ventosae molae

современность.

— Пиздец, — Чонвон ругается, резко отнимая руку от чужого лба, как от сковородки, — на тебе можно яйца жарить. В общежитии в это время никого кроме них не осталось, так как все привыкли выходить на работу вовремя, да и Чонвон сам не хотел выделяться, но из-за кое-кого пришлось. За бортом снова плюс сорок, но на лобешнике Рики, как теперь чувствует Ян — казалось бы, ещё больше. — Себя пожарь, — закатывает глаза этот недокамикадзе. Решил вспомнить корни и что японец, потому как в их обстоятельствах точно знает, что Ян может в любой момент его ликвидировать. Нишимура, лежащий в общаге вразвалочку, заставляет это звучать обиженно только наполовину, так как непонятно откуда взявшийся налёт флирта так же сквозит из каждой щели. Реально что ли лихорадка в башку ударила? За подобную выходку со лба прохладная марля тут же мигрирует в середину его лица, чтобы перекрыть тому воздух; с подачи Чонвона, конечно же. — Ты убить меня захотел, хён?! — тщетно отбивается младший, брыкаясь, пока борется за каждый лишний глоток воздуха. И почти что въезжает уворачивающемуся Янвону по носу, вот только мальчишка хитрее и видимость у него лучше. — Я всего лишь пытаюсь ускорить одно из двух, — с флегматичным видом хладнокровного убийцы оправдывается карательный хён, недовольный флиртующей малолеткой, — либо процесс выздоровления, либо избавление от мучений. Ники, отплёвывая попавшие в рот куски ткани и кое-как высвободившись от чужих рук, вызывающе хохочет: — Какие мы великодушные, — и очень вовремя, поняв, что расслабился и таким образом зря вышел из роли, снова делает вид несусветно больного. — Я, блин, просто не хочу идти один, — Чонвон к чертовой матери бросает подушку, которую секунду назад вырвал из-под головы Рики, обратно ему в руки, а свои две упирает в бока, по-деловому тараторя: — Ты же говорил, что хочешь пойти со мной! Почему слёг с температурой в самый ответственный момент? Рики, конечно, ещё вчера вечером говорил, что будет очень-очень стараться сбить температуру к завтрашнему дню, и якобы «старается» до сих пор, (но только что-то херовый из него старатель), поэтому уже сейчас Ян, пускай впереди у них ещё целый час — знает, что Нишимура просто тянет время, и в итоге пролежит один весь день. В тени и покое, горизонтально. Глядя тик-ток, с кем-то переписываясь или вовсе играя в «лигу легенд», потому что в какой-то момент его, видите ли, потянуло на древние войнушки: с фоном в виде воюющих друг с другом королевств, гномов, бегающих с золотом и списками оружия, которое нужно выбивать на игровых аукционах. Самое главное не это, а то, что младший будет отдыхать, пока Янвон отдувается за свои и чужие грехи; точнее, тупость, хотя это странно, ведь не так давно кто-то из них доказывал, что быть тупым и не уметь подбирать слова на эфирах — не грех, но проклятье. — Телу не прикажешь, хён, — продолжает драматично вздыхать Нишимура на фоне. Какого, спрашивается, хрена? Надо будет «случайно» забрать у него телефон — может хоть тогда отдохнёт по-настоящему? А то, должно быть, поистине утомительно тащить на себя целую 2Д армию в смартфоне. Нет, Чонвон не подразумевает, что он притворяется или что-то вроде того, потому как лоб правда горячий, да и проблемы со здоровьем — каноничное событие после выхода на плюс сорок, особенно как для дитя, выросшего под кондиционерами. Яну тоже было тяжело привыкать к андонской температуре, но Ники… Не многовато ли он позволяет себе отлынивать? Как будто младший приехал на дачу к бабушке, в то время как Чонвон пашет на жарком поле за всех — а хвалебные посты СМИ будут клепать про них двоих? Пф. Подставлять одногруппника Чонвон тоже не сможет, вот и приходится договариваться. — Если не выздоровеешь на следующий день, — в предупреждении крутит указательный пальцем перед чужим лицом старший, — слягу я, — вот и начинается такой вот шантаж, хотя Чонвон прекрасно отдаёт себе отчёт, что нифига он не сляжет, ибо, если сейчас тянет на себе их двоих, их же и закопает, если даст послабление. В интернете должны быть только хорошие статьи, а потому остаётся надеяться, что Ники поверит в его угрозы на слово и возьмёт себя в руки, и Чонвону не придётся намеренно притворяться мёртвым. — Побудешь с надзирателем сегодня, ничего не случится… — такая себе из Рики, конечно, поддержка. Чонвон не знает, почему, но именно в этот раз присутствие одногруппника рядом на раскопках было важнее, чем в остальные дни, а он вот так вот подводит. Сегодня — не один из привычных понедельников, а что-то вроде прорыва в расписании: учёные упорядочивают всё, что нашли за определенный период, дают конкретные имена и чёткие описания, чтобы после отправить все одобренные предметы, которые нет нужды задерживать в лабораториях — в музеи. Подобные «красные дни календаря» в археологии случаются раз в три месяца, после чего всё начинается по новой: заново копают под себя, находят блюдца, тарелочки, украшения, какие-то свитки и даже кости, затем всё сортируют, подписывают. С посудой и украшениями дела обстоят проще, так как с них не возьмешь никакой информации, а вот свитки с символами и кости ожидает другая судьба. На разбор свитков требуется достаточно много времени, поэтому до музеев они порой не доходят десятилетиями: специалисты из отдельной области морочат себе головы годами, чтобы сделать хотя бы подобие перевода и понять, о чем шла речь в заветах; малоизвестные из-за древности датирования языки Двуречья — тупиковой сложности. В случае же костей — пытаются восстановить внешность с помощью специальных аппаратов, после чего, как только расписывают все свойства и определяют возраст, рост и причину смерти, уже пытаются сопоставить всё это с примерной историей территории. Красный день календаря у команды Ёнина, наткнувшейся на кости, сильно перенёсся как раз из-за нехватки аппаратуры, но анаханская группа притащила с собой свой (иначе зачем бы ещё они здесь были нужны), так что последний штрих перед тем, как сослать одну часть в музеи, а вторую в городские лаборатории, случится сегодня. Чонвон, все уши прожужжавший надзирателю ещё пару недель назад, хотел бы посмотреть на то, как воссоздадут внешность скелетов, а потому было бы и неплохо иметь рядом с собой молодёжного Рики, чтобы не подбирая слов делиться с ним впечатлениями; а не старпёра, к которому, правда, уже привык. — В том-то и дело, что я не хотел с ним находиться. Тебе ли не знать? — Ты же говорил, что будет присутствовать кто-то, кого он недолюбливает, другой учёный или кто, — опираясь на известные им сплетни пожимает плечами Нишимура, якобы в поддержке, — так что думаю, что ему будет не до тебя. — Ну-ну, — хмурится Чонвон.

