговоры и их бесконечные ночные взаимодействия на балконе — это одно, и суть заключается в том, что до сих пор даже при них они сохраняли какое-никакое (относительно) приличное расстояние, но. То, что мальчик медленно проходит вглубь покоев, а за ним закрывается дверь, здорово меняет дело. Здесь, пусть и на своей территории, — место для сна, а значит в нём Пак наиболее уязвим. Безоружен и оголён, даже если ночная рубаха и штаны, худо-бедно держащиеся на выпирающих тазобедренных косточках, считаются за одежду. Его легко убить, но Ана верит, что Сону не станет. Просто не сможет, раз то отказались делать даже его руки, прежде отлично срабатывавшие на людях. Позволять пленнику из вражеской страны сокращать расстояние, впуская в своё личное пространство — это что-то новое и будто бы не до конца обдуманное, однако Ана уже не может остановиться. Взгляд мальчишки спотыкается о кровать, и Ким будто нарочно, не спеша заступать на запретную территорию, проходит мимо, игнорируя её существование — после того, что случилось накануне, им двоим в целом было бы неплохо как можно дальше держаться от спальни, но в этом помещении от очередной пагубной мебели, способной привести к нежелательным последствиям, не убежишь. Тем не менее, Сону успевает заметить, что выкрашенные в бело-небесный оттенок простыни — из шёлка, того самого пресловутого, асэйского. Ноги, успевшие слегка остыть на открытом камне, когда Соль разулся, наконец согреваются, стоит только заступить на область, укрытую узорчатыми коврами. В покоях Ана всего по минимуму, но в то же время кажется, что достаточно. Здесь безусловно видно почерк анаханских традиций, но нет особой роскоши или вычурности, которая могла бы указать на то, что в помещении живёт кто-то из приближённых к королю — больше, чем скромным, всё кажется умеренным. Шкаф и небольшая ширма, расписанная анаханскими иероглифами, довольно сдержанных размеров зеркало поодаль, которым наверняка часто не пользуются. Но основное внимание к себе притягивает окно — оно кажется главным украшением таких же спокойных покоев, как сам Ана, ведь выходит на часть пустыни, тогда как с этого этажа видно чуть ли не всё небо над горами из песков. И как важная часть — полупрозрачные шторы, которыми мужчина наверняка никогда не закрывает виды. Несмело шагая дальше по покоям, Ким оглядывает то самое окно, не закрытое занавесками, за которым видно чистую гладь, и, находя в ней спасение, пытается подойти поближе. Случайно Сону, отвлекающийся с Ана на луну, которую видел и из своих покоев, замечает ещё и письменный стол: довольно быстро становится понятно, что он со всем содержимым расскажет о командующем гораздо больше, чем о себе сам мужчина. На столе Ким первым делом цепляется взглядом за перо, чернила, и, наконец, скомканные бумаги, от доброй части из которых, скорее всего, хотели избавиться, но не успели. Они, не считая полководца Анахана, остающегося где-то за спиной, кажутся Сону самой интересной находкой в этой комнате, ибо, если приглядеться, на столе можно заметить много важных деталей. Карта звёздного неба, кривыми линиями и вовсе по памяти — начерченная будто бы от руки, а поверх неё… Стихи? — Эти звёзды и буквы поверх… — проговаривает Сону с восхищением, пускай ему остаётся только гадать: — Что здесь написано? — а затем оборачивается к Ану, так и продолжая сжимать в руках простынь, с которой пришёл, держа в обнимку (хотел использовать вместо одеяла и подушки), будучи не в состоянии побороться с больным любопытством. — Могу перевести только оглавление, — звучит где-то сзади, по нарастающей — голос становится ближе и ближе, когда Пак закрывает дверь на замок и подходит к окну гораздо медленнее Соля. Спешить ему некуда, раз младший просил уделить своей «защите» всю ночь. — А дальше? — Нет, — и в итоге, когда командующий оказывается совсем близко, уши Сону награждает самая вредная интонация, которую он только слышал в своей жизни. — Вы такой жадный, оказывается… — но сам-то не хуже — обязательно проучит мужчину ответными дразнилками. Ким будет держать удар, как бы ни был сбит с толку. — Скорее стеснительный, — замерев где-то за спиной, в близости, которую младший не может ощутить телом, но способен вдохнуть на уровне встречной волны тепла, Пак на удивление серьёзно отвечает ему, словно говорит правду. — Вы и стеснение? — пускай Сону в подобное не до конца верится. Решившись не оборачиваться, он сосредотачивается на стихах полководца. — Много чего можно делать, не стесняясь, — многозначительно вскидывает бровью брюнет, и Сону может представить изменения на его лице, пускай их не видит. — Но кто не побоится зачитывать свои стихи перед другими? — Пак пытается сделать вид, будто обижен, но в то же время в миг осторожно обернувшийся Ким может видеть, как он скрывает довольную улыбку, пока снова подшучивает над лекарем. Наверное, приятно знать, что маленький пленник интересуется всем, что с тобой связано. — Это же что-то совсем сокровенное... Уж не думал, что однажды придётся расправлять эти смятые листы — Пак покончил с ними буквально в вечер, когда стало известно о будущей женитьбе. Заметал, как следы преступления — в надежде, что о них не узнает ни одна из сторон, и что позабудет он сам. Но полководец сдаётся, выйдя из-за кимовой спины, чтобы подойти поближе к столу, и, осторожно забирая у Соля слегка скомканный листок (этот, тем не менее, пострадал меньше остальных), расправляет его и прочитывает что-то на анаханском, заставляя Сону слушать с выпученными глазами и не понимать ни слова. Но чуть хриплый и усталый от позднего времени суток голос полководца сглаживает все углы шипящих согласных, некогда бывшими режущими слух. Прочитанное звучит, как посвящение, только вот Сону не понимает, к чему или к кому, но красота чужого голоса полнит нутро достаточно, особенно, когда мальчишка вслушивается в специфику звуков; наверное, только произнесенный устами командующего, язык пустыни не звучит засушливо или отталкивающе. Ни одного знакомого слова, но столь хорошо знакомый командующий… Сдаётся, что после таких интонаций не нужно даже перевода, чтобы не понять, но почувствовать, о чём там написано. — Но я же не знаю анаханский… — а затем, когда Сону, расстроившись, что не способен знать все языки мира, обиженно дует губы, заметивший это Пак проговаривает едва ли слышным, как и всегда с немного кривым акцентом на всеобщем: — Любовь прячется в каждом из нас, и просто нужен тот, кто её разбудит. Эта строчка повторяется несколько раз. — Стих об этом? О любви? Свет луны делает всё странным, особенно, когда Сону спрашивает о подобных вещах столь прямо, а ему ещё и отвечают: — Верно, — что он прав. — А вы… Романтичная натура, — констатирует это скорее как факт Ким, на что полководец хмыкает. До чего же иронично быть романтичным человеком кому-то вроде него. Полководцу Анахана держать перо так же уверенно, как и свой меч. Разве романтика и мечтательность — для воинов? Но это не мысли Сону, а взгляд общества, которое сужает всё до жалких ограничений: их всех слишком мало, чтобы вместить в себя Ана, чтобы его описать. Там далеко не один вояка, ведь в сердце этого мужчины места гораздо больше, чем для целой пустыни. Потому что даже сейчас, стоя перед распахнутым окном, в ночи, рядом с ним, держащим листок не трясущимися руками — Ким знает, что он сам по себе гораздо больше, чем просто полководец Анахана. Даже если этого уже достаточно, чтобы быть великим. Сону понимает, что ему, скорее всего, не расскажут подробностей, поэтому пытается додуматься до смысла сам. Наверное, под оглавлением анаханец имел в виду, что главное в человеческой жизни чувство не нужно искать ни в ком, кроме себя? Как будто оно всегда в тебе есть, ещё с самого рождения. Потому как спрятано в каждом, но никогда не выходит наружу без особого приглашения. Только вот кем и кому выдавать это приглашение — вопрос, на поиски ответа которому тратят годы. Нужен кто-то, кто из тебя это достанет, верно? Пнёт под правильным углом или же позволит повернуть голову в сторону чего-то по-настоящему красивого, чего прежде не замечал? Сону тяжело вздыхает оттого, что такими темпами в его голове навязчивых мыслей становится лишь больше, а сюда он приходил, всё-таки, не за новыми переживаниями, а за покоем. Вот и спешит отдать все волнения Ану, иначе что, только один должен качаться на них, как на волнах? — Можно я… — неловко кивает Ким в направлении кровати, чтобы больше не смущать старшего расспросами; а может и себя самого, ведь стоять рядом с ним, глядя на луну — волнительно. Да, пришла пора сделать это действиями. — Лягу здесь и попытаюсь заснуть? Едва ли заметно, как командующий мнётся, сам продолжая играть выученную роль — человека, которого к ёнинскому пленнику никак не тянет и потянуть не может, а добр он с ним просто так. А что такого ужасного в том, чтобы разделить с товарищем одну койку? Солдаты тоже спят рядом друг с другом, когда мало места или времени на сон. Полевые условия не щадят никого, и пускай Сону с Паком сейчас во дворце со всеми удобствами — каждый должен сохранить свою планку. — Конечно, — кивает Пак, стараясь не придавать ничему значения. — Достать тебе ещё одно одеяло? — У меня есть своё. Лучше скажите мне… — Что сказать, Соль? — А вы будете со мной, — крепче прижимает к своей груди принесённую из своих покоев простынь Сону, начинает мяться, и тем самым заставляя предложение звучать вопросительно лишь вполовину: — Будете? — звучит с надеждой в голосе. — Мне нужно только чтобы вы были рядом. — Я могу поспать и на полу, — убеждает младшего полководец, замерев на месте, — в Анахане так часто делают из-за жары, так что ничего страшного. Сону помнит, потому что как-то командующий, однажды ненадолго завев в свои покои, уже говорил и даже демонстрировал, как валяется на прохладном кафеле, ребячески «охлаждаясь» после обеда; самое жаркое время, как никак, в которое от серьезности не остается ни капли, и почему-то только у полководца. — Нет, я не об этом. — А о чём? — Просто… Ложитесь рядом. Пак, не понимавший намёков раньше, не станет понимать их вот так, ни с того ни с сего, даже если это Соль. Поэтому и не решится делать ничего, о чём его не попросят — он помнит об обещании, данному что Сону, что самому себе: никаких нарушений границ, ведь в их случае эти границы отразятся и на тех, что разделяют их страны. — Ты уверен?.. — но это не значит, что Ана отбросит все опасения. Всё-таки быть настолько близко к тому, к кому тебя тянет с неимоверной силой — то ещё испытание. И как бы полководец ни обманывал себя тем, что, мол, спать рядом с Солем в одной кровати всё равно, что спать на холодной земле в перерывах между сражениями рядом с побратимами — это не одно и то же. — Уверен. И всё-таки опасная близкость тел настораживает не зря. Сону неловко ложится первым, а мягкое ложе приятно принимает напряжённое тело. Оно же скрипит под вторым, когда полководец ложится рядом. В какой-то момент всё становится ватным, до такой степени, что Сону проваливается в самые недра матраса, не способный ощутить свои конечности, тонет в пропасти без дна, но. В конце концов… Именно он просил Пака поспать рядом с ним, чтобы заснуть — а сам преследовал лишь цель почувствовать, как это было тогда и убедиться раз и навсегда. Сравнить и понять. Что это действительно Ана был тем мужчиной в борделе, которого забыла голова и толком ничего не видевшие на тот момент глаза, но не тело. Привычки, тембр голоса и дыхание, даже как садится на край кровати — всё то, что выдаёт брюнета, ведь, как и тогда, пока первым не нарушает черту сам Сону, даже в непосредственной близости, когда у него есть все шансы легко заполучит желаемое, Пак всё же к нему не касается. Сону чувствует, как глубоко он дышит — не так, как обычно. Грудь вздымается настолько, что постель скрипит, и, может, если бы Ким приложился к ней ухом чуть ближе — наверняка услышал бы, с какой силой стучит чужое сердце, и как эхо разносится по каждой пружинке. Мальчик, пытаясь не слышать стука собственного пульса в подушке под ухом, подпирает свой подбородок, и, устраиваясь поудобнее, ложится так, чтобы его лицо было отвёрнуто к стене, а полководца встречал лишь вид на прорывающиеся сквозь ткань ночной рубахи лопатки, на которые он всё равно не смотрит, потому что тоже услужливо отворачивается. Чтобы не смущать Соля, который напрямую просил лишь совместного сна, но не большего. Даже доверяя мужчине, Ким боится сталкиваться с ним взглядом — чувство лёгкой дрожи, даже когда мальчик отвёрнут, присутствует, потому что телом почему-то хочется быть ближе к нему. Это будоражит, как и тот факт, что свои желания приходится изо всех сил сдерживать, но. Знание о том, что он где-то там, позади, отчего-то заставляет ощутить покой. Вокруг лишь темнота и свечение луны, а Сону и сам не замечает, как, крепко прижимая к себе притащенное из собственных покоев покрывало, как защитный щит, пока второе лежит между ним и полководцем, их разделяя — начинает посапывать. Прежде, чем окончательно проваливается в сон, представляя, что его обнимают сзади; но это лишь фантазии, ведь расстояние по-прежнему сохраняется — оно зиждется на титанических усилиях, потому как нужно очень стараться, чтобы вытерпеть нахождение на таком расстоянии, особенно зная, что твои порывы взаимны. Они — спина к спине, и Сону хочется верить, что это считается «рядом», но в то же время достаточно далеко, чтобы все были живы и счастливы. И