ventosae molae

Когда снова наступает ночь, Вон и Чонсон заново разжигают потушенный накануне костёр. Младший откладывает полученный венок в сторону, специально подальше от огня, чтобы случайно его не испортить, и обнимает свои колени, ближе пододвигаясь к костру в попытке согреться. За проведённое внутри дерева время они кое-как наловчаются очищать воду с помощью воновой крови, питаются жуками, которых старший жарит на костре. Для ёнинцев, наверное, это не очень так рацион, а вот на Матэ по воспоминаниям младшего их жарили. Вот и сейчас, когда Пак насаживает самых жирных ползунов на острую, тонкую ветку, используя её вместо лезвия шампура, и подносит к огню — Вон чувствует не отторжение, а парадоксально знакомый, домашний запах. Ещё и этот звук горения костра… Пак пробует на вкус крайнего, и, решив, что всё готово и прожарилось достаточно — самого крупного отдаёт сидящему по левую от себя сторону Яну. Чонвон чувствует и даже слышит, как хрустит во рту, когда сразу же съедает полученное за раз. — И тебе правда не противно? — слышится на фоне; Пак наверняка привык к тому, что кокетничающие с ним девицы, как правило, брезгливы. — А почему должно быть? — Я думал, что подобное могут есть только воины, не привыкшие выбирать… — оправдывается старший, который сам точно к брезгливым не относится; чего только не доводилось есть во время засад и походов по лесам. — А рабы по вашему что, сильно довольствуются вкусной едой? Пак вздыхает: — Да, не подумал. Но когда вернёмся во дворец, — приподнимает он брови, заглатывая ещё одну наживку и забавно чавкая, будто действительно ест что-то вкусное, — я обязательно буду кормить тебя всем, что захочешь. — Мне и яблок от вас хватило, — флегматично отнекивается Чонвон, пытаясь вытереть уголки рта тыльной стороной ладони. — Да ладно тебе, — пинает его в плечо полководец, — ничего мне для тебя не жалко. — Зря мы сейчас думаем о еде, — хмурится Ян, свободной рукой продолжая прикасаться к венку из канолы, убеждаясь в том, что он достаточно далеко от костра; места в дупле всё-таки не так много для двоих. Небо сегодняшней ночью затянуто облаками, из-за чего за пределами их прятки темнее, чем в прошлые дни. По вонову лицу продолжают гулять тени, как и по чонсонову. — Разве мы не должны придумать, что делать дальше? — он говорит всё это, на удивление продолжая мирно жевать, не поворачивая головы. — Сразу вернуться в Ёнин будет проблематично… К кому бы ни обратились, даже если двое дойдут до каких-нибудь поселений или телег с купцами, которые могли бы их куда-то подкинуть — ни при каких обстоятельствах нельзя давать местным понять, что они из Ёнина. Кто знает, может, их уже объявили в розыск, назначив за две головы награду с определённым количеством золотников, а не шикующим крестьянам на местных мёртвых территориях будет очень кстати припаять к доске позора две лишние головы? — Мы не можем никого попросить… Отвезти нас туда. Но на этот счёт у Чонвона есть идея, из-за которой он и завёл весь этот разговор. — Я слышал, что в Анахане популярен шёлк. — И что? — А потому логично, что у них всюду есть маршруты, пролегающие через леса и пустыню. Анаханцы наверняка возят свои ткани в соседние страны и обратно, а потом до сих пор держатся на плаву и ещё не померли с голоду. — Ты хочешь выйти из леса и снова наткнуться на пограничников? — продолжает рассматривать последнего жука, которого собирается съесть, старший; тот, которого он выбрал себе, как видит сейчас, странноватой формы, но жирненький. — Не на них, — качает головой парень, опуская палку, с которой доел последнее. — Что, если мы притаимся подле ближайшей тропы, найдём кого-нибудь простого, везущего ткани, и попросим подкинуть нас до Анахана? Пак хмурится, не веря своим ушам. — Раз тем странным людям из пустыни удалось притвориться нашими солдатами, пробравшись в Эсэ, — продолжает Чонвон, — и нам самим какое-то время удалось скрываться среди них, то… Почему бы не попытаться использовать уже опробованный метод ещё раз? — Ещё раз? — не сразу схватывает направление чужой мысли полководец. А может дело и в том, что ему не верится: Вон способен на такие риски. Многого об этом мальчишке он не знает. — Мы могли бы пробраться во дворец Анахана и разведать там обстановку. В конце концов, раз уже так далеко зашли — разве не будет полезно узнать, как обстоят дела на Асэ, и вернуться в Ёнин с пустыми руками, но не с пустой головой?.. Военные планы наших врагов — разве это не важная находка? В каком виде и численности их армия? В каком состоянии дворец и его жители? О чём идёт молва по городу? Пак замолкает, вслушиваясь в предложение Чонвона. — Вы же немного понимаете анаханский? — Допустим, — хмурится мужчина, — самую малость, но я на нём совершенно не говорю. — Что ж, это не проблема. Понимать достаточно. Я тоже, — кивает Ян, — немного разбираюсь на слух. Тишина длится недолго, — без того некоторое время перебивавший её своим потрескиванием костёр, разведённый на построенной конструкции из собранных подле водоёма камушек, становится всё меньше и меньше, а Чонсон больше не подкидывает в него сухие ветки и не стремится тушить. Пришло время спать, а, когда вновь наступит утро, они уже будут как-то думать над осуществлением предложенного Чонвоном плана. До тех же пор надо нормально отдохнуть и выдвинуться в путь с новыми силами, навсегда покинув это место. Пак ложится на спину возле точно так же улёгшегося слуги, и не может побороться со странным чувством: по большому счёту, они здесь выживали, но всё равно мужчине отчасти начинает казаться, что… Он будет скучать по этому месту. Нет, точнее, даже не по нему, а по времени, что они с Чонвоном провели только вдвоём, навсегда отделённые от обязанностей и жестких статусных ограничений. Потому что ничего, что происходило и продолжает происходить во дворце, не имеет значения, пока они за его пределами. Достаточно странно ловить себя на подобных мыслях, тогда как считал себя верным человеком. Нет, Чонсон навсегда останется верен Ёнину, просто, почему-то, Чонвону… Тоже? И неожиданно полководцу нравится такая расстановка ролей — та, где он такой же никто, как Чонвон. Где они могут быть просто свободны и спокойны, даже если на короткое время, которое быстро закончится. Всем казалось, что Пак, как скульптор, а не командующий — любит глазами. А потому падок на женские тела, на разврат и физические удовольствия, на изящное тело Чонвона и ощущение власти над ним, в конце концов. И это не было неправдой, однако. Слабость и страсть — это разные вещи, а. Главная слабость полководца была другой. Чувство прирученности сильнее всего на свете, и именно что-то такое близкое и интимное, словно они оказались в кругу семьи, состоящей из двоих — победило любые другие желания. Ещё на поле цветов Чонсон впервые ощутил себя настолько сильным именно потому, что застукал себя на уязвимости; чувстве преданности Чонвоному. Полководцу безумно хочется сделать младшего счастливым в ответ, пускай он не придумал, как — хорошо, чтобы Вон по крайней мере знал об этом. Чонсону хотелось бы во многом по-честному признаться, но из всего пока что он способен произнести только: — Прости меня, Чонвон-а. Вот так внезапно. Чонсона, признаться, пугает большая часть того, что с ним творит Вон, того не подозревая, но для самого себя полководец решает, что многие взгляды искривляются под давлением момента. И, может, когда он вернётся, вся эта искренность смоется, оказавшись чем-то наносным. — Что? Сердце пропускает удар, и на секунду поверившему в то, что точно ослышался, Вону едва ли удается устоять перед тем, чтобы подкинуться с места, обратившись к Паку взглядом — он как-то сдерживается, продолжая лежать на боку отвернутым и вслушиваться в звуки. — Прости, — повторяет старший. Ах, нет, значит, не послышалось — а мальчишка уже было подумал, что это была одна из галлюцинаций перед провалом в дрёму. Может, он действительно начал сходить с ума, иначе… С чего бы кому-то столь гордому, как полководец Ёнина, извиняться перед каким-то слугой? Он вообще за всю свою жизнь хоть раз произносил эти слова кому-то другому? Да и важно ли это сейчас? Раз всё, что он может спросить, это — «за что»? Однако по-настоящему Чонвон знает, за что не мог бы его простить. Сон, понятное дело, извиняется не за все свои грехи на Матэ, (ведь понятия не имеет, что младший оттуда), а просто за то: —…Что втянул тебя в это всё… Прости. Чонвон тратит время, которого у них и так достаточно наедине — на то, чтобы смахнуть наваждение. А затем, когда секунды проходят мимо, вместе с ними Вона догоняет и продолжение речи. Наверное, Чонсон пытается воспользоваться шансом быть выслушанным — Вону толком нечем его перебить. — Сейчас ты должен был нежиться в постели в Ёнине, наслаждаться тем, что больше не раб, а у слуги в моё отсутствие не так много забот, — отводит глаза Пак, рассматривая догорающий костер, — должен был убедиться, что ты в порядке в моё отсутствие, но в итоге мы дошли до того, что встретились на поле боя, — и многозначительно вздыхает, перекручивая в голове количество событий, которые успели произойти за столь короткое время: — Всё как-то неправильно. И я чувствую, что зря ты так сильно пострадал из-за меня. — А что бы вы делали без меня на том поле? — но Вон не считает, что у старшего есть повод жалеть об их совместном «путешествии», а потому и встречает его извинения такими вот словами. — А? — Вы бы погибли или… Не знаю, — качает головой Ян, — вернулись бы домой ни с чем. — И к чему ты это говоришь? Вон молчит недолго, почти сразу же сбивая полководца уверенным: — Вместо «прости» лучше бы сказали «спасибо». А Пак на это только смеётся — что ещё скажешь? Получается вымолвить всё так, как просит парень. — Спасибо, Чонвон. Но и… Прости. А значит и то, и другое. Если у Пака наберётся целый коробок с причинами для извинений, он всё равно не перевесит тот, что у него есть с поводами для благодарностей. Но и это, в конце концов — всё равно, что взвесить двести пунов зерна и двести пунов пуха, после чего спросить, что из этого весит больше? Коли двести пунов — вес одинаков. А потому и сожалений с радостью в любом случае останется поровну.