ㅤ

ㅤ

Но Рики оказывается прав. Надзирателю и правда практически нет ни до чего, включая Вона, дела, когда он настолько напряжён; в первую очередь присутствием своего заклятого друга. В воздухе буквально летают молнии, на которые никто кроме напуганной овечки-Чонвона, почему-то, не обращает внимания. Всё то же поле, но на этот раз украшенное новой аппаратурой и гигантским грузовиком (в который, тем не менее, всё равно не влезает вся анаханская группа), притащенный ненавистными надзирателем учёными. Чонвон постоянно одёргивает себя, профилактически напоминая, что мнение о людях надо строить на основе общения с ними, а не по словам кого-то другого; особенно обиженного. В какой-то момент мальчишка медленно переводит взгляд с белого фургона, отбрасывающего приличную тень, пожалуй единственную на всём солнечном пустыре, на стоящего сбоку прораба. Тот подвигается поближе, но очевидно, что не к Вону, а к тени, которой на него не хватает; просто так получается, что Чонвон с тенью в одном направлении. Солнце сейчас не в зените, и слава Богу. Будет ещё пару часов перед тем, как скрючиться от жары. И всё, пока Рики отдыхает в общежитие, падлюка. Снова дует ветер, но ни черта прохладным не ощущается. Чонвон тяжело выдыхает, стараясь не думать об этом наглом жуке, затеявшем себе курорт на раскопках, и обращается к мужчине с вопросом: — Что они делают? Разве нельзя начать и закончить всё быстро? Наблюдающий за учёными издалека айдол тоже хочет как можно скорее к ним присоединиться, чтобы ничего не пропустить, но и мешаться под ногами никто не позволит, поэтому сказали ждать. Странно только, что надзиратель ждёт вместе с ним, тогда как должен быть в эпицентре кипящей работы. Тоже, наверное, расстроен тем, что коллеги из другой группы его подвинули, давя тем фактом, что «аппаратура всё равно наша и возиться с нею будем мы». Сплошная несправедливость. — Переносят кости, — нехотя открывает рот старший. Сегодня он кажется молчаливее чем в остальное время, но то, как верит Чонвон, благо. Бывает же, что в некоторые периоды от греха подальше рот лучше не открывать вообще. — Это куда более трудоёмкий процесс, чем тебе кажется. Их нужно не только осторожно переместить с прежнего места хранения, — объясняет прораб, — затем настолько же осторожно погрузить в новое, чтобы ничего не повредить. Настроить все механизмы, подключить технику, задержать дыхание и молиться, чтобы все сработало. Надо же, как оптимистично звучит. — А может не сработать? — А Бог его знает. И мужчина как бы хочет, чтобы всё сложилось тип-топ, но будто бы и не сильно расстроится, если анаханской группе не удастся быть лучше них. Интересно, всех, кто здесь присутствует — сильно оштрафуют, если сломают что-то в процессе? Чонвону, разумеется, главное, чтобы поломка произошла не по его вине, а всё остальное можно пережить. Непонятно только: кто будет штрафовать ученых, если те всё-таки где-то допустят ошибку? — Не думал, что это произойдёт так быстро. — Ага, — коротко кивает мужчина, терпя позу, в которую сам же стал — руки, скрещенные на груди, на такой погоде кажутся излишне жарким атрибутом. — Мы узнаем, как они выглядят?! Те самые кости, которые… — Полегче с вопросами, — отодвигает Чонвона с прохода надзиратель, прищуриваясь, когда в него чуть не врезается один из иностранных учёных, проходящий в фургон по выложенному на время процесса съёмному мостику. Кости наверх завозят на специальных каталках, оснащённых мягкими тканями. — Пока нет. — В смысле нет? — Они решили начать с других костей, потому что они уже повреждены, — а вот тут Чонвон не понял, кто и когда что успел повредить. — Буквально недавно нашли. Надзиратель куда-то сваливает, но, как выясняется позже — не надолго. По возвращению он показывают Чонвону распечатку с планом на сегодня, которую захватил с собой с общего стола, где хранили воду и не шибко ценную макулатуру. Если отбросить из списка всю мишуру в виде ваз и каких-то отколотых статуй (для третьего месяца работы здесь находок не так чтоб прям очень густо — кот наплакал; ну или Чонвон; но находок в любом случае меньше чем должно быть по плану!), то глаза мальчишки сразу же цепляются за послеобеденное расписание с надписями «Любовники Хансалу» и «Любовники Вальдаро». Ничего общего с названиями древних итальянских городов они, конечно, не имеют, но команда прораба решила дать похожим скелетам кодовые названия, чтобы не путать, потому как строения их тел весьма похожи. Любовники из Вальдаро были теми самыми скелетами, из-за которых Чонвон не мог спать ночами, представляя их внешность, ведь сам присутствовал во время их обнаружения, а вот Хансалу… Самая свежая находка, о которой он слышит впервые. Накануне продолжавшие раскопки учёные с ёнинской стороны обнаружили пару развороченных углублений, чем-то напоминающих подвалы. Их было несколько, судя по всему, на месте какого-то большого здания, — конкретики про него, конечно, не было. Может, это были катакомбы или специальные подземные тоннели под чем-то, что прежде было дворцом, и их построили специально на случай вторжения, чтобы можно было сбежать от вражеского нападения? Или, напротив, эти места выполняли роль тюрьмы, и выход из неё был только один, а в случае завала приводил в тупик? Теорий много, а где правильный ответ никто понятия не имеет, но, во всяком случае: — Мы нашли уже надколотые и повреждённые кости или повредили их сами?.. — не до конца догоняет Чонвон, увидев дыру в черепе одного из скелетов на снимке. — Ну, — мнётся мужчина, неловко потирая заднюю сторону шеи вспотевшей за минуту нахождения на жаре, пускай на этот раз и в тени, ладонью, — сложно сказать. — В смысле… — Мы так и не поняли, их повредил эскалатор или в черепе одного из скелетов изначально был пролом. А это, не нужно быть гением, чтобы догадаться — так себе разворот событий. Потому что ученые элементарно не поймут, как дыра оказалась в черепе и послужила ли причиной смерти тысячи лет назад. Если они не определятся, то это может ещё сильнее усложнить допуски по поводу того, что произошло на этой земле, разве нет? Человеческие кости, оставшиеся после Двуречья на этой территории — не такая уж и частая находка. Если бы ответственные точно были уверены, что череп изначально был проломлен и увечье стало причиной смерти — тогда можно бы было делать допуски касательно стороннего нападения, ну а так… — Может, он умер от удара чем-то тяжёлым по голове? — допускает Чонвон, пока разум подбрасывает ему красочные картинки с повстанцами и борьбой за какой-то дворец. Опять-таки, не из-за прочитанных исторических статей, а просто потому, что последнее время Ян при виде находок (колец, всяких фенечек и цепочек в особенности) придумывает всякие теории об их владельцах, и сам же потом удивляется от того, что выдал. — Не знаю, — куда более спокойно подходит к этому вопросу прораб, не склонный что-то себе воображать. Честно, Чонвон едва ли его узнаёт — что-то сильно изменилось с тех пор, как анаханская группа прибыла в ёнинскую часть Андона и заняла собой полобщаги; бедному надзирателю пришлось делить с ними свой этаж, а вот панамке и айдолам повезло больше, так как они были предоставлены сами себе на чердаке. — Но нам придётся просмотреть их первыми, чтобы определить характер повреждений. Из-за того, что они не были похоронены, а просто… — Они были не в могиле? — перебивает его младший. — Нет, — качает головой старший, — в мусорке. — Чего?.. Мусорке? — Ян хмурится, после чего надзиратель демонстративно переворачивает распечатку. — Как вы определили мусорку тысячелетней давности? — чтобы показать листок с записями, которые сделали коллеги. — Могилы от них сильно отличаются. «Скелеты очередных «влюбленных» были найдены вместе в мусорной яме — достаточно глубоко, а потому сильные разрушения скелета вполне могли быть оставлены экскаватором, который участвовал в раскопках» На распечатке отчётливо виден слайд, где курсивом подписаны размышления составлявшего его ответственного: «Они выглядели так, будто точно погибли в тот самый момент, когда разрушался город, правда, пока нельзя точно сказать, что их смерть была насильственной — ошибка археологов слегка спутала карты». Разумеется, необычная поза и место, в которой были найдены останки, снова стала причиной для романтизации в СМИ. Многие решили, что найденные скелеты принадлежали влюблённым, так как они тоже, как и предыдущая пара, обнимали друг друга. — Последние тоже оба мужчины? — Верно, — подтверждает воновы догадки прораб. Тем не менее, в отличие от прошлого раза со взрывом гомофобии, когда все закопали головы в землю и прекратили обсуждать скелетов и их пол, на этот раз журналисты не угомонились: «Почему они оказались брошены в мусорную яму? Были ли они помещены туда специально или они пытались спрятаться от нападавших?» «Почему рядом с ними не было захоронено никаких предметов? Наконец, какова была природа отношений между этими двумя людьми? «Действительно ли их поза говорит о том, что они испытывали друг к другу чувства при жизни?» »…Ведь если они стали жертвами жестокого нападения врага, то данная поза могла быть естественным проявлением чувств даже к абсолютно незнакомому человеку из твоего города» Об этом тоже успели наклепать пару статей. — Значит, сначала на тесте посмотрят кости, — чешет голову Чонвон, параллельно с тем понимая, насколько же она жирная; даже из кранов течёт солёная вода, так что за всё время пребывания здесь нормально помыться так и не удалось; после каждого мытья Ян ощущал себя ещё грязнее, чем до, а это тот самый случай, когда после душа хочется принять душ, — которые уже повредили, я правильно понял? А потом те, которые нашли в самом начале в центре поля? — Мм, — кивает мужчина. — Мне всё равно непонятно. Место, в котором их нашли… Как вы поняли, что это именно мусорка? Разве тысячи лет назад были урны, как у нас сейчас на улицах? — вопрос Чонвона звучит смешно, особенно с учётом того, что даже в Сеуле найти нормальную урну — это целый челлендж. А значит, есть вещи, которые и за тысячи лет не меняются. — Это… — задумывается мужчина, желая ответить Чонвону на «отстань» в виду плохого настроения, но на данный момент Ян лучше всех справляется с тем, чтобы отвлечь прораба от негатива и духа соперничества со второй группой, — это не было похоже на захоронение, потому что углубление, где они лежали, безумно напоминало собой место, куда сбрасывали отходы в виде мебели и не нужных скатертей. Находки рядом это подтверждают. Пока он объясняет, Чонвон параллельно думает о том, насколько же трудно надзирателю пришлось с их новыми соседями. Те гады из анаханской команды жрут как за целую армию, занимая все стулья в столовке, но не только там, а во всех других местах общего пользования с ними приходится пересекаться: сутра, стоя в очереди в душевые и на банальную чистку зубов. С одной ёнинской группой общежитие для археологов оставалось полупустым, вот и не было таких неудобств, а теперь Янвон узнал, что такое «ждать похода к толчку» в нерабочее время, когда все нуждаются в одном и том же. За и без того не сильно шикарные удобства со второй группой приходится сражаться утром, в обед и вечером. Бороться за розетки в общем холле и параллельно с этим притворяться вежливым. Безобразие. Может, совсем и не странно, что терпения надзирателя не хватает. — Это точно не было братской могилой, — продолжает он, — так как никаких других людей в той округе не было найдено, а первая пара скелетов, Вальдаро, была на приличном расстоянии от Хансалу, поэтому я не уверен, что одних можно соединить с другими — их связывал только один город, в котором они умерли, если мы правильно расчертили территорию. Не знаю, что там было ещё, потому как просто не сохранилось до наших дней, но кости Хансалу, возможно, остались там благодаря тому, что вдвоём затерялись в куче другого мусора, — вздыхает мужчина, стараясь не так