так он мог бы пролежать ещё очень долго. Рядом с анаханцем мальчик засыпает, как по щелчку пальцев, но, к сожалению, панацея в виде его присутствия, в отличие от бессонницы, никак не действует на кошмары, когда Сону уже оказывается в мире Морфея — они по-прежнему навещают с завидной частотой, просто на этот раз в них ещё и принимает участие полководец. Сону снится, как он, словно и не засыпавший ни разу, сидит на этой же кровати напротив Ана, снова будучи абсолютно слепым, будто глаза никогда не заживали. Как он протягивает к нему ладони, чтобы ощупать лицо в надежде изучить все черты, узнать его внешность — как сжимает пальцы на щеках полководца и ведёт их вниз, зная, что тот прикрывает свои веки, наслаждаясь касаниями. Стоит представить, мог ли так же выглядеть тот самый странник из публичного дома, стоит попытаться воссоздать то ощущение, которое от него исходило — это Сону и делает. В какой-то момент зрение постепенно начинает возвращаться, и кажется, что эти секунды полны осторожного волшебства. Мальчик из Ёуу наконец находит то, что столь долго искал… Все механизмы защёлкиваются — петелька попадает в петельку, а сдержанный в руках красный клубок докатывается до начала распутавшей его нити. И Сону замирает перед правильным человеком, с которым были по-прежнему неправильно. Об этом сон, может, и пытается ему намекнуть. И не успевает мальчик как следует нарадоваться, как в миг прояснившееся лицо брюнета, ставшее причиной для счастья, бывшее усыпано родинками и улыбкой, сначала становится размытым, заставляя потерять из виду все черты — забыть их, как будто ни разу не видел. А затем Ким ощущает, как сначала скулы под руками странно смягчаются, а затем по пальцам стекает некогда бывшая кожей жижа — мышцы и кости командира плавятся как восковые свечи от пожара. Того самого пожара, устроенного Сону в хижине на окраине лисьей деревни. Его становится не узнать. Как будто Пак тоже в нём сгорел — лицо плавится и рвётся, как воск, обжигая пальцы и застывая на них же напоминанием о том, что нельзя исправить. И Сону пытается собрать его лицо воедино, но всё тщетно — воск застывает уже разлитым и бесформенным. Сону же — не Бог, чтобы слепить всё заново снова. И что остаётся, кроме как горевать? Обычно после кошмаров Ким всегда подкидывается с места и тяжело дышит, тщетно пытаясь стереть со лба остатки холодного пота, однако, будто помнящий, что где-то рядом лежит полководец, будто не желая того спугнуть (хотя бояться в этой обстановке мог бы только сам Соль), впервые просыпается тихо. Он открывает глаза, сбежав от кошмара в лапы к чуду, потому что сразу же встречает глаза анаханца уже наяву. Зрачки непроизвольно расширяются при виде его лица в полутьме. Похоже, старший не спал всё это время, а Сону во сне интуитивно повернулся к нему лицом, пока ворочался — как подсолнух оборачивается навстречу к солнцу, к которому вечно стремится, так и мальчик бессознательно поворачивается за своим спасением. В тишине без каких либо объяснений они просто смотрят друг на друга, и, как вовремя вспоминает Ким, чьи-то слова о том, что даже молчать нужно с подходящим человеком — правильные, потому как он не испытывает никаких зажимов, а боль в межреберье сдаётся приятной. Правильной, потому как заставляет чувствовать себя живым рядом с полководцем. И чем дольше на него смотрит, тем лучше Сону понимает… Это был он. В том публичном доме, тем мужчиной. Сону не перепутал. Удивительно, что это ничего не меняет в его чувствах, а напротив — парадоксально распаляет их только сильнее. Вместо пары месяцев Сону, оказывается, знал его половину осознанной жизни. Это, наверное, много объясняет в этом странном притяжении. И почему-то Киму не противен человек, который прикасался к его телу много лет назад, когда мальчик ещё толком не владел ни им, ни своей волей, потому как был ещё ребёнком. Человек, которого он узнал не сразу, человек, которого в Ёнине сочли бы за самого что ни на есть настоящего варвара, в его глазах — просто воплощение всего самого светлого. Вопреки тому, что Анахан ассоциируется исключительно с тёмными оттенками. Вопреки тому, что Ана ходил по борделям, как и любой другой мужчина. Вопреки тому, что в конце концов, спустя время, сделал его своим пленником, подчинив снова, но речь шла не только о перемещении тела. Сделать выбор всегда можно самостоятельно, но из чего выбирать, раз никого перед собой Ким больше не видит даже на наполненной людьми площади, на трибуне, вмещающей в себя тысячи юных лиц? Сону искал во всех отражение любви, которую в нем самым первым разбудил этот человек. Просто однажды ласково прикоснувшись. Охранял ли Пак его сон из-за отсутствия собственного? Словно понявший, что младшему снова привиделся плохой, брюнет не спешит нарушать тишину первым, будучи готов в любой момент подставить своё плечо, если вдруг Сону захочет в него поплакать или попросить успокоения. Он протягивает свои длинные пальцы, чтобы, едва ли касаясь ко лбу, не смахнуть, а осторожно заправить отросшие прядки за ухо, и Ким чувствует, как к этому касанию встречно тянется всё сущее. Что такое «атомы» — узнают только спустя сотни и тысячи лет, но уже сейчас Ким может почувствовать, как каждая маленькая частичка в нём отзывается, стремится навстречу другим частичкам. Да, командующий ничего не говорит, но, признаться откровенно, Сону прочитывает в этом жесте обещание о защите. Его взгляд выглядит таким, словно божится, что полководец всегда сбережет пленника, закрыв телом или мудрым словом. Пусть же Соль только позволит — даст понять, о чём думает. А о чём ещё можно было бы подумать, теряя себя в чертах анаханского лица? Когда чувствуешь себя в пустыне без воды — тонуть в чужих глазах не так страшно. А раз не страшно тонуть, значит — умирать тоже. Сону глубоко вдыхает, чувствуя, как дерёт глотку от всего недосказанного. Как долго он мечтал его найти, как долго он гадал и мучал себя вопросами, почему тот странник ушёл, даже не попрощавшись… Как всё переливается за грани стакана, в стенках которого разыгралась настоящая буря — и в этих ограниченных условиях она похлеще той, что Сону видел в пустыне. Эмоции переливают за край, достигая точки невозврата. И пусть не озвученного останется ещё больше, всё то, что так желает сказать, Ким мог бы уместить лишь в одной фразе, которую никто бы из них не сказал в здравом уме: — Что бы ни происходило дальше… — и за Сону как будто говорит кто-то другой, что-то высшее, выше самой человеческой сути завладевает его телом и языком, чтобы сказать обо всём честно, раз не может сам Соль, когда: — Если нам суждено умереть, — тонкий голос звучит в полной тишине полушёпотом, и медленно идёт на спад, но, каким бы тихим ни был, отзывается в полководце громче чего либо ещё, — я хочу лежать в одной земле с вами. Это — его всё. И Сону сам не знает, с чего такие откровенности, но именно так себя чувствует — говорит искренне, искреннее, чем когда-либо в жизни. До сих пор было некому сказать такие вещи, вот он и не думал, что когда-нибудь сможет обронить что-то подобное вслух. А теперь всё переменилось. Почему он произносит такие жестокости? Сону может прочитать удивление в глазах напротив, и то, как у полководца будто бы возникают микротрещинки на сердце — вместе с тем эмоции отражаются на лице, как бы сильно их ни задушивали, сдерживая в узде; вверх приподнимаются брови. Сдерживается ли Пак сам перед тем, чтобы что-то сделать или сказать? Наверняка обдумывает каждый свой следующий шаг, боясь сделать ещё хуже. Сближаться нет смысла не только из-за войны, но и из-за кольца на безымянном. В итоге же полководец, и без того повёрнутый к Солю лицом, ёрзает, чтобы подвинуться, и ложится поближе. Глядя на его выражение, сам просит: — Не говори так. Хотя хочет сказать гораздо больше, чем это. — Почему нет?.. Сердце сжимается, словно его заточают в пять — медленно превращается в переполненную игольницу, и в эти минуты Сону кажется, что быть отвергнутым и то не было бы так больно. Потому что услышать что-то, что обрушится на него с минуты на минуту, кажется куда большим, чем то, что Ким способен вынести. — Я не позволю тебе умереть, — нежно обхватывая, чуть более ощутимо сжимает некогда покоившуюся на покрывале между их телами руку Сону в своей крупной ладони. А разве враг может говорить подобное врагу? Едва ли выносимо чувство неправильности и мысль о том, что теперь ошибается не только Ким, но и Ана, тогда как вся надежда была на его возраст и мудрость — перед чем-то, что разделяет с Сону, он оказывается таким же слабым, но. Так спокойно, Сону от этого становится так мирно и хорошо… От того, что в этом всём он, похоже, не одинок. Но, почему-то, одновременно с этим ещё и больно. Словно кто-то, убив его с первого раза, добивает не плоть, а кости ударами с размаха, желая сломать, стереть в пыль — всё тем же железом из-под держала сломанного меча. Особенно больным удар ощущается, когда командующий проговаривает: — Неважно, что будет со мной. А для младшего это очень даже важно. Ах, если бы кости имели душу, Сону бы запер в них свою всю — а его бы всё равно стёрли в порошок. Чем серьёзнее высота, тем хуже при падении с неё, а мальчик вот уже позабыл, как под ногами должна выглядеть земля. Когда Ким вернётся домой… Что с ним станет? Наверное, командующий и сам не понимает, что говорит в эти минуты, но вопрос в другом — что заставляет настолько сильно попутать понятия и забыть, кому верен по-настоящему, тогда как единственным верным ответом может быть только «своей стране», а Соль что-то никак не напоминает ему Анахан? Что именно и насколько сильно надо чувствовать, чтобы обронить подобное с губ? Или же просто достаточно быть Ким Сону и командующим Паком?.. Потому что атмосфера всегда становится такой, когда они рядом, сама. — Но ведь, — Сону часто-часто моргает, не зная, как правильно подобрать слова, пока их лица снова столь близко и они лежат в одной кровати, а расстояние меньше вытянутой руки, — рано или поздно мы всё равно все умрём. Даже я, помеченный смертью… В итоге от неё не сбегу, — и на лице появляется та самая улыбка сквозь горечь. Пак нервно сглатывает, понимая, что Соль имеет в виду. — Мы не бессмертны, и… — продолжает мальчик, стараясь подавить ком в горле. — Рано или поздно оба исчезнем, просто, может, в одних обстоятельствах раньше, а в других позже. Если повезёт немного сильнее или не повезёт вообще… Условности изменят только скорость наступления неминуемого. Я не знаю, правда, — Ким сам в ответ пытается обхватить чужую руку, сжав её как можно сильнее от чувства накатывающего на тело, не желающего оказаться в земле, страха, пока лежащий напротив, на боку, мужчина продолжает внимательно следить за каждой его реакцией. Медленно переводит зрачки от черты к черте с трепетом, способным переломать кости. Поэтому Сону попросил стать с ним одними. Вот, почему — он хотел, чтобы они оказались вместе в самый ответственный момент — когда Киму будет страшнее всего, а Ана будет единственным, кто способен его успокоить. Потому что так было до, и Сону хочется, чтобы после было тоже. — Но где бы и как бы я ни умер, от старости или по другой причине… Я хочу остаться с вами, лежать рядом одними костями. Я много чего хочу, но вслух не могу пожелать ничего, кроме этого. Понимаете? Что, если даже после смерти Сону не сумеет уснуть без него? Что будет делать с бессонницей там, по ту сторону? Наверное это — предел, который Ким имеет право попросить у командующего при жизни. Коли он человек со своими обязанности перед страной, со своей ношей и давлением с разных сторон: если хоть где-то есть место, где социум и дворцовые интриги не властны над его доспехами, Сону хочет оставить свой след. Если не на его линии судьбы, то на сердце — уж точно. — Хорошо, — тихо отвечает ему старший. — Давай так и сделаем. Это — не только единственное, что Соль может у него попросить, но и единственное, что Пак может для него сделать. Полководец Анахана мог бы умереть вместе с Солем, но, увы, не прожить с ним бок о бок целую жизнь — самому себе мужчина не принадлежит, и, пока дышит, обязан соблюдать интересы страны. Анахану обещают помочь с запасами продовольствия, а Сону… Сону ничего не может на это сказать, коли полководец обязуется отдать должное своему медленно погибающему от голода, по-прежнему великому народу; помочь, чем может. Он никогда не должен предавать предков, которые отважно боролись за сторону Асэ, из-за человека, против предков которого они, собственно, и сражались. Пак, забываясь, снова смотрит в глаза, не нарочно переводя взгляд ещё и на губы, и Сону слышит, с каким надрывом мужчины сглатывает. Сдерживается ли? — Можно я к вам прикоснусь? — зная, что из уважения Пак никогда не сделает шаг первым, его Соль берёт на себя. — Зачем ты спрашиваешь? — Значит, нельзя, — и с лёгким разочарованием вздыхает, пусть и не может скрыть, что сам искал именно отказа, а тот, кто ищет, наверное, всегда находит. Сону вот искал «нет», чтобы точно услышать то, что запретит ему делать лишние движения, но. — Значит, что можно без предупреждений, — после этих слов Ким испытывает какое-то подкрепление чувством надёжности: вот так Пак даёт ему разрешение на всё, что касается себя самого, а вот разрешений на Соля сам пока ещё не имеет. — Я не испугаюсь тебя, — посмеивается мужчина, заставляя младшего деланно выдохнуть в лёгком, скорее демонстративном раздражении, а затем, без лишних слов… Одна под глазом.