» — Разве я не должен ответить услугой на услугу? Вы подарили мне имя, значит и я должен сделать то же самое для вас. В моём был всего один слог, как и в вашем. Значит, будет справедливо сделать ещё один моими устами.

Не желаете стать Чоном, как и я?

Пак Чонсоном. — Ты сделал так много для меня, а я с самого начала не знал, как с тобой обращаться, — полководец звучит как никогда искренне. — И без имени, данного тобой мне, я чувствовал себя каким-то неполноценным, а потом всё так изменилось… В темноте это едва ли увидишь, но глаза начинают блестеть, когда на их поверхности натягивается влажная пленка, напоминающая собой кристально чистое озеро, Чонвон чувствует себя слабым звеном, как будто вот-вот окажется побёжден, чего он до истерики не желает; из собственного душевного озера не хотелось бы пролить ни капли из-за слов полководца, но. — Вы были… Счастливы со мной? — почему-то Чонвон спрашивает у него это. Хотя бы пару секунд за жизнь. Почему… Просто почему Чонвону вдруг стало так важно это знать? Дни скитания по лесу Заречья совсем отбили здравый смысл? — Да, — уверенно говорит Пак. — Не хочу, чтобы это звучало, как прощальный диалог, но было бы здорово, если бы ты знал. Я успел подумать об этом, когда мы падали со скалы… О том, как много не успел тебе сказать, так что лучше сделаю это сейчас, — полководец пытается улечься поудобнее, вместе с позой придав непринуждённости и голосу, пускай атмосфера скорее тягучая, чем напряжённая, — мало ли когда ещё появится шанс, а тогда я думал, что его уже не будет никогда… — А… — Вон всё пытается подобрать слова, но каждый раз стопорится, когда чувствует — над ним не властно лезвие ни одного ножа, когда настолько сильно затягивает звучание этого голоса; страшно представить, что будет, если младший наберется смелости и прямо сейчас посмотрит ему в глаза. Но именно это и происходит, когда он поворачивается. Тлеющие угольки напоминают о себе слабыми искорками, но обещают вот-вот погаснуть; они, как и многое другое — держатся дольше, чем на то рассчитывалось, и это, наверное, касается не только обугленных веточек, но и самого Чонвона. Он зашёл далеко не только по одному своему плану, но и… В сближении с врагом. Отвести свои глаза от чонсоновых становится невозможно. Особенно, когда в них Чонвон видит честность при звучании: — Я счастлив каждую секунду, что нахожусь рядом с тобой. И мне даже начинает казаться, что… — в шепоте мужчина доходит до опасного уровня откровенности, — мне… И матиец не желает думать о том, что он, может быть, тоже — по крайней мере эти дни, проведённые за выживанием в дереве. Потому как об этом придётся вспоминать, как о времени, когда мальчишка ненадолго отпустил свои болезненные амбиции. — …больше ничего в жизни не нужно. Чонвон пытается вдохнуть и сглатывает одновременно, но воздух застревает в трахее так, словно он откусывает кусок грешного яблока и больше не может выдохнуть. — Не говорите так, — качает головой младший, отчего-то пытаясь его переубедить. Неужели Чонвону резко стала жалко Чонсона? Нет, не должно же быть никаких поводов, пусть оснований достаточно. Просто Вон, когда впервые шёл по пустыне, сбежав с анаханского корабля, не ожидал, каким может оказаться полководец Ёнина на самом деле. — Дворец Ёнина… Армия и люди, которые вас ждут, король Ли, прочие доверенные лица. Все они… Как они могут быть не важны? Да ещё и на моём фоне? — говорит о людях Эсэ, а сам думает о матийцах и обращается будто к себе; разве все те смерти могут быть неважны на фоне чего-то, поджигающего лёгкие не только на вдохе; разве они могут быть менее важными на фоне чего-то связанного с Чонсоном? Но так же нельзя. Вон пытается помочь опомниться полководцу, но стремится к тому, чтобы прийти в себя сам. Чонвон с самого начала набивался к нему в близкий круг, чтобы затем жестоко подвести, предав, но. Уж точно не ожидал, как полководец может относиться к тем самым доверенным людям, в число которых матийцу в итоге удалось войти… Одному. Разве теперь он для него не ближе Хисына? Стенания Яна непонятны ему самому, но Вон и представить себе не может, что, сам того не осознавая, сотворил с командиром. Много ума не надо: дать воду тому, кто умирает от жажды, и вуаля — теперь ты центр его жизни, вечный оазис, но. С Чонсоном всё сошлось так органично, словно к нему Вона привёл не его голый расчёт, а сама судьба; последняя, похоже, обожает издеваться над жалкими человечишками. Ведь он был всем, в чём Чонсон когда-либо нуждался. Пожалуй, для полного успеха и идеальной картинки Чонвону не хватает только верности. Но пока ни о чём не знает, полководец склонен тешиться тем, что есть. Ещё в Ёнине всё то, что из себя представлял Чонвон — сильно ударило по командующему, вызвало бурную реакцию и неподдельные эмоции, ведь впервые он встретил человека достаточно смелого — того, кто смог бы обратиться к нему с его же манипуляцией, не отводя при этом глаз. Напомнив Паку, что он, может, и командующий, но всё ещё человек. И как крупные города подсвечивает то, что в человеке есть — лакмусовая бумага. Сон, может, и страдает от того, что всегда попадает во всех тяжкие, отражая на своих поступках решения Хисына и становясь главным козлом отпущения, но если во всём мире только один Вон будет знать о том, что он конченный подонок лишь от части, а помимо этой есть ещё и другая — этого будет достаточно. — Я бы их не бросил, — качает головой мужчина. — Но ты — другое. Да мне и не нужно ничего бросать, чтобы быть с тобой. Я же сам тебя выбрал… А ты сам ко мне пришёл — на ту площадь со смотринами рабов. Вон никогда не признает, что командующий — хороший человек, потому что это не так. Пускай многие совершенные им преступления были лишь отлично выполненным приказом, он всё ещё был тем, кто на них согласился. Просто его личность… Не заканчивается на одних грешных поступках. Чонсон, судя по его забегавшим по испуганному вонову лицу глазам, успевает пожалеть о том, что сказал — видно, как он придумывает, как вывернуть ситуацию, больше не желающий говорить. А слов больше и не нужно. Чонвон и без них понимает, насколько у них всё плачевно. Зря Сон доверял ему настолько сильно, но он, похоже, и сам чувствует, что сказанное им оказалось излишне громким, пускай не по звуку. Откуда Чонвон знал, что ему суждено стать для своего врага самым близким, откуда знал, что нужно идти именно к нему? Рвётся там, где тонко, но к Чонсону его принесло с первого раза — в первый день своего появления в Ёнине. Почему сейчас всё кажется не таким, как тогда? Да, это было целью Вона — и она отчасти выполнена, ведь у командующего таким образом не останется выбора, кроме как страдать от боли и разрывов сердца в конце, но. Почему теперь Чонвону как будто бы… Жаль? И что старший по-настоящему к нему чувствует, раз столько раз его спасал? Раз он закрывал его своим телом и защищал? Раз тащил на себе половину леса. — Почему вы меня не бросили? — внезапно задаёт вопрос Ян, желая узнать хотя бы приблизительный ответ на свой вопрос. — Ни тогда, ни потом… Нет, он не хочет узнать о том, что его, упасите стихии, любят. Скорее успокоить себя тем, что нет — показалось. Того, кто хочет превратить весь мир, известный полководцу, в труху — любить не следует. — А ты бы на моём месте как с собой поступил? — отвечает вопросом на вопрос Пак. — Оставили бы как не нужный груз… — и нет, Вон не слишком жесток с собой. Просто, будь он на месте Чонсона, убил бы себя ещё на Матэ. А узнай о том, что замышляет пригревшаяся у бока змея, пусть и втерлась в доверие — сбросил бы со скалы в то же мгновение и больше никогда не спасал; следовало бы все обрезать, пока не стало поздно. Но Пак напротив — тащил его на себе вместо того, чтобы добить. Интересно, многое бы изменилось, если бы он был в курсе о чонвоновых планах? Да что там о планах — о его происхождении. Наверняка никогда бы не смог его простить за подобную ложь, да и не должен. Но если бы он убил его в самом начале или бросил бы погибать сейчас… Тогда бы полководцу не пришлось расплачиваться за свои грехи, но в настоящем последний живой матиец пришёл не только по его душу, но и по весь ёнинский народ. Это больше, чем личные обиды и вопрос мести — на воновых плечах лежит излишне много. Почему, Чонсон? Почему ты не закончил всё ещё на острове? Теперь Вон не сможет остановиться, даже если очень захочет — и от этого только больнее. — Ты сошёл с ума, — смеётся Сон, превращая всё в несерьёзную шутку: он желает дать заднюю, видя, что Чонвон вот-вот заплачет, — либо же тебе просто надо поспать. Сейчас он совсем не такой, каким был в ёнинском дворце — стал ли настоящим, или это очередная из его ипостасей? Почему-то во дворце его было проще ненавидеть, а когда он тоже, как и Ян — никто, и на его руках нет ничего, кроме пыли… Чонвон не уверен почему, но здесь Чонсон кажется таким простым… Словно