раздраженно смотреть на ходящих мимо него учёных, таскающих туда-сюда нужные для процесса воссоздания вещи. — Может, здесь раньше стояло какое-то здание, и когда оно обрушилось, этот мусор позволил им не сломаться под давлением балок и стен. А вмешательство экскаватора спустя тысячи лет не пережили, да уж. Иронично, как поглядит Чонвон. И до жути обидно. «Нас с тобой не разлучит никто и ничто, мы будем лежать в одной земле больше шести тысяч лет, а потом, в один день, придёт какой-то археолог и в трезвом (даже не пьяном) угаре проломит одному из нас череп». Жалко их как-то. Чонвон нервно выдыхает, стараясь не представлять себя на чужом месте — всё-таки первой паре скелетов повезло больше, чем этой. Они спали спокойнее. И пусть прораб уверен, что войны не было, так как разрушения ей не подстать, коллеги, историки, чем больше находят костей — тем увереннее заявляют, что здесь всё-таки было место короткому конфликту. Строят теории, основанные больше на опыте из известного и толике фантазии: мол, любовь двух скелетов из мусорной ямы, когда те ещё ходили живыми, якобы была ощутима настолько сильной, что даже получивший приказ повстанец не сумел их разделить. Вторгнувшиеся во дворец нашли мужчин мёртвыми, а потом скинули в яму и из жалости придали ту же позу, в которой они замерли. Пускай всё это является скорее жанром фантастики, придуманном строящими догадки специалистами, археологи допускают, что скелеты Хансалу умерли от тяжелых повреждений раньше, чем их успели лишить жизни. Интересно, конечно, иметь такую фантазию, но Чонвону теперь проще сходить к какой-нибудь местной гадалке, если здесь такие есть. А вот археологам-практикам про падение Двуречия по-прежнему оставалось только догадываться. Они должны копать дальше, прислушиваясь к разным теориям, и, может быть, тогда что-нибудь узнают. Люди исчезли вместе с частью своего добра, не оставив и следа — трупов было слишком мало как для войны, но ведь это не значит, что в каком-нибудь дворце совсем не было волнений? Эти скелеты могли быть единственным указанием на возможный разворот событий. Пускай на данный момент ёнинская группа нашла только две пары и одного связанного страдальца. — Да и вокруг мусорки стоят какие-то балки. Думаю, что здание над ними когда-то было очень большим. — Интересно, — хмурится Ян, — если умерли только они одни, кто мог их выкинуть после смерти, и почему?.. Если, как вы сказали, это было большое здание, а остались только они… — Они тоже похожи на влюблённых, — пожимает плечами прораб, борясь с желанием закурить, как только видит проходящего мимо брюнета, косой взгляд на которого едва ли может скрыть, но Чонвон-то всё знает, — может быть, проблема была как раз в их отношениях? Кто знает, может, у них в те годы мужеложество так же осуждалось, как осуждается сейчас, и от двоих вот так демонстративно избавились? И дело было не в войне, а в ненависти конкретно к этим двоим. Первые на очередь воссоздания внешности — надломанные скелеты Хансалу, потому что они, казалось бы, могли бы хотя бы намекнуть; ответами на некоторые вопросы. Следуя за прорабом хвостиком, Чонвон наконец-то приходит в фургончик, внутри которого расположена вся аппаратура прибывшей с другой стороны группы. Заходит туда чуть ли не самым последним, потому как приходится пропускать вперёд по-настоящему важных учёных. Специалисты, как никак, а Ян здесь так — просто пара милых глазок. — Боги, кондиционер, — в подобии оргазмического восторга закатывает их Ян с самого порога, ещё не успев толком его переступить, и отчего-то выглядя донельзя… Стоит ли сказать некультурно, или можно сразу и по делу — назвать это «вызывающим»? Прораб раздражённо косится на мальчишку и специально становится перед ним, чтобы никто не видел подобного поведения. — Надзиратель, — обращается к мужчине айдол, выглядывая у него из-за плеча, чтобы разглядеть хотя бы очертания уложенных в полупрозрачный аппарат костей, — а почему у них есть, — говоря про фургон анаханской группы, — а у нас нет кондици-… — Недостаточно финансирования, — шипит мужчина, скрестив руки на груди и при этом стараясь не подавать виду, что переговаривается с кем-то не по делу. Привычки Чонвона заразительны, но, благо, в фургоне в принципе не особо тихо — все так восторжены рабочим процессом, что не обращают на двоих в углу никакого внимания. — Когда выйдешь отсюда — при СМИ расскажешь, как благодарен своим археологам-сонбэ, и пожертвуешь свои айдольские деньги нам на кондиционер. Чонвон нервно посмеивается, не желая делиться с теми, кто его неволил, ещё и зарплатой, а не одними только нервами, вот и отвечает предельно неосторожное: — Когда я выйду отсюда, мне будет уже всё равно, есть здесь кондиционер, или… Ай! — осекаясь после щелбана. — Помалкивай и никому не мешай, пока люди работают! Ян снова закатывает глаза, пытаясь потереть ушибленное место на лобешнике, и отходит в ещё более дальний уголочек — отныне издалека наблюдает за тем, как всё пытаются обустроить в узком пространстве. Сам же осматривается, изучая обстановку на этот раз изнури. И фургон, тот самый, который не смог вместить в себя всю группу, зато вместил несколько сотрудников и аппаратуру — весь белый не только снаружи, а учитывая, что даже так на поверхностях не видно пыли, кто-то усиленно его драит изо дня в день. Здесь живётся явно приятнее, чем в общаге, поэтому Вон даже немного завидует хранящимся в прохладе костям. Сам фургон снащён сильным охлаждением и специальной зоной, в которую можно их уложить: они оказываются под лазерами и линзами, которые, считывая возраст тканей и восстанавливая на их основе примерные силуэты, покажут, как они выглядели, если бы были обтянуты кожей и покрыты волосами. Но всё это будет лишь компьютерная графика. Рассматривая всё с глазами на выкате и придавая чрезмерное значение каждому шороху учёных, пока мимо него туда и сюда бегают мужчины, Ян замечает, что в анаханской группе есть прибывшие ни то из Греции, ни то из Италии специалисты — мужчины говорят на английском, заставляя напрягать уши, и, почему-то, вечно обращаются только к главе второй команды. Похоже, с высоким и чуть худощавым брюнетом они хорошие знакомы. Но. Чонвон лениво переводит глаза вбок, пока наблюдает вроде как за лидером анаханской группы, и всё больше понимает, о чём говорил его надзиратель. Батюшки святы. — Have you ever used a previous model of the mechanism? — слышится снорованный, натуральный английский, в котором почти не заметно итальянского акцента, и Чонвон автоматически навостряет внимание, пока в итоге не слышит ответное: — Yes, I'm… — запинается выглядящий серьёзным брюнет, пытаясь подобрать слова, но, похоже, просто зря тратит время; причём не своё: — A… Am mechanism. Восторженная улыбка медленно сплывает с лица. Уши вянут, и Чонвон не знает, смеяться ему или плакать над грамматикой и тем, как её используют, чего уж говорить о произношении; оно вот уже не оставляет вариантов. Археолог Пак реально просто отвратительно говорит на английском, но его коллеги как будто бы только молча этому умиляются. Даже продолжают вести с ним вежливый диалог, как ни в чём ни бывало. Нет, серьёзно, почему никто не возмущён? Чонвона вот на эфирах фанаты забуллили за его английский, но он справедливо никогда в жизни не покидал пределы Южной Кореи и не метился в знатоки. А вот у учёного ситуация другая. Разве специалист, приехавший после обучения за границей, не должен по крайней мере быть в состоянии связать два слова? Наверное, некоторым просто не дано. Чонвон себя одёргивает, крутя головой, как мокрая псина, потому как вовремя замечает — размышляет как человек, который на стороне надзирателя, а потому отношение к брюнету из анаханской группы у него с первого же захода предвзятое; пускай, признаемся, оценка уровня английского объективная. Но такому не бывать — Чонвон должен быть на своей собственной стороне, и судить придётся справедливо, не злясь на другого археолога только потому, что твою любимку обидели. В конце концов, на территории Ёнина гораздо больше всяких находок, чем у них там, на анаханской части, поэтому в интересах учёных с обеих сторон объединить силы. Считается, что так произошло, потому что на территории Анахана после его падения всё перемешалось: спустя много лет там жили ещё и другие люди — новые народы, а в Ёнине остался пустырь пустырем, на который больше никто никогда не заселялся. Даже в современности здесь едва ли насчитывается парочка крестьян, и всё. Любая находка с территории Ёнина окажется более информативной. — А где мой ненаглядный? — между делом интересуется геолокацией панамки надзиратель, потому как помнит, что Чонвон живёт с ним в одной комнате; повезло же гаду, а вот прораб так и не стал «фанатом, который добился». Ну, или может лишь отчасти — стоит благодарить судьбу уже за то, что кумира прораба в принципе подселили к ним в общежитие. — Не знаю… — чуть дёрнувшись от того, что за рассмотрами кое-кого другого его застали врасплох, Вон пожимает плечами. — Кажется, опаздывает. Надзиратель, явно натянувший на сегодняшнего себя настроение необщительной «буки», с сомнением смотрит на готовую к началу анаханскую команду — точнее нет, даже не так. Он буквально косится. Ким Сону, по которому прораб, как ни для кого уже не секрет, фанатеет, был бы здесь лучом света среди сущей тьмы и сгладил все острые углы, позволив археологу не сосредотачиваться на том, что его раздражает: начиная от Чонвона и заканчивая своим заклятым «другом» и лидером анаханской группы. Сону, конечно, не обязан спасать своим присутствием во время запуска механизма, но прораб помнит, как сильно панамка хотел посмотреть на внешность каждого найденного скелета. Он же изначально за этим сюда и приехал. Поэтому и странно, что его нет в такой ответственный момент. — Он вчера работал всю ночь напролёт, — глядя в потолок и представляя на его месте пушистые розовые волосы, вспоминает Чонвон: как стучал по клавиатуре поселённый с ним в одну комнату археолог, ослепляя себя монитором в полной темноте, пока сам Ян, прячась под одеялом, втихаря сидел в телефоне и жаловался на жизнь одногруппникам, которым стафф запретил вести эфиры, чтобы в Андоне у Рики и Чонвона не было пополнения в виде целого айдол-бойз-бенда; потому что никто не знает, о чём эти лохи опять случайно пошутят, — но я точно будил его сегодня утром. Пока прораб переговаривается со своим «пленником» в лице Чонвона, основная подготовка наконец-то подходит к концу — собравшиеся в круг учёные хлопают прозрачной крышкой, фиксируя её на блокировке, разложив все кости по своим местам и пуская к компьютеру одного из итальянских коллег. Высокая темноволосая девушка в очках, стоящая возле лидера команды, делает какие-то пометки в своём планере, и, когда ставит последнюю точку, отдаёт добро, проговаривая сегодняшнюю дату и время, а затем: — Начинаем. Механизм, считывающий информацию о составе костей, постепенно разгоняется, заставляя стоять достаточно громкий свист крутящихся деталей. Фургон слегка дрожит, пока не заполняется усиливающимся светом — если передержат, им выбьет пробки — лишатся и без того недостающего электричества. Прораб и его заклятый враг задерживают дыхание, оставляя руку на пульсе, когда на главном экране, подвешенном к самому потолку, всплывает зрачок загрузки, а на выделенном пространстве, служащем полем для воссоздания «облика двух скелетов» — начинают появляться первые очертания. «Заданная миссия выполнена на тридцать процентов» — вещает женский роботический голос. — What did she say? — интересуется иностранец у брюнета, и тот отвечает: — Almost did. Прораб тем временем сохраняет молчание, стоя подле Чонвона и стараясь никак не взаимодействовать с коллегами, которые справляются и без него. Механизм работает — ну и славно. «Заданная миссия выполнена на шестьдесят процентов» «Заданная миссия выполнена на восемьдесят процентов»