Другая на скуле.

Третья на переносице.

Ещё одна на щеке.

А вот ещё, на кончике носа.

И возле нижней губы, сбоку.

И ещё ближе к уху.

Две на скуле.

И каждая из них — под подушечками пальцев Сону.

Пак, в доверии сам прикрыв глаза, позволяет ткнуть себе в родинки кончиком указательного, как младший мечтал, прежде наблюдавший за этими точками только со стороны, вот Соль и переходит за очередную черту, только получив разрешение — отчего-то подобное кажется ещё интимнее, чем поцелуй, который они делили всю ночь накануне. Есть же тот, кого целуют, и тот, кто целует, но рядом с Аном Сону не чувствовал подтверждения этой фразе — рядом с Паком казалось, что целиком отдаются они вдвоём. Соль хотел бы испытать на себе ещё тысячи тех мгновений, где целуют его — где это делает именно командующий Анахана, но, если и быть в роли «того, кто», то свою тысячу касаний губами он бы оставил в первую очередь на этих родинках, одной за другой. Нежно прислонялся бы к ним по кругу сухими губами, постоянно извиняясь за то, что сбивается с верного счёта; и командующий всё знал, но ни за что бы ему не препятствовал. Под шелест этих несмелых мыслей палец не спеша спускается ещё и к нижней губе, и вот так незаметно Сону умудряется оторваться от чужой кожи. Чтобы на этот раз уложить ладонь на лицо целиком, как это было в светлой половине его сна — рука тянется к щеке полководца, отчего-то расходясь дорогами дрожи при одном воспоминании об увиденном части с кошмаром, и к указательному пальцу добавляется вся пять. Сону хочется убедиться, что его сны ничего не значат, и что, пока они только вдвоём, его руки могут касаться полководца Анахана и оставаться безнаказанными, что ничего не уйдет из-под его пальцев, и что лицо старшего не расплавится. Вот только, вопреки этому пониманию — страх никуда не девается. Заметивший тремор брюнет вовремя перехватывает кимову руку. Смиряет ту самую дрожь в чувстве безопасности, накрывая своей кожей, чтобы, прикрыв глаза, поднести к губам и одарить нежным касанием тыльную сторону ладони. В Сону привычно всё переворачивается, когда Пак столь чувственно целует даже такие мелочи, как ладошки, вот пленник и хочет зажмуриться снова, но изо всех сил умоляет себя продолжать смотреть. Мысль о том, что не удастся как следует запомнить этот момент — страшнее самого вычурного кошмара. — Сколько насчитал? — шепчет Пак в кожу, медленно поднимая вновь приоткрывшиеся веки. — Родинок. — А вы разве сами не знаете? — Хочу услышать от тебя. — Звёздному небу не ведут счёта, — отвечает Сону, желая оставить в памяти точное количество точек на лице Ана только для себя — столько же удастся оставить на нём точечных поцелуев. — Я, правда, раньше не замечал, что у вас есть ещё одна под глазом. — Наверное, недавно появилась. — А такое… Бывает? — На небе же случается появиться новым звёздам. Она появилась под правым веком в то же время, что в Анахе появился Сону. И брюнет честно не знает, с чем это связать. — В тех стихах… Вы ведь писали обо мне? — наконец находит Ким, за что зацепиться, чтобы подтвердить свои догадки. — Я так хочу знать, что там было написано… — всё продолжает тонуть в беспокойстве. — Может быть, когда-нибудь и узнаешь. Потому что Сону практически верит, что там про него. Про него, а не про бывшие влюблённости Ана или его будущую жену. — Когда вы выучите ёнинский и напишете что-то на нём? — Я не имел в виду «никогда», — смеётся чуть более откровенно полководец, и глаза его складываются в полумесяцы. Точно такие же, какие остаются на одной свободной ладони Кима, которую Пак не держит, когда Сону впивается в свою кожу собственными ногтями — до появления следов. Лёгкая режущая боль помогает отвлечься от того, как всё выкручивается внутри при виде столь эфемерной картины. По-мужски красивый, с острыми линиями подбородка и чуть впалыми скулами, ещё сильнее оттеняющими бледную кожу. С отросшими волосами, в которых хочется запутаться навсегда, потеряться в темноте этих глаз, надеясь, что луна когда-нибудь выведет обратно наружу… Как может быть такое, что Сону находится к нему столь близко, что остаётся с ним наедине, тогда как о том же мечтают сотни других претенденток на его сердце? Разве Ким заслужил такое? Иногда Сону кажется, что, махни он рукой — и образ командующего рассеется, как туман по утру. И потерять его — вот, что по-настоящему пугает. Даже если Соль будет сталкиваться с кошмарами до конца своей жизни, главное для него — каждый раз видеть по пробуждению Ана, потому как тогда сразу же удастся успокоиться. — Тогда, если представить, что вы пишите обо мне, — решается рискнуть Сону, — я не хочу только догадываться, какие именно слова вы используете для описания. Хочу знать хотя бы намёками, как вы видите меня и как переносите на бумагу. Так что скажите… Выгляжу ли я… Чистым в ваших глазах? — Ким держится до последнего, но в то же время чувствует, как предательски от переживаний дрожит голос. Он сам отрезает себе пути назад. Зря это спрашивает. Он руководствуется лишь странным правилом: раз боишься потерять — потеряй и не бойся. Сону, раз страшится, что в один день Пак исчезнет, решает перечеркнуть всё сам скорее, чем удар реальности собьёт его с ног с такой силой, что мальчик более никогда не поднимется. Расскажи Сону всю правду — и командующий в миг потеряет к нему всякий интерес. Перестанет романтизировать его образ и выписывать его в стихах, дословно которые никогда не переведет. — Конечно, — подтверждает анаханец, — по-другому я на тебя никогда и не смотрел, — и говорит правдиво, сам веря в свои слова, а вот Сону в ответ на это хочется зажмуриться до появления белых точек, пока не наступит полная слепота. Где-то в глубине души ему не хочется отталкивать от себя, и часть Кима активно сопротивляется всем попыткам отдалиться, вот только разум продолжает твердить — «надо сделать больно сейчас, пока ещё способен стерпеть, чтобы потом не было совсем нестерпимо». Он на той стадии, когда точно понимает, что лучше развеять все позитивные мысли о себе, покуда все они в голове Ана — всё равно заблуждения. Пусть лучше Ким сделает всё, что может, и поможет очернить себя до такой степени, чтобы Пак, вступив в брак, никогда по нему не скучал. Возненавидел Соля до такой степени, что полюбил бы жену и стал примерным семьянином без оглядки на это недоразумение в лице пленника, как будто его и не было. Вот так парадоксально сильно хочется остаться для него либо всем, либо ничем — центром Вселенной либо же чем-то, что и яйца выеденного не стоит. — Я не такой, каким вам кажусь. И не смогу быть для вас идеалом… — Почему ты так считаешь? В ответ тишина. — Соль? Сону пытается отвернуться, надеясь, что старший не увидит подступающих к его глазам слёз, появляющихся просто от горечи — при мыслях обо всём, что случилось в прошлом. При мысли о том, что, раз не сможет скинуть с себя всю трагедию, пускай быстрее скинет любую любовь и нежность взгляда. Заставит любое чувство, коли оно уже проснулось, побыстрее впасть в зимнюю спячку обратно — только чтобы та длилась круглый год, а весны больше не наступало; потому что тогда любовь, будь она медведем, по пробуждению просто бы разрыдалась и завалилась в сон обратно. Соль пытается спрятаться от Пака, отвернувшись, и, казалось бы, это немного помогает, но командующий, вместо того, чтобы пустить всё на самотёк, будто чувствуя, что что-то здесь не так — привстаёт с места и блокирует Киму всякие пути для отступления. В который раз напоминая Солю, кто он в анаханском дворце. Пленник, которому всё-таки приходится в лёгком испуге поднять голову, когда над ним нависает второе тело. «Время может сделать любой твой выбор правильным, и, по правде говоря, неправильным — тоже» — слова, которые анаханец сказал ещё на пустыре со скелетами павших солдат, в который привёз Сону. Но если сейчас Соль кажется мужчине самым верным решением, раз полководец не покидает его, оказавшись в одной кровати, раз замирает в неудобной позе (ещё более неудобной, чем тогда, в саду, когда стоял, согнувшийся в три погибели ради одного кимова плеча и прикосновения к нему лбом) — он выбирает находиться рядом с Сону. И, пускай младший насильно склоняет себя самого к решению «оттолкнуть» — сложно описать, насколько сильно в тайне Киму не хочется, чтобы о своём выборе Пак пожалел. А он может сделать это легко, ведь достаточно не так обстоятельств извне, как одного знания — Сону совсем не чист и не прозрачен. Он не невинен, каким хотел бы быть рядом с полководцем. Он не такой, каким кажется. Так пусть же расскажет ему об этом первее сам. Сону от этого страха хочет наговорить о себе много-много плохого, чтобы не было ощущения разбитого стекла в глазах от эффекта «ожидание против реальности», но… От этого только больнее, потому как сердце так и продолжает твердить: «посмотрите на меня, ну же, смотрите только на меня». — Ты всё-таки боишься меня? — но, будто понимая совсем не те смыслы, которые в самоуничтожение себя и своих чувств вкладывает Ким, старший осторожно спрашивает, пытаясь заглянуть в глаза, а сердце Сону ни то замирает, ни то разгоняется с новой скоростью, стремясь выпрыгнуть за пределы костей и кожи — и прямо к нему в руки. Не готовые словить, ибо расположены по обе стороны от тела мальчишки. Полководец не спешит так просто его отпускать, хотя сам был уверен, что не станет препятствовать его желанию уйти из этих покоев. Пак мысленно обещает себе и Солю, что ещё немного, и обязательно его отпустит, что не станет запугивать или давить, довлея. Он знает, что обязательно пожалеет о том, что уже между ними было, но, почему-то, всё равно всем своим естеством внемлет: о том, что разожмёт руки сейчас — пожалеет ещё сильнее, причём гораздо скорее. А из двух зол большее выбирать не приходится. — Боюсь, — слова бьют по ушам, когда всё-таки Сону приходится признаться, добавив угасающее в тональности: — но не вас. И даже не гнева наших стран. Я боюсь, что вы меня вспомните. Что поймёте, кто я и откуда пришёл, быстрее, чем я решусь сам признаться в этом. — Скажи конкретнее, — напрягается Пак, всё-таки желая узнать, — почему и чего? Сону хотел бы это скрыть, но чувствует, что просто не сможет молчать дальше. — На то есть много причин, — тяжёлый вздох разрывает пока ещё не лёгкие, но воздух. Пленник не находит ничего лучше, чем произнести жалкое: — Простите… Сам не знает, на что извиняется, но ему точно есть, за что — за то, кем был и кем стал, за то, что не сумеет поведать всей правды сразу. Если сложно уже сейчас… Как Сону посмотрит ему в глаза после того, как обо всём расскажет? Оттуда и столько извинений за затянувшееся молчание, за то, что не ответит. Зато теперь, взвесив все за и против, представляя, как будет звучать собственная исповедь, тысячу раз переписавший и понявший, что не сможет подать её в приемлемом виде, Ким уверен: полководец правильно сделал, что решил жениться на девушке из нормальной богатой семьи, что бы Сону ни говорил и ни чувствовал по этому поводу. Какие бы завистливые взгляды ни кидал и какие бы пузыри ни пускал по поводу несправедливости — к нему-то жизнь может и несправедлива, но уж точно не к Ану. Она-то как раз выбирает для полководца самое