деревенский парень, вплетающий цветы в отросшие волосы, а не воплощение столичных заскоков — мужчина, режущий всех направо и налево. А венок из канолы по-прежнему лежит рядом с Чонвоном… Зло это или добро? Как может быть такое, что он — это оба? В один день ставит на колени целую страну, истребляя её население, а в другой — плетет Чонвону украшение из жёлтых цветов; прямо как-то же когда-то делали его сёстры — и, может, именно из-за воспоминаний о них он не смог отказаться, сразу же надев тот на голову, а после и протащил с собой всю дорогу до дерева. Поняли бы мама и Вонхи с Вонён, если бы увидели, кто ухаживает за их кровинушкой; за сыном и братом. Смогли бы не отвернуться, увидев, кто касался его волос? Если разрушивший Матэ человек вплел в них весенние цветки на фоне свежего утра. Так, словно за его спиной не было ни одной кровавой ночи, едва ли остывшей после пожаров и оставившей за собой лишь пепел. И, самое главное… Смогли бы простить последнего живого в семье за то, что он почувствовал? Настолько сильно, что больше не сможет отрицать. Вона разрывают противоречия, и та самая влажная пленка на глазах наконец-то рвется, позволяя морю вытечь наружу — парень начинает тихо всхлипывать. В попытке сдержать непонятно откуда взявшуюся соль среди пресной воды, скопленной в уголках глаз, Вон крепко жмурится, но заканчивает с позорно прижатыми к лицу ладонями, пока с бока переворачивается на спину; прятаться здесь негде, а убегать в лес он не станет, ведь знает, что за ним побегут и догонят. Чонсон никогда его не оставит, и оттого становится ещё более горько. Почему Вон так часто плачет в последнее время? Потому, что сдают нервы и это нормально — прогибаться, но не ломаться, или потому, что… Начинает сильно сомневаться в правильности своего изначального плана, и тут-то его по-настоящему ломает столь странное обстоятельство? Всё идёт так, как он запланировал, но на практике это почти невозможно выносить? Представлять и переживать наяву — это такие разные вещи… В начале пути Вону было плевать, если бы он начал что-то чувствовать, потому как верил, что этого ни за что не произойдёт, но не учёл одного: в людском мире возможно всё. Вон плачет потому, что его растрогал тот, кто не должен был, или же потому, что он был слишком слаб и случайно предал не того, кого должен был изначально — а самого себя? Из-за зажмуренных век мальчишка даже не видит, но чувствует, как крепко его прижимают к себе. Чонсон, в конце концов, его защищал, вот Вон и начинает испытывать что-то жуткое — чувство вины. А разве его могут чувствовать те, кому плевать, кто равнодушен и сдержан в своей расчетливости? Где-то Вон просчитался. И правда. Если уж демонизировать — стоило делать это до конца, но полководец как-то показал себя с новой стороны; мол, посмотри, что ещё стоит за моей душой, которую ты решился отправить прямо в Ад. Ян привык воспринимать его образ, как силуэт человека, замахнувшегося на него с мечом — хорошо же запомнил полководца, но. Если подумать об этом с другой, совершенно новой для Вона стороны — разрушил ли бы Сон его город, если бы знал, что это город Чонвона? Если с осознанием, кто Чонвон такой, Пак не желал давать его в обиду — всё изменило знание. Он говорил, что сможет завоевать ради мальчишки новые земли, построить на них целые страны и возвести на границах статуи с его лицом — значит, он умеет не только разрушать. Просто изначально превратил в руины не то, что можно было: Пак рушил чужую страну, а не дом Вона, ведь тогда толком его не знал. Люди сами по себе жестоки, а в особенности полководцы целых армий — просто в какой-то момент они выбирают себе исключения, к которым такими не будут. Чонвон плачет, может быть, от этого осознания: если бы с самого начала всё не пошло по худшему сценарию, искренность Чонсона стала бы для него наивысшим благословением. Если бы они познакомились при других обстоятельствах, если бы их первый совместный обед случился не по принуждению, если бы полководец Ёнина, к примеру, однажды прибыл на Матэ на торговом, а не военном судне, и сошел с него в целях осмотреться; и первым, что бы он увидел, по счастливой случайности было бы глазами Чонвона. Если бы они встретились на побережье, и у Вона было достаточно шансов поделиться своим настоящем именем: показать ему ныне сожженный храм, прогуляться подле побережья, научить плавать, ведь ёнинцы, скорее всего, не шибко умеют. Сказать, что между ними ничего не получится не потому, что Вон равнодушен, а потому, что он жрец. Может, и тогда бы они в итоге расстались, простившись, когда бы старший уехал обратно в Ёнин — но память об их встрече нежно бы хранилась в воновом сердце. И он не старался бы испепелить всё светлое, что с ним связано. Так много «если бы», и ни одного попадания в реальность — всё это лишь воображение и догадки, как было бы, если бы Анахан никогда не сотрудничал с Матэ и ёнинцы не задались целью его уничтожить. Ныне же Чонвону перекрывает кислород оттого, что не хочет «хотеть с ним остаться». А как-то не получается «не». Несмотря ни на что, вся его сущность испытывает волны тепла — и это море, в котором он тонет, глубже дыры в собственной груди. Вынести всё это оказывается сложнее, чем Вону казалось в начале пути. Пак крепко прижимает его к себе, обнимая, и, пока покрасневшим носом одетый в его одежду Чонвон утыкается в голое плечо полководца, дрожа… Мальчишка чувствует, как нежно руками Пак вырисовывает какие-то круги на его спине, и это напоминает о временах, когда Вон, ещё ребёнком не способный рано заснуть, просил мать и сестёр его приласкать. Они вырисовывали такие же гипнотические, успокаивающие круги, прямо как сейчас Чонсон у него на спине, пели «китовые» песни, состоящие из высокий нот, свистели в ракушки… — Всё хорошо, — шепчет Сон над ухом, и Вон может почувствовать, как громко стучит его сердце, и как оседает дыхание, когда его, вздрагивающего от всхлипов, гладят по голове. Подобные объятия по своей сути кажутся глубже интимной близости, которую они уже разделяли. Как сейчас… Настолько близко они ещё не были. До Чонвона дотягиваются, чтобы вытянуть его из глубин, на которых ничего не услышать и не увидеть света, и, пусть старший на повторе молвит, что всё в порядке… Нет, ничего не «хорошо». Чонвон глупец, а ещё он… Слабый. Предки бы были очень разочарованы, а та самая стихия, от которой Вон отказался, не добро смотревший на неё ещё будучи жрецом — мерзко хохочет, ведь, будучи пятой, а значит последней… Любовь замыкает круг — любое начало и середину. Всё в этом мире, включая воду, огонь, землю и воздух, а так же все элементы, из которых создан человек — приводит к ней, даже когда ты её вычеркиваешь, как вычеркнул Вон, оставив первые четыре. И всё равно проиграл. Пак пытался убаюкать Чонвона, но. Всё тёплое в его руках слишком стремительно превращается в обжигающее. Ведомый каким-то странным чувством благодарности, мальчишка сам гладит его по волосам, так и не размыкая рук, в которых готов уснуть хотя бы сегодня. На всём этом фоне Чонвон чувствует, как между их телами возникает ладонь, которая, спускаясь по его торсу лёгким касанием, превращается в куда более навязчивое. По-прежнему слезящиеся глаза смыкаются, и Вон продолжает утыкаться мужчине в плечо, пока полководец прижимает его тело крепче к собственному, а дыхание заметно тяжелеет у уха. Всхлипы смешиваются со стонами, когда ладонь покрепче сжимает плоть, начиная водить вверх и вниз — колени тоже начинают дрожать раньше времени. Наверное, Чонвон в его глазах выглядит ещё более соблазнительно, когда плачет. Да, пускай Пак выбьет из Вона всё лишнее посредством приземлённого — физического, и они не будут скатываться ни в какие чёрные дыры, не будут проваливаться в стратосферу, толком не зная, что она из себя представляет. Есть области, в которых искренность покажется лишней, поэтому мальчишка охотно заменит её на предлагаемую ему похоть и даже получит удовольствие от этого секса. Позволит кусать свою шею столько, сколько старшему захочется. Сквозь рыдания будет стонать в открытую, боясь с чувством боли в грудной клетке, словно и оно ему показалось. Нужно же как-то отвлечься. Они только вдвоём в этом лесу — Чонвон и его глупость. Вон мог бы отстраниться, чтобы посмотреть на то, как в процессе выглядит его лицо, и, если бы раньше мог сделать это равнодушно, то сейчас ему страшно даже пробовать, ведь уже не понимает, как отреагирует и чего от себя ожидать. Вон поддаётся без сопротивления, позволяя старшему устроиться между своих ног, и пошире их расставляет, когда его укладывают на лопатки, нависая сверху. Жаркий поцелуй смыкает уста, и Вон забывает о том, что огонь находится где-то поодаль, поскольку он у него — по всему телу. Ян не знает, кому принадлежит этот голос в черепной коробке, но он звучит, как нечто предупреждающее напоминанием:

«— Ты действительно влюбишься в человека, который намеревался сначала убить тебя на Матэ, а затем, встретив в Ёнине, над тобой надругаться?»

Так ли должна звучать совесть, или же это, всё-таки, предки обращаются к Чонвону? «— Но он же не сделал этого в итоге…» — отвечает что-то ещё, устраивая бой из голосов, звучащих как собственный, в пределах черепной коробки.

«— Но ты сам прекрасно знаешь, что изначальные его планы вовсе не были наполнены добром»

«Но мои… Мои — тоже» А значит, мы стоим друг друга. Чонсон хотел убить его, замахнувшись мечом в их первую встречу, а Чонвон хотел убить его, впервые попав в Ёнин и столкнувшись глазами — в обоих случаях смотрел снизу вверх, но вот так внезапно… Перестал быть в слабой позиции один. Когда люди что-то чувствуют, прекращает играть роль то, кто они; перестает быть важным их пост — командующий армией или король целой страны… Всё становится жалким и маленьким на фоне уравнивающего. Именно потому на Матэ её и считали стихией. Любовь — тоже стихия. Всё ещё, сколько бы раз от неё ни отказывался, оставив себе на молитвы только четыре, пятая по счёту на Матие. А стихийное бедствие хуже войны и его, в отличие от неё — предсказать невозможно. Хотя теперь Чонвону начинает казаться, что всё он предсказал сотни раз; знал, что так всё и случится, а всё равно ничего не исправил. Настоящая война — она в голове. Чонвон так сильно устал за этот бесконечный бег, что даже прекратил думать о том, кем был его попутчик в своём прошлом — увидел всё, и спасение, и продолжение жизнь в нём, как только они остались вдвоём в лесу. А в такие условиях, почему-то, больше совсем не до мыслей о развязывании геноцида по отношению к двум народам Двуречья. Может, Чонвону всё-таки стоит сдаться и оставить свои планы позади? Он так сильно устал. Что… Если он всего один раз попробует зажить нормальной жизнью, как будто ничего позади не было? При одной мысли о том, что это могло бы быть возможно, если бы он только принял решение сдаться — хочется плакать ещё сильнее, ибо, через размытую пелену представлений о будущем, Вон чувствует, что оно… Было бы парадоксально — не таким уж и плохим. Что будет дальше — непонятно, поэтому мальчишка не придумывает ничего лучше, чем остаться в настоящем и поверить, что, будь на то воля моря, завтра просто не наступит. Само по себе. Не придёт и не заставит их ничего решать. Расставаться — тоже. «Почему вы меня не бросили» Чонвон спросил у полководца не просто так. Если бы он был уверен, что сила будет с ним до конца, не задавался бы вопросом, но. Теперь мальчишка не уверен, что она будет работать на Чонсоне без перебоев, и что он продолжит оставаться полезным — тоже. Чонвон не желает проверять, чтобы убедиться: раньше его ладони были незаменимы, ведь могли исцелять всех, ни к чему не привязанные. Делали так и по сей день, что Вон доказал сам себе на поле, наполнившемся цветами, но после этой ночи у него есть навязчивое предчувствие, что всё изменится: ничего не будет как прежде, стоит только мальчишке заснуть и проснуться уже в новой реальности. Сейчас, когда у него на ладонях нет ничего, кроме пыли… Присутствие Чонсона превращает всё, что связано с Чонвоном, в золото, к которому нельзя прикоснуться. Чонвон не знает, почему, но вместе с собственной грудью укладывает вторую ладонь на чонсонову — так и получается услышать стук с обеих сторон. Как же это неправильно… Если бы у Чонвона было достаточно воли в подобных условиях, он бы вырвал всё с корнем, но в эти минуты у него есть только одно: Рука на его глупом, глупом сердце. И пусть она лежит на груди полководца, складывается ощущение, будто не дотягивается. Вона снова раздевают, и, когда берут прямо на месте, ему удаётся успокоить себя привычным «ничего не изменилось, а полководец мне не семья — его тело лишь хочет моё тело». Им управляет животное желание, не больше. А значит, они оба в безопасности.