»…восемьдесят семь процентов»

Вспомни луч, а вот и он? Про луч к этому моменту уже никто не вспоминает, но он всё равно приходит. Панамка вбегает в помещение в последний момент, когда программа создаёт полупрозрачную проекцию одного и второго тела; объёмная картинка постепенно наливается красками, пока программа прорисовывает пиксель за пикселем — возникает проекция в полный рост, и двигается так, чтобы все присутствующие могли почувствовать, как бы древние люди выглядели, стоя рядом с ними. Чонвон замирает, как вкопанный, их рассматривая, и понимает, что… — Ого, а в древности тоже были хорошенькие, — говорит о совсем неизвестных лицах. Впервые в жизни их видит, и признаёт, насколько они не похожи на современных корейцев. Но стоит только мальчишке повернуть голову, чтобы увидеть за собой появившегося на пороге опоздавшего археолога, (который привлекает к себе даже больше внимания, чем скелеты — резким хлопком двери да сбитым дыханием), и попытаться с ним поздороваться — понимает, что замерший в двух шагах розововолосый парень смотрит как бы на него, но будто бы сквозь, и больше не двигается. Панамка, как замечает Вон, вбегает сюда без своей панамки — а как же вишенка на торте? Так сильно спешил, что не успел натянуть на голову, защищаясь от солнечного удара, или же потерял её по дороге, пока бежал на всех порах, опаздывая? Впервые Чонвон может разглядеть его лицо, не прикрытое не нужными деталями, в подробностях, и всё равно атмосфера становится странной. Все присутствующие, словно в слоу-мо, обращают внимание на прибежавшего, но в том же ритме заново отворачиваются, слыша, как механизм оповещает о том, что погрузка вот-вот подойдет к концу и покажет воссозданные проекции фигур во весь рост, но. В отличие от других ученых, ни Чонвону, ни панамке сейчас не до этого.

»…миссия выполнена на девяносто один процент»

Вселенная слегка плывёт, расходясь трещинами, чёрными, белыми, а затем, в конце концов, цветными пятнами, и Ян, не понимающий, что происходит, интуитивно поворачивает голову назад, чтобы понять, что такого увидел Ким (не призрака же?..), и на что продолжает смотреть, как прокажённый, но. В заданном отрешённым Сону направлении воновы глаза встречают только того самого анаханского учёного, который смотрит на панамку в ответ нечитаемым взглядом — Чонвон полностью проигнорированным, словно прозрачный и не мешает их обзору друг на друга, оказывается между мужчинами, стоящими по разные стороны, как точка между двумя наэлектризованными предметами. Так и хочется спросить: а я вам случаем не мешаю, нет? Но и на это ему, скорее всего, не ответят. Механизм срабатывает и все люди на фоне ликуют, восхищаясь тому, насколько чётко всё прорисовывается, а вот между двумя мужчинами помимо Чонвона — мёртвая тишина. Они смотрят друг на друга так, словно ни коллег, ни скелетов, ни их работы в этом мире не существует — словно в комнате только они вдвоём. Панамке не знаком этот человек, как и горелингвисту не знаком сам панамка. Они видят друг друга первый раз в жизни. Потому как и встретиться за пределами Андона им было больше негде — недолингвист учил свой английский за границей, стоя на афинских и неапольских раскопках, а панамка трясся на кораблях и подводных субмаринах, пытаясь достать что-то с морского дна. А так и не найдя там то, что искал.

«выполнено на девяносто шесть процентов» — продолжает роботический голос.

Но когда Чонвон вновь пытается посмотреть на Кима и понять, что за странные феромоны летают в замершем воздухе, остановившем свой ход, и что вообще за чертовщина здесь происходит — град из ледяных (на фоне горячего после бега лица) слёз, похожих ни то на дождь, ни то на растаявшую в пути снежную лавину, накрывает обе щеки археолога. В секунды Сону разгоняется от полного безразличия до истеричных рыданий взахлёб, и, словно понявший, что в этом помещении, пока машина прекращает свою работу, все смотрят только на него, а не на вышедший результат — решает сбежать, прикрывая своими маленькими ладонями мокрое лицо.

«миссия успешно завершена»

Чонвон может только предположить, что он сейчас испытывает, но спутать легко — стыд перед коллегами с тем фактом, что по каким-то другим, сторонним причинам, он просто не сможет остановить истерику, пока здесь находится. Но из-за чего? Или же, вернее спросить, из-за кого?.. — Что происходит… — и пока сзади хмурится один прораб, не успевший договорить, как Сону срывается с места в истерике, Чонвон склонен действовать. Он как заведённая на верёвочке мини-формула-1 бежит за ним, не спрашивая ни у кого разрешения на свою отлучку. И, обернувшийся в попытке остановить его надзиратель не успевает поймать младшего — его ладонь промахивается в попытке ухватить один из белых шнурков от длинных джинсов, и в итоге Ян успешно уматывает ноги. — Вот же гад, — шуршит костяшками прораб, — то же, нашёл повод для побега с рабочей смены. Сам же учёный из анаханской группы, после взгляда, за которым последовала такая реакция, выглядит холодно, но с места не сдвигается — он спокойно отворачивается к скелетам и пытается закончить свою работу. Никому не показывая, как же сильно хочет уложить руку на сердце, и, залезая куда-то под рёбра, поправить его, как мог бы поправить свой галстук. Ставя на место нечто, что сдвинулось после встречи с теми глазами. И он, склонный мыслить рационально, совершенно не понимает, почему. Человек ему не знаком. Чонвон же повсюду ищет Сону, но так и не находит — ни в корпусе, ни в их комнате, ни в столовой, ни даже в туалете, хотя нагло врывается в каждую открытую и не очень кабинку — в одной из них даже случайно натыкается на Рики, сидящего в телефоне. — У тебя что, тупографический кретинизм? — верещит старший, забыв извиниться за вторжение, пока Рики не подскакивает и никак не пытается себя прикрыть. — А что так сразу-то, хён? — Или как объяснишь, что перепутал кровать с толчком? — Я хотел в туалет! И Чонвон, готовый пробить ладонью собственное лицо, когда пытается придержать его от уровня стыда, смешанного с неловкостью, понятия не имеет, какой интересный набор собирает за какой-то жалкий месяц. К настоящему поймал уже почти всех покемонов: белую лисицу, прячущую своё зарёванное лицо под панамкой, приверженца армейской дедовщины, кочевника с топографический кретинизмом и полководца, который ни «бе» ни «ме» на иностранном языке; всеобщий тысячи лет назад и английский в настоящем — одинаково сложные. Забавно, что многие вещи остаются прежними даже спустя века, и что никто об этом не узнает. — Ты просто рубишься в телефон в кабинке, и совсем не выглядишь больным! — Это помогает мне сосредоточиться! — Ты серьезно? Что-то выглядит неубедительно. — А мне снять штаны до конца и упасть в обморок на полпути для пущей убедительности? — бубнит младший, пока не переходит на ор, когда понимает, что от Чонвона ноль реакции: — Может ты закроешь дверь уже?! — Чего я там не видел? — Похоже всё-таки чего-то не видел. Тебе показать поближе? — на этот раз голос становится пугающе соблазняющим, и на это испуганный Чонвон лишь резко хлопает дверью — грохот оглушает и Рики, и его самого; какой бы ни была айдольская выносливость, подобная угроза выше воновых сил. Ему конечно хочется сказать ещё много чего, но, не готовый спорить, Ян снова уматывает, слыша, как за спиной разражается ругань за нарушение личного пространства; на тебе, как будто они не делали этого в своей айдольской общаге, решив, что, как и всё остальное, пространство тоже должно быть не личным, а общим. Куда больше продолжает волновать сбежавший панамка, потому как поиски Яна ничего не дают. Он просто исчезает на ровном месте, видимо, потому что так захотел. А вот младший не успокоится, пока не достучится до сбежавшего, и потому, прочесав всю общагу с видом олимпийского призёра во время забега, Чонвон, пока его заносит на поворотах, в итоге вываливается обратно на улицу. Надо подумать, где он ещё не был и где ещё не смотрел? Везде и всюду ищет панамку по всхлипам, прислушивась к тишине. Орущие на жаре цикады никак не добавляют оптимизма, ведь заглушают любые звуки, когда он снова оказывается на улице, а солнце в зените. Но айдол не вернётся к надзирателю, пока не найдёт Ким Сону. Надо же задать ему пару вопросов. Пожалуй, панамка кажется единственным на этом грёбанном поле, кто сможет на них ответить.

***

древность.