лучшее, чем Сону не является, так что лучше поскорее самоликвидироваться. Привыкший думать только о себе, Ким забывает, что у других людей тоже может быть своя выгода, которой они не в состоянии жертвовать. На кону же стоит куда больше вещей, чем счастье какого-то мальчика по прозвищу «соль, которая печёт раны» — на кону стоит счастье что полководца, что населения целой страны. А это гораздо больше: никто не пожертвует сотней в угоду одному, даже если последний… Дорог. Сону тоже не вчера родился и не с луны свалился, поэтому знает. Да и для самого командира женщина из обеспеченной семьи будет всяко лучше, чем поношенный кем-то другим товар или жалкое втор-сырье, на котором даже не женишься, потому что оно не того пола. Да, Сону сейчас перегибает палку в оскорблениях самого себя, но. В чём он не прав? Мерки их времени заставляют оценивать людей по уровню их чистоты, и тут же Соль проигрывает. Лучше ему просто сдаться. Словно белый флаг, младший поднимает свои руки, и, вместо того, чтобы коснуться ими плеч нависающего сверху полководца в попытке того оттолкнуть, прося оставить в покое, понимает, что не сможет уйти отсюда. Здравый смысл в Киме не перевесит, а потому тот просто закрывает ладонями собственное лицо, изо всех сил пытаясь скрыть под не убедительной шириной рук все свои расходящиеся стыдливой дрожью черты — не сможет заставить Ана отстраниться, потому как, даже сумев понять, что надо, что так будет правильно… В глубине души по-прежнему не смог уговорить себя отпустить. Сам анаханец тоже продолжает смотреть на него в упор и наверняка никуда отпускать не собирается, так что проблема у них общая, а такие решают сообща. — За что ты извиняешься, Соль-а? — проговаривает прозвище щемящей нежностью. Старший не понимает, что происходит, искренне удивляясь таким резким переменам. — Скажи мне, что тебя беспокоит. Кто-то… Тебя обидел? Старые раны болят лишь сильнее от мысли, что им уже не зажить. Скукожившиеся плечи дрожат от одного звучания этого вопроса. Кто-то обидел Сону… Да, много кто. Но никто не спрашивал, в порядке ли он. Никто прежде не интересовался, а нужно ли за него заступиться и проучить обидчиков, ибо до сих пор с этой задачей справлялся дар смерти, и тогда волноваться приходилось уже не за Соля, а за окружающих его людей. Может, так в дрожь бросает при мысли о том, что именно это и желал услышать столько лет? Знать, что кто-то закроет тебя собой, переживая, — не данность, а привилегия. Потому что защищают только ценное. И как после такого Сону может скрыть от него хоть что-то? Как может быть с ним не честен? Как может обмануть для всеобщего «блага», якобы благородно отдалившись сам незадолго до свадьбы? Сону не сможет сделать вид, что всё, произошедшее между ними — не имело того глубокого смысла, не сможет самоликвидироваться. Он не убирает ладоней, чтобы открыться, но знает, что командующий продолжает выжидающе на него смотреть и никуда не торопит, пока тот собирается с мыслями. В носу к этому моменту начинает предательски щипать, а это — плохой знак. Потому что перед Аном не хочется снова плакать. — Я хотел бы… — и мальчишка говорит мучительно медленно, стоически, но в то же время едва ли сдерживая слёзы, когда вспоминает всех тех мужчин, через руки которых прошло его тело, и окончательно убеждается в том, что теперь, когда нашёлся тот самый особенный человек, он не сумеет стать для Сону первым и единственным. Сону тоже, пока на нём чужие не видимые отпечатки, не стать для него особенным, тем, кто достоин восхищения, тем, кто будет цениться. —…Отдать свою невинность тому, кого люблю, но её уже давно отняли… Так страшно это произнести. — Тебе… Не за что извиняться. — не понимает, в чём дело, полководец, потому что в его глазах Сону — рассветное солнце, которое Пак видит, скорее всего, самым первым, учитывая раннее пробуждение перед военными учениями. Только с ним, его первыми лучами, и ассоциируется. — Кто может быть невиннее тебя? Раз уж невинность в мире мужчин — разменная монета. — Когда я был младше, я… — Сону пытается собраться с мыслями, остаться в здравом уме, чтобы успеть всё поведать. — Жил в деревне лисиц, и вы об этом знаете. Знаете и о том, что она разрушилась из-за меня, верно? — едва ли сдерживает тремор, тщетно пытаясь оставаться сильным, когда рассказывает анаханскому командиру о самом болезненном периоде своей жизни. В свете луны они так и замирают в столь неудобной позе, не сдвигаясь с места, потому как не желают спугнуть друг друга — полководец смотрит сверху вниз, а Сону наоборот. — Да, — медленно кивает мужчина, внимательно слушая, — ты мне об этом говорил. Сону качает головой в ответ, используя заминку для того, чтобы захватить побольше воздуха в лёгкие, а затем начать тот момент рассказа, который окончательно подведёт его к опасной грани, которую в разговорах с командующим не хотелось затрагивать никогда. И, вместе с тем, хотелось бы прояснить не меньше. — Промежуток моей жизни между тем, как деревня разрушилась и до того, как я попал в ёнинский дворец, к сожалению, ничем не сотрётся. И Сону рассказывает. Чем дальше заходит, тем темнее становится нечитаемое выражение лица напротив. —…Так я попал в бордель, — после этих слов хочется наглотаться угарного газа. А вот для полководца в какой-то момент всё становится на свои места. К несчастью — лучше бы никогда не становилось. Сону был уверен, что командующий тоже столько времени, чувствуя странное, знакомое притяжение как к чему-то уже испытанному, но не распробованному до конца, не мог признать того мальчика из борделя в зрячем лекаре из дворца — из-за маски, которая была у того на лице много лет назад. Изначально же Пак не знал его внешности полноценно, как и Сону не знал его. Их первая встреча как раз совпала со временем, когда мальчик решил сделать себя слепым и, таким образом, перекрыл своё лицо бинтами. Из-за чего сам, находясь в Инанне, даже когда глаза начали регенерировать, нормально не рассмотрел командира Анахана, не позволил сделать того же ему. И встретившись в ёнинской темнице спустя столько лет — они не имели ни шанса узнать друг друга. Годы назад, когда Сону работал в борделе, Анахан только подступал к опасной черте с голодом, и, пускай отношения с Эсэ, как с возможным источником, были обострены, сторона Асэ кое-как справлялась посредством нападений на мелкие деревни в уездах. Позднее, поняв, что не продержатся на мелком грабеже, они решили затянуть пояса и попытаться зайти с дружеской ноты. В то время всё не казалось настолько беспросветным. Анаханцам удалось смести целое дикое племя, пытавшееся отбить у Ёнина Инанн, и за это власти близлежащих городов смягчились, в благодарность пустив воинов и дав ночлег с обещанием, что отправят весточку королю, чтобы тот вышел на диалог. Целая группа после жестокого боя оказалась в ожидании его в ответа, сидя в Инанне с вопросом торговли: в обмен на ткани из шелков желали заполучить запасы пищи. Изначально командующий Пак тщетно пытался послать в Ёнин делегацию с мирным предложением, но их не пустили за стены, вот и пришлось устраивать всё под горой Макхамой, когда появился такой шанс, а остановиться получалось только в борделе. С другой стороны, после боев и тяжелой дороги — именно это было тем, в чем нуждались солдаты. Тогда анаханцы прояснили, что не сжигали деревню лисиц на прилежащих к Эсэ территориях, поэтому, пусть их и не впустили за стены, а оставили снаружи, поездка не была столь бессмысленной — хотя без времени на дорогу заняла целые две недели на ожидание короля. На тот момент Пак делал всё, что мог, и не жалел о том, что потратил столько времени и сил ради хоть одной положительной кляксы в истории ссоры Эсэ и Асэ. Он придерживался всех правил приличия, чтобы не развязывать войну, ведь тогда стоить многих жизней мог всего один неверный шаг. У него была надежда, что всё можно исправить, не доводя до белого каления, и, казалось бы, в те времена эсэйцы отвечали той же монетой. Того мальчика, которого желали видеть подле себя, Пак тоже не стал забирать из борделя, не решился настаивать на нарушении правил в доме, в котором он был лишь гостем; анаханцы всегда могли взять своё силой, но полководец сдержался, остановившись на том, чтобы оставить всё в рамках закона. Когда твоя цель — сделать свою страну другом другой, лучше не делать лишних телодвижений, даже если они столь мелкие, как желание забрать какого-нибудь человека, пускай и всего одного. Казалось бы, Ёнин сначала вроде бы согласился на то, что будет помогать Анахану, будто в тайне столь маленькая, но плодотворная страна боялась, что их рано или поздно захватит такой гигант; это была первая подвижка в истории их конфликта, и Ана почти выдохнул с облегчением, понимая, что без еды они не останутся, а шёлка на отдачу всегда будет достаточно. Однако спустя время, ни с того ни с сего царский двор Эсэ написал отказную, заявив, что не будет иметь ничего общего с асейцами, и внезапно прозвал тех варварами. Никто не знал, что стало причиной такой резкой смены курса и нарушения мирного договора. Никто не знал, что изменилось. Никто не знал, что в замке, а значит и у самого Ёнина, появился выкупленный из борделя Ким Сону, чья сила позволила осмелеть достаточно, чтобы не бояться ни нападений, ни войн. Вот ёнинцы, почувствовав себя неуязвимыми, и поставили крест на дружбе. Время делает любой выбор как правильным, так и не. Не так ли? Если бы много лет назад Ана сумел забрать Сону из борделя первее, чем это сделал Хисын с его отцом, у Ёнина не было бы смертельного оружия. И, быть может, они с Анаханом бы остановились на дружеской ноте, договорившись о помощи с продовольствием, и никакой грядущей войны бы не было, и все были бы живы, а Сону счастлив во дворце Асэ, где есть человек, которому на него не плевать. Командующий Пак, а не эгоистичный Ли Хисын. Но тогда выбор оставить всё на своих местах казался верным. А время сделало его не таким. Самое худшее из всех сожалений командующего — о том, что не сумел защитить его от всего этого. Что не был в нужном месте и не предпринял достаточно шагов, чтобы забрать Сону оттуда, чтобы спасти. Что опоздал на столько лет. На время над головой гаснут все звёзды, прятавшиеся на потолке и на дне чужих значков. Дышать становится сложнее, словно старший переживает всё на собственной теле, чувствует на себе то, что не должна ни одна душа, находясь в человеческом облике и познавая свой людской опыт. Никто не заслуживает такого: бесконечное унижение, беспомощность, чудовищность бытия и полная безысходность. Желание спрятаться от жестокости жизни на стороне смерти — Небеса, как же Сону, должно быть, ненавидел всех людей, а не только тех, кто его обижал. Как долго он верил в то, что по-другому быть вовсе не может? Пак едва ли сдерживает эмоции, сам себе повторяя, что, как взрослый мужчина, которому уже давно перевалило за тридцать декабрей, обязан держать себя в руках, не показывать дрожи, так и не скрытой до конца — выдают кончики пальцев. А ведь всё от гнева, от той неистовой злости при мысли, что кто-то посмел позариться на святое. — Вот так, в тех стенах, и закончилась моя юность… На слова Соля Пак реагирует, как на констатацию чьей-то