***

Простые человеческие слабости подводят не только Чонвона. Сону снова не может спать, постоянно думая о том, как долго не виделся с полководцем. За последнее время Пак стал достаточно занят, и угадывать, по каким причинам — последнее, что может привести к спокойствию. Пускай на этот раз он не отлучался на границы или бои, а оставался во дворце, Киму было запрещено посещать его в покоях, да и на привычном месте вроде балкона Ана было не видать. Пару раз казались совпадением и списывались на обыкновенное «скорее всего, командующий просто устал и отдыхает наедине с собой», однако дни шли, а его отсутствие оставалось прежним. Иногда Сону видел его в коридорах, но, чаще всего сопровождаемого своей «правой рукой» и прочими приближёнными военными и солдатами, а потому к нему было не подступиться — сам Пак ни разу не обратил на Кима внимания и не поздоровался с ним. Это задевало, но не настораживало, потому как Сону понимал: при своих людях брюнету не стоит подавать виду и делать всё слишком очевидным, ведь не все в этом дворце его приближённые и «примут любой его выбор». Может, в последнее время Ана просто сознательно решил вести себя более осторожно? Верить в то, что он охладел, не хотелось, но. Даже вечером он больше не приходил к Сону, чтобы тот обнял его или прикоснулся к щеке, как привык. Наверное, ждать — было лучшим решением в их ситуации, ведь Сону не знал всего, а полководец, как человек, ответственный за столько жизней, имел свои дела, которые не касались Кима. Пленник по-честному пытался не навязываться, а занимал себя тем же, что и раньше: вязанием от нечего делать, блужданием по библиотеке и попытками выучить пару анаханских слов. Ким мог бы сказать, что пытаться освоить новый язык, (когда единственный, кто мог послужить для тебя учителем — оставил твою сторону) — мало подъёмная задача, однако часы его усидок за книжками с переводами с анаханского на всеобщий дали свои плоды. Отныне, привычно ходя по коридорам, где могли находиться другие люди, Соль пытался не просто поскорее уносить ноги, а навострял уши, стараясь разобрать хотя бы пару слов; найти среди них что-то из выученного, дабы перевести. И на днях, так уж получилось, Ким услышал кое-что из того, чего не хотел бы понимать. Всего одно слово, знания перевода которого оказалось достаточно, чтобы испугаться — оно было на устах почти каждого во дворце; похоже, анаханцы были чем-то озадачены и продолжали обсуждать одну и ту же тему, даже когда она казалась запретной. Заткнуть рты всем и каждому всё равно было бы невозможно. Вот Сону и не выдержал. Перепроверивший перевод в книге и точно убедившийся в том, что варвары произносили именно тот набор букв, мальчишка почувствовал, что ещё никогда не нуждался в разговоре с Аном так, как сейчас. Он должен всё выяснить, а потому ему срочно нужна личная встреча без посторонних глаз. Пускай застукать Ана в одиночестве и вывести на разговор казалось самой сложной задачей, Сону искал не очевидные пути, которые могли бы привести к необходимому уединению. Ким ни у кого не спрашивал, но успел заметить, что почти каждый день в одно и то же время куча чиновников и воинов в форме выходят примерно из одного направления, словно после переговоров — лица каждого тёмные и сосредоточенные, а значит дело касается чего-то серьёзного. В таком случае и Ана, как важный в стране человек, не мог бы не присутствовать там, верно? Вот Сону, особо долго не думая, и устремляется туда, чтобы проследить, где собираются мужчины — среди них же по-любому должен был быть Ана, так что, когда заседание закончится, ему удастся поймать его на выходе; и тогда мужчина точно не откажется от прямой просьбы. Методом терпеливых наблюдений исподтишка Сону находит не только направление, но и нужную дверь — чугунную в потолок. Угадать было несложно, ведь возле неё, словно в подтверждении его догадок, стояла усиленная охрана. Как пленник, Ким по-прежнему не имел никаких прав в этом дворце, а потому не лез на рожон откровенно — вместо этого он просто притаился поблизости, не бросаясь в глаза охранникам, но прекрасно зная, что за тем самым чугуном происходит что-то судьбоносное. Проходит, казалось бы, порядка получаса с тех пор, как Ким начал ждать снаружи, после чего дверь открывается с надрывным скрипом — из помещения снова выплывает целая группа уполномоченных мужчин разного статуса, и, когда Сону, продолжая прятаться за шторой, как бедный родственник, высматривает среди них самое нужное… — Ана… — шепчет Ким одними губами, понимая, насколько давно не видел его вблизи. Когда основная масса однотонных тёмных одежд и балахонов расходится, из середины появляется и образ полководца. Пару дней — не такой уж и длинный срок, но поскольку они были проведены в тревоге и полной неизвестности, повенчанной холодом, Сону едва ли сдерживается, чтобы не броситься к нему на глазах у всех этих людей. Этого никто им не простит, так что не стоит; Сону понимает, да. Но ничего не может поделать с чувствами, колечащими грудь изнутри — рука так и тянется сжать одежды в области сердца. Почему же именно сейчас оно начинает подавать какие-то неоднозначные сигналы? Отчего вынуждает Кима мысленно умолять Ана, чтобы тот поскорее его успокоил, ведь только он способен на это? Сону так сильно хочется засыпать и просыпаться рядом с ним… Не может требовать большего, чем уже есть, но как же Киму не хватает близости с ним… Просто когда полководец проходит мимо, Сону не может избавиться от громогласного описания, всплывающего в его голове самостоятельным — «мой мужчина». По-другому видеть его никак не получается. Командующий, главный на совете после короля, Ана Шу, командир армией, главный враг Ёнина и Матэ, муж принцессы Токто, в будущем чей-то отец — всё это идёт потом, уже после «мужчина Ким Сону». Невыносимо смотреть на него, когда нельзя подойти и всем показать, кто есть кто. Вот бы об этом знали все… Что Сону — его, а полководец — только Сону. Ана вряд ли предполагает, что кто-то ждёт его возвращения с переговоров за дверью, и уж тем более не догадывается, что этот кто-то — Сону. А потому, в отличие от мальчишки, не пытается искать его в толпе, даже когда Ким покидает пределы своей прятки и, пытаясь преодолеть лес из советников, пробирается ближе к середине, стремясь столкнуться с ним глазами. Стоит к полководцу близко, но, в то же время — как никогда далеко. Что же, чёрт возьми, произошло? Полководец наверняка замечает Соля, однако глаза не встречаются, потому как мужчина смотрит буквально сквозь. Все эти дни минули в тишине, и оттого пленнику неспокойно — он хочет как можно скорее поговорить с Паком и выяснить, что случилось уже не где-то снаружи или на поле боя, а непорседственно между ними. Потому как что может быть знаком большим, чем подобное игнорирование? Сону хочется верить, что его просто не заметили, но… К этому моменту уже начинает казаться, что произошло что-то, чего Ким не заметил или не взял во внимание. Его ли это вина? Может, Сону сказал что-то неосторожное, либо же на подобное внезапное охлаждение полководца повлиял кто-то извне? Если так подумать, то с каких пор всё столь резко изменилось? Казалось бы, их последнее нормальное взаимодействие, как помнится Сону, произошло сразу после возвращения Пака, а этот период как раз сошёлся с возвращением. Того высокого мужчины, который с недавних пор всё время держится рядом с ним. Мальчишка как-то прежде не придавал ему значения, потому как не видел раньше. Сону наблюдает за тем, как Ана проходит мимо по коридору, и устремляется за ним, поняв, что полководец его сторонится — в попытках догнать его и достучаться до внезапно схлопнувшегося сердца Сону совсем забывает о его сопровождении. Занятость занятостью, пленник всё понимает, ведь привык к тому, что на него закрывали глаза ещё в ёнинском дворце — Хисын тоже часто скидывал всё на загруженность, но, если тогда Ким не чувствовал никакого права лезть и молча пережевывал все эмоции, вместе с ними глотая слёзы и захлёбываясь в понимании больше, чем в обиде, то сейчас он верит, что так не пойдёт. Сону больше не хочет жить, как раньше, да и чувства его выросли гораздо сильнее и крепче, чтобы так просто… Заново всё похоронить. Теперь, каким бы стоическим ни выглядело лицо брюнета, всё не выйдет так просто сровнять с землёй. Неужели только Ким это чувствует? Их с Аном связь совсем не похожа на далёкую и безнадёжную, какой казалась лёгкая влюблённость в далёком прошлом, а потому мальчишка не готов отпускать всё на самотёк. Сону уже надоел этот печальный взгляд полководца, а потому он и готов преследовать его до самых покоев, чтобы поговорить. Расставить все точки над «е». Но ещё стоя в этом коридоре подле зала совещаний, когда из него выходят все советники и военные чиновники, а Ким пытается последовать за Аном, его взгляд спотыкается о куда более тёмные зрачки, одни из немногих не игнорирующие, а заглядывающие в самую душу. Мужчина не отшатывается при зрительном контакте с пленником, а напротив, даже не зная, кем он является — стремится подавить своей энергетикой: справляется и с молчанием, потому как высокомерности и чувства власти в нём достаточно по рождению. Рики и Сону чуть ли не врезаются друг в друга, когда Ким ничего перед собой не видит, а Нишимура не сторонится идеи перекрыть ему дорогу своим телом — испуганный мальчишка практически впечатывается грудью в крепкую спину, когда наёмник заступает на полосу, резко отрезая Сону все пути к уходящему спиной командиру. Тяжёлая атмосфера, созданная этим человеком сильнее, чем вести о подтверждении войны, практически вдавливает устоявшего на ногах пленника в дно, заставляя поверить в то, что вся его магическая сила превращается в щепки на трескающемся под давлением полу; настолько способен пригвоздить к доскам одним своим присутствием этот странный мужчина в военной форме. Как успел услышать Сону — какой-то очередной «Шу», а у них это ранги воинов. Глаза сталкиваются с головорезом, правой рукой, и Сону бросает в морось, ощутимую в помещении — она же вызывает мурашки. Мужчина провожает его не просто высокомерным, но ещё и каким-то необьяснимо довольным взглядом. Что-то подсказывает пленнику, что теперь дотянуться до Ана будет ещё сложнее.