Проникая в разум, звук непрерывного стука и скрипа становится частью любого другого. И всё равно всякий шум помимо людских голосов — принадлежит колёсам, а постоянные кочки сменяются камнями и проступающими из-под земли корнями. Голова справедливо раскалывается от боли. А каждый раз, когда телега подскакивает, мальчишка ощущает все переплетения извилистой дороги своим виском, то и дело бьющимся о жёсткие деревянные бортики; здесь, в отличие от первой телеги, в которой Вону предстояло прокатиться в самом начале своего пути, нет смягчителей в виде людских тел. Не зазорно голове болеть при подобных непрекращающихся ударах. В один из таких он и просыпается. Прискорбно то, что даже так не выучить всю дорогу, чтобы знать, как возвращаться назад. По ощущениям Чонвону сдаётся, что в отключке он провёл больше времени, чем было допустимо. Почему-то впервые за долгое время на лицо, которое прежде то и дело слепило солнце, начинает падать тень — пятнистыми всплесками выливается на щёки и прикрытые веки, заставляя жмуриться, мычать и мяться от ощущения постоянных бликов. В конце концов, открывший глаза Чонвон понимает, что над его головой пролетают не тучи и не навязчивые ладони чужаков, пытающихся привести его в сознание, а… Деревья с довольно внушительной растительностью. В какой-то момент, когда они минуют Анахан, оказавшись от него на приличном расстоянии, вокруг появляется настоящий лес. Пустыня остаётся позади, уступая место куда более скупой, чем ёнинская, но всё ещё растительности — а это значит, что их везут куда-то за пределы известных на карте земель. Чонвон никогда не видел, что находится за ними, и не задумывался о том, кем могут быть люди, живущие за Двуречьем. Да и вообще о том, как эти территории могут называться. Через небольшую трещину в бортике мальчишка может рассмотреть, через какие поселения они проезжают, ни на секунду там не задерживаясь. За пределами телеги мелькают огромные кроны, гораздо более толстые и несуразные, будто деревья грязного, болотно-зелёного оттенка, растут какими-то уродцами из страшных сказок, ничем не напоминая будто бы нарисованные, вечно изумрудные эсейские растения. В этой местности, если заезжать совсем вглубь, будет едва ли понятно, день на дворе или ночь — настолько густо и беспросветно. Всё, что ему остаётся — смотреть в щель, оказавшуюся перед глазами. Чонвону не кажется, что это место намного лучше пустыни, но, всё же, выглядит чуть более живым. Под головой, к слову, прежде точно было что-то такое же живое, мягкое — этим «чем-то мягким» являлась слабо вздымавшаяся грудь ровно дышащего в отключке Чонсона, но теперь Чонвон даже не может без опасения повернуться и проверить, где старший находится теперь, и почему рядом Ян не испытывает тепла, а осязает лишь твёрдое дерево. Сколько времени прошло с тех пор, как их разлучили?.. Мелкие шаткие хижины и маленькое население на фоне гигантских деревьев — клубятся в разных точках леса, а потому трудно сказать, что представляют из себя целую страну. По наблюдениям продолжающегося валяться на дне телеги Яна, это просто мелкие сёла, которые, скорее всего, кому-то принадлежат, не будучи самостоятельными. В интересах мальчишки не поднимать глаз до самого конца, притворяясь по-прежнему спящим — так и едет, отвёрнутый к стенке телеги. Вовремя Вон вспоминает о том, что последним мигом перед насильственной отключкой было воссоединение с Чонсоном, и в эту телегу их тоже, скорее всего, кинули вместе. С тех пор, как младшего посещает эта мысль, не проходит много секунд. Чонвон вздрагивает от ощущения кожи на коже — чужая ладонь сначала осязает его плечо, а затем и ощутимо надавливает на некогда больной участок, проскользнув под слой из бинтов где-то спереди. Чонсон, похоже, заметивший, что Вон проснулся и боится подать вид чужакам, чтобы его снова не заставили провалиться в отключку — прикасается к низу его живота не для того, чтобы облапать, а затем, чтобы проверить, не зажила ли рана, и заодно привлечь к себе внимание, лишний раз не дёргаясь. Старший, всё-таки, рядом — а значит всё не так уж и плохо. — Сможешь бежать? — шепчет полководец недалеко от вонова уха, сам оставаясь неподвижным, пускай к настоящему его руки уже развязаны — перетёртые верёвки валяются позади; затем и нужно было немного отползти от Чонвона. Всё это время он не терял времени зря: пока Ян продолжал лежать без сознания, старший, проснувшийся первым, пытался перетереть верёвки на своих запястьях, заведённых за спину, о металлические выступы на бортиках телеги. — У нас не так много времени. Солдаты говорили о чём-то, и, судя по всему, нам осталось немного до места, в которое нас везут. — Мы же не знаем, где мы… — с сомнением хмурится Чонвон. — А ты хочешь, чтобы узнали, когда будет слишком поздно что-либо предпринимать? — голос полководца пока ещё спокоен; им нужно говорить достаточно тихо, чтобы никто из везущих живой груз мужчин не обратил внимание на его подвижность. — Нельзя позволить кинуть себя в темницу или ещё как-то обездвижить, потому что в таком случае шансов у нас не останется никаких. — Какой у нас план? — понимающе интересуется Чонвон. — Нарушить их планы, — почти в самую кожу, в голое плечо, шепчет ему полководец. Где-то впереди продолжает доноситься неспешный стук копыт, и, прислушиваясь к нему в подробностях, Чонсон не в первый раз за сегодня делает вывод, что конь не один. Скорее всего их телегу везёт первый, а оставшихся двух лошадей занимают всадники, выполняющие роль охраны. А здорово эти люди пустыни подготовились… Наверняка боялись того, что пленники будут оказывать сопротивление — не зря, потому как Пак готов бороться до победного, выгрызая себе свободу, которой его никто никогда не лишал. Вот и не имеет права даже пытаться трогать свободного человека — самого полководца Ёнина и всё, что ему принадлежит. Они не успевают подлететь на месте, застав везущих их мужчин врасплох, а Чонсон развязать воновы руки, когда телега резко тормозит, похоже, достигнув пограничного пункта, — со дна всё равно не видно таких подробностей. Всадников из пустыни встречают воины, стоящие на постах. Где-то впереди, должно быть, ждет целый лес из хмурых полусухих деревьев гигантов, а за ним и въезд в другую страну. — Мы перевозим пленников, — отчитываются они перед друг другом, — передайте прочей охране, чтобы они ждали нас во дворце и сразу же перехватили этих двоих. — Кто это? Наконец-то краем уха Чонсон узнаёт хоть что-то, напоминающее анаханский диалект. Неужели одно из захваченных варварами поселений? Оно находится подальше от протоков засохшей Асэ, но кто знает, может, они и сюда добрались, понаставив своих людей? Лишь бы выбить себе дополнительные запасы продовольствия, которые на вес золота — а этого все равно оказалось мало, вот и позарились на богатый природой Ёнин? — Мы и сами не знаем, — кланяется воин, — мы всего лишь выполняем приказ. — Они не одни из ваших людей? — А по ним разве не понятно? Они неизвестные. — Тогда тем более… Мы должны проверить груз, — говорит вполне себе ожидаемое один из мужчин, — и то, насколько пленники могут быть опасны. Как давно вы их осматривали? — Перед погрузкой. Они лежали без сознания. — Не просыпались за всё это время? — Ни разу, — качает головой воин с прикрытым лицом. — А не умерли? — Кто их знает, — звучит больше утвердительно, чем вопросительно, но везшие двух пленников были уверены, что в телеге они валялись без сил, ведь побратимы приложили их лихо, а потому те даже не двигались всю дорогу. Пограничник обходит телегу, и, разомкнув затычки с креплениями, открывает боковой бортик — первым делом бросает взгляд на содержимое. На дне телеги, как и должно быть, его встречают лежащие без движения два тела: одно одетое, а вот второе не очень; как ни удивительно, именно последнее и привлекает к себе излишние внимание. Мужчина, недолго подумав, вытаскивает обездвиженного, связанного Чонвона чуть ли не за шкирку, пытаясь рассмотреть, что из себя представляет тот, чья внешность никак не похожа на их. Полуголого Чонвона из крайней телеги наружу вытягивают первым, слишком уж пристально рассматривая его тело, и, уложив на землю, пытаются перевернуть на спину — судя по тому, как расхлябанно поддаётся, не дёргаясь, его тело, с задачей притвориться оглушённым Ян тоже отлично справляется. Все верят в его игру в поддавки. Следом вытаскивают и Чонсона, в последний момент успевшего натянуть веревки и ими закрепить свои руки за спиной — легонько, но так, чтобы была видимость связанности, как ни в чем ни бывало. Полководца укладывают на голую землю вниз головой, но Пак успевает незаметно повернуть её так, чтобы неподалёку уложенный Вон оставался в его поле зрения. Выпускать из него страшно, вот и приходится глядеть из-под растрёпанной чёлки, пряча под ней тот факт, что глаза якобы бессознательного закрыты. Где-то позади открывается вид на огромный ангар, в котором, по всей видимости, до наступления великой асейской засухи (когда иссохла вся река) выращивали домашний скот. Сейчас там, скорее всего, нет ни одного представителя рогатых, ведь кормить и поить их нечем, и место скорее используют как одну из стоянок для армии, контролирующей эти территории. Прежде ориентирующемуся только по звукам, Чонсону становится заметно, что телеги две — они соединены в одну структуру, которую за собой всё это время тащила одна, наверняка уставшая лошадь: в одной два пленника, а во второй какой-то груз; передачки или что-то вроде того — в подробностях невозможно разглядеть. — Он ранен? — спрашивает один из пограничников, обращая внимание на бинты, перетягивающие вонову грудь. И с каждой секундой выглядит всё больше уверенным в какой-то странной идее, как и в том, что будет безнаказан в случае, если решится её исполнить. Всё равно мужчины, которых перевозят в этой телеги, ранены, слабы и беззащитны, а потому вряд ли представляют какую-то опасность. — Да, — кивает один из странных людей пустыни. Чуть подумав, воин склоняет голову набок, и, бросив взгляд на прибывших, произносит, будто принял решение: — Это займёт немного дольше времени, чем вы рассчитывали. Но нам придётся проверить, какие у него ранения, и донести об этом ответственным. — Поступайте, как должны, — не могут отказать им прибывшие на территорию; при этом не задают и лишних вопросов, не решаясь спорить. — Мы закончим и сразу же вас пропустим, — обещает пограничный воин. Командующий едва ли сдерживается, борясь с желанием забить этого ублюдка до смерти, когда он прикасается к голой коже мальчишки ладонью, зачем-то ту ощупывая. Проверяет упругость, или какого черта он творит? Разве есть необходимость в чём-то таком? На что ему лапать бессознательное тело? О чём так долго разговаривать с этими людьми? Командующий всё больше задаётся вопросом: а не собираются ли часом их продать в рабство? Подобного полно в самом родном Ёнине, и командующему не привыкать к таким людским настроениям, чтобы запросто узнать о них на расстоянии — прочитать по интонации даже в неизвестном языке, но ещё никогда не было такого, чтобы по обратную сторону оказывался он сам. Во всяком случае, судя по пограничникам, куда больше их интереса направлено именно на полуголого Чонвона, а не на полководца, чьего происхождения они не знают. На его тело смотрят как-то вызывающе и оценивающе. Наверное, чувствуют, что от второго пленника в лице Чонсона толка не будет, и собираются отправить куда-то на рудники или в шахты — на тяжелую работу, а вот Вона… Что они, чёрт подери, собираются сделать с Воном? — Вы будете проверять только одного? — тем временем уточняет у пограничника воин. — Ранен же только он? — Верно. Это мы обрабатывали ему раны. — Значит, его, — кивает мужчина с таким видом, как будто получил желаемое; Сон явно не входил в список. Чонсона оставляют на месте в продолжающей нарастать растерянности, тогда как он наблюдает за тем, как Чонвона, закинув на плечо, словно мальчишка ничего не весит — ловко уносят куда-то в сторону ангара. Оно и не странно, учитывая разницу в росте и телосложении со всеми анаханскими отродьями: им не составляет труда разобраться с мешком костей вроде чонсонова слуги. Сон видит и то, как мальчишка хочет, но сдерживается, не поднимая головы, чтобы окинуть полководца взглядом: ни то с обещанием, что всё будет хорошо и его скоро вернут, ни то с просьбой «не бросайте меня» и «спасите, если вдруг что»… Потому что сам Чонвон понятия не имеет, что происходит и на что его уносят, тогда как по логике — на границе их должны были коротко осмотреть и пропустить, это же не конечный пункт. Доедут ли теперь они до него вообще?.. Полководец так и остаётся лежать на земле в полной растерянности, не понимая, что именно понадобилось им от Чонвона, пускай по их жестам было понятно, что они говорили о пропитанных кровью бинтах. Чонвон старается держать глаза закрытыми до конца, но всё-таки пытается подглядывать хотя бы чтобы увидеть пол, над которым его несут на плече — им оказывается лишь поверхность, усыпанная сухим желтоватым сеном, и больше никакого другого обзора. Изо всех сил мальчишка сдерживается, чтобы не вздрогнуть, даже когда свет, ощутимый закрытыми веками, сменяется на полную тьму, дающую усталым глазам облегчение, а его тело довольно грубо швыряют на прохладную поверхность чего-то, напоминающего обеденный стол. Вон мигом расслабляется, а его конечности свисают расслабленно, как у тряпичной кукла, когда он оказывается лицом к лицу с врагом — не желая подавать виду о том, что все чувствует и знает. Спину обжигает покрытие, и в неприятном предчувствии нутро сковывает крайне вязкое чувство, слепляющее голосовые связки до такой степени, что Вон не смог бы завопить, даже если бы захотел — страх. И чем больше догадок, тем серьезнее паника. Вон из последних сил уговаривает себя оставаться в роли и не открывать глаза, пускай не понимает, что происходит за пределами ангара, а уж что будет происходить прямо здесь — к собственному сожалению запоздало начинает догадываться, на что его уложили на стол. Почему он притягивает к себе столько неприятностей именно такого рода? Что-то подсказывает Вону, что если он попытается сопротивляться, то пострадает и сам, и утянет за собой командующего, того выдав — а тонуть вдвоём пока ещё слишком рано, даже если его изначальной целью было как раз-таки потопить ёнинского полководца. Ещё потонут, но не здесь. Придётся ли стерпеть до последнего? Яну хотелось бы ответить, что он будет бороться, но силы далёкие от равных. Здесь-то его сила будет максимально бесполезна. Подобравший Вона с земли мужчина оказывается достаточно крупным амбалом, похоже, перенаправленным сюда на пост из анаханской столицы. Обычно анаханские воины более сдержанные и традиционные, более дисциплинированные, но именно в этих мелких поселениях они власть, а потому, судя по всему, привыкли чувствовать себя безнаказанными и творить всё, что взбредет в голову — забыли о том, кем были в столице и по каким правилам жили. Вот мужчина и решает не медлить, закончив с «осмотром» раба в кратчайшие сроки. Первым делом, устроившись между ног заваленного на стол тела, срывает с его груди и живота бинты, а вторым… Приступает к штанам. Чонвон много думал и задыхался в противоречивых мыслях, когда еще в Эсэ всё шло к близости с ёнинским полководцем. Ходил по эсейскому дворцу в страхе, что однажды ему доведётся быть изнасилованным, но уж никогда не представлял, что это случится не в месте, где вероятность подобная самая высокая, а где-то вне — в каком-то чёртовом ангаре, стоящем на неизвестной земле, за пустыней. Да и как он вообще сюда попал? Все зашло слишком далеко в столь короткие сроки… И в его голове, почему-то, отныне пусто — словно он до конца не верит, что всё действительно происходит настолько быстро, легко и абсурдно. Вон не может бороться со своими реакциями, и, когда чужие намерения становятся настолько очевидными, что не видеть их не помогают даже сомкнутые глаза — он вытягивает вперёд обе свои целительные руки, желая разве что ими убить, и изо всех сил пытается отбиваться. В такие моменты можно кричать в попытках звать на помощь, можно застыть и не двигаться от накатившего ужаса, но все происходит настолько быстро, что Чонвон даже не успевает выбрать для себя линию поведения — ему только не верится, вот и всё. На волне непринятия реальности и продолжающегося отрицания из серии «этого не может произойти здесь и сейчас» получается лишь идти на поводу у рефлексов, тогда как, казалось бы, в Воне должно проснуться хоть что-то животное, что сделает его таким же хищником, а не жертвой, заставив бороться, но. Все попытки стучать по крупной анаханской груди кулаками и дергать ногами, пытаясь увильнуть от нежелательных прикосновений, тогда как бедра крепко держать, норовя избавить от последнего элемента одежды… Скорее выглядят смешными и невзрачными — на фоне настоящего воина Вон слишком слаб, пусть и не духом, а телом. Кому же нужен его дух в такой ситуации? Вону нужен командующий, но. Чонвон уверен, что Чонсон слишком далеко, чтобы хоть как-то ему помочь, да и сам нуждается в помощи, будучи обезоруженным и без собственной армии — кто он против большего количества, даже если у него есть ранг? Никого на чужих землях его статус не интересует. Ян уверен, что это конец, но внезапно где-то со стороны входа доносятся крики, и резкий звук сбитой стальной ширмы, служащей вместо двери, проникает в уши — видимым становится и то, сколько пыли поднимается в воздух. Воин, стоявший между ног ещё не до конца раздетого Вона, не успевает отойти от него на приличное расстояние, чтобы отбиться, потому как с прежнего места его буквально сбивает толчком невероятной силы — и как столько импульса может умещаться в одной ноге?.. Сбивший правой налету, командующий не оставляет мужчины в покое, а со всей силы бьёт его каркасом какого-то стульчака, найденного поблизости, что неудивительно — рядом со столом. Вону едва ли верится, что спасение ему не снится, ведь старший оказывается здесь в самый нужный момент, до того, как становится поздно. Пак решил рискнуть всем, не выдержав неизвестности — в считанные секунды проскочил мимо пограничников, устремившись в ангар, ведь сердце и мужская (не)солидарность подсказывали о чужих планах на его Чонвона. Похоже, всё-таки не