смерти, хотя его прошлое кажется хуже, в разы хуже неё. Мужчины в Анахане не плачут, и Пак — не исключение, ведь последний раз рыдал лет двадцать назад, будучи совсем ребенком, чья прежняя беззаботная жизнь впервые разрушилась. Однако с каждым новым словом Сону хочется расплакаться вместо него, пускай Ким до сих пор как-то держит всю воду в пределах глазниц. — Я ни о чём не думал многие годы, — продолжает Сону, — жил не просто так, будто ничего не случилось — а будто уже не случится. Ничего не желал, а оказавшись в Анахане… Я хотел бы быть с вами. Помните, я уже говорил что-то столь откровенное?.. Но не думаю, что теперь это возможно. Я больше никогда не буду чистым человеком, который достоин ваших касаний… Я больше никогда… В принципе не буду ничего достоин. И я говорю вам всё это затем, чтобы вы не преследовали ложных надежд. Чем потом… Лучше разочаруйтесь во мне сейчас, когда я признался во всём, как есть. — Я вовсе не разочарован. — Не разочарованы?.. Как? Как можно не разочароваться, узнав, что чистая душа, с которой ты был готов разделить не жизнь, но смерть — перепачкана? Среди тишины Ким ищет ответы, и только сейчас, сморгнув с глаз всё размывавшую влагу, запоздало может понять и по-нормальному оценить: на лице полководца можно прочитать всё, что угодно — на нём вся палитра из сожалений и сочувствия. Но не удивление. Почему он смотрит на мальчика так, как будто… — Я знаю, Соль, — опускает глаза Пак, на этот раз сам отчего-то звуча виновато. — Я и так знаю. — Что?.. — не верит своим ушам Сону; из них двоих по любому кто-то один забывает всеобщий. — Всё это время я знал, — а командующий — не забывает ничего. И в этом вся суть. — Это значит, что… С самого начала вы… Мужчина коротко кивает, возвращая глаза к лицу Соля: — Знал, кто ты. Не с самого начала, но твоё лицо вспомнилось мне довольно давно. Сколько с тех пор прошло времени?.. — Но ведь в те времена я носил бинты, и моё лицо… — В Инанне твой портрет висел на доске с выборкой работников, — мужчина поджимает губы, чувствуя вину за то, что должен столь прямо говорить об этом Солю — сомнительно, что подобное приятно слышать, но признаться Пак должен, — я вспомнил только из-за него. Потому как по тому изображению и выбирал тебя из раза в раз. Он всё знал. Всё это время он помнил в подробностях, как выглядит тело Соля, и кем он был тоже, но делал вид, что они встретились впервые — умело притворялся непонятно на что. Киму неосознанно хочется раздуть свой шок до вселенской обиды, но в какой-то момент любую другую эмоцию одёргивает ещё больших размеров облегчение. Стоит повторить то же самое с другой интонацией — полководец всё знал, но это всё равно не заставило его отказаться от Соля. Прекрасно понимавший, кто Сону такой — Пак всё равно пришёл в ту самую точку, в которой они оказались ближе, чем кто либо из людей. Мысль о том, что Ким грязный ни разу не отвернула от него, потому как командующий всё равно притащил мальчика сюда. Он дал ему аналог имени, по которому называл, он всё ему терпеливо объяснял, жалел и успокаивал его разговорами. Ещё раз, если все ещё кажется мало. Он всё знал, но продолжал целовать Соля не как работника далёких от нормальных мест, а как того, у кого есть сердце и чувства. С самого первого дня в ёнинской темнице Сону подшучивал над ним и активно спорил, понятия не имея, кто перед ним находится спустя столько лет, а командующий, пытаясь вспомнить, перекручивал все постельные сцены, произошедшие между ними за те короткие две недели? В чужую голову не залезть, но допуски пугают. Полководец всё это время знал, каким выглядит Ким, когда обнажённый, знал, как тот изгибается и какие звуки издаёт, и всё равно продолжал играть роль чужого человека? Поддерживал образ невинности и обходительной нежности с тем, с кем было необязательно этого делать? Рисовал границы, которых никогда не существовало, чтобы защитить Сону и не пугать его откровенностью. А сам всё это время… Чувствовал что-то хорошо знакомое?.. Как ему удавалось скрывать и относиться к Киму, как к хрусталю, даже зная, через что он прошёл? Это же просто сумасшествие, которое не укладывается в голове. Ким даже не подозревал, и по-прежнему Сону понятия не имеет, как на это реагировать — его разрывает и радость от того, что всё это время его жалели и принимали любым, и ужас от несправедливости: перед командующим, который ни в чем не признавался, он был абсолютно беззащитен. Открыт всё это время. — Почему вы молчали?.. — и всё-таки Киму хотелось бы знать, чем руководствовался сам командующий. Что не давало ему поговорить с Кимом честно? — Я не хотел испугать тебя своим знанием. Казалось, что это сделает только хуже. Разве… Ты бы хотел, чтобы я вывел тебя на этот разговор сам? Я был уверен, что молчание — форма оберега. — Вы… — хмурится Сону. — У меня нет слов… Злиться на него всё равно не получается. Всё оказалось куда сложнее, но, в то же время, проще. Неужели всё это время Сону зря переживал? Но… Но как Пак, зная, откуда он и кто он такой, мог столь нежно к нему относиться, тогда как шлюхами, пускай они и бывшие — всюду пренебрегают? Вёл себя с Кимом, как с драгоценностью. Поддерживал милую и непринуждённую атмосферу, хотя сам наверняка хотел во всём честно признаться и не путать ничьи умы. Но сдерживался, чтобы Сону не расстраивался.

— А ещё я знаю, что не смогу стереть эти воспоминания из твоей головы, — не уверен, должен ли говорить об этом столь откровенно, но. — Но пожалуйста, послушай то, что я тебе скажу. Точно решил, что не желает оставлять его стенания прежними. Сону не должен думать и говорить о себе, как о вещи, когда он — человек. Прекраснейший человек, достойный счастья. Сону медленно поднимает свои покрасневшие глаза, боясь услышать озвученными худшее из того, что представлял. Он на полном серьёзе, будучи к любой реакции, вплоть чуть ли не до распятия, уверен, что ему скажут: «зря ты на что либо надеялся, зря мне открылся», а слышит лишь: — Разве достоинство только в невинности?.. Полководец понимает: Сону попал туда ребёнком, не знавшим ни жизни, ни людей — что о нём мог знать странник, который пришёл и ушёл навсегда? Паку как будто дают пощёчину — она ощутима от собственного бессилия, от чувства сожаления по чужой судьбе. По тому факту, что их обе снова пересеклись, и что им удалось узнать друг друга в своё время. Полководец не ожидал, что Соль сам его вспомнит, потому как сам рассчитывал на те бинты у него на глазах, веря, что Ким никак не запомнил его внешность. Никогда он не задумывался, что этот диалог состоится, вот и берёг младшего от него. Но, раз они уже здесь, он верит, что есть достаточно вещей, которые сможет сделать для Соля — которые сумеет пообещать и исполнить. — Да, — соглашается Ким, осторожно кивая. И он не хочет этого говорить, но промолчать просто не в силах: — Подумайте сами, раз были в курсе всего и за всё это время вас ничего не смутило… Напомню, что со мной спали не только вы, — горло дрожит, едва ли издавая звуки, когда Ким проговаривает это вслух, — моего тела касалось неимоверное количество мужчин. Отпечатки их ладоней никогда не смоются, даже если они не видны. Мной владели множество раз, тогда как я сам не владел собой. Калечили и унижали, делая своей собственностью и всячески это подтверждая. Мне от этого не очиститься, и… Если вы будете ко мне слишком близко, как к человеку, с которым говорит душа, а не с работником дома утех, с которым общается одна оболочка — сами запачкаетесь. — Ты считаешь, что ты не невинен из-за того, что твоё тело использовали?.. — в глазах анаханца читается лишь едкая горечь, проникающая в нутро. Желание отмотать время назад и защитить Кима. Если бы он только знал в прошлом, чем все обернется потом… Разве что-то бы изменилось, когда к рабам везде одинаковое отношение? Думать о «что, если бы» становится невозможным, поэтому единственное, что получается сделать — сконцентрироваться на настоящем. Подавить свою злость (пускай это едва ли возможно) в понимании, что теперь, когда рядом, полководец не допустит повторения старых сценариев. — Но я так никогда не думал. Потому что отныне Соль — только его. Что раньше, что сейчас… Никто не имеет права к нему касаться, просто в отличие от прошлого, теперь Пак этого не позволит. Вмешается во всё, что нужно. Везде, где понадобится — отбросит с младшего чужие руки. Даже если его уже защищает сама смерть — Пак тоже присоединится. — Это ничего не меняет. — Неужели ты правда считаешь, что пережитое могло сделать тебя грязным? — А разве может быть как-то иначе? — Может, — тихонечко произносит брюнет, — разве ты пришёл туда по своей воле? — Нет… Раздел ложа вместе с ними никогда не был моим выбором. — Вот именно, Соль-а. Выбор — удел взрослых, а взрослые не невинны. Ты же оставался ребёнком, у которого не было возможности отказаться. А теперь Сону уже не такой. Теперь он может выбирать. — Это они грязные — все те, кто пытался к тебе коснуться и касался, — Пак стискивает зубы, скрипя ими в попытке сдержаться. — Даже я. Но не ты. Не ты, а люди, которые взяли не своё силой — виновны. И почему командующий обвиняет даже себя, тогда как в своё время, много лет назад, Соль сам попросил его «помочь выполнить свою работу»? Пак был единственным, с кем Ким этого захотел, а потому он не желает слушать, как тот себя ругает. Сону никогда не обижался на него и не считал виноватым, и уж тем более не причислял к «одному из уродов», потому как полководец был единственным клиентом, который позволил ему отдохнуть и дал достаточно времени, чтобы восстановиться. К тому же, Сону точно уверен, что между ними ничего бы не было, если бы Ким сам к этому не привел — Пак так бы и не притронулся к нему и пальцем, если бы Ким не предложил первым, обняв того за оголенные плечи. Желание Сону в прошлом полностью снимает с него всякую ответственность, даже если Пак платил золотники за «обслуживание». Сону смущает только наличие других людей, которые не давали ему права отказаться. — А как же невинность?.. — Невинности лишаются те, кто любит. А насилие — это другое. Это не о потерянной невинности, а о людской жестокости и том факте, насколько сильным ты был, раз всё это вынес. Раз пережил и встретил кого-то ещё… — на полном серьезе твердит полководец то, что Сону вряд ли ожидал когда-нибудь услышать в своей жизни. — Ты был жертвой, но никогда не делал того, что лишает невинности — ты не выбирал себе, кого любить и кому отдаваться. Поэтому… Если думать, что невинность можно потерять только от большой любви… Маска хладнокровного воина пошатывается, когда Пак убеждает Сону настолько искренне, когда пытается перекрыть всю боль правдой. Справедливостью, которую знает только он. — Вы хотите сказать, что… Истинную невинность возможно потерять только с любимыми? Анаханцы никогда не воспринимали вещи буквально. Физическая красота, так же как и невинность, не столь плоские и простые для их народа, как их принято воспринимать на той же стороне Эсэ. Девственность — не о физической целостности, и по логике народа пустыни Сону ещё не успел растерять свою невинность; даже несмотря на всё то, что с ним происходило. Внезапно, перекрывая все опасения по поводу того, что