***

Спустя день и пару неловких попыток высмотреть хотя бы кого-то, кто не является их преследователями, ближе к концу леса двое беглецов наконец-то напарываются на купца, притормозившего, чтобы передохнуть. — Когда выйдем к нему, молчите, — просит Ян полководца, сидя подле него в кустах, и готовясь выйти из своего укрытия первым, чтобы заговорить со стариком-возничим, — чтобы никто ничего не понял. — А как он поймёт? — По ёнинскому акценту, разумеется, — хмурится слуга. — Может быть он и один, и вы думаете, что мы запросто с ним справимся — я бы не рисковал. — Ладно… Чонвон вживается в роль и успешно делает из себя другого человека; артист из него вышел бы на ура, пускай актёры в театрах приравниваются к проституткам — настолько это неуважаемая профессия на Двуречье. С широком улыбкой, при которой уголки губ будто бы подвязаны на ниточки, мальчонка подходит к возничему чужестранцу, начав махать ему ещё издалека, чтобы показать, что обезоружен и не несёт угрозы. — Доброго дня, — говорит парень на всеобщем намеренно с жестким матийским акцентом, уповая на то, что никто из стран Двуречья не знаком с его звучанием, чтобы мужчина, которому, скорее всего, неизвестны те диалекты, точно не подумал, что двое из Ёнина. А вот Чонсон на удивление послушно молчит, как и обещал; только глазами продолжает стрелять как-то подозрительно, из-за чего Вон борется с желанием ущипнуть того за бок. — Доброго, — здоровается мужчина, при виде столь дружелюбного юнца не успевающий заподозрить что-то неладное, но и здоровается неохотно — собирался продолжить путь, а тут незваные гости. — Нас обокрали, — сразу ставит перед фактом мужчину Чонвон, делая несчастные бровки-домиком — как самый драматичный человек в этом лесу. — Не могли бы… — подбирает он слова: — По доброте душевной подбросить нас до того же места, в которое держите путь? — во время уточняя самое главное: — Вы же едете в Анахан? — А тут больше некуда ехать, — щурится мужчина. — Только Анахан на карте и есть. — Да-да, — продолжает контролировать собственное лицо матиец, изо всех сил напрягаясь так, будто держит не только уголки губ, но и Чонсона, чтобы тот оставался заткнувшимся и не лез, а то всё испортит своей грубостью. По нему же видно, что он высокого чина, а потому привык приказывать, а не просить, и что он откуда-то с Эсэ — тоже, так что пусть помалкивает. В их тандеме хорошо использовать полководца, как кулаки и оружие, а вот Чонвон — голова, которая не позволит перегнуть палку и вызвать к себе предвзятое отношение. И так незаметно для них обоих двое меняются ролями — отныне немым прикидывается Чонсон.

— Вам прямо в Анаху? — недоверчиво смотрит как раз-таки на него старик (Вон вселяет куда больше доверия, в отличие от Чонсона, так что Ян верит, что полководец, окажись на его месте с самого начала, так бы долго не протянул под прикрытием), но не потому, что заподозрил во лжи, а просто из-за того, что не хочет резко сворачивать в города, в которые ему не по пути. — Да, — улыбается Ян на грани маниакального, изо всех сил одёргивая себя, чтобы выглядеть как можно добрее. — Помогите только доехать до столицы. И всё! Небеса вас отблагодарят, — и специально использует типичную анаханскую фразу. — Может, вам нужно подать жалобу в мэрию, чтобы воров объявили в розыск? — участливо предлагает старик, не скрывая за своей добротой двойных смыслов; как и остальным обокраденным путникам, этим он отчасти сочувствует, а потому и не против оказания помощи. Грабежи на этом маршруте не редкость, так что возничему не впервой подбрасывать обворованных путников до столицы Анахана, где им могут помочь. Он даже ничего не выясняет и не спрашивает по этому поводу. — Не стоит, господин, — подтверждая это одним своим видом, Чонвон отмахивается, мастерски сплетая паутину лжи на ходу — в целом за время своей жизни в Ёнине, где притворялся немым и не из Матии, он привык строить себе новый образ с нуля и успевать ему соответствовать: — В Анахане у меня есть знакомый человек, который приютит и позднее поможет нам добраться домой, — звучит реалистично во многом потому, что… Правда. Всё, на что сейчас рассчитывает Чонвон — его знакомый человек в Анахане. Нишимура Рики.

***

Пускай первая встреча лицом к лицу с неким наёмником не вселяет никакого оптимизма, это не становится настолько веской причиной, чтобы заставить пленника отступить. К счастью Сону, в окружении людей Нишимура не стремился вступать с ним в диалог, и пусть он толком не знал, кем и для кого приходится Ким — точно понял, что тот бежал именно к командующему, а разве в этом дворце хоть кто-то может столь смело протягивать руки к высокому Шу? Ничего особенного не случилось, однако этой мелкой детали хватило, чтобы позволить Рики отлично запомнить, как выглядит странноватый в плане цветовой гаммы (розовых шёлковых нарядов и светлых волос) мальчишка. Но Сону совсем не думает о том, что на него могли пасть какие-то подозрения, и что это ой, как не к добру — тоже. Сейчас все его мысли об Ане и потребности наладить их контакт, потому что Ким может сидеть в тишине и неприкосновенности сколько угодно, но если ему отрежут дорогу к командующему, то это будет сродни отрезанному проходу кислорода по лёгким. На такой мотивации встревоженному увиденным на лицах вышедших из комнаты совета людей, Сону едва ли удаётся обогнуть Нишимуру, пройдя по коридорам после сделанного крюка. Что-то подсказывает юноше, что он должен сделать всё возможное, и ни за что не отказываться от своих попыток вывести Ана на разговор, но при этом же — сделать не меньше, чтобы не сталкиваться с тем мужчиной в тёмных одеждах, который всюду ходит за полководцем. Чуйка вопит, что ничего хорошего в кимову жизнь второй по счёту Шу не принесёт. Кое-как добраться до покоев резко похолодевшего командира Сону всё-таки удаётся, пусть и не сразу. Замеревшему у двери Киму только и приходится, что пытаться отогнать нападающие на него мысли, как назойливых мух, пускай их эхо продолжает звучать отчётливо: «разве ты забыл, какое у него было лицо пару минут назад?» «Неужели ты думаешь, что это хороший знак, а время — подходящее для крайне личных бесед?» «Может, всё-таки, случилось что-то ужасное, что заставило полководца выглядеть настолько… Непривычно?» Но последнее становится лишь большим стимулом. Сону, как пленник без прав и ролей, имеет право знать, что здесь происходит, а если у него отберут ещё и информацию… В конце концов, Ким здорово постарался, чтобы переступить себя, а значит придётся приложить ещё чуть-чуть усилий, чтобы переступить ещё и порог. И, только заступив на него, чуть выпирающий над уровнем пола, Соль понимает — вовсе не факт, что оказался здесь «к счастью».