зря. — Ненавижу, когда трогают моё, — вопит командующий, и, пускай уступает воину в размерах, с нечеловеческой силой продолжает ударять поваленного противника. Не кулаками и не мечом, так другим металлом — постарался и нашел вполне себе подходящий аналог. У людей, имеющих проблемы с агрессией — сила всегда появляется из ниоткуда, и Чонвон перед своими глазами видит яркое тому доказательство: Чонсон не собирается церемониться с тем, кто пытался тронуть младшего. Освобождённый Вон переводит на полководца испуганные глаза, в который ко всему прочему мешается ещё и облегчение — вдохнуть удаётся, понимая, что впервые тот спас его по-настоящему, вместо того, чтобы пытаться убить, как это было на Матэ. Иронично, что сам полководец не в курсе, до чего же разительно за последние месяцы поменялись его приоритеты — вместе со взглядами на одного и того же человека. Кое-как придя в себя, оторвавшийся от врага Сон отдаёт предпочтение их общей свободе, а не мести за то, что так и не удалось совершить — борясь с чувством бесконечного гнева за то, что Яна кто-то пытался физически оскорбить, полководец отбрасывает стульчак, и, схватив анаханское оружие, столь не вовремя отпущенное поваленным пограничником (он, идиот, отложил арбалет, чтобы занять руки изгибами пленника, поверив, что ничего ему за это не будет), крепко хватает за руку уже самого Чонвона. Пак выигрывает время, выпуская стрелы из украденного арбалета одновременно с тем, как они выбегают наружу — других путей и способов сбежать отсюда нет, ибо выход только один. Придется идти напролом. И, не ожидавшие такого подвоха воины, прежде выпустившие из поля зрения второе тело, первым делом уворачиваются, позволяя двоим выиграть время. Остальным удаётся спастись от стрел, которые командующий старается экономить — но не жалеет на то, чтобы попытаться сбить всадника на расстоянии, пока они со слугой подбегают к телеге. Нельзя позволить лошади пострадать, промахнувшись, ведь именно она должна помочь беглецам проделать основной путь… В никуда. Придумывать пункт назначения придётся по ходу побега, но самое главное — оказаться как можно дальше от этой приграничной зоны. Скорее всего, от них не отстанут просто так, ещё и после поднятого сыр-бора: Чонсон всё-таки не убил того пограничника, но здорово его покалечил, зато жизнь всадника, везущего телегу, отнял, чтобы занять его место. Было бы намного лучше вдвоем ускакать на одной лошади, но добраться до одиноких скакунов, преодолев линию пограничников, с этого расстояния будет затруднительно. Придется отдать предпочтение развалюхе, на которой приехали. С наставления старшего Вон мгновенно запрыгивает в телегу, а Сон — на лошадь, стремясь сразу же стартовать. — За ними! — отдаёт приказ один из воинов из пустыни, и они, сопровождавшие телегу до сих пор, запрыгивают на своих коней, чтобы пуститься вдогонку и, если понадобится, обезвредить обоих. Чонсон старается разогнаться как можно сильнее, но слышит, как надрывно скрипит телега, а конь не желает бежать быстрее, потому как везти такой груз на скорости тяжело — телега все-таки двойная. Тем не менее, им удаётся сразу же оторваться от пограничников, но не от воинов пустыни — двое на бегущих по-отдельности лошадях, чьё движение не затрудняет вес телеги. Сон, пытаясь не выпустить из рук арбалет, косится на одного из сравнивающихся с ним всадников, и понимает, что ему придётся придумать что-то ещё, когда видит чужую изменившуюся позу. Воин решает, что ему стоило бы разобраться с беглецами на месте и как минимум затормозить их движение вместо того, чтобы тщетно гнаться, вот и освобождает седло, привставая — полководцу Ёнина становится ясно, что оно замышляет. Сон, просекший, как все сейчас сложится, в последний миг, когда воин готовится сделать прыжок — делает резкий поворот вбок, чтобы он промахнулся, не попав к Чонвону в телегу. Так и происходит — мужчина падает мимо телеги, оставаясь ни с чем, а лишь сталкиваясь с землей; его лошадь остается без всадника и в конце концов сбивается с пути. Однако двум беглецам всё равно не удаётся отделаться от преследования и хоть немного много оторваться — подтягиваются остальные преследователи. А оставшиеся в ангаре к этому времени скорее всего заняты тем, что доносят о появлении противников на прилежащих территориях своим коллегам. Вскоре погоня за ними обещает только усилиться, поэтому у Чонсона есть жалкие секунды на размышления. Он ругается себе под нос, понимая, в какой передряге они с Воном очутились, хотя казалось, что хуже быть уже не может. Полководец скоро возвращается в реальность, понимая, что в него целятся из лука — в последний сам покидает седло, к счастью, падая не на землю, а назад; приземляется в телегу, пытаясь укрыться. Неуправляемая лошадь не остаётся без всадника долго, ведь один из преследователей, пытавшийся подстрелить беглеца, сам покидает свое седло, но на этот раз успешно. Он успевает оседлать коня, чтобы вернуть управление телегой, однако к настоящему моменту сбежавшие успевают уехать по тропинке вглубь леса, и дорога здесь слишком узкая, чтобы развернуться, вот воин, понимая, что не справится с двумя в одиночку, решает дать ещё один шанс столкнуться с побратимами — сделать крюк и отвезти двоих не к посту, а к самой пограничной базе, где им придётся не сладко. Она поблизости, так что достаточно сделать все наоборот и вместо того, чтобы остановиться — ускорить телегу, приведя её к целой армии. — Скажи нашим побратимам сделать круг — я ускорюсь, чтобы мы выехали прямо им навстречу, — вопит всадник своему коллеге, скачущему на коне сбоку, и тот, поняв его план, разворачивается, чтобы отдать приказ: большей части армии с минуты на минуту столкнуться с беглецами лбами. Теперь главное — загнать их в тупик. Телега всё ещё едет вперёд — на этот раз стремительнее. Не знающий о чужих планах, но чувствующий, что не почему-то останавливающий лошадь всадник что-то задумал, Чонсон тем временем пробегает мимо Чонвона, чтобы добраться к краю второй телеги и попытаться отстреливаться из остатков припасов в арбалете оттуда. Воины падают с коней один за другим, ведь из полководца хороший стрелок. Кажется, что все не так плохо, ведь преследователей почти не остается, но основная их часть ждет впереди. К тому же, как белый день ясно, что вот-вот закончатся стрелы, а пополнять их негде — арбалет станет бесполезен, пускай из него Пак успел подстрелить малую часть преследователей. Дело — дрянь. Теперь все его действия будут бессмысленны, а такими темпами план всадника сработает. Однако это не единственная проблема: одна часть армии встретит их, обогнув лес, а вторая останется позади, чтобы Вону и Сону было некуда деваться. Среди остающихся на хвосте прыжок своего побратима собирается повторить и другой воин, выживший после потока стрел — он успевает обогнать ту часть телеги, в которой сидит полководец Ёнина, а потому и не попадает под раздачу. Пак подстреливает его лошадь, и та резко спотыкается, но, несмотря на шаткость затеи, пустынный воин всё равно успевает оттолкнуться и прыгнуть в телегу. Пускай и не сбивает своим телом Чонсона, дотягивается до части креплений за лошадью — зацепляется за бортики первой телеги и, подтянувшись, залезает внутрь. Как раз в ту часть, в которой сидит Чонвон. Ян, все это время сидевший как можно ниже ко дну, чтобы никто не попал в него, выстрелив — наконец поднимает голову. Он вздрагивает, завидев, как один из врагов оказывается с ним на общем квадрате, а его правая рука, нащупавшая краешек приземлившейся внутрь стрелы, покрепче сжимает её держало, чтобы то надломить; теперь в ладонях остается едва ли полезное подобие оружия, которое Вон понятия не имеет, как использовать. Главное же, что острое, правда? Что-то подсказывает, что умелый противник выбьет его из рук скорее, чем мальчишка успеет сообразить или по крайней мере замахнуться. И пока телега продолжает раскачиваться из стороны в сторону, будучи на ходу, они недолго смотрят друг на друга, словно обе стороны ждут нападения; медленно встающему на ноги Чонвону здесь понятно, чьи силы перевесят, а вот воин почему-то сомневается и медлит. — Чёрт, — полководец к этому моменту замечает, что Вон оказывается в опасности, но, находясь на другом краю и с этого ракурса видя лишь закрывающую Вона спину врага, он физически не может до него добраться. Пытается, но тут же стопорится, когда видит, как со своего коня на телегу перепрыгивает ещё один воин, чтобы столкнуться с полководцем на второй телеге — Пак крепко сжимает кулаки, будучи готов к бою. Похоже, эти люди во всех смыслах решили загнать беглецов в кольцо. Остаётся лишь один выбор. Прыгать. Но прежде, чем прыгнуть, нужно как-то столкнуть с телеги хотя бы одного мужчину, после с после перетянуть из первой во вторую попавшего в ловушку Чонвона. Ян же тем временем продолжает играть с мужчиной в гляделки, понимая, что до Чонсона бежать слишком далеко, а за спиной у мальчишки — лишь зад скачущей лошади, к которой прикреплена телега, и такой же чужестранный всадник. Последний успевает заметить мелькающий на редких солнечных лучах блеск лезвия — кусок надломленной стрелы в руках Вона, которым он, скорее всего, будет защищаться. Использует ли вместо ножа? Всадник становился в позу, балансируя и будучи готов ко всему. Бежать матийцу некуда, а пытаться бороться на кулаках смахивает на заранее провальную идею — пытаться использовать стрелу для защиты тем более. Чонвон и на ровной поверхности не может занять правильную стойку для рукопашного боя, ведь не знает, как это делается, а здесь даже шаткая не почва, а деревяшка под ногами… Если попытается вытолкнуть мужчину наружу, из-за жалкого веса Чонвон даже не улетит за борт вместе с ним, а сделает это в одиночку. Нужно придумать что-то, что в миг поможет не только Вону, но и полководцу с обратной стороны состава. Поэтому… — Прости меня, — оценивший все с позиции реалистичности и потому решительно настроенный, проговаривает парень вслух, извиняясь вовсе не перед человеком, а перед животным, которому придётся сделать немножечко больно. Чонвон оборачивается, и, когда в его голову заступает сумасшедшая идея, сразу же решается её воплотить — других вариантов у него нет, ибо здесь уже работает «всё или ничего». Раз им суждено быть пойманными, то пусть Вон хотя бы попытается — иначе, снова будучи связанным, ни за что себя не простит за бездействие. Мальчишка, в последнюю секунду проводив взгляд стоявшего перед ним наемника, запутывает того, заставив поверить, что собирается пуститься во все тяжкие и накинуться на мужчину. Но на деле промахивается намеренно, и со всей силы ударяет острием стрелы не вовремя увернувшегося мужчину, который повелся на заминку, расчистив ему путь к истинной цели, а скачущую лошадь, к которой прикреплены обе телеги — лезвие входит до конца, оставляя болючие занозы и на собственных пальцах, но Чонвон держит крепко и умудряется оставить его на месте вместо того, чтобы вытаскивать. Теперь у него нет оружия, что делает ситуацию совсем плачевной, ведь драться придется руками, но. Так надо. Наверняка крупное туша животного ощущает всаженное мелкое лезвие, как жало пчелы, а потому тут же реагирует, не оставляя наёмнику и шанса уделить внимание беглецу — теперь воин борется за то, чтобы по крайней мере остаться на ногах. Лошадь, конечно, ничем это не заслужила, но Вон тоже хочет жить, а при такой маленькой жертве выживут они оба. Всё идёт по задуманному сценарию: конь начинает ржать и в мгновение набирает скорость, позабыв о весе телег разгоняясь, как и полагается «ужаленному». Второй из вояк, стоявший на другой стороне и пытающийся обезвредить Чонсона, без возможности устоять при резкости разгона и повороте — валится с ног, перелетая через стенки; он даже не успевает заметить, что творится впереди и отчего конь так гонит, а всадник больше не справляется с управлением, как бы ни тянул за поводья. Так же пошатывается и тот, который был один на один с Воном, но в отличие от своего побратима он оказывается устойчивее, ведь не спадает с телеги, по-прежнему оставаясь с Чонвоном в одной, пусть его и кидает из стороны в сторону. Тогда ловкий благодаря своим скромным размерам Ян может выиграть себе и полководцу хоть немного времени — пока дорога перед ним расчищается. И остаётся только бежать. Нужно покинуть эту телегу до того, как они доедут до ближайшего блокпоста, но придумать что-то лучше, чем прыжок — слетать вниз на такой скорости как-то не хочется. Чонсон, пользуясь случаем, успевает добраться к креплению между телегами, и, едва ли выдерживая равновесие, сам чуть не слетев мигом хватается за стенки руками. Он тянется к металлическому балласту между двумя деревяшками, чтобы попытаться отсоединить крепление. Если сделает это, несущийся на бешеной скорости конь продолжит волочь за собой первую телегу, а вот вторая укатится восвояси и рано или поздно остановится. Их с Воном задача — оказаться вдвоем в последней; относительно безопасной, то есть оторвавшись от наездника. Но пока что Вон — в первой. Успеет ли он допрыгнуть, если отсоединение произойдет за мгновение? Чонсон, пускай и торопится оказаться от наемников как можно дальше, не спешит бить ногой по креплению, ожидая, пока выпадет шанс привлечь внимание пытающегося удержаться на ногах Вона и поскорее перетащить его на свою сторону. Рисковать им он не сможет, ведь не спастись вдвоем — значит не спастись вообще. Конь отныне становится настолько неуправляемым, волоча за собой раскачивающиеся в разные стороны две телеги, что кажется, если Пак и Ян не отсоединятся с передней — они остановятся только после столкновения с деревом или скалой; стоит только занестись достаточно сильно. Пока растерянный воин пытается подобраться к Чонвону, став в готовую к прыжку позу, Пак, оставшийся позади, кричит ему что есть силы: — Чонвон! И тот на секунду оборачивается, чувствуя, как встречный ветер, бивший ему в лицо, поднимает в воздух каждую прядь его волос — запрокидывает те на скулы, сбоку, но даже сквозь густую челку своими блестящими глазами Ян способен разглядеть командующего в задней телеге. Увидеть, какое ожидающий и обнадеженный у него вид — без младшего никуда не собирается, а потому не нужны ему никакие самопожертвования. Только Чонвон. И отдельные объяснения про то, что придется сделать — младшему не понадобятся. Всё становится понятно на уровне передачи мыслей — по выражению чужого лица. — Насчёт три, — кричит ему полководец, едва ли перебивая ветер, усиливающийся вместе со скоростью (если спрыгнуть на такой вниз — вряд ли удастся отделаться легкими травмами, а даже если они заживут с помощью силы Чонвона — у них с полководцем нет столько времени на залатывание увечий), и Вон, последний раз проводив взглядом воина, который не понимает его языка, пытается выгадать момент и придумать, как его отвлечь, чтобы перепрыгнуть в соседнюю телегу, но не позволить тому устремиться вслед за собой. У него есть золотые несколько секунд, жила, в которую нужно попасть под чужой счет. — Три, — начинает Чонсон, кое как удерживаясь за края телеги, пока наносит первый удар по креплению. Два. На такой скорости кружится голова и уши закладывает свистом. Еще пару ударов правой ногой, и пошатнувшееся сцепление отлетит — Чонсон в последний раз поднимает голову, надеясь увидеть готовность Чонвона, и. Крепление, соединявшее последнюю телегу с полосой, которую вёл наездник, под последний пинок отсоединяется с истошным скрипом — одна телега отрывается от другой. А стоящий на краю Чонсон, едва ли удерживаясь, стремительно отдаляется от продолжающего ехать состава. Чонвон же, остающийся по другую сторону, смотрит на него скорее с надеждой, а не отчаянием. «Один» — слышится в голове, потому что так и застывает в глотке не озвученным. Все звуки тонут в шорохе надламывающихся колёс, из-за чего первый состав подкашивается, заставляя воина потерять равновесие. Расстояние между двумя отдаляющимися телегами становится приличным к этому моменту, на вид более внушительным, чем то, которое можно было бы перепрыгнуть, но Чонвон не позволяет себе растеряться. Он, пробегая мимо упавшего при качке мужчины — забегает на самый край, и, разгоняясь, отталкивается. Воновы ноги практически шевелятся в полете, жаль только, по воздуху нельзя бежать — он же, в последний момент выскальзывая из рук врага, отрывается от телеги, чтобы позволить решить всю их судьбу одним прыжком. Так и летит ко второй, отлетающей от неуправляемого состава, тогда как наездник продолжает катиться в телеге вслед за взбешённым конём. Остается не так много, чтобы долететь до места, в котором его готовы поймать, но Вону не хватает совсем чуть-чуть. Рука тянется к руке, и, к счастью, за неё успевает схватиться быстрее, чем Чонвон проваливается вниз — Чонсон крепко хватает его ладонь, чтобы перетянуть на свою сторону. Так Ян и перепрыгивает во вторую, которая отходит на бешеной скорости. Мужчина ещё пару секунд медлит, не зная, пытаться ли ему прыгать за Чонвоном или нет, ведь, стараясь потянуть время, он до последнего не ожидал, что мальчишка решится. В итоге воин решает не рисковать, оставшись в несущейся вперед махине. Младший же падает в самые руки Чонсона, и они валятся на дно телеги вдвоем, когда тот ловит его, помогая не коснуться земли. И вместе с оторвавшейся от общего груза телегой укатываются куда-то вниз, никак не способные её остановить, пока она не сделает этого сама. Время, вместо того, чтобы снова течь в нормальном порядке — ускоряется до такой степени, что Чонвон больше не может схватиться ни за одну деталь, в своем восприятии ставя точку на последнем осознанном выводе: оказавшись в объятиях поймавшего его Чонсона Ян зажмуривается, и на этом свет дня пропадает, а тело больше не чувствует под собой досок телеги, как будто оказывается в свободном падении. И чьи-то руки крепко-крепко его обнимают, смягчая сменившие «полет на приземление» удары. Телега, стремившаяся назад, подскакивает на кочке и летит куда-то вбок, пока не переворачивается, заставляя двоих упасть куда-то в овраг — склон оказывается донельзя крутым, а потому всё перед глазами смешивается в одну кашу, пока двое перекатываются вниз по полной выступающих корней земле. Оторваться удаётся, но это не значит, что погоня за ними прекратится.