полководцу юный мальчишка больше будет не нужен, оно даёт ему надежду — словно все можно начать сначала. Прожить свою юность, пока все ещё молод, как следует, и наконец заполучить хотя бы что-то, о чём не придётся жалеть. Жаль, что потерять можно только то, что имеешь. — Да, — кивает старший. — Потому что в первую очередь это выбор, а без выбора… Нет никакого тела. — Тогда я думаю, — подхватывает его слова Соль, соглашаясь, — что настало самое время сейчас. — Сейчас? — с излишней осторожностью переспрашивает брюнет, относясь к младшему, как к хрустальной вазе. Как к последней капле воды в их стране засухи. — Я ведь говорил, что хотел, чтобы это были вы. Во всех отношениях. Чтобы были только вы. Даже если уже никогда не получится оставить его единственным, настоящим — возможно. От этой мысли Ким больше не может сдержать всю воду в пределах линии век — плотину прорывает. В Анахане не принято проливать драгоценные запасы зазря. И в самый первый раз, когда Соль заплакал в темнице, Пак не видел его слёз, потому что не всматривался в лицо плачущего мальчишки из приличия — уважал его гордость и личные границы, а потому дальше похлопывания по ладошке врага и не зашло. На второй раз его терпение уже пошатнулось, и по той причине, казалось бы, губы осязали губы. Пак сумел сдержаться от более серьёзных шагов, потому что Сону всё-таки перестал плакать, но. На третий раз посмотрел, увидел перед собой столько чистоты, и Боги… Какой же Соль красивый. — Я выгляжу как настоящая плакса… — всхлипывает Сону, из последних сил пытаясь улыбаться, пускай получается это с перебоями на дрожь в уголках губ. — Наверное, это заставляет меня выглядеть очень малодушным в ваших глазах… — Может быть, у тебя внутри океан, поэтому, когда ты плачешь, появляются слёзы, — и смахивает слезинку с чего щеки. — В Анахане такого нет, поэтому мне непривычно. — И это… Не отталкивает вас? — Сначала, когда я встретил тебя уже в настоящем, в ёнинском дворце, — задумывается мужчина, вспоминая те недолгие минуты их диалогов из темницы и с трудом веря в то, как далеко они зашли с тех пор, и как неожиданно для самого Ана всё обернулось — разве он когда-либо планировал любить смерть? В прямом смысле слова, — ты казался мне несносным ребёнком, но я почувствовал что-то другое сразу же, как только увидел, как ты смущаешься при мне, когда я на свободе. Это было настолько очаровательно, что моё сердце не выдержало этого давления, — мягко улыбается полководец, вспоминая прошедшие дни. Перед глазами проносятся все поворотные события, все мелкие и не очень взаимодействия, все взгляды и стенания. Наверное, командующий отличился тем, что первым из многих увидел в Сону того самого — обычного мальчика, которым он всегда хотел быть. В их первую встречу на поле боя… Растрепанная чёлка спадает на глаза командира, когда он убивает очередного ёнинца, настолько увлеченный битвой и владением собственным оружием, что, медленно поднимающийся с колен и сплевывающий кровь куда-то в бок, совсем не замечает, как… На всём поле боя остаётся один-одинешенек. Единственным выжившим. Хотя, если присмотреться — не так уж он и одинок в поле трупов. Перед собой мужчина видит симпатичного юношу — стоящего со стороны вражеского флага: именно он и уложил всех солдат Ана. В день, когда Сону не выдержал и разрыдался прямо перед Паком, в темнице… Рука тянется сквозь прутья решетки, ловко через них пролезая. И в целом свете нет ничего искреннее этого сострадания, когда ладонь опускается на сжатую в кулак руку, уроненную на холодную каменную кладку темницы. Ладонь… Она ощущается такой огромной на фоне собственного жалкого кулачка… Юноша прекращает плакать и замирает в потрясении, когда влажные полосы всё ещё продолжают прокладывать дорожки по его чистому личику. И сейчас… Сону для него — человек, а не монстр, и он плачет, боясь, что сделает только хуже, но только потому, что ему неизвестно о существовании места, в котором кто-то любит тебя и после того, как узнаёт, кто ты такой. Дар смерти принёс ему много боли. И что Пак способен сделать, чтобы приглушить её хоть немного, чтобы стать той самой марлевой повязкой? «Они были ужасающими. Но, как помнит маленький брюнет, в этой сказке, если те, кто любили их, были напуганы и всё равно продолжали полнить их теплом, протягивали к ним руку сквозь страх, протягивали руку сквозь монстра, добираясь до человека под ним… Если они протягивали руку и называли его по имени, это напоминало монстру о том, кем он был — что его любили, — и он снова становился человеком». О чём говорила мораль той сказки на самом деле? Как объяснял Джэха, всё это лишь метафора: обычная рука от одиночества жаждет чего-то, к чему можно прикоснуться и что прикоснётся в ответ. Поэтому Пак и прикасается к щеке Соля, чтобы огладить её большим пальцем. «— Как думаешь, что значит признание в любви? — спрашивал у девятилетнего мальчишки астроном, а тот ему отвечал: — Я правда не знаю, что значит «я люблю тебя». Может, это просто обычные слова и в них нет никакой силы? — А если подумать? — Мм, — недолго мычит ребёнок, задумавшись и лишний раз убедившись в том, что у него было недостаточно опыта, но даже столь скудных запасов мозгов хватит, чтобы выдать что-то не столь глупое, близкое к истине, как: — думаю, это может читаться, как «не оставляй меня здесь одного». И Сону, глядящий Паку прямо в глаза своими блестящими от влаги, не произносит этих слов, но именно их полководец и может услышать всеми фибрами своей души, вспомнив тот самый диалог. Прочитав между строк из тысячи признаний — не оставляйте меня здесь одного. «— Значит ты, я погляжу, знаешь, что делать, если вдруг встретишь настоящего монстра, а, Сонхун-а? — Наверное… — хмурится мальчик. — Я не уверен. Но ведь монстров не существует. — Ещё как существуют. Ты ещё вспомнишь мои слова, — по-доброму хмыкает астроном, по-учительски вытягивая указательным палец вперёд так, что почти успевает стукнуть им по носу вовремя увернувшегося Пака; у него, похоже, есть опыт личного характера, раз он так уверенно твердит про чудовищ. — Но, допустим, если я правда встречу одного, — задумывается мальчик, — что я должен делать, чтобы выжить? — На метафоры отвечают метафорами. Ты ведь сможешь заглянуть в суть и понять то, что я тебе расскажу? — Я попробую. Мужчина откладывает книгу в сторону и приосанивается, возвращаясь к серьезному настрою, а затем наконец начинает говорить: — Когда встретишь монстра в худшем его обличии… Начни с того, что вытрешь кровь с его подбородка и притворишься, что понимаешь. Повторяй про себя: я не уйду от тебя, я не уйду от тебя. Чтобы ты мог сам же в это поверить, а монстр всё увидит по глазам, ведь они никогда не врут — ни человеческие, ни другие». И Пак, похоже, по-настоящему поверил, когда сказал: — Я здесь, Соль. Я с тобой. Я никуда не уйду, и, — говорит полководец, — пусть не смогу быть только твоим при жизни, в самом её конце я всё равно буду с тобой. Что бы ни происходило… Я обещаю, что мы закончим одними костями. Как ты и хотел. Как хотел я сам… Потому как пока с земными женщинами и обязанностями перед страной Ана способна разлучить смерть, с Солем… Их связь не разорвёт ничто. — Обещаете? Вы… Вы даёте обещание? — Да, — и это звучит искренне, особенно, когда Пак помогает младшему уложить свою руку на собственную грудь, чтобы тот смог почувствовать биение его сердца. — Когда земная жизнь с её обязанностями закончится, я буду полностью твоим. Целую вечность, ибо нам останется она вся. Глаза снова наливаются слезами, и полководцу хочется подарить Сону весь мир. Разве отродья, обладающие страшной силой, могут выглядеть, как ангелы? И что именно заставляет Сону являться свету столь невинно и безобидно, столь близко и желанно в глазах Ана? Стоит вернуться к истокам и задать главный вопрос — так и глядя своими чернильными в его светло-карие, разливающиеся теплом, поступающим прямиком вверх из солнечного сплетения, чтобы чистая лунная ночь отступила, а вся комната, где только они вдвоем, залилась ярким светом. Когда монстр — не монстр? Ох, когда ты любишь его. «— Значит, полюбив монстра, я позволю ему перестать быть таким? Я сделаю его… — растерянно молвит мальчик, глядя в пол, и сам же в неверии в сказанное, повторяет, запинаясь: — человеком?.. И астроном ему улыбается, выдерживая недолгую паузу, прежде чем сказать: — Именно так». А в настоящем Пак крепко обнимает Сону. Протягивает руку, чтобы ласково стереть слёзы с его лица, но, в отличие от последнего раза, вряд ли сможет остановиться на этом. Пак помогает ему подняться, оказавшись в вертикальном положении, и, пока они продолжают сидеть на кровати, крепко прижимает к себе. Сону оказывается сидящим на его бёдрах, и обвивает талию ногами, в то время как шею — руками. Столь просто грудь плотно прилегает к груди, что, занятый продолжающимся плачем, Ким не находит в себе сил и достаточно воли, чтобы сопротивляться, чтобы по крайней мере попытаться выпутаться; потому что не хочет. Всё это время Кима обожали, даже зная о нём настоящем. В это как-то… С трудом верится. И пускай обнятым Соль этого не увидит, он чувствует изменения в голосе полководца — то, как он становится всё теплее по мере откровенностей. Теперь им действительно нечего друг от друга скрывать. — И вас правда… Совсем не смущает моё прошлое? Раз не смущало всё это время… — Из всего меня смущает только то, что я не могу найти и убить каждого, кто причинил тебе боль, — шепчет ему на ухо старший, мягко гладя по мягким волосам и вдыхая запах, с которым уже не получится распрощаться так просто. Сумеет ли он остаться родным навсегда? — Я уже сделал это сам… — твердит Сону с сожалением, чувствуя, как буря в нём постепенно оседает и сходит на нет — спазм куда-то исчезает, а диафрагма больше не дёргается в мучениях. Наконец-то его догоняет тот самый, желанный покой. — Почти все те люди мертвы. — Тогда бы я всё равно, — тяжело вздыхает мужчина, продолжая успокаивающие поглаживания, — воскресил каждого, чтобы сначала заставить перед тобой извиниться, а затем и убить вновь собственными руками. «Но я хуже тебя», — Сону наверняка мечтал услышать эти слова, которые Пак сказал ему ещё раньше, как анаханский головорез. Мечтал услышать их всю свою жизнь, — «потому что твоя сила работают сама, существуя вне. А я убиваю сам, своими руками, осознанно». Полководец продолжает неосознанно напоминать Сону, кем кто является. Пускай другими словами и действиями — всё равно показывать, что Ким не один. — И я вам не противен? — Вовсе нет. — Тогда покажите мне… Я хочу быть уверен. Сону правда влюбляется в то, чего ему не хватало. Но так получатся случайно, что Пак тоже. Соль не выпутывается из объятий, и кое-как тянется к губам первым, но командующий, всё поняв, помогает ему вновь улечься на лопатки. Осторожно переносит вес вниз, не разжимая рук, в которых младший чувствует себя в безопасности, а сам становится только ближе. Ладони соскальзывают на линии скул, когда Пак придерживает за обе щеки, а в перемененной позе свет луны целует Кима на доли секунды первее, чем командующий, но после того, как губы последнего приземляются на кимовы — места на чужом лице царице ночи уже не