Кожу практически сразу пробирает мурашками, стоит только Сону закрыть за собой дверь и оказаться со старшим наедине, как того и хотел. Нет, это далеко не первый раз таких вот незапланированных «свиданий» и времени только вдвоём, но почему именно сейчас волнение Кима не напоминает собой мягкий сердечный трепет? На сей раз это что-то куда более гнетущее и напряжённое. Что-то, что не захочется переживать снова и снова. Нечто, что не захочется переживать вообще. Но Сону всё равно не отступает, ведь чувствует, то должен прояснить всю сгустившуюся вокруг них темноту, даже если не знает, в какой момент и почему именно это произошло. Даже если придётся поначалу идти наощупь, Соль обязан её развеять, ведь в конце пути ждёт его родной человек… У Сону в жизни нет никого, кроме Ана — разве это не правда? Мальчишка снова банально не сможет спать, если не решит навалившийся снежный ком до того, как он станет лавиной и похоронит всё под собой. Комната полководца такая же, как обычно — но что-то в ней изменилось, как и… В нём самом. Помещение стало гораздо светлее, особенно из-за огня, который Пак прежде не допускал в комнате, обходясь только лунным светом — парадоксально посветлевшие покои кажутся пленнику чуть более жутковатыми, ведь они не подходят образу мужчины, который он знал. Сону тревожно, и, может, именно из-за того, что знает возможную причину, он старается как можно скорее всё прояснить. Мальчишка не хочет, чтобы между ними были недомолвки, а у Ана словно за пару ночей в одиночестве их появилось слишком много. Неужели он больше не хочет ласкать Сону и получать ласку в ответ? Неужели сам по себе образ Кима столь быстро ему осточертел? Наигрался и выбросил, когда игрушка приелась? Но Сону был уверен… Что у них всё не так. Пленник видит, как полководец с ним даже не здоровается, сидя на краю кровати с опущенной головой. Не поворачивается к младшему и не смотрит в его сторону. Так ли обычно относятся к вещам, которые больше не нужны? Надоел его печальный, странный взгляд. Чем же он виноват? Пусть скажет, что в своих додумках Ким ошибается, и младший всё ему простит… Всего лишь одно понятное «всё хорошо, а плохое тебе показалось — привиделось, как в приснившемся кошмаре». Однако этих слов не появляется, и таким свои холодом Ана заставляет Сону нуждаться в приходе тёплых сезонов — вспоминать обо всей нежности, ласке, заботе, и молить вернуться в полюбившийся эпицентр. Не проходит достаточно много времени порознь, но по-прежнему находясь в анаханском дворце, Сону начинает безумно тосковать по своему полководцу. По тому, каким он был прежде. Так, словно его рядом уже нет, пускай он прямо напротив — а не то ли это, что Пак пытается изо всех сил сделать? Создать расстояние искусственно и заставить по себе скучать. Что бы там ни было, пленник знает, что он так не специально. Это происходит само по себе, и Сону здесь затем, чтобы выяснить, почему. — Зачем пришёл? — всё-таки первым звучит из уст полководца, когда ему, похоже, надоедает заевшая пауза, наступившая после нанесённого визита. Голос звучит усталым — полководцу явно надоели все эти сборы и беседы, где армейская половина управителей готова перегрызть горло дипломатам и стороне короля. Но помимо усталости там есть и ещё что-то. Казалось бы… Какое-то излишнее пренебрежение? Которое Сону было нечем заслужить. Лекарь помнит, как Пак рассказывал о каком-то близком Ану мужчине, который сейчас находится в плену в Ёнине. Интересно, если ему столь легко надоедют люди, тот человек бы тоже ему столь легко и быстро надоел? Или же это Сону просто был недостаточно важным? Стоявшему у двери Киму, который так упорно ждал, пока на него обратят крупицу драгоценного внимания, почти что хочется отшатнуться от этого тона, но вместо решения испугаться пленник принимает куда более волевое — сделать ещё один шаг вперёд, стремясь идти до конца, пересекая все покои целиком, пока не остановится подле полководца. В конце концов, это же его Ана… Его полководец. Он для него не чужой человек, пускай с каждой новой секундой и с каждым новым взглядом на не обращенные к нему глаза, Сону начинает сомневаться: что, если он просто хороший актёр? Нет, в такое… В такое нельзя верить — даже думать об этом зазорно. Сону всё исправит, он вернёт всё на место, как было раньше. Но спешить нельзя, как бы ни хотелось припасть в его объятия с первых секунд. — Ана… Я слышал кое-что, — признаётся Сону с ходу, с каким вопросом сюда пришёл, не желая тянуть — любая дополнительная минута подобной ледяной пустыни для него губительна; холод и отторжение со стороны Пака невыносимы, словно в миг обладателем дара смерти остался никак не Соль, а его полководец. Ведь теперь он имеет куда больше влияния в руках, чем сам Сону благодаря магии, — пожалуйста, скажите, что это не правда. А Сону как-то не хочется верить в то, что его используют вместе со всеми его слабостями. Но командующий же не такой человек, верно? Он не может быть таким человеком. — О чём ты конкретно? — переспрашивает мужчина спокойно, но не в умиротворении, а ранящем равнодушии; звучит так, будто хочет поскорее ответить на вопрос из вежливости, а затем прогнать наскучившего пленника. Может даже сменить его комнату на настоящую темницу, что стоило сделать с самого начала. Повлиял ли на него так Нишимура со своими воодушевляющими варварскими речами? Даже если по роду он кочевник, ведёт себя, как настоящий традиционный анаханец — резать и бить превыше всего, а потом всё остальное. А Ана, несмотря на место своего рождения и родной дом — отличается от правой руки. Или же Сону просто хочется в это верить? — Во дворце все об этом говорят… — скукоживаясь в неуверенности, Сону всё равно пытается подступиться к вопросу осторожно, уже заранее слыша, как его пристыжают. — Как ты понял, — задаёт мужчина вопрос по делу, пока тянется к бокалу, стоящему на прикроватной тумбочке, — о чём говорят, если люди в этих стенах используют анаханский? Ты всё это время был анаханцем? — звучит, почему-то, крайне грубо. Особенно, когда Пак прекрасно знает, откуда Сону родом, и что для него это важно, раз он даже не пытался скрывать принадлежность к снежным лисицам. А командующий столь просто сводит всё на нет? Самое обидное, что он говорит это на чистую голову, но Сону теперь не уверен, что у мужчины там творится. Он всё ещё трезвый, как стёклышко, но так и хочет потянуться к вину, который сам принёс из секретного места — того, где никто бы не смог ничего подсыпать. Ана очень давно не пил, и, раз уж решил взяться за рюмку после совета, на нём явно не было хороших новостей. Вот Сону и думает, что он идёт в верном направлении, раз решает поднять эту тему. — Я… Я же засиживался в библиотеке с книгами, — пытается объяснить Ким, как понял, о чём переговариваются другие люди, а Пак тем временем, наполнив бокал, принимается расстёгивать свой кафтан. Наверное, желает расслабиться и забыться после морально тяжёлых переговоров, которые поставили его в тупик: какой бы выбор ни принял, всё будет на его совести; сам король принимает в судьбе своего государства меньше участия, чем первый Шу. — А потому выучил пару слов, чтобы понимать, о чем идёт речь, но всё равно не до конца улавливаю, — голос Сону заметно дрожит от падающей уверенности, особенно, когда тот видит, как стремительно Пак остаётся в одних штанах, оголяя верхнюю часть тела. — Кажется, все повторяют одно и то же слово. Почему люди переговариваются… — Сону помнит это тело: как он сам к нему касался, и как оно касалось к нему. Помнит каждый участок, помнит, как вздымаются и ощущаются под пальцами венки. Этот человек, как бы себя ни вёл, больше никогда не сможет показаться ему чужим. Сону слишком хорошо знает каждую его частичку. С оголёнными плечами Пак наконец-то выдыхает чуть расслабленнее, но у него не хватает сил даже держать спину прямо, словно ту переломал вес обстоятельств. Он просто садится обратно на край кровати, держа бокал, а военную форму откинув практически на пол; частями свисает с кровати. Мучительно смотреть на это выточенное до идеала тело, видеть его настолько уставшим, знать, насколько дорогому человеку оно, сгорбленное, принадлежит, и не иметь возможности прикоснуться. Может быть, всё дело в том, что Ана просто измучан? Если в этом причина его странного поведения, Ким сделает вид, что никакого холода между ними ни было — простит ему всё, включая себя. Сону хочет обнять его так сильно, что вот-вот сам позорно расплачется. — Они переговариваются… — но прежде, чем это сделает и получит успокоение от отрицательного ответа, он должен спросить: — О войне? — пытавшийся отпить немного вина, забывший о своём табу Пак, и без того нарушивший обещание перед слишком большим количеством людей, резко замирает, услышав всего одно слово, которое Ким будто специально проговаривает на анаханском. — Разве вы не говорили, что не хотели её затевать? И Киму так сильно хотелось бы, чтобы старший начал отрицать, чтобы сказал, что это всё просто ошибка, а после совета он так сильно устал, потому что несколько часов отстаивал свои интересы и отговаривал остальную часть военных от похода на Эсэ. И Сону, может быть, перепутал слово «война» с каким-нибудь «праздник» из-за разницы в одной букве, потому что все эти шипящие на слух одинаковы. Анаханский язык гремит, как те змеи в пустыне, а потому всякое возможно. Пленнику во всяком случае хочется, чтобы его успокоили; заверили в том, что ничего плохого не будет. Он же за этим и пришёл сюда. Однако мужчина отвечает только: — Времена меняются. Вместе с ними — решения. Сону резко обдаётся обледенением, не веря своим ушам. Что он только что сказал? Нет-нет, Сону просто в это не верит. От одной мысли, что, пока он здесь и может хоть как-то повлиять на Пака, тот спустит всех дьявольских пустынных собак — гиен и шакалов — на страну, что стала родной… Что он нарушит обещание, которое пусть и было без конкретики про войну, но звучало, как «ты будешь в порядке». Сону верил ему. Верил, что полководец никогда не сделает плохого, глядя на своего мальчика. Но что он слышит сейчас? Что полководец решает просто на него не смотреть, лишь бы можно было продолжать делать задуманное? Страшно подходить ближе после такого, но ещё страшнее — пытаться достучаться до него, стоя на расстоянии. Вот пленник и решается его сократить: — Командующий, — с каждым новым шагом ближе к мужчине повторяя на всеобщем, — посмотрите на меня, прошу. Не отворачивайтесь от меня. Но старший продолжает смотреть точно в непонятную точку перед собой — взгляд не прозрачный, но заглушённый, словно его подменили, нарушив волю. Словно перед Кимом сидит кто-то другой. Сону хочется поскорее привести его в чувства, изгнать что-то извне, что-то, что «не он», и нечто подсказывает мальчишке, что одними словами сделать этого уже не получится — нет, он не посмеет распускать руки, заранее зная, что ему суждено быть проигравшим, или биться в истерике, но хоть как-то направить внимания Ана на себя, вырвав его из прочных нитей раздумий… — Ана… Сону делает шаг ближе и пытается прикоснуться к его лицу, как привык, но мужчина отворачивается. Тем не мене — только лицом, а не всем телом. Протянутая рука так и замирает в воздухе, но то, чего Сону уж точно не хочет, а потому и не позволит — дать ей переломаться от дрожи, в чувстве брошенности. Нет, такого не будет. Если понадобится, Сону укрепит и свои кости, и выдержку. Если понадобится, будет любить за двоих. Сколько бы шагов командующий ни сделал назад и как бы это ни ранило Сону, он чувствует в себе достаточно силы для того, чтобы идти к нему навстречу. Ким зашёл слишком далеко в этом всём, чтобы так просто выбросить свои чувства и рассеять их по ветру, чтобы поверить в то, что привязанность Ана могла так измениться за короткий срок. Это же просто какой-то бред? Соль ни за что не поверит, мол, всё, что между ними было, способно так быстро исчезнуть и не оставить за собой никаких напоминаний. Слишком много нежности, заботы, любви… Как всё это могло сравняться с местной землёй и навсегда затеряться в мириадах песчинок за пару ночей, как будто и не было? Как всё могло испепелиться на ровном месте просто потому, что кто-то посоветовал держаться от Сону подальше, а Пак прислушался к чьим-то словам? Такие эмоции нельзя стереть за столь короткое время. Да что там за короткое время… Такое не забывают и за всю жизнь. Разве что, если всё не было вымыслом с первого дня, а Пак не лгал ему с самого начала. — Посмотрите на меня. Скажите, что это… — вырывается совсем тонким шёпотом: —…Не правда… — и Киму чудом удаётся удержать свой голос от провала в дрожь. И Сону уже не знает, что именно должно быть неправдой. О чём он вообще говорил? Совсем не соображает от переживаний и попытки сохранить над собой контроль. Он столько раз был уязвимым и во всех смыслах обнажённым, открытым перед этим человеком, чтобы теперь… Нет, Сону никогда не признает, что ошибался. Мысли путаются и устраивают драку, находясь в пути — на вылете из лёгких в горло, а из горла в уста — не проталкиваются по-нормальному. Наружу окончательно выходят уже какими-то исковерканными, и передать всё то, что он испытывает и чего боится, а чего «не» уж тем более, становится нереальным; не удаётся описать в полной мере. Пленник в этом процессе бесконечных попыток забывает обо всём — забивает на свою гордость, на происхождение, на прошлое и будущее, но не на настоящее, потому что знает: способов повлиять на старшего у него не так много, вот и, поскольку слова всё равно отказываются формироваться, как надо, приходится привлечь внимание своим телом — от него командующий никак не отвернётся; пускай второе не идёт навстречу, мальчишка не требует взаимных жестов. Ким, остановившийся перед ним с отвергнутой, протянутой вперёд ладонью — решает помочь собственной руке довершить маршрут, и вместо того, чтобы жалко опуститься, рухнув по шву нарядов после отказа от близости, приземляет её к финальной строке. Пальцы смыкаются по обе стороны плеч командующего, и не успевает тот опомниться, как пленник, в конце концов… Бокал выпадает из рук, а всё красное вино смешивается с мелкими осколками, выглядя по ироничному гармонично на расписном в традиционных узорах анаханском ковре — слегка напоминает след от крови, как будто здесь кого-то зарезали; скорее, чем вырвали кому-то из них сердце. …Сону садится к полководцу на колени, надеясь на хоть какую-нибудь реакцию. Достаточно ли это вызывающе, чтобы нельзя было отмахнуться? Как минимум отпить ни глотка вина Пак не успевает, потому как от неожиданности роняет бокал — даже после этого, оглушенный звуком осколков, он не говорит Сону ни слова. — Как… — не может подобрать слов сбившийся пленник. —…Как вы можете отправляться захватывать Ёнин, пока я нахожусь рядом с вами? Пока вы видите меня каждый день… Пока вы целуете меня… Пока обнимаете… Как вы сможете смотреть мне в глаза после этого? — и, может, именно из-за этого Пак и не смотрит? Отворачивается, его отвергая. Надеется ли Соль на то, что мир позволял полководцу Анахана держать пленника подле себя всё это время не затем, чтобы иметь перевес над Ёнином, а затем, чтобы никогда к нему не подступиться? И не допускать никаких переворотов. — Как вы могли… — продолжает младший пытаться привлечь к себе внимание, но полководец смотрит в сторону и даже не поворачивает к нему головы, пускай Ким к нему так близко. — …Допустить принятие подобного решения? Ана…— пленник видит, что его продолжают игнорировать несмотря ни на что, и от чувства безысходности понимает, что готов на всё: он оставляет дрожащие руки у полководца на широких обнажённых широких плечах, чувствуя под пальцами остроту ключиц, стараясь достучаться если не голосом и давлением собственного тела, так хотя бы касанием. Может ли Сону обращаться к нему по имени теперь, если командующий Анахана и его Сонхун — это как бы и один человек, но в одно и то же время они существуют по-отдельности? Сонхун мягкий и эмпатичный, он утопит разве что в ласке и никогда не допустит холода, от которого могут сломаться кости, а командующий Пак похоронит в слезай, ведь порой являет собой то, что ломает их и без сторонней помощи морозной декабрьской погоды, в которую он родился. Но Киму всё никак не понять, с чего такие перемены и почему они применяются к нему? То, что Сону не хотел в нём видеть, ведь делает, что должен — как уполномоченный воин, Ана Шу способен на многое, если вовсе не на всё; даже если это нечто, что требует долгосрочного планирования и медленного исполнения — такого, как, к примеру, постепенное втирание в доверие и создание иллюзии о том, что тебя, которого никто никогда не принимал за человека, любят. Это и объясняет, как он может говорить что-то вроде: — А ты, — начинает полководец, медленно поворачивая голову и устанавливая с Солем зрительный контакт: Киму хочет отшатнуться, но он остаётся на месте, когда его не пытаются скинуть с себя, разозлившись, а просто заглядывают так — видит такое впервые. Сону и представить не мог, что командующий когда-нибудь посмотрит на него столь отрезвляюще равнодушно. Ощущается, словно Сону дают пощёчину, толком к нему не прикасаясь. И это ранит, но пленник держится до последнего, чтобы не сбежать в слезах, когда ему медленно намекают на правду. И совсем скоро, когда мужчина понимает, что до Сону не дойдёт само, это равнодушное лицо, с которого словно слетели маски, догоняют и впервые соответствующие ему уничижительные слова: — Действительно думал, что я променяю свою страну на тебя?