***

Анахан.

В какой-то момент жизнь во вражеском дворце становится привычной, как в родном доме. Пока было свободное время, полководец по-честному помогал в библиотеке, чтобы Ким мог ориентироваться среди незнакомых стеллажей в поисках книг для травников, даже что-то объяснял, чтобы пленник понимал хотя бы базу в анаханском. Пускай не было ни одного успешного раза, чтобы Сону смог нормально его подучить — Ану не надоедало пытаться поучаствовать в образовании пленника; ради его же удобства. Старший так же сделал всё, чтобы Сону мог заниматься тем, чем привык. Большую часть засушенных растений, над которыми пыхтел мальчишка, с рынка ему как раз притаскивал полководец, шутливо говоря о том, что из-за своих «связей» (а может просто харизмы?..) — урвал вдвое больше травы, чем заплатил. Сону же ежедневно бубнил, что полководцу наоборот должны платить деньги за то, что он приходит в конкретные лавки, после чего вокруг выстраиваются огромные очереди. Его же присутствием буквально повышает торговцам спрос — большинство горожан хотят знать, что покупает столь уважаемый ими человек, и купить то же самое; настолько Ана любят в народе. В последнее время командующий становится совсем занят, погружённый в военные дела, и Сону, понимающий, что никак не может отвлекать его от тренировок на полигоне, пытается загрузить себя самого обучением настолько, насколько это возможно. Пленник целенаправленно, стараясь занять своё бесконечное свободное время, ищет себе кучу новых занятий, чтобы не шататься по дворцу Анахи понапрасну — отныне ходит в крупную библиотеку сам, перетирает всякие травы, которые у него уже были, записывает их свойства с названиями в личный дневник и тщетно пытается подучить анаханский язык сам, чтобы хоть немного начать понимать, о чём Ана говорит со своими людьми. Обменяться с ним парочкой фраз, когда он снова будет свободен, и может, даже, попытаться прочитать и понять тот самый стих, написанный старшим. Учить алфавит становится немного легче благодаря тому, что подписи трав на листках чередуются — на листах Сону дублирует всеобщий и анаханский, сверяясь с книгами. Пока Ким прячется в библиотеке и в подвальных помещениях, где толчет настойки, как когда-то делал это в Ёнине — никто до него не докапывается и не надоедает своим присутствием, да и никто другой не волнует сердце так, как это делает Ана, но волнение это приятное, вот впервые за долгое время жизнь и кажется спокойной. Парень вместо того, чтобы страдать или скучать, отвлекается: проводит за своими мелкими делами сутки напролёт, а под конец дня в его маленьком теле совсем не остаётся сил. Иногда он засыпает, только успев коснуться затылком подушки, и Сону готов признать, что ещё никогда настолько легко не расслаблялся. Но сегодня, каким бы сильным ни было желание провалиться в сон, мальчишка пытается довершить кое-что из начатого — и это не относится ни к травам, ни к чужестранному языку, который ложится на собственные уста криво и до безобразия косо; у Соля не получается нормально произносить ни один из анаханских шипящих звуков, из-за чего он расстраивается. Что, если в имени Ана тоже есть одна из таких букв, и, если вдруг когда-нибудь узнает, Сону просто не сможет элементарно его произнести? От этой мысли немного не по себе. Солю хотелось бы быть готовым ко всему — даже к тому счастью, которое с ним не случится. Объять его целиком хотя бы в воображении. Завалившийся на одинокую кровать, мальчишка поднимает руки повыше и рассматривает маленькую фенечку, крутя плетение под разными углами, чтобы подумать, как мог бы его довершить — достаточно ли оно красиво, чтобы полностью подошло под атмосферу? Стоит ли добавить какие-нибудь блестящие камни, или же, напротив, правильнее сохранить её как можно более простой? Переплетения выглядят сложными и не повторимыми, да и такие плетут только в Инанне, но Сону, поскольку прожил там какое-то время, научился у коллег. Слабо помнит, что практиковаться ему помогала девушка по имени Ынчэ, работавшая в ёнинском дворце, ведь она тоже из рода прядильщиков, и как никто другой знает, как правильно делать и различать обереги — какие бывают браслеты, для чего их использовать, кому можно дарить и кто именно имеет право дарить. Если бы сейчас служанка была рядом, лекарь попросил бы её совета. Может, стоило выбрать другой цвет? Не слишком ли то, что он сплел — смело? Не слишком ли нагло и вызывающе? Хотя именно этот был выбран, как символ, потому как значит здоровье и обеспечивает защиту. В Инанне любую деталь считают символической, так что Ким справедливо долго думал о том, как сделать лучше и ничего не напутать. Интересно, когда ему удастся встретиться с командующим в следующий раз, коли он стал настолько занят, что они не видятся даже на старом месте — на балконе под открытым звёздным небом? Сону уже давно с ним не разговаривал, а потому не может не вспоминать детали их диалогов; скучает, не иначе. Вспоминается много чего, но именно сейчас в голову стучится, почему-то, именно один из их разговоров в библиотеке. В один из дней, когда командующий по окончанию тренировок на полигоне сопроводил его в библиотеку — вместо того, чтобы отдыхать. — Ты же точно не срывал госари? — Нет, никогда. Я таким… Родился. — И никто из твоих предков тоже? — Ну, этого я уже не узнаю. Сону чувствовал себя так, как будто командующий по-серьёзному озадачился вопросом его силы, но не для того, чтобы её использовать — а чтобы свести всякое её действие на «нет». Ким же говорил, что всегда хотел от неё избавитсья насовсем. Конечно, читать всякие книги и лопатить горы информации — так себе идея, ведь будь всё так просто, ответ лежал бы на поверхности, но у обоих оставалась надежда на то, что более старые записи могли бы хотя бы намекнуть на правильный путь. Хотя бы для Сону, который даже не знал, как именно он обрёл свою силу. — Здесь есть ещё какая-то земля?.. Я про неё не знал, — указывает Соль на одну из книг, написанную на всеобщем — пока командующий перебирает все те, что на анаханском. — Страна мёртвого Заречья. Она в подчинении Анахана, — кивает головой полководец, увидев подпись на карте, развернутой возле книги — сверяясь с ней они пытаются понять, где есть смысл искать цветок, а где он уже появлялся, и значит, что не появится вновь, — но не представляет военной угрозы. Мы получаем от них немного еды, поэтому до сих пор наплаву, однако растущие там травы и фрукты почти все ядовиты, и их нельзя применять в рацион. Вода у них тоже есть, причем в куда большем количестве, чем у нас, но она не пригодна для того, чтобы использовать её для питья или приготовления пищи. Некогда часть Асэ, отрезанная упавшей скалой, стала именоваться «мертвым прудом» со стоячей водой. На удивление, растения приспособились, словно заколдованные, но не люди; по сути это была та же пустыня — только другого вида. — Почему? — Всё, что растёт и протекает там — отравлено. А во всех водоемах водятся болезни. Если верить книгам, то непригодной та земля стала как раз потому, что на ней родился человек, когда-то давно сорвавший госари, пускай цветок был сорван где-то на территории Ёнина. — Вот как, — кивает Сону. Пак помнит, что Сону жаловался на участившиеся сны, в которых ему показывался волшебный папоротник, и это сильно озадачивало их обоих. Снился ли госари просто так, как напоминание о том, кем Ким является, или же просто пытался дать ему какой-то знак — остаётся загадкой. Важно только то, что полководец не проигнорировал его жалобы, и решил подойти к проблеме с холодной головой. Так и привёл Кима в библиотеку, вытащив ему все книги на всеобщем, которые там только были. Про самое разные: с описанием эсэйских лесов и всех известных земель. Полководец думал, мол, может, если Соль постоянно будет изучать что-то, связанное с папоротником и землями, на которых его последний раз видели — ему приснится какой-нибудь вещий сон, способный подсказать, где найти новый цветок? — Они все исчезли, — печально улыбается Сону, рассматривая рисунок, найденный на одном из абзацев, — так странно теперь видеть их на страницах книжек… В конце концов до страниц с описанием родных земель Ким долистывает быстрее, чем до рассказов о цветке, найденном в той местности. К подписи «деревня Ёуу» в этой книге сразу же добавили изображения главного символа, которого больше нет так же, как и самой деревни. Интересно, почему до сих пор есть Сону? — Так вот, почему я их никогда не видел… — не садится рядом, ведь собирался принести младшему новую порцию книг, но наклоняется над ним, всматриваясь в изображение чудного зверя, которого никогда не сыщешь в анаханских песках и уж точно не увидишь в живую. — А взрослые воины всегда говорили, что они точно где-то водились. Кто-то даже их встречал. Такие красивые… Белые лисы. — Да, — соглашается Сону, продолжая молча смотреть на страницу. — А я видел много. Но больше нет ни единой — тоже из-за меня. Они все исчезли потому, что однажды я пробежался по лесу босиком. Соль не хочет намеренно вызывать к себе жалость — лишь говорит то, что чувствует, стремясь не отягощать чужие плечи старыми проблемами, но полководец успокоит его столько раз, сколько потребуется: — Ты не виноват в том, что мир был жестоким с тобой, а ты защищался. Вам с лисицами просто не повезло оказаться в одном месте. — Разве?.. Сону выдыхает со странным облегчением, когда чувствует, как на его голову приземляется ладонь — протянутой рукой, наполовину скрытой в шёлковом рукаве, старший гладит по волосам. Ким привык к тому, что командующий нежен в постели, но вне её к Киму так откровенно не касался; прикосновения старшего прежде были более сдержанными в своих чувствах. И потому Соль наслаждается изо всех сил, не желая отстраняться или просить держать себя в руках. В библиотеке, вроде как, никого нет. Страха тоже, есть только опасения о том, что это всё слишком быстро закончится. А Киму хочется ещё — как можно больше старшего и его прикосновений. И полководец их ему дарит, осторожно водя ладонью по голове в виде успокаивающего жеста. Ким никогда в своей жизни не мог представить, что подобные поглаживания могут быть настолько исцеляющими — буквально снимать налёт всех застроенных обид на мир, как вода смывает грязь. Или командующий ещё и волшебник на полставки? Не зря Ким окрестил его колдуном в их первую встречу по разные стороны прутьев решётки. — А может, я не хотел защищаться? Всё было решено за меня с самого начала, а в конечном счёте карта вообще выпала по-своему. — Мир хотел оставить тебя живым, а потому защитил единственным из возможных способов — пойми его. И я не виню ни мир, ни тебя. Я даже благодарен ему за то, что из всех оставил именно тебя, Соль, — продолжает рассыпаться мягким раскатом голос над головой. — К тому же, снежные лисицы не вымерли до остатка, не наговаривай. Вселенная бы такого не допустила. — Что? — удивляется Ким искренне, наконец поворачиваясь к мужчине. Книга так и остаётся лежать на столе, в миг позабытая. — Вы их видели? — Конечно, — с полной серьёзностью кивает мужчина, медленно заводя руки с широкими руками за спину и выпрямляясь, когда отстраняется от Сону, — каждый день вижу. Младший же наоборот — встаёт, отодвинув стул со скрипом. Может, сказанное мужчиной кажется полной несуразицей, ведь где снежные лисицы, а где раскалённый песок? Но, почему-то, поверить в это настолько хочется, что Ким не отметает всё с первого раза. Словно все они бы здесь не растаяли. — Где? В пустыне?.. — он заглядывает в глаза полководцу, ожидая ответа. — Я тебе покажу, — обещает старший, и, потянув за край рукава, ведёт куда-то к книжным стеллажам. Библиотека в Анахане, должно быть, даже больше библиотеки в Ёнине, только вот последнюю Сону почти не посещал, когда был в эсэйском дворце: словно раньше времени сдался и уже давно ничего не пытался узнать о госари. Попытки были только в самом начале пути, на нём и закончились. А сейчас Сону с надеждой следует за мужчиной, пока тот, остановившись, не обхватывает по обе стороны плеч, чтобы помочь обернуться, и. Подвести Соля к зеркалу. — Значит, всё-таки…— удивлённо блымает глазами Сону, когда встречается с собственным отражением и донельзя вовремя обращает внимание на то, как над ним возвышается воин, оставшийся стоять позади и легонько придерживать свои руки на кимовых плечах. — Ты похож на них, Соль, — кивает тот, так же глядя в зеркало во весь рост, — ведь помнишь?.. Я угадал это ещё в нашу первую встречу. Выглядишь, как будто нарисованный, пришедший из сказок. Как и те самые лисы, которые для нас, анаханцев, есть только там. И это может пугать, но истинная красота никогда не оставляла людям голое восхищение — вместе с ним всегда приходил страх перед потусторонним. Обычные люди ведь не могут быть такими, как ты. Такой эфимерной красоты для них было слишком много, чтобы поверить в то, что она человеческая. — Поэтому меня и боялись?.. — вспоминает Соль все те кадры из своей жизни, когда вместо того, чтобы просто восхищаться им на близком расстоянии, люди сторонились. — Мм, — кивает мужчина, всматриваясь в лицо младшего в зеркальной поверхности, — поэтому всем им наперекор ты обязательно должен жить долго и счастливо, — и чуть по-грустному ему улыбаясь. — Показать, что лисицам есть место не только в сказках. Создать семью в будущем, чтобы не позволить снежным лисам умереть до последней. Когда найдёшь кого-то, на ком твоя сила тоже не работает — всё получится. «А я помогу тебе в поиске цветка, чтобы ты мог попросить его о помощи» — это ли он хочет сказать? Может быть со стороны Ана это очень великодушно, но. Почему на моменте с семьей стало так горько? Сону не чувствует, что теперь ему нужна хоть какая-то, если придётся проститься с полководцем. — Вы уверены, что помимо вас есть такие люди? — резонно интересуется у старшего Сону. В книгах же, всё-таки, ни слова об их ситуации: когда кто-то владеет даром смерти, на ком-то он почему-то не действует. Командующий же не знает, что на это ответить. Он не хотел расстраивать Соля, но так, почему-то, снова получилось. То, как в попытке отвлечь от дурных мыслей он касается переносицы, обводит светлые брови, стрелочки из природных теней на кончиках глаз, что создают тот самый напоминающий вышеупомянутых животных разрез… А затем пальцы притрагиваться и к чуть припухшим губам. То, как он касается, изучая пальцами гораздо больше, чем глазами… Пак осторожно надавливает на нижнюю губы, и, ведя большим к подбородку, заходит на середину — и вниз, на подбородок. Сону мало рук на своём лице — ему нужны такие же губы; и совсем не чьи попало, коли в настоящем он в роли того, кого бесконечно целуют. Младший намеревается развернуться, чтобы получить всё сполна, но Пак как будто чувствует, и не позволяет ему, опустив ладони на талию, из-за чего Ким оказывается совсем обездвижен. Зато теперь может почувствовать, как крепкая грудь прижимается к лопаткам, когда старший подходит ближе и становится вплотную. Подбородок Ана на уровне уха — эта разница в росте не кажется удобной, пока Ким не запрокидывает голову, закрывая глаза с полным доверием, чтобы упереться затылком в его плечо; как будто опрокидывается спиной в бездонную пропасть. И его ловят в полете, вознося ввысь. Особенно это ощущается в момент, когда полководец, вновь придерживаясь пальцами за подбородок, осторожно наклоняется к задравшему голову Киму, и осторожно его целует. Удаётся пару раз открыть глаза, чтобы увидеть себя в его руках со стороны, в зеркальном отражении, и ужаснуться тому, насколько… Идеально смотрятся — будто повезло не в том, что родился в рубашке и столько всего пережил, а в его объятиях и на долгое время был их лишен. Словно все это время вокруг были не те: люди, материки, страны, горы, города и поселения. А сейчас, наконец, проскитавшись, Соль вернулся на своё место. Но и пройти все существующие, даже неизведанные ни собственным племенем, ни новым домом земли — было бы в сто крат проще, чем не любить его. — Вы говорите так, потому что желаете мне лучшего?.. — в перерывах на восстановление дыхания хотелось бы спросить напрямую. — Разумеется, — соглашается полководец, — разве может быть по-другому? — Тогда, если вы действительно хотите, чтобы я был счастлив… Можно… — поджимает губы Сону, не веря самому себе в том, что вот-вот произнесет это вслух: — …Вы будете моей семьей? Сону снова запрокидывает голову и тянется за очередным поцелуем, в чём Пак ему не отказывает. — Я хочу называть вас по имени, — тонет на дне разума. А затем и оказывается произнесено вслух, застывая между разомкнутыми на доли секунд, чтобы надышаться друг другом, устами.

ㅤ

ㅤㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

Вариантов всё-таки здесь немного.

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤㅤ

ㅤ

— Как отец сына?.. Или брат брата?..

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

— Как супруги друг друга.