остаётся. Продемонстрировать бы Сону всё, что приходится испытывать, ведь слов здесь покажется мало. Следует остановиться, но останавливаться так до безумия не хочется. Полководец проделывает колоссальную работу, однако она не видна на поверхности, поскольку не даёт мгновенного результата — оторваться не выходит, и снаружи он только и делает, что упивается мягкостью чужой кожи. Со скул и щёк губами слетает вниз, соскальзывая на шею. Продолжает засыпать её поцелуями, чередующимися не только с мягкостью, но и более серьёзным напором — всё ближе к смертельной грани, потому как едва ли не оставляет следы. Пак вслушиваться в звуки, которые сводят с ума, потому что Сону чувствительный в этих руках. С ним нужно вести себя осторожно, к чему полководец, пускай предельно аккуратен, всё равно полон сомнений; словно должен был подготовиться отдельно. Впервые командующий чего-то боится во взрослом возрасте, и этим чем-то становится, опять же, не смерть — риск обидеть или сделать больно святому. Но к святому хочется прикасаться, святое хочется ощущать на себе (во всех смыслах), святым хочется упиваться, потому что жажда не проходит и не пройдет никогда; и каждая мысль настолько плотно переплетена с грехом, что получается какая-то костяка из абсолютного праведничества и полного разврата. Полководец Асэ — все ещё мужчина с поля боя, и от того хочется сдерживать себя ещё сильнее, не позволить каким-то столь простым плотским желаниям затмить разум, потому как напор сердца кажется в сотни раз сильнее. Но сегодня, как и в самый первый раз — Сону просит первым. Анаханец во всём этом себя не узнает — во всём, что Соль заставляет с ним твориться. Сложно балансировать, когда тепло оказывается по обе стороны: и внизу живота, и в грудной клетке. Прежде Пак ощущал их только по-одному, а теперь вдруг нежность и жажда застыли в его теле воедино, и никуда уходить не собирались (как и уступать свое место чему-то другому). Два противоположных чувства как-то ужились, умудрившись не убить друг друга. Разве могут они существовать одновременно? Такое способно вскружить голову: животным инстинктам не мешает желание прижать к себе, к груди и сердцу, самоотверженно, как собственного ребёнка, гладить по голове и прижимать к своему телу с желанием бесконечно защищать. Сону хочется дать абсолютно всё, что люди привыкли считать хорошим и правильным. Всё, что он попросит. Сону сам не понял, как его желание сбылось — Пак всё-таки был его первой любовью, которую он встретил спустя столько лет. И, наверное, этого достаточно, чтобы окончательно отпустить всякие сожаления. Слабый писк растворяется в устах, когда Сону чувствует, как по его телу блуждают тёплые ладони. Весь съёживается от самого осознания, как медленно они, словно растягивая секунды в вязкости возбуждения, ныряют за пояс, касаясь в куда более чувствительных местах. Сону дрожит, пытаясь зацепиться хоть за что-то, но ни на секунду от себя не отпускает — вес полководца кажется приятным, даже когда заметно давит, вжимая в кровать. Обездвиженные в этой позе бёдра вздрагивают от медленных, но чувственных движений чуть сжатой ладони — мальчишке не дают большего. Заставляя просить лишь сильнее, выскуливая гласные в губы. Головой Ким понимает, в каком уязвимом положении оказывается. Как и полководец, чувствует, что пора прекратить, но не может. Не хочет. Если он станет любовником командующего в Анахане, то не только лишиться той «осознанной невинности», которую можно потерять только с любимыми(про которую говорил старший), но и уважение своих людей. Ибо разделив ложе с командующим анаханской армии Сону рискует показаться отступником, чего уже говорить об Ане — оба рискуют многим, и мгновенно потеряют, как только все случится, а затем ещё и станет кому-то известным. С Анаханом понятно, чего можно ожидать, но если бы об этом узнали в Ёнине, то полностью бы перекинули на Сону вину за добрую половину всех сложностей в государстве, ведь будь Ана просто обычным человеком, возможно, каким-нибудь обворожительным проходимцем из бара или же тем самым путником — ночь между ними не была бы чем-то зазорным. Так оно раньше и было, а сейчас… Идя на такие вот шаги, Ким осознанно подписывает себе будущую могилку выданным ему в Анахане именем, и совсем не грустит по этому поводу — если в ней удастся лежать с полководцем Асэ, то ничего ему не жаль. Однако Хисын бы точно достал Сону даже из-под земли и задал ему пару «ласковых вопросов», а вместо того, чтобы, испугавшись ближайшего будущего, одуматься и оттолкнуть от себя самое желанное в мире, выстраданное и вымечтанное долгими слезливыми ночами, Ким решает просто ни о чем не вспоминать. Эгоистично ли? Ещё как. Глупо? Наверное, да. Подло? Здесь как посмотреть. Сону предатель, и Пак Сон всё-таки был прав во всем, что ему казалось, ведь всё-таки он вот-вот совершит то единственное, за что никого не стоит прощать? Может быть. Но тело Сону принадлежит ему… Тело Сону его. Любое тело станет просто костями — спроси у любого представителя смерти (пускай Ким знает только себя), и он тебе ответит. Так коли всему лежать в земле одинаково, почему бы, пока ты имеешь плоть, не распорядиться ею так, как хочется? Стать единым с другой плотью. В конце концов, даже если они останутся всего лишь костями и будут плотно лежать друг к другу, почувствовать то, что можно при жизни, дышащими телами, соприкасающейся грудью и бьющимися сердцами — получится только сейчас и никогда больше. А что касается того, о чём Сону уже знает, из предстоящего… Ничего страшного. Может быть, завтра, в этом месяце или в следующем году, может быть через десять или двадцать лет — полководец Анахана станет чьим-то мужем, он будет благоверным в лучших традициях. Может быть у него будут дети и даже женщина, которую он искренне полюбит, забыв о своем Соле, и которая ему подойдёт по всем параметрам, а не заключит брак для галочки. Может быть в будущем он заслуженно окажется счастлив и не вспомнит о том, какие мягкие у Сону волосы и под каким углом ребра и позвонки норовят пробить кожу от тремора, когда пальцы брюнета касаются под одеждой, закрадываясь всё дальше, задевая затвердевшие бусинки на груди. Закончится им эта помолвка, следующая или послеследующая… Это треклятое обручальное кольцо на данный момент не имеет никакой силы. Важно только то, что происходит в настоящем, что бы там ни было дальше, Ана — мужчина Сону. И Киму, желающему раствориться и срастись с ним реберном дугой, абсолютно неважно, чем всё закончится. Пока он здесь… Пока он дышит голой грудью в голую грудь. Сону хочет видеть его тело, Сону хочет его обнимать. До самого рассвета. — Теперь… — отстранённым полководец сбито молвит, избавившись от своей ночной рубахи и только в момент, когда сквозняк лижет его позвоночник — осознаёт, что творит. — Теперь ты убедился? В том, как желанен. Пак никак не может избавиться от этой мысли, пока смотрит на раскрасневшегося и сбитого лаской Сону с высоты вытянутых рук. — Мм, — кивает Ким, чувствуя, как продолжая скрипеть и прогибаться матрас под ладонями, давящими по обе стороны от себя, — да… Пока слышит биение сердца собственным, а не только ушами. — А сейчас… Ударь меня или укуси, — звучит молебно над ухом, пока Пак упирается в кровать. И полководец не затевает что-то вроде игры — он говорит на полном серьёзе, прося себя остановить: — Сделай что-нибудь, что приведёт меня в чувства, потому что я понимаю, что теряю себя и своё самообладание. Я не буду пытаться помешать тебе, а приму любой удар. Ты только… Останови меня, прошу. Выдох сожалений многое объясняет. Трогавший Сону везде и всячески показавший ему температуру движущих им чувств, Пак считает, что затормозить сейчас — самое верное решение. Как будто пока ещё можно отмотать назад и закрыть на всё глаза, но так не будет уже через секунду. — Почему?.. — Быстрее, Соль, — жмурится мужчина, позволяя решать свою судьбу кому-то столь маленькому и беззащитному. — Быстрее… Потом уже будет поздно. Как в будущем Пак сможет отказаться от тела, с которым стал одним единым? Советник, чёрт подери его, был прав. Если хочет просто хорошей физической близости — делай всё на холодную голову, а Соль никогда не был просто «о близости». И в этом проблема. Любое чувство, испытываемое к нему — слабость, потому что делает слишком уязвимым и нуждающимся. Ни от кого не зависящий, волевой и своенравный полководец больше никогда не отпустит Сону, больше никогда не сумеет от него отказаться, если проявит слабость, если позволит желанию взять верх, но. Никогда ещё никого настолько сильно ему не хотелось — всё безразличие к своему окружению в миг оборачивается волной накопленного тепла, что полководец не выпускал наружу, казалось бы, для чего-то высокого. Даже с Солем… Даже если с Солем с тела всё начиналось, на нём никогда не закончится. Просто то, что испытает тело — будет окончательным подтверждением, что кто-то сдался. — Пусть будет поздно. И Сону решает, что ничего не боится, пока рядом с командующий, пока находится в его руках. — Ты хочешь до такого довести? — Вы сомневаетесь? И осознание того, что ничего в мире не остановит командующего, кроме Сону или разве что самой смерти (и то получается, что это одно и то же) — заставляет слабое деревце, что младший теплел под сердцем, отказываясь вырывать из земли, укрепить свои корни. Он расставляет ноги пошире, обвивая шею Пака свои руками и кротко целует вновь. Просит снова опуститься к себе в кровать, нарушив спасательное расстояние. — Я не хочу, чтобы вы останавливались, не хочу, чтобы прекращали, — шепчет младший в губы в перерывах между поцелуями, и смотрит из-под полуопущенных ресниц, без возможности скрыть горящие щеки. Выдержать расстояние не получается до конца, ни о чем приличном больше не может идти и речи. Опускает ладонь на чужое лицо и поглаживает скулы большим пальцем, маня обратно к себе. — Хочу провести в ваших объятиях всю ночь, причём не только за поцелуями… Полководец рвано выдыхает, чувствуя, как от навалившегося на него жара трясёт всё тело — низ живота подводит, потому как вздрагивает с нешуточной силой. — Что ты наделал, Соль?.. — То же, что наделали вы, — и с этими словами тянется к нему ближе, однако к тому времени губы полководца снова накрывают кимовы в куда большей откровенности. Он слишком слаб не перед своими желаниями, а перед просьбами Сону. Паку с Солем не стать полноценными супругами, но у старшего есть достаточно уверенности, что с этим мальчиком, которого жаждет и душой, и телом, он мог бы провести всю жизнь, если бы не стесняющие их обстоятельства. Со стороны же Сону, как бы тот ни силился выглядеть уверенно — смущение размером, который мог бы убить, однако то Киму не повод отказываться от того, что видит перед собой. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, а перед Паком не страшно выглядеть уязвимым — Соль верит ему даже больше, чем следовало бы. Ладошки крепче сжимаются на воротнике кафтана, который Пак стремится расстегнуть на Киме, напоминая полководцу о пальчиках, которые он столь сильно полюбил шутливо «пересчитывать», а на деле всего лишь находил повод, чтобы (не) лишний раз к Сону прикоснуться. Ведь с рук всё началось — ещё в ёнинской темнице, когда мужчина похлопал Сону по ладони в успокоительном жесте. И когда Ким гулко сглатывает, а подушечка касается чужой шеи чисто случайно, обжигая разницей температур, и дернувшийся кадык уничтожает спасавшие пустоты тишины, командующему сносит крышу. Он сумбурно развязывает тугие узлы кафтана, освобождая младшего от одежды, как от сдерживающих страсть кандалов. Происходящее по-настоящему сокровенно, и Пак не сможет с этим поспорить, когда под его руками расцветает всё больше участков открытой кожи, которая прежде оставалась под строжайшим запретом; остаётся под ним и до сих пор, вот только кто слушается этих запретов? Он делает это медленно — стягивает ткань сначала с плеч, а затем и медленно раскрывает слой за слоем на тонкой талии, тщетно борясь со сбивчивым дыханием. Этому ненасытному телу всегда мало видов, этому тоскующему сердцу всегда мало поцелуев. Руки Кима дрожат не меньше, когда Сону тоже помогает командующему справиться с завязками на кафтане. Почему никто никогда не говорил, что раздевать того, кого любишь, что раздевать друг друга по очереди — один из столь драгоценных моментов. Делать кого-то, кто столь сильно тебе доверяет, более уязвимым. Понимать, что уязвим здесь не ты один. Сону горит заживо, сходит с ума от мысли и непривычки, от того, что несмело касается к обнажённой груди ладонями, когда командующий остаётся в одних штанах, и что от более откровенного контакта кожи с кожей ничего плохого не происходит. Когда последний раз Ким прикасался к кому-то, к кому хотел? Может быть, прямо сейчас это происходит первый раз в его жизни? Столь прекрасное, иконописное тело — готово полюбить тело Сону в ответ… Подарить ему нежность, ласку и заботу. Смерть, довольна ли ты теперь? Так счастлива рядом с ним, что готова закрыть глаза на все свои привычки и сделать хоть сотни исключений в сторону анаханского командира? Может быть, именно смерть, живущая в теле Кима, заставила его чувствовать столько к этому человеку? Кожа горит от всех поцелуев полководца, и Сону, словно уже находится не здесь, позволяет делать с собой всё, что угодно. Пак достаёт флакон с маслом из прикроватной тумбочки, и легко переворачивает его спиной — тело как-то просто сдается, раз поддаётся и без того хорошо знакомому, готовое слушаться и ластиться само к этим рукам, выгибаться во всех заданных направлениях. Низ живота изнывает не только у Сону, но Ким чувствует, как голова окончательно отключается. Ладони анаханца позволяют остаться в относительно удобно позе, пока Ким смотрит в простыни и упирается руками в них же. На его спине всё так же выпирают лопатки и рёбра, норовя прорвать кожу, и именно на них в успокаивающем жесте приземляется ладонь, поглаживая изгибы и тем самым помогая немного успокоиться. Сону чувствует, как ласково его гладят по спине, выводя линии, чтобы переключить внимание с неприятных ощущений на что-то столь возвышающее. Киму не страшно подниматься со старшим на такую высоту, но вот падать с неё вниз — лучше даже не думать, каково это. Палец добавляется один за другим. И, когда дальнейшие действия, как кажется Сону, можно предсказать, он, привыкший к тому, что все мужчины берут его сзади, к собственному удивлению оказывается перевёрнут на спину. Пак, пока нависает сверху, осторожно придерживает, позволяя лопаткам не резко уткнуться в мягкие пелерины, но от внезапного испуга, что всё случится так, пока их взгляды будут направлены друг на друга — у младшего выбивает из-под ног почву. Поэтому интуитивно коленки сводятся ближе друг к другу, в попытках закрыться от неизвестного. Сону не привык к бережному отношению. А сейчас он будет… Смотреть в глаза, пока в него входят? Так же делают только любящие друг друга люди… А Сону, прежде бывший только в роли раба или шлюхи, не привык, что его любят в ответ. — Ты передумал, Соль? Если да, я остановлюсь, и мы не будем ничего… Сону молча качает головой, боясь проронить лишнее слово, потому как страшен не полководец Анахана — страшно спугнуть удачу чувствовать его касания. — Тогда посмотри на меня… И Сону чувствует, что сам очень хотел взглянуть и увидеть, как старший выглядит в этот момент. Так вот, каким это должно выглядеть — когда лежишь под кем-то, кто заставляет трепетать всю душу, когда смотришь ему в глаза, оказываясь лицом к лицу. Когда тебя не отворачивают и не утыкают в подушку, проявляя одну только грубость… Когда о тебе думают и заботятся. Киму хочется протянуть руку и погладить его по густым тёмным волосам от чувства благодарности и невероятной силы света, заполняющего всё тело. Соль не знает, как и почему, но, кажется, впервые в жизни испытывает абсолютное счастье — рядом с ним. Хочется спуститься ладонью по венкам на шее, вдохнуть его запах, хотя уже на этом расстоянии он сводит с ума. Конкретно анаханский, такой аромат, который нет ни в одном уголке Ёнина — что-то терпкое и прокуренное какими-то сухими травами, что-то терпкое и легко зацепляющееся за каждую струнку в груди. — Соль… Мурашки по коже. Сону находит в себе силы возвратить взгляд — и получается глаза в глаза, когда его называют так трепетно по данному прозвищу. Щёки полнятся ещё более сильным румянцем, и младший не знает, куда себя деть, ведь осознание, что над ним нависает уже обнаженный командующий, и что этот миг — самый желанный в его жизни, всё никак не доходит. Но вместо того, чтобы оттолкнуть от себя или попытаться отвернуться в надежде сбежать не так от Ана, как от разрывающегося в смущении и одновременно радости от близости тел сердца, Сону не находит ничего лучше кроме того, чтобы расправить руки. И пригласить полководца в свои объятия. Для него это — как прыжок в бездонную пропасть, но с осознанием, что по приземлению он не разобьётся. Этот человек подарит ему крылья. Торсы оказываются на одном уровне, когда Пак опускается ниже. Кожа соприкасается, особенно сильно ощущаясь в чувствительной области бёдер, но дальше — больше. Исступлённо, потеряв счёт времени и пространства, устроившись между ног, Ана целует, держа за щеки и гладя по ним, как гладил по волосам и бокам — успокаивающе. Пытается отвлечь поцелуями, медленно засыпая ими всё лицо, лишь бы младшему не было страшно и больно. А Сону — лучше, чем было когда-либо ещё. Его целуют, прижимаясь вплотную, позволяя испытать чувство наполненности как исключительное удовольствие, сопровождающееся тепловыми вспышками в груди и бабочками по всему телу, а не только в одном животе. Так медленно и аккуратно, пока одно лицо напротив другого… Руки вдвое больше и грубее, а если сопоставить ладони или хотя бы позволить им оказаться рядом — дыхание спирает. Столь тонкая поступь, будто лесной дух, и сросшийся с полем боя, как сам про себя считает Пак, «обыкновенный» вояка. Но так оно на деле и есть: Сону вышел из деревни снежных лисиц, где были только заснеженные леса и озеро, а Пак вырос на пыльном и кровавом поприще. Белый на цвет сажи — и получается такой контраст. Но когда руки брюнета сжимают ручки Сону, переплетая пальцы, или когда за один палец младший держится всей ладонью — это щемит сердце, и кажется донельзя правильным; ладонь может объять сжатые в кулак пальцы без особого на то труда. Так и с талией — почти целиком умещается в одном захвате, когда Пак прочно держится за неё обеими руками, то нежно подтягивая на себя, то осторожно отталкивая, когда выходит — пока помогает дрожащему под ним Киму двигаться в правильном направлении. Ему нравится наблюдать за реакцией, сцеловывать стоны с губ и липкий пот со лба, нравится отстраняться полностью, наблюдать за чужим удовольствием и жаждой большего, когда отступать уже некуда; чтобы затем заполнять собой до основания — и так снова и снова. А затем вернуться вниз, чтобы оказаться совсем близко, и продолжать плавно двигать бедрами, не размыкая объятий. Обнимающий его Сону плавится то от пустоты, то от переполненности до краев, от перемены скоростей, нервно кусает губы, хочет что-нибудь подрать когтями, как кошка, но отказывает себе в перспективе оставить царапины на спине командующего. Его тело нужно беречь, раз и так вся спина в шрамах — до жути страшно зацепиться за что-то и заставить давно зажившие раны заново кровоточить. Коли тело командующего не поберегли клинки на поле боя, то должны же оставить нетронутые участки хотя бы ладони любящих людей. Сону тянется дрожащей ладонью, и брюнет её перехватывает, чтобы положить поверх свою, прижимая кимову руку к собственной щеке — прикрывает глаза и Сону наблюдает за наслаждением на лице напротив. Любое его прикосновение ощущается благословением — шелком разливается по коже, и получается испытать ещё больше чем то, что когда-то было с ним в борделе. Дыхание дрожит что на вдохе, что на выдохе, когда пальцы касаются кожи, чтобы крепко её сжать, потому что он хочет держаться за Пака, а не только за простыни. Сону едва ли закрывает себе рот, чтобы их не услышали. Пак умел в постели. Умел во всём, что касается тела и души Сону, потому как знает, как подобрать слова, как подобрать прикосновения и в какой момент подарить нежность, а в какой — напор. Тела дышат и двигаются в унисон, и Соль крепко-крепко прижимает к себе командующего, когда тот его обнимает, ритмично двигая бёдрами навстречу. Та самая нежность, которую Сону уже знал прежде — достигает своего пика, накрывает с новой силой. Отрывая закопанный от изгиба шеи полководца кончик носа, Ким, несмотря на столь близкое расстояние, пытается заглянуть в его глаза, и теми ладонями, и теми пальцами, коими легонько сжимал плечи, роняя звуки прямо на ухо, желает погладить лицо. Так хочется сказать ему о главном… Так хочется. — Ана… Сону достигает пика, и. Это «Ана» звучит настолько трепетно из его уст, что полководцу остаётся только представлять, как бы звучало его имя, будь оно проговорено Солем. Но они друг другу, увы, никто, чтобы делиться такими вещами. Никем и ничем это не позволено, пускай полководец знает, как зовут Сону. — Со… ль. — Я думал, вы собираетесь назвать меня по имени… И рядом с ним мальчик забывает о том, кем был до этого всего. Теперь это абсолютно неважно — старого себя он предпочёл бы и не вспоминать вовсе. Сегодня они оба совершили худшую ошибку, которую только могли, и после этого лежат в руинах пока ещё из собственных рук. Сону засыпает с Аном в одной кровати, в его объятиях, в чувстве полной безопасности, пускай и знает, что она — лишь иллюзия на фоне всего предстоящего. Ким — настоящий предатель родины, потому как с самого начала знал, что это неправильно. Но его прикосновения, прикосновения полководца самой жестокой на Двуречии армии, были такими ласковыми, нежными и приятными, что с дрожащими от удовольствия коленями Сону расплакался прямо в постели. И уже не от горя и боли. А зачем человеку нужно что-то ещё, кроме счастья? Впервые Сону лишается невинности, когда разделят своё тело с любимым.

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

Тем временем где-то в пустующих покоях Сону по центру комнаты замирает пара массивных военных сапог. Мужчина, тайно присланный «понаблюдать» за «гостем», недовольно осматривается, не найдя его на спальном месте посреди ночи. Куда, интересно, он ходит уже третью подряд?