***

современность.

Чонвон, раз от всех сбежал, чувствует, что у него достаточно времени: в вышине луна светит ярко, словно возомнила себя солнцем в зените, заменив собой всё освещение на поле, а только-только упокоившийся панамка начинает рыдать пуще прежнего, словно работает на батарейках, а не на подзарядке. Айдолу хочется пробить себе лоб с помощью жеста «рукалицо», потому как археолог продолжает расходиться истерикой и говорить загадками, но никак не может внятно ответить на вопрос: — Так что случилось? Айдолы очень упорные люди, и Чонвон, как их яркий представитель, сам не простой малый. Принцип работы в их профессии заключается в том, чтобы «нажимать на одну и ту же поломанную кнопку снова и снова, пока она не заработает», а потому и к остальным вещам в своей жизни он относится по тому же принципу. На панамке применяет его же, повторяя один и тот же вопрос в надежде, что в конце концов продавит «барьер» и заставит парня заговорить на чистоту. Надежда заставляет поверить в то, что каждое новое повторение будет тем самым разом, когда ему всё расскажут: — Что такого сделал твой «бывший»? — специально берёт слово в кавычки Чонвон. И в очередной раз, когда Вон задаёт чуть перефразированно, ему снова отвечают невнятным, но на сей раз куда более содержательным, чем в прошлые: — Он… — нервно всхлипывает парень. —…

Не сдержал обещание.