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

ㅤ

Сону не особо верит в то, что кто-то из его предков мог стать причиной, по которой он страдает сейчас. Мол, сорвавший госари человек — один из его кровников, а дар передается из поколения в поколение. Ким понятия не имеет, где искать правильный ответ, поэтому старается думать об этом как можно меньше. Но его голова всё равно полнится размышлениями о покойной матери, ведь, чем дольше живёт, тем чаще мальчишка вспоминает её слова, обращаясь к ним, как к единственному правильному ответу, и то, сказанному загадками — со временем всё больше они приобретают для него смысл. А насколько другим всё было раньше? Что изменилось в Сону теперь? Хотел стать таким же сильным, как главный в деревне — их вождь. Однако последний не оказался хорошим человеком, а детские мечты не сбылись. Сону так и не вырос настолько высоким, каким хотел быть. Он так и не смог стать тем мужчиной, которым себя видел, но продолжил искать в других — сильных, властных и уверенных. И в итоге действительно встретил такого перед собой — безумно прикипел, как к отражению своей несбывшейся мечты. Нашёл её в нём, и вот так мечта продолжила жить. Именно такой, который всегда рисовал его разум — тот самый, которого будет достаточно до конца жизни. «Ты спасёшься, если полюбишь» — вот, что всегда говорила мать, толком ничего не объяснявшая о его силе, а Ким никак не понимал, как это связано, ведь никогда не сталкивался с тем, что могло по-настоящему ему помочь. «Любовь прячется внутри каждого из нас» — о чём бы ни был тот стих Ана, Киму кажется, что он чувствует его перевод лучше, чем мог бы, поняв прочитанное. Получается, что командующий раскрыл основную мысль, которую мама Сону пыталась вложить в разум своего сына? Насколько же это ценно… И впервые за долгое время Сону ловит себя на осознании — ничего страшного, если так никогда и не узнает имени командующего. От него он уже получил намного больше, чем просто имя. Мама пыталась намекнуть, но никогда не говорила напрямую, возможно, потому, что сама была не уверена, посчастливится ли её чаду встретить что-то такое в своей жизни? Шанс один на миллиарды, попасть в него — словно выцепить в дневном небе комету. Но, может, всё это время сила была настолько неуправляемой, как сорвавшаяся с цепи, потому что Соль был безумно обижен на мир, а Пак разбудил в нём любовь — показал, какими разными могут быть люди? Полководец помог разбудить спящее внутри Сону нечто и впервые успокоил силу смерти. Ким и то, что живёт в нём, узнало бы Пака из миллионов таких же темноволосых, даже если бы мальчишка был с завязанными глазами, шагал по мраку без факелов. Одного притяжения бы хватило, чтобы найти дорогу. Поэтому его имя больше не важно — пока Ана ассоциируется с чем-то столь значимым для Соля сам по себе, пускай же будет именоваться воплощением того самого чувства. А у любви нет имени, как и объяснения, что она такое. Это можно только почуствовать. Мальчик тяжело вздыхает, откладывая фенечку, а сам так и продолжает лежать в середине ложа. Разве Ким мог себе представить, что спустя столько лет он окажется в Анахане? Что будет лежать на краю кровати в отведенных себе покоях и, задрав голову, говорить с потолком: — Мама… — медленно шевелятся его губы, когда он обращается к тупику, прекрасно понимая, что словам всё равно суждено долететь ввысь, коли за потолком Небо. — Это ты послала мне его, как Ангела-Хранителя? — и на это Сону ответить некому — вопрос встречает лишь тишина, но она не останавливает Кима от расспросов. Словно давно погибшая женщина, даже если не сможет ему ответить, обязательно выслушает и даст знак. — Разве его присутствие меня не проклинает, делая беспомощным окончательно?.. Раз моя сила на нём не работает. Или же, всё-таки, спасает? Мальчик ненадолго умолкает, задумываясь. И хоть у Сону была бесконечная сила — она не давала ему ощущения безопасности, потому что ему продолжало быть страшно. Страшно оттого, что он был ею наделён, и страшно от того, что рисковал потерять, по-настоящему полюбив. Но мама-то обещала, что «когда полюбишь, страшно больше не будет ничего». И она, получается, сдержала своё обещание. — Он, — в это Сону вкладывает гораздо больше, чем в обычное слово — в нем весь образ полководца, — думает так же, как и ты: о том, что разбуженная любовь способна всё исправить. Почему я сразу не понял, что она притупляет силу? Что тот, кого я люблю, становится неуязвим для моих рук? Что я могу убить кого угодно, кроме него, а перед ним становлюсь обезоруженным? — крепко жмурится Ким, но плакать почему-то больше не хочется. — Всё ведь поэтому? — и подушка ощущается как никогда мягкой под головой, и простыни так ласкают тело со всех сторон, как будто ещё чуть-чуть, и Сону снова ощутит на себя любимые руки. — Но что мне теперь делать? Рано или поздно мне придётся вернуться в Ёнин, а ему — жениться, оставшись в пустыне. Не кажется ли тебе, что давать надежду, а затем снова её отбирать — жестоко? Сейчас мне сдаётся, мама, что это даже хуже, чем не давать её вообще. Наверное, мать могла бы ответить, что переживания Кима напрасны, раз правильный ответ неизменен — ты должен жить настоящим и не воровать своё счастье в погоне за днями, которые ещё не пришли. И почему-то Сону, даже говоря о том, что никогда не пересечься для них было бы проще, всё равно уверен: повезло, что встретил командующего. Бесстрашных людей не существует ни в одном уголочке земли — все одинаково боятся потерь, разрухи и, по классике, самой смерти, но. Этот мужчина не боялся бояться, и знал, что эта эмоция — часть пути, который может привести корабль к победе, если тот не поддастся крену в попытке увернуться от бури. Сону пойдёт в самый её эпицентр, и надеется, что не пожалеет. А если пожалеет… Мальчишка смотрит в потолок, лежа на спине и расправив руки, а в его глазах все равно почему-то отражаются звезды при мыслях об этом: не о том, что было и будет, а о том, что есть между ними прямо сейчас. …Любимое создано для того, чтобы тебе было, что защищать. Наверное, в этом заключается вся мораль божественной силы… Подобно тому, как человек не способен получить то, что он страстно жаждет всю жизнь, сила не даётся тому, кто способен использовать её себе на благо. Только для людей вокруг. Любимое — твоё благо. И ты не можешь защитить его с помощью силы извне. Только лишь укрыть своими слабыми ладонями. Ким не замечает, как сладко засыпает, когда просто думает о старшем и всём том, что вокруг них происходит. Может, если бы не звук, доносящийся со стороны двери, он проспал бы до самого обеда, но с утра пораньше на удивление выспавшийся Сону привстаёт на локтях, слыша, что кто-то стучится к нему в покои. И, когда выходит наружу, никого из людей вокруг не замечает, а опустив голову, натыкается разве что на корзинку; такую в Анахане, похоже, используют для передачи посланий или мелких подарков. В ней как раз оказывается маленькая плетённая лисичка и письмо. Белая лисичка… Разве это не по-детски? Так и хочется в шутку спросить, за кого его принимают, кхм, не будем называть рангов, тыкая пальцем. Между Сону и командующим чуть больше десяти зим разницы в возрасте, но он относится к нему, как к маленькому; странно, что радости по этому поводу у младшего больше, чем должно было бы быть — больше не хочется силиться быть взрослым и мудрым, что-то строить из себя и доказывать, пытаясь прыгнуть выше головы. Рядом с командующим и правда можно себя отпустить, а эта его забота…. Соль вытаскивает вязанную зверушку, но не откладывает её, а, держа в свободной руке и чуть сжимая, усаживается на край кровати, закрыв за собой дверь. Он озадаченно раскрывает письмо, спеша то прочесть. «Меня не будет какое-то время. Прости, надо было предупредить тебя раньше, но я совсем забегался. Отправляюсь в бой близь границы — его захотел ваш король. Сам не знаю, когда вернусь. Пишу это письмо заранее, но передадут его тебе, скорее всего, тогда, когда я уже покину дворец. Не спрашивай никого обо мне, не ищи и не скучай, Соль-а, веди себя тихо и не попадайся никому на глаза, чтобы я был спокоен. За тобой присмотрят мои приближённые. Оставляю всё, что могу, чтобы ты мог отвлечься: травы на старом месте, список книг с подписью стеллажей, листки и искусственные цветы. Ах да, как я мог забыть? Теперь в мире на одну белую лисицу больше, но это снова ты. То есть, твоя маленькая версия. Придумаешь ему имя?» Вряд ли такие продаются на рынках Анахана, как бы столица ни славилась своими тканями — шёлком и нитями, из которых можно сплести всё, что угодно. Ни у кого в пустыне просто не будет образа, по которому можно создать снежную лисицу, ведь здесь такие не водятся. Не сложно представить, как взрослый мужчина, скрючившись, пытается связать пару ниток по памяти (на основе рисунков, которые показывал Сону в книгах, тыкая пальцем), набив те чем-то мягким, как сводит глаза ближе к переносице, потому что плохо видно мелкие детали, и как крупные руки, привыкшие лишь к обхвату стали, пытаются справиться с точечными движения осторожно. Плетение лёгкое, и с ним мог бы справиться даже малый ребёнок, но для воина подобные «женские» штуки по-настоящему сложны. Забавный, наверное, вид — Киму даже жаль, что не застал старшего за попытками что-то сплести. Пленник и не додумается, что Пака однажды этому научил священник — на одной из воскресных служб, когда они плели игрушки детям-послушникам, готовясь пойти с подарками на какой-то семейный праздник. С букв Сону ненадолго переводит взгляд на ту самую белую лисичку в левой руке. Может, Пак пытался сделать её максимально похожей на своего пленника — светлой шёрсткой и милыми глазками-бусинками, но, если бы Ким знал имя анаханца, он бы назвал лисицу так же. Чтобы всюду носить напоминание о нём с собой. Парень вздыхает, и, отбрасывая лишние мысли, спускается ниже по строчкам. «Я вернусь живым, Соль. Надеюсь, что ты не заметишь, как пройдёт время.

Подпись: командующий Анахана…»

Такое короткое письмо… Закончилось быстрее, чем мальчишка успел насладиться. И чувствовать сожаления по этому поводу — верх наглости, но Сону ничего с собой поделать не может. Командующего всегда мало. Маленькое письмо — это хорошо или плохо, если в любом случае не хотелось отпускать старшего и поговорить с ним подольше? С другой стороны, если он не написал много, значит и впрямь планирует вернуться и поговорить с Солем с глазу на глаз вместо того, чтобы уделять всё время бумаге — нет предчувствия, что этот бой может быть последним. Сону недоверчиво переворачивает последний лист, который оказывается пустым, но в миг выранивает его вместе со всеми предыдущими, озадаченно прикрыв рот рукой, когда видит то, что написано маленьким, едва ли заметным курсивом в самом конце.

***

современность.

У надзирателя слишком плохое настроение после всего того коктейля из событий, а тут ещё и Чонвон сбегает в своё рабочее время — терпения на этом островке раздрая больше не сыскать. Вот мужчина и пытается выудить телефон из заденего кармана потёртых джинс, чтобы сделать пометочку в отчётке и скинуть менеджеру айдола жалобу; мелкому рабу придется ой, как несладко, как только на него накатят ушат с…. Да-да, если плохо археологу — пусть будет и всем остальным. Рука так и тянется, чтобы отомстить за всё хорошее миру, пускай и пострадает только Ян, однако. От кнопки «отправить» надзирателя отдирают, останавливая в последний момент. Приходится бросить всякие попытки выразить своё «фе», ведь самое главное сейчас — остаться в настоящем моменте в лаборатории и увидеть одно из самых ответственных мгновений собственными глазами: как после первой пары в аппарат закладывают следующие кости — те самые найденные при Воне скелеты, в которых айдол был настолько заинтересован. В какой-то момент старшему становится прискорбно вот так сливать все старания и вроде как искренне разгоревшийся интерес Вона, вот он и успевает резко стереть сообщение с жалобой, чтобы написать на его месте текст с несколько другим посылом — и все равно отправить его менеджеру их группы. Жаль, конечно, что надзиратель не успел догнать мальчишку, чтобы заставить посмотреть на долгожданный вид. В итоге мужчина стоит в лаборатории без Чонвона, со всё тем же не заинтересованным лицом ожидая, пока анаханская команда соберет очередную волну аплодисментов за «идеально воссозданную внешность» скелетов, а рука так и висит над кнопкой перед отправкой сообщения, пусть уже и в виде жалобы, чонвонову менеджеру, но. — Ч-чонсон-ним, — в миг напрягшиеся археологи затихают, а одна из девушек у пульта управления резко обращается к нему лично, — я думаю, что вам следует на это взглянуть, — отвлекая мужчину от экрана, и, когда надзиратель оборачивается… Его глаза почти что выкатываются из орбит. Телефон из рук, тем не менее, выпадает скорее, чем он успевает нажать на кнопку отправки сообщения со словами: »…пора забирать вашего айдола домой, он молодец и сделал достаточно». Похоже, теперь Чонвон попадет домой ещё не скоро. — Э…Это, — неловко чешет затылок один из учёных, пока вокруг повисает тишина похлеще, чем с десяток минут назад. — Вам это случайно никого не напоминает? Надзиратель так и не может сдвинуться с места, пока смотрит на воссозданную пару — на внешность скелетов Вальдаро, до безумия похожих на… Ох, Боги.